Атаман

Несмотря на то, что книга основана на исторических событиях, любое совпадение с реальными лицами или действиями нужно считать случайным

Фонари не горели

Фонари опять не горели. Новый атаман Курской свернул на боковую улочку и даже приостановился от неожиданности. Тьма стояла кромешная. Если на широких улицах станицы и с одним лунным освещением можно было худо-бедно разглядеть лужи и рытвины, чтобы не угодить в них ногой, то здесь, в узком переулке, густо обсаженном вишней, грушами и абрикосами, асфальт проваливался в непроглядную черноту. Но не это остановило атамана. Cудя по приглушенным ночным зноем коротким вскрикам, уханью и матеркам, там дрались. По звукам он догадался, что дрались жестоко. В последнее время в станице все чаще дрались именно так — безжалостно, со смертельной ненавистью, как будто не жили по соседству, а родители не были знакомы десятки лет. Кто-то ломающимся баском вывел протяжно: «Сука желтоухая…», и атаман понял, что в темноте дерутся с сотненцами — парнями из соседней станицы Павловской. Только они называли жителей Курской «желтоухими».

Павловская всегда была бандитской. То ли в шутку, то ли всерьез, павловские утверждали, что у них не считают за казака, если не отсидел хотя бы один срок. Взаимная вражда двух станиц насчитывала уже не одно десятилетие, но только в последние годы выяснение отношений стало сопровождаться покалеченными конечностями, проломленными головами и даже поножовщиной. Раньше станицы тоже дрались. Атаман в детстве не был паинькой, сам не раз бил и получал, но ведь кости никому не ломали и в кулаках не сжимали кастеты и пруты. Бывало, после драки вместе бежали на речку мыть разбитые носы, по дороге уже беззлобно подначивая друг друга.

Средний сын Степан рассказывал, что прямо на переменах за школой какие-то цыганята торгуют травкой. Старшеклассники пару раз пытались с ними разобраться, но те, завидя приближающихся парней, просто срывались с места и удирали. Попробуй их догони. А на следующий день появлялись снова. Никого не стесняясь, на выезде из станицы появились «дежурные» девочки, готовые за небольшую плату на многое. Никита Егорович плевался, проезжая мимо, но сделать ничего не мог. Очередной председатель благополучно разваливал бывший колхоз-миллионер, народ все активнее приникал к стеклянным горлышкам.

Что-то происходило в станице и в стране. Никита Егорович Жук ощущал эти недобрые перемены на уровне спинного мозга, но вникать и разбираться в сути происходящего не пытался — слишком непонятной, непривычной становилась жизнь, да и не до этого было — целыми днями пропадал на работе — он руководил небольшой на 70 мужиков автоколонной — единственным неразвалившимся предприятием в станице. И то только потому, что входило в состав буровой компании Газпрома. Здесь вовремя платили зарплату и даже соцпакет — забытое в станице понятие — оставался на вполне приличном уровне. Естественно, в автоколонне хотели работать многие. Но люди увольнялись редко, в основном уходили на пенсию, и он принимал на работу не больше двух-трех человек в год. И только тех, кого хорошо знал. За годы в автоколонне сложился хороший коллектив, без гнильцы и второго дна. Никита Егорович мог положиться на любого водителя, доверить самое важное дело. Его не подводили. И не только потому, что боялись потерять хорошее место, а больше из уважения к Егорычу — хорошему начальнику.

Когда пенсионеры-колхозники, еще помнившие казачьи порядки, организовали в станице первое казачье войско, многие не приняли их всерьез. Несколько человек из автоколонны, надеясь на перемены, тоже вступили в войско. Но очень быстро перестали ходить на собрания. «Новые казаки» вместо того, чтобы заняться накопившимися за годы разрухи делами, хотя бы патрули по улицам пустили, начали заседать. Первым делом на выделенные краевой администрацией средства они пошили черную форму с красными галунами, напялили набекрень, как в «Тихом Доне», фуражки и извлекли из сундуков потускневшие кресты, принадлежавшие их воинственным предкам. Натерли награды до блеска, нацепили на черкески и… все. Этим казачье движение и закончилось. Первый атаман с товарищами съездил пару раз на съезды в Краснодар, денег на развитие там больше не дали, и он, разочаровавшись в движении, ушел в хронический запой. Заходил несколько раз на собрания казаков, которые стали называть непривычным словом «круг», и Никита Егорович. Ничего кроме горького разочарования ни ему, ни его соратникам такие посещения не принесли. Послушав в очередной раз беззубые выступления казаков на круге, друзья — все примерно одного возраста, одного мировоззрения, выражавшегося простой формулой — терпеть то, что происходит в станице, больше нельзя — собрались как-то на берегу местной речки Лабы, посидеть с удочками. Сидели долго, и хоть в тот день никто ничего не поймал, до главного договорились.

Через неделю, в день, когда должен был состояться казачий круг, Никита Егорович объявил в автоколонне мобилизацию — пригласил всех, кто собирается и дальше жить в родной станице, прийти вечером на собрание. Никто не подвел, как Жук и ожидал, собрались все, кто не ушел в рейс или не отправился в командировку.

Атаман с помощниками удивились неожиданно высокой явке казаков, но сделали вид, что так и должно быть. В Доме культуры, где для казаков специально выделили комнату, сразу стало шумно и тесно. Собрание началось как обычно. Выступал Атаман, посмеивались в усы казаки. Между обсуждением «важных» дел, как-то: из чего нашивать на штаны галуны и разрешить ли вход на собрания в виде исключения женщинам, Никита Егорович попросил слова. В станице его знали, уважали и на трибуну пригласили сразу. Когда Жук занял место у стола президиума, в зале смолкли даже завзятые болтуны. Он прокашлялся.

— Товарищи казаки, — начальник автоколонны вложил пальцы под поясной ремень, — я очень рад, что в нашей станице возрождается казачество. Дело нужное без всяких оговорок. Но как развивается? — Он осмотрел внимательные лица казаков. — В каком направлении? В том ли, которое нужно для всех? Вот я вчера заезжал в станицу со стороны райцентра. Так там соплячки прямо вдоль трассы стоят. Голосуют. Что делают казаки? Молчат. Пару месяцев дочка моя с прогулки заплаканная пришла. Спрашиваю: «Что такое?». Сначала молчала. Но потом все-таки призналась. Оказывается, когда шли по улице с подружкой, какие-то неместные парни привязались, вроде познакомиться, а как они отказались, начали хамить и угрожать. Хорошо, какие-то взрослые шли мимо, вмешались. Так я теперь боюсь дочку в станице, в родной станице одну отпускать. Что по этому поводу казаки предпринимают? Ничего! На дискотеке чуть ли не каждый день драки. Конечно, очень важно знать, как пришивать к штанам галуны, никто не спорит. — Пожилые пенсионеры в президиуме недовольно качнули головами. — Но неужто других дел у казаков нет? Ну, окромя, пущать или не пущать на собрания баб? — Он еле заметно улыбнулся. В зале хохотнули и замолчали, ожидая продолжения.

— Вот уже несколько лет в станице действует казачья сотня. — Начальник автоколонны возвысил голос. — А еще в станице действуют и очень активно действуют, — он начал загибать пальцы, — наркомания, воровство, драки, проституция. Мужики, здоровые сильные мужики спиваются… Потому что потеряли главное — цель в жизни, и сейчас многим кажется, что нет, как говориться, света в конце тоннеля. Что нас ждет завтра с такой жизнью? Беспредел. Этого ли мы хотим для наших детей? — Зал загудел, зашевелился. — Правильно, — махнул рукой Жук, — если все оставить как есть, то завтра вообще может не быть. Прав я или нет?

Медленно из — за стола поднялся Атаман Черков: пожилой, за шестьдесят, с усталым, немного помятым лицом. Он поднял руку и, дождавшись относительной тишины, проговорил:

— Никита Егорович, ты тут не на митинге, если есть что предложить, давай по существу.

Начальник автоколонны пригладил жесткий непослушный чуб и поднял голову.

— Есть что предложить. Мы тут с товарищами посоветовались — я думаю, все с нами согласятся — дальше терпеть нельзя! Пора наводить порядок в станице! Мы же все видим, что происходит. Насильники появились… Никогда у нас такого не было. Наши же дочери, наши дети страдают. Какую станицу мы им оставим? Вот эту! — Жук вытянул руку в сторону двери. — Казаки невольно опустили головы. — Неужели никому нет дела до своих детей? — Жук остановился и попросил Атамана налить стакан воды — в горле пересохло. Зал напряженно молчал. Было так тихо, что в последних рядах слышали глотки Никиты Егоровича.

Из президиума раздался тихий кашель, и начальник штаба Виктор Иванович Осанов негромко попросил.

— Никита Егорович, твои предложения, пожалуйста.

Жук хлопнул стаканом по столу.

— Прижать хвост наркоторговцам и разобраться с ворьем. Если всем гуртом навалимся, уверен, за полгода станица станет другой.

Атаман Черков недоверчиво покачал головой:

— Если ты такой умный, давай, становись атаманом, я тебе свой пост уступлю. За власть не держусь. Думаю, тебя казаки поддержат.

— Я не против, — неожиданно согласился Жук и словно расправил плечи, — готов взять ответственность на себя. Тем более, что не в первый раз.

Атаман выпрямился.

— Ну раз так… — Он сглотнул слюну и неожиданно хриплым голосом обратился к залу, — казаки, будете голосовать атамана?

— Будем, давай голосовать, давно пора… — в зале поднялся шум, казаки заблестели глазами, задвигали стульями.

Еле перекрывая гомон, атаман медленно заговорил, и по мере появления фразы затихали казаки.

— Кто за то, чтобы избрать Атаманом казачьей сотни станицы Курской Никиту Егоровича Жука? — Он повел взглядом по лесу вскинутых рук. — Похоже, можно не считать. Поздравляю тебя, Никита, ты Атаман. Дай Бог тебе силы. — И устало сел на место.

Посовещавшись, казаки решили не дожидаться, пока Жука утвердят на должности в краевом центре, а начинать новое дело прямо в тот же вечер. Попросили Черткова освободить президиум и усадили на его место Жука. Тот не сопротивлялся. Новый Атаман сразу же предложил перейти к конкретным делам. Руки чесались навести порядок давно, а тут появилась такая возможность. На милицию надежды не было. Что мог сделать участковый, один на немаленькую станицу — почти восемь тысяч жителей.

Прежде всего решили организовать в станице патрули и установить постоянные посты в особо злачных местах: у магазинов, бара и на дискотеке, что по выходным проходила в клубе. Начальника штаба сотни — опытного казака, одновременно и самого возрастного участника сотни Виктора Ивановича, предложившего свою помощь казакам, попросили завтра с утра пройтись по школам — поговорить с директорами и преподавателями-мужиками, чтобы они активней работали с Обществом. Через несколько дней начинался учебный год, в самый раз активизировать действующие казачьи кружки и организовать новые. Казаки поставили себе в обязанность заняться воспитанием школьников, спортивным и патриотическим. Наметки были, а кое-что, как, например, кружок казачьей джигитовки, уже работал в первой школе. Надо было только приложить руки и силы, чтобы эти зачатки разрослись и превратились в Систему. Остальные оргвопросы по предложению нового Атамана перенесли на следующий день — за делами не заметили, как время перевалило за полночь. С этим и разошлись. Основу сотни составили казаки из автоколонны.

Лег в тот вечер он еще позже — разговаривал на кухне с женой. Она сначала приняла атаманство в штыки. И так мужа не видит, а на казачьей должности и вообще домой дорогу забудет. Никита Егорович не давил, потихоньку, рассудительно, взвешивая слова, но убедил-таки супругу — согласилась. Да и как не согласиться — дети-то вот они, спят в соседней комнате. Старший-то отломанный ломоть — связался с какой-то женщиной с ребенком — домой дорогу забыл. Ну, да Бог с ним. Он уже вырос. А вот второй сын только перешел в выпускной класс, уроки учит через раз, больше на улице пропадает. Дочке — 12, самый опасный возраст для девочки.

И вот следующим вечером, когда Атаман, воодушевленный переменами в жизни, возвращался со второго заседания, на котором распределили должности и направления, он услышал на темной улице шум драки.

Никите Егоровичу не хотелось махать кулаками. Возраст не тот уже, да и устал за напряженный день. Еще три дня назад он обошел бы этот злосчастный переулок самой дальней дорогой. Но вчера он стал Атаманом. Как теперь отступить и к себе уважение не потерять?! А потом, как наводить порядок в станице, командовать мужиками, кого-то наказывать — он знал: без этого не обойтись, — если Атамана можно испугать?! «Назвался груздем, полезай в драку», — Атаман попытался хотя бы приблизительно оценить расстановку сил. Но тут же бросил это бесполезное занятие — в темноте разве что-то увидишь? Да и времени что-то вычислять уже не было.

Кто-то, с шумом ломая ветки, влетел в кусты и затих там, даже не пытаясь подняться. Другой, похоже, пропустив костедробящий удар, закричал от дикой боли. Голос был юный, ломающийся. Жук решился. Двумя движениями пальцев размял тяжелые кулаки, резко выдохнул воздух и с хриплым криком: «Окружай их, мужики, чтоб ни один паскуда не ушел»! — бросился в темноту.

Первый рейд Жука

— Петр, Жук, остаешься с лошадьми, — шепотом распорядился Маркоша Осанов, командир небольшого отряда в тридцать казаков, спешившегося немного позади. В предутреннем сумраке среди густых зарослей жимолости, cерых стволов ясеня и бука скорее угадывались, чем были видны ближайшие человек пять-шесть. Осторожно переступали обученные кони, пофыркивали негромко, легкими колокольчиками позванивали удила, шум, создаваемый всем отрядом, вряд ли услышит случайный путник, находящийся в десяти саженях. Но и этого не мог допустить командир взвода пластунов, поскольку отряду для внезапности нападения, надо подобраться к разместившимся на отдых черкесам, которые здесь называли себя адыги, раза в два ближе.

Отряд почти сутки нагонял ушедших вперед горцев. Поначалу командир собирался атаковать лагерь врагов в седле, c налета, но два обстоятельства заставили его изменить решение. Во-первых, они очень грамотно разместились на ночь: с двух сторон высокие скалистые пики — без специальных крючков не влезешь, с третьей — крутой открытый каменистый склон — по нему кони смогут подняться только шагом — не годится — услышат и заметят. Оставалась четвертая сторона, заросшая густым кустарником между огромными валунами. Здесь противник наверняка разместил секреты, но ползком, тихонечко, шанс есть.

Во-вторых, у них в руках станичники, человек десять взяли, половина — бабы, все работали на лугу за Лабой. Обычно казаки без охраны на тот берег не суются, но два дня назад в станице открылся соляной базар, и по договоренности с соседями-черкесами на время его проведения объявлялось перемирие. Казаки в эту неделю свободно ездили на тот берег, где многие держали покосы, охотились и рыбачили, а черкесы наведывались в станицу, кто по делам торговым, кто в гости к кунакам. Так что нападение каких-то непонятных горцев на косарей стало полной неожиданностью как для них самих, так и для местных адыгов. Те даже предлагали свою помощь в преследовании горцев, но казаки благоразумно отказались.

Связанных станичников — казаки уже рассмотрели — разместили в центре лагеря, и Осанов опасался, что во время нападения нахрапом с шашками наголо могли пострадать и свои. За плечами у Осанова была Турецкая кампания, да и здесь он не первый раз участвовал в боевых столкновениях с черкесами и хорошо представлял себе, как выглядит схватка в сумерках, да еще и туманных. К тому же черкесы могли успеть порешить пленников, пока казаки до них доберутся.

«Нет, — решил для себя есаул, — мы пойдем тишком. Ребята опытные, разве что семнадцатилетний Петр Жук впервые в деле, но да вроде он нечего — за весь поход ни разу на себя внимания не обратил: не отстал, не зашумел, среди опытных бойцов не выделялся, а это в рейде главное — нет тут нянек с сосунками возиться».

Он не хотел брать молодого парня в догон, но у того черкесы, напавшие на косарей, убили отца — донского казака, перебравшегося в кубанскую станицу всего пару лет назад, а сестру забрали с собой. Парень упросил Атамана, и тот включил его в отряд Осанова.

— Петр, с лошадьми, остаешься, понял? — на всякий случай повторил есаул.

— Понял, — кивнул парень, — я их на полянку отгоню, а то здесь за ними не уследишь. — Он поглаживал морду покладистого Кузи, последнего коня в хозяйстве Жуков, молодого, только недавно вставшего под седло. Кобылу и жеребца угнали черкесы.

— Добро. — Есаул отметил про себя толковое предложение парня. — Слушай, он приблизился к Петру, — а что, саблю отцовскую, тоже вороги забрали?

Петро кивнул и отвернулся.

— Ну, ничего. Этой саблей отец троих уложил, прежде чем…, — есаул неловко кашлянул и уже тверже продолжил, — с Божьей помощью вернешь саблю.

Петро дернулся к командиру.

— Можно я с вами пойду?

Есаул сурово глянул на парня из-под кустистых бровей.

— У тебя свое задание. За коней, между прочим, головой отвечаешь.

Парень смутился. Осанов немного смягчил взгляд.

— Не волнуйся, на твой век черкесов хватит. А за твоего отца мы отомстим, не сомневайся.

Он вытянулся, пытаясь разглядеть в тумане замерших казаков, и негромко крикнул: «Все ко мне»!

Когда казаки приблизились, есаул коротко обрисовал задачу:

— Роденков, — он нашел взглядом поджарого в короткой, «горной» бурке казака, — бери двоих — твоя задача снять часовых у табуна. Гоните коней вниз, вдоль балки. Ждите нас в лесу, там, где она заканчивается, если раньше не догоним.

Юшка Роденков молча поправил на поясе кремневый пистолет, выбрал взглядом из столпившихся казаков помощников — те дружно шагнули вперед, отвернулся и тут же скрылся в тумане. За ним, как тени, скользнули двое бойцов.

— Калашников! — Из толпы вынырнул круглощекий, обманчиво хрупкий, но опытный и смертельно опасный для врага пластун. — Бери кого хочешь. Пойдете первыми. Задача — снять охрану. Сам понимаешь, шум нам не нужен. Мы пойдем за тобой с пятиминутной задержкой. — Он выпрямился и собрал в широкую ладонь — считай, спрятал, аккуратно подстриженную бородку. — Все, казаки! По коням! Бог нам поможет, — Маркоша Осанов перекрестился и мягко шагнул к ближайшему валуну.

***

Утро накатывало стремительно, как казачья атака — лава. Клубы тумана выползали из горных ущелий и потихоньку застилали дымкой склоны перевала. В кустах туман рвался клочьями, цеплялся за ветки, неприятной влагой ссыпаясь за воротник, если невзначай шевельнешь кусты. Туман был казакам на руку — затруднял видимость врагу и звуки скрадывал.

Тимофей Калашников разделил людей на двойки. Так легче подкрасться тихо. Себе в напарники Тимофей взял друга и земляка — вместе перебрались на Кубань из небольшого городка Белгорода лет десять назад — настоящего гренадера в добрую сажень ростом Африкана Митрича. Африкан был из кержаков, но это не мешало им дружить, почитай, с самого детства.

Горцев первым заметил Калашников. Он резко присел и поднял ладонь — «внимание». Митрич пригнулся и осторожно подобрался к Тимофею. Черкесы полулежали в ложбинке между двух высоких камней. Две головы в папахах о чем-то тихо переговаривались в пол-оборота к казакам. Самих казаков скрывал густой куст, как Калашников заметил горцев, Африкан так и не понял.

«Ты — слева, я — справа», — показал Калашников жестом.

Казаки бесшумно разошлись в разные стороны. Прежде чем лезть на камень, Тимофей аккуратно уложил под ближайший куст винтовку, зажал в зубах клинок кинжала и поставил ногу в выемку на камне.

Осмотреться не получилось. Медленно вытянув голову над углублением в камнях, Тимофей в ту же секунду столкнулся взглядом с черкесом. Тот застыл с открытым ртом, рука замерла на полпути. Калашников стремительно оттолкнулся от шершавой поверхности камня руками и буквально рухнул на голову второго горца, медленно поворачивающегося в его сторону.

В то же мгновение с ним было кончено — еще в полете Тимофей успел переложить кинжал в ладонь, и клинок под весом казака легко вошел в шею ниже уха. Второй абрек успел подскочить и даже наполовину выхватить из кривых ножен саблю. Тимофей, оседая вместе с вздрагивающим телом горца, заторможенно следил на его движениями и никак не мог вытащить клинок из чужой шеи — тот застрял в позвонке и не желал выходить.

«Где же Африкан?» — мелькнула, может быть, последняя мысль, но тут свистнул в воздухе клинок, и второй охранник опустил голову, недоуменно разглядывая белую костяную ручку, выглядывающую из левой стороны груди. У него еще хватило сил медленно поднять руку и ухватиться за нее. В следующий момент ноги горца подогнулись, и он мешком осел на землю. Из тумана вынырнул Африкан.

Тимофей выдохнул воздух и вытер локтем капли пота на лбу.

— Ты что так долго? — он, наконец, выдернул кинжал и сейчас нервно вытирал его о черкеску горца.

— Это не я долго, это ты быстро, — Африкан легко извлек кинжал из груди второго часового, — здесь что ли ждать будем?

— Нет, пойдем до лагеря, вдруг кто наших кунаков, — он кивнул на трупы, — проведать надумает. Так мы их встретим.

Казаки вложили клинки в ножны, подобрали ружья, спрятанные за камнями и на полусогнутых ногах бесшумно скользнули в густеющий туман.

***

Командир отряда черкесов Ахмет проснулся от неясной тревоги, вызванной неприятным сном, в котором он долго на ватных ногах убегал от чего-то страшного и неотвратимого. В тот момент, когда, казалось, спасенья нет, он вздрогнул и открыл глаза. Несколько минут он лежал не шевелясь, вглядываясь в светлеющее небо и прислушиваясь к своим ощущениям. Было тихо, только кто-то из товарищей храпел неподалеку. Он оглянулся. В полумраке виднелись две размытые фигуры бойцов, вышагивающих вокруг свернувшихся калачиком, связанных пленных. Ночи в горах холодные, а казаки и их девки одеты легко. Взяли в разгар дня на покосе — самая жара. Ахмет ухмыльнулся: на этих гяурах он неплохо заработает, когда продаст их в дальние аулы, где белые рабы и наложницы ценятся высоко. А одну девку с большими серыми глазами и плотным, точно сметаной налитым телом, которая больше всех царапалась и кусалась, пока ее не вырубили ударом сабли плашмя, он заберет себе. Он любит объезжать горячих кобылиц. У них кровь — огонь, то, что надо настоящему джигиту! Ахмет медленно сел и вдруг, что-то вспомнив, вытянул руку назад. Около седла, которое он использовал как подушку, рука нащупала эфес сабли. «Здесь, слава Аллаху, — он зло оскалился, вспомнил, как яростно сражался с наседавшими горцами владелец дорогого оружия, — шайтан, а не человек, троих лучших бойцов зарубил. И сколько бы еще достал, если бы кто-то из нукеров не подкрался сзади и не набросил на него бурку. Надо расспросить, кто это был, — приедем, подарю ему что-нибудь. — Ахмет немного вытащил из ножен клинок. — Красивый! — Он провел пальцем по молочной в утренних сумерках поверхности сабли. В этот момент из-за скалы выглянул первый луч солнца, и на рукоятке блеснуло зеленым малахитовое вкрапленье. Ахмет от восторга даже цокнул языком. — Ах, хорош! Да ради одной этой сабли стоило затевать поход. Эх, а как старейшины возражали против набега, говорили: «Нехорошо во время соляного базара». — Он осуждающе причмокнул языком.

К счастью, Ахмет был сыном самого богатого черкеса в селении. Имел вес в ауле и сумел убедить стариков. Ну, может, не убедить, но и возражать они перестали. Кто же сможет возразить против того, что это самый удобный момент для нападения. Все знают, что казаки в эти дни не ожидают атаки, а потому расслабляются. Так и вышло.

Ахмет потянулся и, накинув перевязь сабли на шею, решительно поднялся. «Надо проверить караулы», — ему все еще не давал покоя тревожный сон.

В этот момент как-то неожиданно резко оборвался храп кого-то из горцев. Ахмет обернулся. Туман медленно спадал, и в мутнеющих разрывах он заметил мелькающие фигуры. Кто-то громко вскрикнул на другом конце лагеря. Ахмет побледнел. Он понял, что происходит. Горец выхватил шашку и, пригнувшись, шагнул назад. Погибать вместе с остальными в последнем уже проигранном бою Ахмет не собирался. В лагере уже гремели выстрелы. Отчаянно кидались на казаков его нукеры, но падали один за другим под твердым напором казаков. Ахмет скользнул назад и через несколько шагов скрылся за кустами. Как только спину закрыли заросли можжевельника, он выпрямился и вприпрыжку понесся вниз, на бегу откидывая саблей в ножнах колючие ветки и ловко лавируя между огромными валунами.

***

Как только казаки скрылись в кустарнике, Петр, негромко покрикивая и размахивая кнутом, при этом не доводя движение до щелчка, погнал табун вниз по склону между стволами огромных ясеней и буков. Лошади шли охотно, росистая трава на лугу, которую они уже успели попробовать во время короткой остановки, пока казаки ходили на разведку — им понравилась больше жесткой лесной. Чем ниже спускались, тем гуще становился туман. Петр не без основания тревожился — не потерять бы какого скакуна в густом, словно облаком накрытом лесу. Поэтому и бегал от одной лошадки до другой, прыгал через поваленные стволы, путался в высоченном хвоще, подгонял, вытягивался на цыпочки — следил, чтобы не уклонился кто в сторону. Когда, наконец, добрались до поляны, от Жука валил пар. Лошади, выскочив на открывшийся простор и не слыша понуканий человека, сразу успокоились и опустили головы. Петр отдышался и, стараясь ступать неслышно, побрел по краю полянки, поглядывая в сторону табуна. Сквозь молочную пелену блеснул солнечный луч, налетел легкий ветерок, и туман сдвинулся и потек. Утро разгоралось. Жук инстинктивно держался в сумраке под кронами раскидистых деревьев у края поляны. Все это время он ожидал услышать стрельбу, но когда первые глухие выстрелы докатились до его слуха, он вздрогнул и остановился. Некоторые кони тоже перестали пастись и, прислушиваясь, задрали морды. Выстрелы не учащались. Наоборот, раздавались все реже, и Петр забеспокоился, не зная, что же там происходит. Кони успокоились и снова склонились к траве.

Туман почти рассеялся. Промытое туманом открылось чистое синее небо. Налетели комары, укрываться в тенечке становилось все нестерпимей. На гребне скалы затихли всякие звуки: ни выстрелов, ни криков. Петр тревожился и все чаще поднимался по склону и заходил дальше в лес, надеясь услышать что-нибудь определенное. Было тихо. И он снова возвращался к табуну. Внезапно легкая тень мелькнула между деревьев где-то почти позади, на периферии зрения. Петр резко обернулся и присел. Холодный лоб покрылся тяжелыми каплями. Ни один листик не вздрагивал, мирно попискивали комары, парили в светлом потоке еще слабого солнца, постепенно заливающем поляну, потные спины лошадей. «Может, показалось?» — Петр встал на колени, осторожно вытянул голову над высоченными метелками переросшей травы и огляделся. Но тут Казбек — матерый гнедой жеребец есаула — что-то услышал и беспокойно вскинул морду. «Нет, не показалось». Парень пригнулся и осторожно, на корточках, стараясь не качать переросшие стебли, перебрался саженей на двадцать в сторону и прижался спиной к стволу узловатого дуба. Отсюда ему были видны все подходы к поляне. Казбек так и стоял с задранной мордой, конь к чему-то прислушивался и изредка переступал длинными ногами. Его волнение передалось еще нескольким жеребцам, и они тоже перестали пастись и насторожились. Петр примерно определил для себя место, где мог скрываться враг. То, что это именно враг — горец, он уже не сомневался. И что ему здесь надо, парень тоже догадывался — конечно, конь. Вот только был ли он один? — вопрос, на который еще предстояло дать ответ, как и на другой — видел ли горец Петра. От этих ответов сейчас зависело очень многое. Петр пошевелился и уже было приготовился перебраться под другое дерево — ближе к поляне, как Казбек возмущенно фыркнул и, вскинув морду, отбежал на несколько шагов в сторону. «Вот он где», — Петр бесшумно вдохнул и скользнул к последнему стволу, отделяющему поляну от леса. Медленно выглянув из-за дерева и приглядевшись, он с трудом различил в траве темное пятно — черкеску. Черкеска приподнялась и в траве проступил силуэт горца. Похоже, он был один. Враг осторожно обернулся. Жук не разглядел его лицо в подробностях, но нос с крупной горбинкой заметить успел. Петр отпрянул и затаил дыхание. Хотя на таком расстоянии горец вряд ли мог услышать даже тихий голос.

Когда Петр в следующий раз выглянул из-за дерева, враг, пригнувшись, подкрадывался к ближайшему жеребцу. Парень узнал в нем Кузю.

«Ах ты, волчара, на Кузю нацелился. Двух коней забрал, а теперь… Ну, Кузю ты у меня точно не получишь», — Петр бесшумно шагнул вперед.

Горец все-таки услышал. Петр двигался только одновременно с врагом, тот сделает несколько шагов, парень побежит на один-два шага ближе. В потной руке Петр сжимал деревянную рукоять кинжала, другого оружия у него не было. Саблю унесли горцы, а берданку он отдал кому-то из казаков, ушедших в атаку на лагерь. У того на вооружении было только капсульное ружье, а с таким в горах много не навоюешь.

До напряженной спины черкеса оставалось всего с десяток локтей — один стремительный бросок. Петр, почти не дыша, притер сапог в землю и приготовился прыгать, и тут тот внезапно обернулся. Дальше что-то случилось со временем. Почему-то горец оборачивался очень медленно. В расплывшемся воздухе парень сначала увидел крупное оттопыренное ухо с пучком волос, торчащим из раковины. Затем профиль потного носа с горбинкой и оскаленный рот, беззвучно коротко выматерившийся по-черкески — этот язык парень немного знал — у него было несколько хороших товарищей-черкесов. Все, что произошло потом, не отложилось в памяти Жука совершенно. Как будто это случилось не с ним. Не он в бешеном прыжке свалил горца с ног, не он лбом вбил, вплющил хрустнувший нос в побелевшее лицо, и не он, потеряв в схватке кинжал, выхватил из ножен, сжимаемых еще крепкой рукой горца, саблю и без замаха загнал ее в ямочку на шее. Он очнулся в тот момент, когда враг перестал хрипеть и сучить ногами, и расслабленно вытянулся на траве. Петр навис над черкесом, всем телом вжимая саблю в горло противника, и обескураженно смотрел на затихающего горца, на булькающий фонтан крови из раны, и до него постепенно доходило, что враг мертв. Осознав, что еще сжимает уже затекшими пальцами рукоятку сабли, острием, наверняка, застрявшую в земле, он рывком отпустил ее и бессильно осел рядом с трупом. И только тут он понял, что сабля, торчащая из шеи врага — это оружие его убитого отца.

Планерка

На следующее утро Атаман встал с кровати не сразу. Плохо слушалась рука, ныло, похоже, треснувшее ребро. С трудом, морщась от боли, добрел до ванны. Всмотрелся в зеркало, присвистнул.

— Отделали тебя, Атаман, — он ощупал пальцем вздувшуюся синюю шишку на правой скуле. Потом включил холодную воду и, осторожно согнувшись, подставил под струю синяк на щеке.

Вчера Атаман разогнал, раскидал по кустам жилистые, худые тела подростков. Но ему тоже досталось. Несколько ударов в темноте он пропустил, к счастью, пустыми кулаками, без всяких железок. Несмотря на то, что Атаман собственными ушами слышал, как трещали кости, вроде никто серьезно не пострадал. Без сломанных ребер, конечно, вряд ли обошлось. Но, когда бойцы поняли, что драки больше не будет, разбежались все на собственных ногах. Атаман проверил — в кустах никто не остался. Хотя в этой черноте он мог кого и не углядеть.

Никита Егорович вышел из ванны, негромко насвистывая бодрый мотив шлягера 50—х «Не кочегары мы, не плотники». Жена и дети еще спали. Вере к девяти, она трудилась в сельсовете, где, как сама говорила, — перекладывала бумажки. У детей: десятиклассника Степана и дочки Настеньки — она перешла в седьмой класс — подходили к концу летние каникулы — досыпали последние денечки. Наскоро позавтракав, отправился привычным маршрутом на работу. День предстоял определяющий. Сегодня первые патрули должны выйти на дежурство.

На планерке начальник старался не обращать внимания на скрытые в казацких усах улыбки коллег, собравшихся за столом. Быстро разогнав по заявкам буровиков краны, бульдозеры и трубовозы, обсудив и дав задания на сегодня всем службам, он жестом остановил собравшихся уходить земляков.

— Погодите, мужики, поговорить надо.

Не удивившиеся станичники степенно опустились обратно.

Никита Егорович поднялся и выглянул в коридор, где уже дожидался в полном составе актив войска, приглашенный им вчера. Тут были большой, с длинными подвижными руками водитель вахтовки и по совместительству станичный тренер по всем существующим и несуществующим видам спорта Василий Смагин, поджарый, немного суетливый, с постоянно обветренными губами учитель физкультуры центральной школы, фанат лошадей и мастер казачьей джигитовки Андрей Роденков, начальник штаба войска, знаток казачьих обычаев и истории Виктор Иванович Осанов, участковый в милицейской форме, бывший воспитанник районного детдома Петр Журавлев и худой, невысокий, лет сорока, но с гладким круглым юношеским лицом, бывший военрук, а ныне учитель ОБЖ Трофим Линейный.

На скрип петель все как по команде вскинули головы.

— Заходите, казаки, — атаман широко распахнул дверь. — Извините, что подождать пришлось — производство!

— Да ничего, не оправдывайся, — ответил за всех Виктор Иванович и первым зашел в кабинет.

Как только затих шум от двигающихся стульев, худой и розовощекий механик колонны Виктор Викторович Калашников не удержался и густым голосом выпалил давно вертевшийся на языке вопрос:

— Егорыч, ты уж рассказал бы, где разукрасили так. Никак с жинкой не поладили?

За столом оживились, заулыбались. Никита Егорович остался серьезным:

— Если бы с жинкой. Драку вчера разнимал, ну и врезали мне пару ласковых. Прутами железными, сволочи, дрались. К счастью, мне только кулаком перепало.

— Кто такие? — согнал улыбку механик.

— Опять сотненцы. Последнее время они совсем предел потеряли. Правильно мы вчера говорили — ситуацию надо менять комплексно. Для начала наведаться в Павловку и с их Атаманом поговорить. Вот ты, Виктор Иванович самый из нас опытный, авторитетный, — Никита Егорович обернулся к начальнику штаба, — вот ты с ним и свяжись. Как договоритесь, сообщишь, я подключусь.

Виктор Иванович покивал головой.

— Сегодня же съезжу.

— Второе — патрули! Патрули — это важно. Кстати, график патрулирования готов? — Он перевел взгляд на самого колоритного казака в автоколонне — энергетика Алексея Митрича, выбранного заместителем Атамана.

Митрич был широкогрудый, за два метра ростом, со слегка вытянутым суровым лицом, обрамленным аккуратной полуседой бородой.

Он поднял умные глаза и молча кивнул.

— Понятно, но это только первый шаг, — продолжил мысль Атаман, — если мы и в правду хотим что-то изменить, на полумерах останавливаться нельзя. А самое главное, с чего тоже надо начинать — наркомания. В нашем случае наркотики — это цыгане. Сколько у нас цыган? — он повернулся к участковому.

Тот поднялся.

— Одиннадцать семей, плюс минус еще столько же. Сами знаете, как их считать? Прописаны двое, живут пятьдесят.

— И что все торгуют? — поинтересовался станичный тренер Смагин.

За участкового ответил Атаман:

— Тут разбираться бесполезно, кто продает, а кто только на шухере стоит. У них круговая порука. Тут надо, как с чирием. Гнилой ствол один, а выдавливают все гнилье вокруг. Иначе не вылечишь.

— Правильно, — поддержали сразу несколько голосов.

— Предлагаю сегодня же вечером сделать рейд по цыганским хатам. Посмотрим, что у них в закромах, какие-такие наркотики? Всех сразу не охватим — сил не хватит, а вот самых злостных наркоторговцев прижучить надо. Петя нам наводочки даст, да и сам участие примет. Так, Петр Сергеевич?

Тот кашлянул и дернулся вперед.

— А на каком основании? У нас что, жалоба на цыган есть, заявление? И мне не понятно, вот приедем мы к ним, как во двор зайдем? А если не пустят? Да и пустят, как там делать обыск без санкции прокурора? Сами знаете, это незаконно. Они еще на нас нажалуются потом, и мы же виноватыми останемся.

Виктор Викторович завелся с пол-оборота.

— О какой это ты санкции говоришь? А они у нас на продажу наркоты нашим детям санкцию спрашивают?

— Ну-ка, я тоже что-то не понял, — атаман подался вперед, — объясни мне поподробней — ты, значит, в нашем рейде принимать участие отказываешься?

— Да, ничего я не отказываюсь, — пошел на попятную Журавлев, — просто, что сразу обыск, можно же просто для начала поговорить с людьми, предупредить. А так без заявления, незаконно…

— Незаконно, говоришь. — Митрич приподнялся и, показалось, в кабинете стало тесно, — а девчонку, помнишь, в прошлом году какие-то нарики изнасиловали и в речке утопили, это законно? А то, что ее мать работать больше не смогла. «Крыша» от горя поехала, может, это законно?

— Да при чем здесь это, есть же закон…

Виктор Викторович от возмущения зарумянился:

— Ты, вообще, на чьей стороне? Может, бабки с них сшибаешь, потому сейчас и о законе заговорил? А? Так что ли, угадал?

— Да какие бабки? — Он растерянно оглянулся на казаков. Те с интересом поглядывали на участкового. Журавлев вскочил, тоже покраснев. — Да вы что? У меня, может быть, от этих бабок миллионы на кармане, коттедж себе, может, отгрохал? Или на «Мерседесе» езжу? Я на стороне закона, а его нарушать…

Атаман остановил участкового жестом.

— Дом у тебя скромный, это правда, и машины дорогой нет — тоже знаем. Но в данном случае, как говорил уважаемый вождь товарищ Сталин, у тебя два пути: или с нами, или против нас. Так что выбирай.

За столом затихли. Жалобно скрипнул стул — на него опустился Митрич. Сидящие к Журавлеву спиной Роденков и Осанов развернулись, чтобы его видеть.

Из участкового как будто воздух выпустили. Он сел и махнул рукой.

— Да что тут выбирать. Я что, не в станице живу. Тоже не слепой, и не враг я своим. Но если меня из органов попрут, то только из — за вас.

— Не попрут, — лицо Виктора Викторовича постепенно восстанавливало естественный цвет, — а и выгонят, не велика потеря. Пристроим куда-нибудь, да, Егорыч?

Атаман откинулся на спинку стула.

— С голоду помереть не дадим. Не переживай.

Участковый поправил форменный галстук и улыбнулся.

— Ну, тогда другое дело. Но все равно надо сделать заявление на цыган. Чтобы мне задницу прикрыть. И, вообще, Никита Егорович, принимай и меня в казаки, что ли. Раз пошла такая пьянка…

Начальник автоколонны хмыкнул и пальцем размял косточки кулака:

— Примем. Попозже.

Казаки за столом зашумели.

Атаман постучал ладонью по столу:

— Тихо, казаки, тихо!

— Да сделаем мы ему заявление, — подал голос с места Василий Смагин, — и не одно. Я сейчас пойду к ребятам, которым эти уроды наркотики предлагали, они с удовольствием на цыган любые заявления напишут.

Атаман жестом остановил снова зашумевших казаков.

— Ну, вот и порешили. А для начала, и правда, можно предупредить, конечно… если ничего не найдем, — он усмехнулся и поднял сжатый кулак, — по-нашему, по казачьему, а там можно и наркоконтроль из города подключить. Там сейчас новый руководитель — толковый мужик, говорят. Устроит тебя такой вариант? — Атаман снова повернулся к участковому.

Журавлев пожал плечами. Он успокоился и сидел расслабленно.

— Устроит.

— Вот и отлично. Первый вопрос, считай, закрыли. Что у нас следующим номером? — Он наклонился ко второму механику и одновременно главному хозяйственнику автоколонны Василию Ивановичу, который перебирал бумаги с последними записями решений круга.

— Давай, Чапай, огласи повестку дня, — Виктор Викторович снова не промолчал.

За столом слегка улыбнулись.

Василий Иванович, собираясь с мыслями, постучал пальцами по столу:

— Я думал вчера об этом. Правильно тут говорили, Егорыч, надо работать по всем направлениям. — Он сделал паузу, перебирая бумаги.

Атаман внимательно слушал, откинувшись в кресле. Митрич поглаживал бороду, ожидая, что он скажет дальше. Смагин, наклонив голову на длинной шее, посматривал в сторону Чапая.

Василий Иванович обвел взглядом поверх очков с интересом слушающих его казаков:

— Каждый займется своим делом. Вот я, например, всегда историей интересовался. У меня, сами знаете, дома казацкого добра на небольшой музей хватит. Если по станице пошукать, то и на нормальный музей боевой славы казаков хватит. Должны же молодые знать, чем их деды занимались и как жили.

— Мы на себя работу с молодежью возьмем, — бывший военрук Трофим Линейный толкнул молчащего учителя физкультуры Роденкова. Тот поднял голову и подтвердил:

— Да мы уже взяли, я кружок по казачьему уставу начал в третьей школе организовывать. Там и джигитовка и история местная, тут Виктор Иванович обещал помочь. Рукопашный бой Самогон будет вести, он бывший десантник. Отбоя от желающих нет. В колхозе пару коней — последние остались — обещали для тренировок выделить.

— Ну, и еще пара задумок есть, — тренер Смагин наклонился, чтобы видеть лицо атамана. — Теперь займемся вплотную.

— Музей в последнюю очередь надо делать, — встрял механик, — наркопритоны надо первым делом уничтожить, а то их вон сколько развелось. Не только цыгане этим занимаются, наши тоже есть выродки — торгуют травкой.

Митрич снова кивнул, а мужики заерзали на сиденьях.

— У меня на улице местный недомерок — с матерью живет — недавно дом купил, а сейчас порошком приторговывает, — подал голос молчавший до этого начальник котельной — молодой, только после техникума Алеша Иванов, по семейной традиции прозванный «кузня». В семье Ивановых и его отец, и дед до сих пор могли подковать редких в последнее время лошадей. Знал кузнечное дело и Алексей.

— Все правильно, — взял слово Атаман, — и музей нужен, и с детьми работать, и патрули, и с наркопритонами бороться. — Он помолчал, глядя в окно, и решительно обернулся, — с этого и начнем. Ты, Василий Иванович, готовь музей, бери в помощь нашего начальника штаба, (будущие музейные работники одновременно кивнули головами и переглянулись), помещение мы тебе где-нибудь найдем, в сельсовете или в клубе — глава администрации Парамонов обещал любую помощь — вот пусть и старается. А с выродками-наркоторговцами, я думаю, поступим так, — Он выпрямился и нахмурился. — На приступ их домов нам никто не даст пойти, — он осуждающе взглянул на Журавлева. Тот смолчал. — Поэтому будем действовать, как говориться, по диспозиции. Для начала проедем по всем их домам, что они в станице поскупили, по чердакам, подвалам, посмотрим. Если что найдем — сразу участкового и понятых вызываем. Ты, Петр Сергеевич, как? Не возражаешь?

Участковый вскинул голову, уверенно глядя в лицо атаману.

— Не возражаю.

Никита Егорович принял его слова к сведению и продолжил:

— Отправим их в район, в милицию — пусть разбираются. А дальше будет видно. Если начнем такие рейды регулярно проводить, а мы будем их проводить, у торговцев бизнес накроется. Что нам и надо. Все согласны? — Он сделал паузу.

Казаки дружно качнули головами.

— Тогда так. Виктор Викторович, и ты, Чапай, готовьте машины и экипажи на вечер. Пять — семь бригад соберем, в каждой чтобы две машины, минимум. Для начала хватит. График дежурств довести до сведения патрулей. — Он опустил ладони на стол. — Все казаки, на том и порешим. Митрич, распределяй по объектам.

Митрич

Огромный трал с тяжелым бульдозером на борту, скрипя многочисленными колесами, медленно въезжал во двор автоколонны. Никита Егорович встречал его перед шлагбаумом. Ему еще утром позвонили с буровой и сообщили, что трал минут пять назад вышел из Кущевки, а это почти 300 километров. Прикинув примерное время прибытия, Атаман последние полчаса с нетерпением выглядывал в окно. На этом бульдозере работал Иван — старший сын. И работал очень неплохо. Буровики его хвалили. Никита Егорович не видел его уже около месяца и порядком соскучился. Да и серьезный разговор назревал. Пора было уже расставлять точки над «i». Иван, как связался с женщиной с ребенком, дома показываться перестал. И мать волнуется, и сам тоже. «Околдовала она его что ли? Нормальный молодой парень, с хорошими задатками, а институт, где учился заочно, бросил. Точно, она на него влияет. Не раз пытались с женой поговорить с ним, но он все время ускользал от откровенных вопросов. Может, поэтому и домой заглядывать перестал — не нравятся ему прямые вопросы».

Трал миновал проходную и остановился у стоянки тракторов. Из кабины выскочили Иван и водитель трала Митяй Молчун. Вместе скинули направляющие, и Иван легко заскочил в кабину бульдозера. Взревел мотор, трактор дернулся, «поймал» гусянками «колею» и двинулся вниз. Атаман, уперев руки в бока, с тайной гордостью за сына наблюдал, как он ловко управляется с тяжелой машиной. Наконец трактор занял свое место. Молчун погнал трал в другой конец базы. Иван заглушил мотор и выпрыгнул из кабины. Заметив наблюдающего за ним отца, с улыбкой направился к нему.

— Здорово, батя. — Иван чуть выше отца, такой же широкоплечий и уверенный в себе, солидно пожал отцу руку.

— Привет труженикам, — Никита Егорович не смог скрыть смущенную улыбку. Но тут же одернул себя. — Какие планы?

— Да никаких. Помоюсь, да домой.

— Домой к нам или туда? — Атаман головой указал направление.

Иван согнал улыбку.

— Туда.

— А что домой не зайдешь? Мать же волнуется.

— Зайду как-нибудь. — Он отвел взгляд.

— Ты давай не как-нибудь, а сегодня же и зайди. Что тебе, трудно что ли?

— Да не трудно, — он поднял голову, — но вы же опять начнете морали читать.

— А чтобы и не почитать. Мы же еще надеемся, что возьмешься за ум. В институте когда думаешь восстанавливаться?

— Пап, давай не будем.

— Что ты от разговора уходишь? Боишься поговорить откровенно.

— Ничего я не боюсь.

Атаман кивнул в сторону улицы.

— Пойдем в сторонку отойдем.

Иван молча последовал за ним. Остановились у поваленного забора конюшни напротив колонны. Атаман оглянулся:

— Слушай, Ваня. Ты что в этой женщине нашел? Зачем тебе это? Что молодых свободных девчонок в станице нет? А?

Иван поморщился.

— Так и знал, что об этом будешь… Пап, на эту тему я говорить не хочу. О чем другом — пожалуйста. А в институте попробую на следующий год восстановиться.

Атаман крякнул.

— Ну, вот как с тобой разговаривать? Ты хоть понимаешь, что у этой женщины до тебя целая жизнь была. А ребенок? Ты что, его любить будешь, как своего? Уверяю тебя, что это не так просто, как ты думаешь.

— Все, пап. Хватит об этом. Извини, мне некогда. — Иван повернулся и пошел к шлагбауму.

Атаман проводил родную спину взглядом. Когда сын скрылся за проходной, он вздохнул и медленно направился туда же. Надо было как-то доработать оставшиеся часы.

***

Прежде чем отправиться в цыганский рейд, Митрич дошел до дома своего двоюродного деда Ивана — сухого, вытянутого, как почти все Митричи, девяностопятилетнего казака. Последние лет пятнадцать после смерти жены он жил один. Из пяти доживших до старости детей, а всего было девять, в станице не осталось никого. Почти все в голодные послевоенные годы разъехались по самым дальним уголкам страны, поднимали разрушенное войной хозяйство, заводили семьи, рожали детей. Изредка кто — то из внуков и даже правнуков приезжал навестить дедушку. Погостив несколько дней и нагрузившись кубанскими гостинцами, они снова надолго пропадали. Каждый раз, обнимая при прощании близких людей, он пускал слезу, будучи уверен, что видит родных в последний раз. Но проходили годы и, заехав в очередной раз проведать старика, тот же сын, внук или правнук находили его бодрым, не по годам шустрым, привычно подшучивавшим над собственными болячками. Казалось, время забыло про деда Ивана, и он не спешил напоминать ему о себе.

Дед в разветвленном казачьем роду Митричей была известен тем, что даже в самые страшные для казаков тридцатые годы двадцатого века умудрился сохранить не только упряжь, оставшуюся от двух коней и кобылы, реквизированных еще во время борьбы новой власти с казачьими повстанцами, причем, оставалось тайной — кто же из представителей двух противоборствующих сторон отобрал живность, но даже кое-какое оружие и все старые фотографии Митричей, где они позировали в бурках с саблями наголо.

Дед Иван вообще ничего не выбрасывал из старого казачьего быта и о том, что родился казаком, не забывал ни тогда, в годы поголовного уничтожения кубанцев, ни позже, в безбожные времена, когда само слово «казак» считалось ругательным, как, к примеру, «буржуй». Эту крепкую родовую память не смогли ему отбить даже восемь лет северных лагерей, которые он немного не досидел, добровольно записавшись в 42—м в штрафной батальон и сумев выжить. После войны фронтовика, гордо позвякивавшего кругляшками трех орденов Славы, единственного в станице не скрывавшего своего казачьего происхождения и частенько ходившего по улицам с нагайкой, а по праздникам цеплявшего на ремень даже дедовскую саблю, почему-то уже не трогали. Наверное, считали это чудачеством, последствием тяжелой контузии, а, может, так оно на самом деле и было. Впрочем, во всем остальном никаких отклонений за ним не наблюдалось.

С месяц назад он подозвал проходившего по улице двоюродного внука и, хитро прищуриваясь, извлек из-под бурки кипу покореженных временем и пожелтевших фотографий.

Алексей поначалу невольно поморщился и выразительно взглянул на часы. Как всегда, в тот момент он куда-то торопился и задерживаться около деда не входило в его планы. Но дед сделал вид, что не понимает намеков внука и еще раз настойчиво поманил того кривым пальцем. Митрич вздохнул и, сообразив, что от приглашения не отвертеться, присел рядом.

— На, — только и сказал дед, — смотри. Предки твои.

Митрич с легким интересом принял стопку фотографий. Внимательно разглядев первые почти столетней давности фотографии, вдруг неожиданно для себя с головой ушел в историю Митричей и уже не смог оторваться, пока не просмотрел все. Он в очередной раз удивился крепкой, совсем не стариковской памяти деда Ивана. Тот помнил все имена, звания, кто кем кому приходился, и почти к каждой фотокарточке у него была припасена история из жизни ее героя, байка или воспоминание о его последних днях.

— Вот, смотри, — говорил он, тыкая темным, словно засушенным пальцем в выцветшее изображение высокого пожилого казака в разлетевшейся бурке, — это мой дед Африкан. Твой, значит, пра-прадед. Это до революции и до войны, первой с фрицами. Я тогда еще без штанов бегал. Тут вот на обороте раньше было написано: то ли 12—й, то ли 13—й год, сейчас стерлось почти, не разберешь. Мне батя рассказывал, что тогда в станицу приезжали из Екатеринодара, из газеты кого-то снимать. Будто наш один казак, совсем старик перестрелял шестерых адыгов, что его грабить приходили, и из газеты его запечатлеть приезжали, и вроде потом статья была даже про него. И тогда заодно поснимали и других наших геройских казаков. Так мой дед, твой прапрадед и попал в кадр. А это, смотри, я, во какой — боевой, с папкой и мамкой и братья все. Вот этот, с краю, кудрявый, Афанасий — твой дед, он младше меня года на три. Это уже после революции, я уже парнем был. Голод на следующий год начался, почти все померли, трое нас из двенадцати осталось, и мамка выжила… а отец ушел с партизанами тогдашними и пропал. Хотя, какие они партизаны — то были? Кнутами воевали. Налетят, помахают нагайками, свяжут красноармейцев, какие не убегли. Тем, которые бегуть, тем только вслед поулюлюкают. А те — какие вояки? Те же парни из наших станиц, хотя и из других. С Дона, пришлые были, но тоже молодые. Разве сорокалетние матерые казаки будут с мальчишками воевать? Отхлестают нагайками, да отпускают, такая война, значит… А те их, когда ловили, не жалели…

Вот когда перед Алексеем открылся огромный богатый на краски и характеры мир, о существовании которого до этого он имел только смутные представления. Вместо обещанных пяти минут внук засел тогда на скамейке деда почти на два часа. Этот момент стал поворотным в его восприятии себя и окружающего мира. Он узнал, что его родственники живут сейчас в Англии, в Австралии и даже в Боливии. Тут дед Иван удивил Алексея еще раз. Оказывается, с некоторыми из них он уже несколько лет переписывается. Что-то в этот момент перевернулось в голове Алексея, и когда несколько недель спустя Никита Егорович Жук предложил ему должность заместителя Атамана, он ни секунды не колебался.

Перед цыганским рейдом Алексей решил попросить у деда нагайку. Он был уверен, что в запасниках у него (кстати, надо подсказать Чапаю: наверняка у деда для музея много чего найдется) такая есть, и, может, даже не одна. Дед встретил внука радушно и, узнав для каких целей тот просит нагайку, сразу посерьезнел и попросил подождать. Он быстро скрылся в соседней комнате, не забыв плотно прикрыть за собой дверь. Комната была проходная, так что Алексей, даже если бы сильно захотел, не смог бы вычислить, куда родственник зашел потом. Минут через пять дед вышел, с заметным волнением сжимая в ладонях витую нагайку и посеревшие от времени костяные ножны старинного кинжала. Передавая этот богатство внуку, старик прослезился.

— Дождался, слава Богу. — Он торжественно перекрестил Алексея и, не удержавшись, крепко обнял его. — Наш казачий род древний. Знаю, что предок наш у турок крепость Азов отбивал после Смутного времени, жаль только, не удалось удержать ее. Но да ладно, это дела давние. Нагайка моя, а кинжал — деда моего, твоего прямого предка, так что береги. Мои дети знать ничего про казаков не хотят, да и какие они казаки?! — Он в сердцах махнул рукой и выпрямился. — Береги наследство и смотри: для защиты казачьего рода используй, а для другого — ни-ни.

Алексей сам не сразу понял, что тоже расчувствовался. Только стерев слезу ладошкой на щеке, он сообразил, что плачет.

— Спасибо, деда. Не сомневайся, для доброго дела беру.

— Я и не сомневаюсь, — дед легонько толкнул внука в грудь, — ну, иди, поди, дела ждут.

Митрич благодарно склонил голову и, попятившись, толкнул спиной дверь. Очутившись на улице, он сразу направился в автоколонну, где в это время уже собирался остальной народ для казачьего рейда. По дороге он еще долго вспоминал дедово напутствие. А слова: «Дождался, слава Богу», — не выходили у него из головы потом еще несколько недель.

В группу помимо самого Митрича вошли тренер Василий Смагин, начальник штаба Виктор Иванович Осанов и еще несколько водителей из автоколонны. Адрес им сообщили заранее, и водитель легко отыскал нужный дом. Дождавшись, когда все выберутся из машин, Митрич, не стучась, толкнул ладонью хлипкую калитку и решительно вошел во двор. Следом последовали товарищи. Во дворе низкого цыганского домика — пять на пять, со старым потрескавшимся шифером на четырехскатной крыше — было многолюдно. В углу на сбитом из досок столике несколько мужиков азартно играли в карты. Митрич быстро огляделся. Поросший мелкой травой небольшой замусоренный двор, огороженный дырявым штакетником, осыпавшаяся штукатурка с кривой стены, похоже, шлакового домика, эмалированное ведро с дыркой на боку, зачем-то перевернутое на заборе — все выглядело неряшливо и бесхозяйственно. Первыми казаков заметили и удивленно, хотя и молча, уставились на них перепачканные смуглые мальчишки и девчонки, те, которые помладше. Они возились в песочной куче у забора. Другие, постарше, окружали играющих мужиков, с интересом заглядывали им в карты и потому не сразу поняли, что во двор вошли посторонние. Две девочки лет по 12–13 таскали на руках самых маленьких цыганят, таких же грязных в заляпанных майках и без штанов. Казаки решительно проследовали к столу игроков. Они находились от них уже в двух-трех шагах, когда один из цыган, наконец, тоже увидел казаков. Он что-то моментально сообразил, вытянул шею в сторону огорода и звонко крикнул пару фраз. Через несколько секунд слегка опешивших казаков окружила горланящая толпа непонятно откуда появившихся растрепанных женщин в платках и без. Между ними шныряли грязные цыганята. Казаки автоматически покрепче прижали к бокам барсетки и сунули руки в карманы. Митрич резко обернулся к тренеру:

— Бери двоих и в огород, быстро.

Василий среагировал моментально. Еще энергетик не закончил говорить, а он, дернув за руки ближайших казаков, уже пробирался сквозь толпу тут же усиливших шум женщин. Некоторые, особенно нахальные, пытались ухватить их за рубашки, но мужики так напористо рванули сквозь толпу, что удержать их не смогли бы, наверное, и все обитатели этого двора вместе взятые. Василий первый перешагнул длинными ногами низенькую калитку в огород, за ним прыгнули остальные. Первые пять или шесть метров тропинки они преодолели в два шага.

Огород представлял собой яркое свидетельство заброшенности и цыганской бесхозяйственности: заросли двухметровой крапивы чередовались с огромными лопухами и еще чем-то очень знакомым. Василий в первый момент не понял что это, а потом его внимание отвлекли две цыганки в глубине огорода. Воровато оглядываясь, они что-то споро заворачивали в разноцветные покрывала.

— А ну, гражданочки, стой на месте!

Приказ Смагина, словно нагайкой, хлестнул женщин. Они вздрогнули и испуганно замерли. Казаки тут же окружили цыганок.

— И чо мы тут прячем?

Один из казаков, это оказался Самогон, пнул свернутое трубкой одеяло. По развернувшейся ткани посыпались пахучие головки подсохшей конопли. Низенький, но крепкий Антон Привольнов — еще один напарник Смагина — присвистнул и потянулся ладонью к затылку. Василий поднял твердый взгляд на цыганок. Те медленно выпрямлялись, стараясь не смотреть на мужиков.

— Значит, анашой занимаемся, — не то спросил, не то констатировал тренер, — Антон, давай за Митричем. Будем протокол оформлять и делать «волчьи» записи в их трудовых книжках.

Всех цыган, кроме хозяина, облокотившегося на стол с разбросанными картами и зло поглядывавшего на казаков, согнали в дом и накинули на петли замок. Выставив у задней стены, куда выходили два окна, сторожа, Митрич подошел к начальнику штаба Виктору Ивановичу. Тот вопросительно поднял глаза.

— Что собираешься делать, Алексей?

Митрич молча расправил ногайку и осторожно провел пальцами по плетенной ручке.

— Надо бы проучить, чтобы впредь не повадно было. А то этот наркоконтроль то ли посадит, то ли не посадит. Как думаешь, Иваныч?

Начальник штаба оценивающе осмотрел старенькую нагайку, потом взглянул на мрачного цыгана.

— Эта нагайка нам еще послужит, крепкая. А вообще, правильно мыслишь. Казаки так и поступали с провинившимися, если вина на смерть не тянула. — Он кивнул в сторону цыгана. — Плетей десять в самый раз будет. Для начала.

Митрич, довольный, сунул кнут под мышку и потер ладони.

— Сам и займусь, ногайка-то соскучилась, поди, без дела. А ты пока участкового вызывай, пусть оформляет.

Виктор Иванович согласно наклонил голову, и казаки разошлись в разные стороны.

Цыгане

Вечером у автоматических ворот автоколонны было непривычно шумно. Столько мужиков здесь не собиралось со времен общестаничных майских демонстраций, да и тогда приходило меньше, большинство присоединялось к процессии, вооруженной транспарантами и флагами, по ходу движения колонны. Сейчас здесь топталось, на вскидку, человек пятьдесят. Большинство — работники автоколонны. Подходили группами и по одному, неторопливо вливались в оживленно гомонящую толпу, прикуривали от протянутого окурка. В стороне рядком выстроился разнокалиберный транспорт. Тут были и поржавевшие «жигуленки», и длинные блестящие «волги» и подержанные иномарки всех мастей — все, что удалось собрать казакам для «цыганского» рейда. Ждали команды.

Вечер выдался как по заказу. Чистое небо не разбавляло ни единое облачко. Было тепло, но не жарко. Чуть-чуть шевелились верхушки невысоких деревьев, прижимающихся к частным усадьбам. Закатное красное солнце зависло над коньком последнего, чудом неразваленного барака давно несуществующего колхозного животноводческого комплекса — его развалины, словно перенесенные сюда с послевоенных фотографий героического Сталинграда, виднелись за забором напротив автоколонны. Вечернее и неяркое оно по-прежнему слепило, мужики старались не смотреть на запад.

«В такую бы погодку с удочкой да на Лабу», — вслух помечтал кто-то. Его утешили: «Сейчас цыганам задницу надерем, и успеешь еще и на Лабу, и соседку навестить». Тот не согласился: «Тут надо определиться: или на рыбалку, или к соседке. А то тут как за двумя зайцами получится». Ему подсказали: «А ты с соседкой и на рыбалку». Негромко хохотнули. Кто-то уточнил: «Когда на рыбалку да с соседкой, то это уже не рыбалка будет, а е… алка». «Это точно». Наконец хлопнула дверь конторы, и по ступенькам быстро сбежал сосредоточенный Атаман. Следом спешили механики — Виктор Викторович и Василий Иванович. Участковый уже ждал у дверцы. Не останавливаясь, Атаман махнул рукой в сторону машин:

— По коням, казаки!

Легкое столпотворение у ворот, где стояла единственная урна — больше десятка рук пытались одновременно попасть в нее окурком, дружное хлопанье дверцами, и машины одна за другой, дружно развернувшись, тронулись с места.

Сразу за поворотом колонна разделилась на несколько потоков. Цыгане жили по всей станице, кому где удавалось купить дом. «Волга» Атамана направилась к центральной улице Мира и по ней, объезжая рытвины постсоветского периода, двинулась к самому выезду из станицы у Лабы. Здесь, на берегу, крайним в ряду маломерных станичных домиков, выпирая в разные стороны краснокирпичными боками, возвышался двухэтажный дом главного цыгана. Станичники называли его «бароном», хотя никаким бароном он не был, ни ростом, ни какими другими заслугами не выделялся, природа наделила его разве что наглостью и умением влезать без мыла в разные интимные места. К этой его способности со временем добавилась твердая жесткость и даже жестокость по отношению к своим же. Все это вместе и помогло ему со временем подняться над местными ромалами.

— Слушайте, мужики, — Атаман повернулся к механикам и, немного поколебавшись, выдал, — я тут думку одну думаю… а как бы нам изловчиться и вот эту развалившуюся конюшню напротив колонны в божий вид привести. Не до блеска, конечно, на это денег вряд ли соберем, а так, чтобы не стыдно смотреть на нее каждый день было. А, как думаете?

Василий Иванович почесал подбородок.

— Мысль-то хорошая, я и сам об этом не раз думал. Вопрос главный, сам понимаешь, в чем — где деньги взять?

— Слушай, а правильная мысль, — Виктор Викторович повеселел и накренился вперед, — для начала можно хотя бы субботник провести. Хлам пособирать, забор подновить.

— А забор-то зачем? — не понял Чапай.

— Как зачем? А чтоб больше туда никто за кирпичом не лазил. А для верности можно собаку, хотя бы нашего Мухтара с колонны запустить. Территория все равно заброшенная. Кто нам запретит?

— Запретить, может, и не запретит, но комплекс же, наверное, колхозу принадлежит. Сначала надо бы, чтобы он нам ее в пользование передал.

Атаман, с интересом слушающий казаков, дождался паузы и встрял:

— А вот об этом я с председателем колхоза поговорю обязательно. Думаю, ему никакого резона держать эти развалины в собственности нет. Морока одна. А тут мы его от этой мороки освободим.

— Приехали, — участковый выставил палец в открытое окно зеленой «Волги», — вот он, рассадник. Говорят, это основная точка, продают круглосуточно и на любой вкус: и тяжелые, и легкие. Тут главный цыган живет, Гуталиев.

— Неужели сам продает, — не поверил Атаман и обернулся к Василию Ивановичу, — конюшня чтоб у тебя на контроле была. Надо сделать.

Тот согласно кивнул.

— Я Роденкова подключу — он на коней больной.

— А чего ему бояться, — удивился участковый, — милиция в районе прикормлена, если и появится у них вдруг дикое желание приподнять его за жабры, он об этом одновременно с группой захвата узнает.

— А ты как же? Тоже прикормлен? — Атаман недобро усмехнулся.

— Ага, нужно ему меня еще кормить. Не тот масштаб. У него мое начальство на содержании.

— Неужто все? — Михаил Гаркуша, дежурный водитель, повернул руль, и машина свернула с асфальта. Мягко прокатившись по мелкой щебенке, казенная «Волга» остановилась у перекошенной деревянной калитки. Следом затормозила «десятка» водителя автоколонны Юры Гойды — флегматичного и неповоротливого, но исполнительного казака.

— Ну, может, и не все, но основные фигуры, через которых проходят решения, точно, — участковый открыл дверцу и выставил ногу из машины.

Казаки огляделись. Высокий бетонный забор окружал усадьбу по периметру. На дорогу смотрели кованые ворота с ажурной решеткой, а вот калитка оказалась старая — из сбитых досок, наверное, еще не успели заменить. Закинув головы, все разглядывали двухэтажный особняк из красного кирпича с башенками по углам.

— Не хило живет, — присвистнул Виктор Викторович.

— А вот, наверное, и супруга его. Встречает, — ухмыльнулся Жук.

Пожилая цыганка в длинной цветастой юбке и платке, приоткрыв калитку, но не выходя за нее, размахнулась ведром и плеснула грязную воду чуть ли не под колеса автомобиля.

— Вот так, значит, гостей встречаете, — Атаман захлопнул дверцу машины и пошел вокруг, — хозяин дома?

Цыганка настороженно осмотрела выбиравшихся из машин казаков и вдруг шмыгнула во двор, захлопнув за собой калитку.

— Ах ты… звезда, — громко ругнулся Виктор Викторович и, не заботясь о сохранности запора, от души врезал в калитку ногой. Металлический крючок явно не был готов к такому обращению — дверь, хлопнув о забор палисадника, распахнулась. На столбе остался висеть вырванный с корнем крючок.

— Витя, потише ты, не ОМОН же, — Никита Егорович попытался удержать разошедшегося механика за руку, но тот с криком: «Стой, подруга, ты куда?!» — уже вбегал во двор. Казаки поспешили следом.

Под навесом на высоком помосте, застеленном толстым ковром, приподнявшись на локтях, смотрели на вошедших без испуга, скорее удивленно, человек пять цыган. Перед ними пыхтел паром электрический чайник, его окружали несколько полупустых пиал, вазочки с конфетами и халвой. Рядом замерла оторопевшая цыганка. Казаки приблизились к навесу.

В этот момент у цыгана, сидевшего в центре, около чайной чашки заелозил телефон на виброзвонке. Тот протянул руку и, машинально глянув на экран, поднес трубку к уху. Динамик у трубки был довольно громким, и казаки ясно услышали голос на том конце, который по-своему, с вкраплением русских слов, среди которых казаки четко расслышали: «Казаки» и «Смывайтесь», — что-то быстро тараторил.

Цыган, в упор глядя на казаков, медленно проговорил в трубку по-русски: «Уже приехали», — и отключил телефон. Усмехнулся, покачал головой.

Никита Егорович удовлетворенно отметил, что сработали оперативно. Казаки сдержали довольные улыбки — серьезность момента не позволяла расслабиться.

— День добрый, — поздоровался Атаман.

Цыгане осторожно ответили.

— Ну что, мужики, сами понимаете, мы к вам не чай пришли пить. Сами отдадите или искать придется?

Главный цыган, не торопясь, уселся, поджал ноги.

— Ты скажи, что ищите-то, может, я и сам покажу, а то сидим, как дураки, смотрим — ничего не понятно. — Он с усмешкой оглянулся на напряженно молчавших цыган. — Врываются какие-то, как к себе домой. ОМОН что ли? Кто такие, вообще?

— ОМОН по сравнению с нами, так… щенки против волкодавов, — Виктор Викторович зло прищурился. — Они за зарплату работают, а мы за идею. Чтоб станицу от таких, как ты, зачистить. Так что не угадал ты, парень, не ОМОН. Казаки к тебе пожаловали. Хозяева станицы Курской!

Цыган возмущенно цокнул, перевел взгляд на Атамана, безошибочно угадав в нем главного.

— А чем я вам-то навредил? У меня ничего запрещенного нет.

Атаман оценивающе огляделся.

— Да, не маленький домик. Есть где спрятать, не то что порошок, арсенал целый, пару танков с пушкой уместить можно — не сразу найдешь. — Он снова повернулся к цыганам. — Наркотики нас интересуют. Есть у нас сведения, что торгуете этой отравой. Так что, если выдадите добровольно, обещаем не бить, а в целости и сохранности сдать в районное УВД или Наркоконтроль, там посмотрим, куда лучше. — Он обвел внимательным взглядом цыган.

Те дружно изобразили возмущение. «Нет, ну совсем оборзели. Кто вообще? Какие-такие казаки?»

Гуталиев подскочил, как на пружинах, и выбежав из-под навеса, энергично замахал руками:

— Начальник, ты что? Это поклеп. Какие наркотики? Мы честные цыгане, хоть весь дом перерой, ничего не найдешь.

— Ну, рыть мы у тебя ничего не будем, а осмотреться — осмотримся. Сам покажешь или дашь кого?

— Никого не дам, — цыган отвернулся, — сами смотрите. Все равно ничего не найдете. Говорю, мы честные цыгане. Не веришь — дело твое. А я тебе помогать не буду. — И демонстративно отправился на свое место.

— Посмотрим. Мы не гордые. — Никита Егорович обернулся и махнул рукой в сторону дома. — Ищем, казаки, в первую очередь, наркотики, ну и вообще, что есть интересного. Разошлись, смотрим внимательно.

Казаки споро рассредоточились. Участковый остался во дворе, чтобы контролировать действие цыган. Впрочем, они сидели смирно, не дергались, только что-то тараторили по-своему, недобро поглядывая на участкового. Гуталиев, демонстрируя полное спокойствие, даже налил в пиалу чаю и снова развалился на ковре. Отхлебнув, он кивнул на чайник.

— Угощайся, лейтенант. Все равно зря приехали, хоть чайку попей, все польза.

— Спасибо, обойдусь.

— Как хочешь, — Гуталиев потянулся к чашке с халвой. Товарищи главного цыгана пустили чайник по кругу.

Атаман решил обойти огромный с верандами на втором этаже дом вокруг. Пересек широкий двор, завернул за угол и вышел на зады усадьбы. Огород у цыган представлял собой заросшую крапивой и лопухами дикую поляну, весьма не малую. «Соток тридцать», — прикинул Никита Егорович. Он осмотрелся. Вдоль слабо протоптанной тропинки, уходящей вглубь зарослей, из травы выглядывали с десяток поржавевших донышек пятилитровых консервных банок. Атаман пнул одну. Ничего. Пожухлая трава комком. Толкнул другую — то же самое.

«Странно, для чего у них тут банки? — Атаман пригладил рассыпавшийся на ветру густой чуб. Рассеянно развернулся, уже приняв решение. — Да, пожалуй, здесь ничего не найдем».

Неизвестно почему, но он уже не сомневался, что обыск не даст результата. С ним иногда бывало такое. Вдруг накатывало необъяснимое прояснение, и Никита Егорович неожиданно четко представлял последующие события. Необъяснимая способность когда-то спасла жизнь молодому Жуку. Это случилось во время армейской службы. Он тянул срочную водителем в автобате. Той осенью его взвод вывозил картофель с раскисших полей в каком-то малодоступном уголке Новосибирской области. Дорога, точнее глиноземная разъезжающаяся под ногами насыпь, петляла вдоль железной дороги. «Урал» Жука шел замыкающим в колонне советских вездеходов. У станции перед машиной выскочил на насыпь и замахал, призывая остановиться, какой-то серый мужичок. В затасканной телогрейке, небритый, в кирзачах — на каждом по пуду грязи, он быстро и молчком заскочил в кабину и крепко прижал за собой дверь, оглядываясь через окно. У молодого солдата сразу неприятно екнуло в груди. Много позже он анализировал это ощущение и сформулировал для себя этот «ёк» как предчувствие недоброго.

— Куда направляемся? — незнакомец навязчиво разглядывал солдата.

— В район. — Никита искоса глянул на попутчика. Чем дальше, тем больше он не нравился солдату. Взгляд не определить — мутный какой-то, и это беспокоило.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку и напряженно замолчал.

И тут — то самое странное прояснение нахлынуло на Никиту. Он в лицах, словно в немом кино, увидел, как мужичок достает нож и втыкает его в склонившуюся на дороге спину. Чья это спина, он не понял, но видение встревожило однозначно.

Жук в то время еще не привык доверять своей интуиции, но на всякий случай решил благоразумно подстраховаться. На пустой трассе он резко прибавил газу, и «Урал» быстро нагнал колонну военных грузовиков. Попутчик забеспокоился, начал поглядывать на водителя, пытаясь понять, что тот задумал. Никита, не обращая внимания на скользкую дорогу, включил поворот и пошел на обгон. Из-под колес летели целые глыбы грязи. Грузовик местами елозил задними колесами, на самом узком месте чуть не сполз по насыпи под невысокий, но опасный откос. Водитель лишь крепче сжимал баранку и прикусывал нижнюю губу.

— Эй, ты чего лихачишь? — мужичок не смог скрыть беспокойства, — так и в кювет можно навернуться.

— Все под контролем, — через силу улыбнулся парень и, дождавшись, когда машина обгонит идущий первым грузовик с командиром взвода, вывернул на свою полосу и, включив аварийный сигнал, начал притормаживать. В тот момент он еще сомневался, правильно ли поступает, но и отступать уже было поздно.

— Ты чо, паря, задумал? — попутчик оскалился, в его голосе послышалась угроза. Уже не колеблясь, Никита резко затормозил и, дернув на себя дверную ручку, прыжком выскочил на дорогу. Тут же щелкнул замок второй дверцы — попутчик выпрыгнул из кабины с другой стороны и, проваливаясь по колено в грязь, побежал в сторону леса. До голого березнячка было недалеко, всего с полкилометра. Позади из машины, придерживая фуражку, выскочил взводный — молодой старший лейтенант.

— Кто это? — Он подбежал к остановившемуся в нерешительности на обочине Никите.

— Бандит.

— Откуда знаешь?

— Знаю. — И столько уверенности было в голосе Жука, что взводный, больше не переспрашивая, обернулся к столпившимся рядом солдатам: «Взять его» — и сам же первым сиганул в топкую болотину, где всего шагах в десяти от них с трудом выдергивал ноги из черной глины бывший попутчик Никиты.

Догнали быстро. Повалили в грязь лицом, прижали коленями, заломили руки, выбив подальше самодельный выточенный из напильника нож, которым он не успел воспользоваться. Взводный крепко стянул запястья у нещадно матерившегося мужичка солдатским ремнем. Потом, когда обещавшего солдатам кровную месть на всю жизнь попутчика Жука сдали в районную милицию, выяснилось, что это беглый зек. Всего несколько часов назад на маленькой станции он разломал доски вагона и рванул с этапа.

Атаман встряхнул головой, отгоняя воспоминания, и пошел дальше вокруг дома, с твердым решением остановить поиски.

Вскоре все снова собрались во дворе. Обыск, точнее ознакомление казаков с расположением комнат, чердака, подвала и сарая ничего не дал. Отряхиваясь от пыли и паутины, собранной по углам немалого имения, казаки столпились около навеса, под которым так и сидели цыгане, настороженно наблюдая за их действиями.

Участкового, убедившись, что его присутствие здесь не понадобится, отпустили на другой двор, где поиски казаков оказались более удачными.

Атаман, не дожидаясь приглашения, присел рядом на лавочку.

— Ну что, мужики, — он потер косточки кулаков, — наркотиков мы у вас не нашли.

Цыгане заухмылялись.

— О каких наркотиках говоришь? — Главный цыган клятвенно прижал ладонь к груди, — мамой клянусь, никогда в жизни никакой травка в руках не держал.

— Может, еще скажешь, и в глаза не видел?

— Видеть, может, и видел, ты что ли анашу никогда не видел?

— Значит так. Я тут с вами долго трепаться не собираюсь, не на чай пришли. Наркотики мы не нашли. Но это не значит, что их у вас нет. Просто мы как следует не искали. То, что вы торгуете и травкой, и чем похуже, мы знаем точно. А там — сами продаете или кто из ваших гостей, нам без разницы. Разбираться никто не будет. А поэтому говорю официально — чтоб в трехдневный срок никаких посторонних, — он твердо взглянул в глаза Гуталиеву, — здесь не было. Только те, кто прописан.

Гуталиев возмущенно махнул рукой.

— Э… как это никого не было? А если ко мне друзья в гости приехали, я их что выгонять должен?

— Как хочешь. Через три дня мы еще раз приедем. Если какие лишние личности обнаружатся на территории не только твоей усадьбы, всех ваших, — Атаман обвел рукой вокруг, — подгоняем автобус, грузим и вывозим в район, в отделение милиции. Они там найдут, за что вас, черножопых, в КПЗ упрятать. Понятно?

Гуталиев отвел глаза.

— Какой ты злой человек.

— Значит, договорились. — Никита Егорович упер руки в колени и поднялся. — Пошли отсюда.

Казаки пропустили Атамана вперед и, разочарованные, молчком отправились следом. Неспешно расселись по машинам. В «Волге» Атаман обернулся к Виктору Викторовичу.

— Установим за ними наблюдение. Попадутся — никуда не денутся.

Механик наклонился вперед и приготовился задавать уточняющие вопросы.

Через несколько минут машина Атамана в сопровождении серой «Лады» остановилась на соседней улице у небольшого дворика, скрытого за стволами акаций. Перед неказистыми воротами толпились любопытные соседи: пару мужиков в растянутых трико и около десятка женщин самых разных возрастов: от 18 до 90. На траве валялись несколько неновых велосипедов — самого распространенного транспортного средства в плоской, как бумажный лист, станице. Их же чаще всего и воровали, сбывая потом в соседней станице Павловской или за Лабой адыгам. Впрочем, часть ворованной техники оседала и в Курской — после перекраски узнать свое транспортное средство среди сотен других было почти невозможно. Казаки выбрались из машин и через расступившуюся толпу зевак поспешили во двор. Из-за забора доносились вопли с подвыванием, грубые истеричные матерки и приглушенный женский вой. Атаман ускорил шаги и во двор почти вбежал.

Зрелище, представшее перед ним, заслуживало отдельного описания. На скамейке со спущенными штанами зажатый с четырех сторон казаками извивался смуглый мужик. Он одновременно матерился, плевался, оглядывался назад, кося слезящимися глазами на занесенную ногайку, и кричал что-то вроде: «Хватит, я больше не буду». Митрич невозмутимо откидывал руку для очередного удара, рядом с ним, зажимая по счету пальцы, азартно сутулился начальник штаба. Митрич оглянулся на вошедших, мельком кивнул, узнавая начальника, и резко опустил руку. Свистнула нагайка, цыган пронзительно взвизгнул, и во дворе неожиданно запахло. Казаки, державшие цыгана, одновременно отдернули руки и отшатнулись.

— Тьфу-ты! — Виктор Иванович расстроено махнул рукой и невольно сделал шаг назад. — Слабый какой. Пяти ударов не сдюжил!

Цыган почувствовал, что его больше не держат и начал медленно, стараясь не запачкаться, подниматься.

Атаман подошел к брезгливо сморщившемуся Митричу.

— Участковый где?

Митрич оттер тыльной стороной кулака с зажатой нагайкой капли пота на лбу и, ухватив Никиту Егоровича под руку, повлек его в сторону от места наказания.

— За домом, протокол составляет. Сейчас милиция из района должна приехать. Ну, мы решили до их появления сами цыгана наказать. — Митрич на секунду обернулся и, тихо скомандовав кому-то: «Выпусти жену его, пусть во дворе порядок наведет», — снова с готовностью повернулся к Атаману.

— Добро. Что нашли-то?

— Анаша, целый пакет, килограмма два будет.

— Без меня справитесь? — Никита Егорович остановился у калитки и обернулся на двор. Виктор Иванович что-то назидательно выговаривал понуро поддерживавшему спущенные штаны цыгану. Из дома выскочила немолодая цыганка с растрепанной головой и сразу возмущенно затараторила по-своему, подскочила к мужу. Тот молча отвернулся. Ему явно было стыдно. Цыганка, увидев следы его позора на лавке, всплеснула руками, хотела что-то хлесткое бросить в лицо Виктору Ивановичу, но стоящий рядом Колька Самогон сделал такое свирепое лицо, что она мгновенно осеклась и бросилась к забору, где висела сухая половая тряпка.

Митрич ухмыльнулся.

— А что тут осталось-то? Ментам участковый сам сдаст, а мы так, для порядку только подежурим. Все ясно уже.

— Ну, тогда я поехал. Надо еще по двум-трем адресам успеть проскочить — посмотреть, как там дела идут.

— Ага, давай.

Атаман махнул рукой своей команде и в сопровождении казаков отправился к машинам. На улице народу стало еще больше.

— Ну, и что собрались? — Виктор Викторович не удержался и остановился перед разновозрастной группой женщин, — цирк, что ли тут вам?

— Викторович, — отозвался молодой женский голос, — так нам же интересно, как вы порядок наводите.

— Наконец-то, дождались, — подхватил голос казачки постарше, в которой механик тут же узнал известную в станице самогонщицу и солдатку, потерявшую мужа-офицера лет десять назад, Зинаиду Меркушину, — настоящих мужиков увидели, а то все пьянь да пофигисты вокруг. Давно бы так уже.

— Да ты, тетя Зина, просто невнимательно смотрела вокруг, — нас, нормальных, много.

— Может, и много, — она живо выбралась из толпы, — а только где ты, такой хороший и правильный раньше-то был? Давно уже в станице беспредел творится, а вы только сейчас и надумали.

Ее подруга и соседка Вера Петровна, в недавнем прошлом инженер прудового хозяйства, потерявшая работу по причине его разорения, тоже пристроившаяся рядом, со смешком ответила за механика:

— Да на рыбалке он был, уху ел и водку пил.

Механик махнул рукой, мол, что с вами сделаешь, и ускорил шаг — Атаман, стоя у открытой дверцы, с нетерпением поглядывал в его сторону.

За спиной степенный женский голос одернул подруг:

— Тише вы галдеть, бабы. Мужики делом занимаются, а вам бы только просклонять всех, — женщины к удивлению казаков ничего не ответили.

Сборы

Тяжело дался казаку Петру Жуку сбор единственного сына Василия на службу. Сбрую подготовил давно, еще Васька по двору босиком бегал, обмундирование начал потихоньку подкупать, когда сын в рост вошел, а вот коня Тихого, приобретенного у богатого казака Харина, что жил за Лабой, еще жеребенком специально для службы, не уберег. Красавцу-дончаку недавно исполнилось шесть лет, когда он соскользнул с обрыва в Лабенок и повредил спину. Потом ходил, иногда бегал понемногу, но любую, даже самую малую тяжесть на хребте не держал. Лечили жеребца несколько недель. Петр Никитович Жук сам травами поил, готовил целебную мазь на скипидаре, втирал. Отчаявшись поднять жеребца, даже в церковь ходил, просил отца Георгия помолиться за коня. Настоятель церкви Казанской Божьей Матери был из местной семьи потомственных священников, вырос в станице, сам содержал коня и кобылу, в просьбе уважаемому казаку не отказал. Правда, между делом посоветовал пригласить из дальней станицы на Тамани известного коновала. На следующий же день, позаимствовав у станичного войска бричку, отправился казак до Тамани. Через неделю вернулся не один. Заохали, забегали по дому женщины — жена и невестка, не зная чем угостить дорогого гостя, куда посадить, но лекарь от обеда решительно отказался, попросил сразу проводить на конюшню.

— Хороший, хороший, — гладил он по шее, водил ладонью по крупу жеребца. Тот, беспокоясь, вздрагивал кожей, косил глазом, но присутствие рядом хозяев сдерживало умную животину. Недолго ходил вокруг таманец, тихо, зная, что значит для хозяина его слова, обрек Тиху: «Не жилец».

На следующий день еще до рассвета вдвоем с сыном увезли не коня — друга паромом за Лабу. Чуял, все чуял умный Тиха, но не вырывался, шел покорно, доверяя людям и судьбу свою, и жизнь. А когда хозяин навел на него дуло винтовки, заржал жалобно, и отступил назад, словно прячась от неминуемой пули. Оглушив казаков, грянул выстрел.

Могилу дончаку выкопали еще загодя. Столкнули труп в яму и молча, из последних сил удерживая комок в горле, закидали землей. Василий, крупный парень на полголовы выше отца, с белесым пушком на щеках и подбородке не сдержался, осел на колени рядом с могилой и тихонько завыл — заплакал. Отец поспешно отвернулся и, повесив голову, медленно побрел к реке.

Чтобы справить сыну нового коня, Жук продал всю живность со двора, даже кур и утей забил, и в воскресный рыночный день недорого продал знакомому черкесу, приехавшему из-за Лабы за солью. Посоветовавшись с атаманом, сдал Обществу землю в аренду. Ее тут же разделили пополам — одну часть определили на общественные нужды — в помощь вдовам и сиротам-казачатам, вторую отдали в пользование хозяйственной семье иногородних Куровых. Мужик Андрей Куров перебрался на Лабу несколько лет назад с семьей из Курской губернии и пока не было своей земли батрачил у помещика Харина. Мужик оказался справный, дотошный и быстро завоевал в станице уважение. Поэтому, когда у Общества появилась свободная земля, ее тут же сдали Курову с уверенностью, что передают надел в хорошие руки.

Молодой жеребец Алмаз был крепок ногами, сильный, мускулы так и играли под кожей, когда шел ровной рысью, но для военного дела мало обученный. Последние месяцы перед весенними сборами оба мужика пропадали на полигоне за станицей — тренировали жеребца ложиться, держать равновесие, когда Петро закидывал вертушку или подхватывал на галопе, откинувшись назад, руками платок с земли, переходить по команде из аллюра в аллюр. Стреляли сначала издалека, потом ближе, а закончили выстрелами над головой — приучали, чтобы грохота оружия не боялся. Несколько недель ушло на тренировки прыжков с наездником. Сперва прыгали через небольшое препятствие — бревно, а концу занятий жеребец легко брал метровую изгородь. Конь оказался на редкость смышленым, и на службу отправлялся казак Василий довольный собой и своим четвероногим товарищем.

Вечером перед отъездом, когда еще пели во дворе казаки на проводах старые казачьи песни, Петр Никитович ненадолго отлучился и, не доверяя никому, сам насыпал в крохотный заветный мешочек родной земли с родительской могилы. Вешая его сыну на шею, был молчалив и серьезен. Новобранец тоже ни сказал не слова, только прижал к губам свою ладанку-хранительницу, бережно заправил под рубаху и, шепотом творя молитву, трижды перекрестился на храм.

После последнего общестаничного молебна у церкви на площади нестройный отряд молодых казаков неспешно тронулся на выезд из станицы. Василий пытался улыбаться, но получалось плохо, и зоркий отцовский взгляд видел, как неумело прячет сын за напускным весельем тревогу за семью и волненье. Жена Петра Ксения — легкая, подвижная в быту, вдруг будто отяжелела и, не в силах удерживать тяжесть тонкого тела, отошла в сторонку и присела на лавочку у изгороди. Пока не скрылся с глаз казачий отряд, она не двигалась, зажав уголком платка рот, чтобы ненароком громко не всхлипнуть. Невестка Настя, высокая, черноволосая, с заметно выделяющимся под передником животом, утирая заплаканные глаза, как припала грудью к стремени так и не отпускала его до самой Прощальной балки, где казаки уже окончательно расставались с близкими. Всей семьей с замиранием сердца следили, как выезжал жеребец за последние ворота и дружно вздохнули с облегчением, когда Алмаз уверенно, не споткнувшись и не натянув вожжи, миновал деревянные столбы — верная примета, что вернется живой.

Сам Петр Никитович выезжал через эти ворота на одну войну и несколько стычек с горцами, и ни разу конь под ним не споткнулся и морды книзу не тянул. Может, потому и живой вернулся, хотя ни разу в сраженьях не струсил и от пуль не прятался.

Проводив призывников, казаки потянулись к казармам, где жила во время тревог станичная сотня и проводились круги. Непривычно притихшие станичники подходили по одному и группами, рассаживались степенно на соборных лавочках. Петр Никитович присел рядом со старинным другом Никишей Овчаренко. Слушали стариков и молчали. У Никиши сын Георгий служил уже два года. Он помнил, как сам с трудом сдерживал отцовскую боль и тревогу на проводах. Потому не смел первым сказать какое-нибудь слово, ценил и берег молчаливую печаль друга, только поглядывал на него незаметно, ожидая, что тот заговорит первым.

Вдруг замолчали разом все казаки. Петр Никитович поднял голову. Мимо проходил Витька Беспалый, высокий, тощий, несуразный, как всегда, пьян, а за ним, ковыряя пальцем в носу, спешил младший пацан его — мальчишка лет шести. Витька пил, сколько его помнили. И отец его, приехавший из России лет тридцать назад, был такой же, из-за чего в казачье сословие его так и не приняли, хотя и просился. Настругав пятерых непутевых деток, через несколько лет после приезда сгорел в бреду белой горячки. По казачьему обычаю похоронили старшего Беспалого за оградой общего кладбища, в могиле без креста. Из всех выжил только старший сын Витька. Сейчас он жил с какой-то неместной приблудкой без Божьего благословенья. Росли у них двое всегда голодных мальчишек. Старшему, мрачному и необщительному подростку, доверяли пасти общественный табун, с чем он не очень хорошо справлялся — это он не уследил за дончаком Жука, уснув в тенечке. Конечно, выпороли его за то, но коня-то не стало.

Казаки недобрыми взглядами проводили Витьку, который так и не поднял глаз от земли. Только пацан его бестолково пялился на молчавших казаков, не вытаскивая из носа пальца и открыв рот, пока не скрылись за углом.

К Никише и Петру немного бочком — последствия тяжелого ранения в бедро в последнюю крымскую — подошел, извиняющее улыбаясь, старый казак, начальник штаба сотни дед Макоша Осанов. Он проводил взглядом сутулую спину Витьки и повернулся к казакам.

— Ты, Петр, чего молчаливый такой? За сына переживаешь?

Петр пригладил жесткий непослушный чуб и, не зная, что ответить на нескромный вопрос, сделал паузу. Не решившись обидеть старика молчанием, все-таки сказал неохотно:

— Конечно, переживаю, единственный же.

— Да если и не единственный, думаешь, легче? — тут же подхватил Никиша. — У меня их трое, а сердце за Георгия каждый день болит.

Дед Макоша осуждающе глянул на Никишу, и тот тут же смешался и покраснел. Покряхтев, дед продолжил.

— Вы Жуки из заговоренных, вам Казачий Спас родной. Ты вон сколько под пулями геройствовал, двух Егориев заслужил и не одного ранения, а у меня, что ни кампания, то пуля аль осколок. У нас в станице таких, как ты, больше нет, да уже и не будет, наверное. Это ведь не просто так, тут талант казачий нужен. У моего деда Терентия был такой, у отца твоего был, у тебя есть, и Василия, по всему видно, тоже не обошел, а у меня вот нет. Ну, да ладно, ничего, — старик потер болящее бедро, — живу же себе, хоть и хожу не туда, куда вижу. — Он улыбнулся, заулыбались и казаки, заоглядывались, расправляя рубахи под ремнями на поясах.

Заметив оживление, от толпы казаков отделился и решительно направился к ним невысокий, как подросток худой, но героического вида, станичный Атаман Григорий Желтоухий. Остановился перед Петром. Глянул вопросительно на старика, получив разрешительный кивок, обратился к нему неожиданно густым — самый раз командовать — басом.

— Что делать собираешься, Петро, как жить дальше?

Петр вздохнул — натянул рубаху на широкой груди:

— Пойду до Харина, ему люди нужны. Говорят, он отводную канаву собирается строить.

— Правильно решил, — одобрил атаман, — если хочешь, только скажи — я за тебя Антипу словечко замолвлю.

— Спасибо на добром слове, Григорий, — Петр Никитович покачал головой, — схожу сначала сам, а там уж как Бог даст.

— Когда пойдешь?

— Завтра же.

— Ну, смотри, еж ли что, на нашу помощь всегда можешь рассчитывать, мы таких славных казаков в беде не бросаем.

— Благодарю, — у Петра дрогнул голос.

Атаман повернулся к Никише:

— Ну, а у тебя что? Сын пишет?

— Пишет, как же, — оживился Овчаренко, — рассказывает, что загонял их там наш Ботвиньев.

— Загонял!? — атаман довольно хохотнул, — десятник наш молодец, вернется сын со службы настоящим казаком. — Он пригнулся поближе к Никише и словно по секрету, но так, что все слышали, проговорил, — Ботвиньев мне твоего казака намедни в письме нахваливал: добрый рубака получается. — И рассмеялся, переходя к другой группе казаков. Рассмеялся и смущенный Никиша.

— Ну вот, а ты переживал, — хлопнул его по плечу Петр.

— Я на тебя посмотрю, — отозвался Никиша и широко заулыбался.

Долго ещё не расходились казаки. Вспоминали былые сражения, слушали рассказы стариков, хохотали так, что привыкшие к стрельбе кони у привязи вздрагивали и поводили ушами: «Что это, уж не стреляют ли?»

До самого вечера досидели. Пока не начало смеркаться и не захрустел опять под ногами ледок на растаявших было лужах. Петр Никитович в этот вечер вернулся домой успокоенным и уверенным, что у сына все будет хорошо.

Шел 1913 год.

Засада

— Первый пошел, — шепотом сообщил Василий Иванович Куров, рукой отодвигая ветку сирени, в зарослях которой они с Виктором Викторовичем Калашниковым просидели добрых часа полтора. Засели, когда еще только начинало темнеть. А теперь медленно, но неотвратимо накатывала осенняя ночь. Тут еще эти комары. Вроде осень, а этой заразы меньше не становится. Казаки мужественно отмахивались, но о том, чтобы бросить пост и уйти, никто из них даже не думал.

На той стороне улицы, за тяжелыми металлическими воротами все это время было тихо. Никто не зашел, не вышел. Про точку по торговле анашой и, возможно, чем-то покрепче казакам рассказал на днях Алешка-Кузня. Он жил по соседству. Но так оперативно казаки вряд ли пошли бы следить за подозрительным домом. Все-таки надо еще какое-то подтверждение. Кузня, конечно, парень серьезный, но мог же и ошибиться. Обидеть человека подозрением легко, потом самим же будет неудобно. Однако сегодня этот же адрес сдал один из местных наркоманов. Чтобы не отправиться прямиком в районную КПЗ, он без колебаний выдал адрес своего продавца. Наркомана, всыпав ему уже пяток традиционных плетей и взяв на заметку, отпустили. А сами задумались. Еще оставались сомнения, здесь жил молодой парень Володя Тихоречкин, работавший в колхозе, тоже из казаков. Не хотелось верить, что кто-то из своих может скурвиться, и Атаман решил, прежде чем идти к нему с обыском, удостовериться наверняка.

Полтора часа ничего не происходило. Чапай даже успел с удовлетворением подумать, что они ошиблись — никакая это не «точка» по продаже наркотиков, а обычная усадьба, где живут нормальные честные люди. Ошибся Кузня. С кем не бывает. Но тут худая фигура, быстрым шагом проходившая по дороге, резко свернула к калитке и, не оборачиваясь по сторонам, как того ожидали казаки, подняла руку и нажала на кнопку звонка.

Мужики затаились. Василий Иванович осторожно отпустил ветку. Почти тут же над невидимым за высокими воротами крыльцом вспыхнул свет, и через некоторое время, достаточное для того, чтобы человек за забором мог пересечь широкий двор, калитка распахнулась. О чем хозяин говорил с гостем и что они делали, из-за кустов было не слышно и не видно. Но общение было коротким. Буквально через полминуты дверь захлопнулась, и ночной прохожий направился в обратную сторону. Он шел быстро, опустив голову и спрятав руки в карманы.

Виктор Викторович оглянулся на напарника с немым вопросом: «Берем?»

— Вперед, — тихо скомандовал Чапай, который в силу более почтенного возраста и выдержанности натуры был определен Атаманом старшим в этой паре.

Казаки одновременно выскочили из кустов прямо перед вздрогнувшим от неожиданности парнем. Это был обычный паренек, невысокий, с коротким выстриженным на висках ежиком. Казаки его не узнали. Да и видно было плохо — эти окраинные улицы в районе мельницы никогда не освещались. Саму мельницу разрушили еще в первые революционные годы, но название сохранилось. Сюда даже при советской власти, когда станица входила в состав колхоза-миллионера и денег хватало на самые смелые проекты, вроде музыкальной школы, которой позавидовал бы и районный центр, освещение так почему-то и не провели. А может, казаки и не видели этого типа никогда. В большой Курской это было обычным делом.

Чапай остался стоять впереди, контролируя движения парня. Механик зашел сзади. Пока тот недоуменно следил за его перемещениями, Виктор Викторович, не церемонясь, крепко прижал локти парня к телу и ободряюще проговорил:

— Сейчас тебя будем обыскивать — не дергайся.

Словно не услышав предупреждения, тот резко с хрустом крутанулся и, наверное, вырвался бы из захвата, если бы Василий Иванович в этот момент бесцеремонно и от души ладошкой не двинул парня по уху. Того ощутимо качнуло, и он медленно осел, прикрыв ладонью вспыхнувшее — даже в темноте заметно — ухо. Виктор Викторович с удивлением глянул на старшего товарища.

— Уважаю.

— Вы шо, мужики, — выкрикнул парень с напором. — Шо я вам сделал?

— Сейчас объясним, — Виктор Викторович нагнул несопротивляющегося парня вниз и, придерживая, уложил на живот. — Вася, выворачивай карманы.

Тот опять дернулся, но механик держал крепко.

— Что это? — Василий Иванович поднял руку с пакетиком, в котором угадывалась конопляная рассыпуха.

Калашников наклонился и зачем-то заправил вывернутый карман.

— Надо же, с первого раза и в точку. Наркотики. Ну, теперь не отвертишься. В милиции все расскажешь, где взял и зачем. — Узнаешь свое?

Чапай присел рядом и, держа пакетик двумя пальцами, поднес его к лицу парня.

— Так вы менты, — неизвестно чему обрадовался тот, — так это другое дело, — он оживился, — я делаю заявление: это мое, нашел на дороге, буду употреблять сам, никому не дам. А самому у нас можно. Так что вы меня поймали незаконно. И вообще, я жаловаться на вас буду.

Мужики переглянулись.

— Что будем с ним делать? — деловито поинтересовался Виктор Викторович.

Чапай решительно выпрямился.

— Встал, быстро.

Парень не стал перечить, видно, сообразил, что это не поможет, и послушно поднялся, отряхивая пыль с колен.

— Ну и что дальше? — он нахально уставился на Чапая, признав в нем старшего.

Вместо ответа Василий Иванович повернулся к напарнику:

— Что-то не хочется о говно руки марать.

Виктор Викторович оценивающе глянул на парня:

— Еще зашибем ненароком.

— Слушай, — Чапай что-то решил, — у нас на базе кладовка свободная?

Механик усмехнулся:

— Пару железяк вытащим и освободим.

— Берем его.

— Э… мужики, вы чего, куда это? — парень снова забеспокоился.

Казаки, не обращая внимания на его довольно уверенное сопротивление, молча увлекали парня за собой. До базы было недалеко, с полкилометра. Постепенно, сообразив, что от этих непонятных мужиков не вырваться, он перестал сопротивляться и пошел сам. Изредка, когда он замедлял шаги, кто-нибудь из казаков подталкивал его в спину.

— У нас посидишь, а завтра судить тебя будем, — пояснял по дороге ситуацию Виктор Викторович. — В милицию тебя не потащим, раз ты такой шустрый. Казакам ты попался, а это, парень, совсем другой расклад. Нам ведь без разницы, сколько у тебя анаши — один грамм или полкило. Плетей завтра всыплем штук двадцать или тридцать. Как думаешь, Иваныч, хватит ему?

— Как вести себя будет, если не хватит — добавим.

Парень молчал и только иногда усмехался, мол, травите, травите — ничего вы мне не сделаете.

Затолкнув так до конца и не осознавшего серьезность положения наркомана в душную кладовку, Василий Иванович запер дверь и обернулся.

— Ну, что, похоже, скурвился Тихоречкин?

Виктор Викторович поиграл желваками.

— Он свое получит, а раз свой, то и спрос с него другой будет. Чтоб не позорил, гад.

Василий Иванович оглянулся на проходную.

— Может, позвонить Егорычу, рассказать?

— Завтра расскажем, — отрезал Виктор Викторович, — пусть поспит спокойно. Нечего человека на ночь волновать.

— Ну, тогда что, по домам? До завтра?

— Да, давай по домам. Устали сегодня, завтра все решать будем.

Виктор Викторович ушел первым. Василий Иванович еще постоял перед запертой дверью, прислушался — узник не шевелился. Он посмотрел на ключ от кладовки, висящий рядом с дверью на гвоздике, перевел взгляд на замочную скважину, почесал затылок и… решительно отвернулся.

Поручив на проходной казаку из охраны присматривать за кладовкой, отправился домой. По дороге решил завернуть на дискотеку, музыка которой далеко разносилась по притихшим улочкам станицы. И только вывернул из-за угла в последний проулок перед площадью, как увидел шагающего впереди в том же направлении Атамана.

— Ну вот и поспит, — улыбнулся про себя Чапай и, окликнув начальника, ускорил шаг.

Атаман, услышав приближающиеся шаги, обернулся.

— А это ты, Иваныч… Куда торопишься?

— Тебя увидел, решил нагнать… Мы там наркомана с Витей выследили. Взяли с поличным.

— И куда дели?

— У нас сидит пока, в кладовке.

— Там же железа всякого полно.

— Мы почти все вытащили, движок старый только остался, он ему не помешает.

— Ну, хорошо. Утром разберемся.

— А ты, Егорыч, тоже на дискотеку?

— Ну да, загляну, все равно домой идти мимо, как у них там обстановка, гляну.

— Я тоже решил заглянуть…

— Самое злачное место в станице.

— После магазина.

— Может, и так. Они друг друга стоят.

Миновали последний поворот, вышли на площадь, где стоял Дом культуры. Фонари опять не горели. Казаки зашагали медленней, внимательно всматриваясь под ноги.

— Слышь, Егорыч, — оборвал молчание Василий Иванович, — все хотел тебе сказать, да, как-то не получалось…

— Что такое? — встревожился Атаман.

— Племяш твой опять полдня на работе не был, а потом пришел с таким ароматом, что хоть нос затыкай.

Атаман нахмурился.

— Вот же, сучонок, а… Ну все, больше ему это с рук не сойдет. Был бы еще не родственник, можно было еще что-нибудь подумать. А так — перед людьми неудобно. Скажут: покрываешь племянничка, а других за то же самое уже давно бы выгнал. И правы будут. — Он решительно повернулся к Чапаю. — Завтра же пришли мне его — будет писать заявление по собственному желанию.

— А ты, это, не круто ли? Может, так обойдемся? Поговоришь еще, постращаешь? Валерка — парень-то неплохой, работящий.

— Работящий, не спорю, но только когда трезвый. Нет, все, решено.

Василий Иванович нахмурился в темноте. Долго шли молча.

— А давай его на пруды охранником отправим, — Василий Иванович оживился, — я тебе еще не говорил, нам председатель предложил пруды взять в собственность — у него они уже совсем до ручки дошли, рыба почти вся повывелась. А ведь какая рыбалка была! Вот такие, — он отмерил на руке почти до плеча, — амуры ловились и толстолобик. Помнишь, пацанами с удочками бегали? И не гоняли особенно, если не наглели. Что для них пару карпов, если в магазин десятками тонн каждый год сдавали.

— Когда он предложил? — оборвал лирическое отступление Атаман.

— Да сегодня после обеда позвонил, тебя не было. Я думал завтра тебе рассказать.

— Пруды — это интересно, — загорелся Атаман, — а кто там сейчас, раньше же Петровна работала, а сейчас вроде на пенсии она.

— А никого там нет. Как тетя Вера ушла, так больше специалистов на прудах и нет. Она Володю — охранника одного учить пыталась, да он больше по другой части оказался — по спирто-водочной.

Атаман на несколько секунд задумался.

— Ну, хорошо. Если с прудами все выйдет, посажу Валерку на шлагбаум, да и по хозяйству пусть помогает. Петровну надо будет попробовать подключить. Недавно видел ее там, где Митрич цыган порол, она же еще ничего такая шустрая.

— Попробуем, что не попробовать. Только тебе надо будет самому к ней доехать, поговорить. Она тебя больше уважает. За что только, не понятно, — улыбнулся в темноте Чапай.

— Ладно, съездим на днях. Смотри, там на лавочке, не наши сидят?

— Да, вроде, они.

Атаман первым свернул с тропинки и направился в сторону угадывающихся в отсветах дискотеки казаков. Василий Иванович поспешил за ним.

Драка

Юре Гойде — пожилому и мирному казаку — водителю автоколонны в субботу выпало дежурить на дискотеке. В напарники ему достался слесарь Колька Самогон. Колька — отдельная страница в истории станицы. Парень с редкой фамилией вырос в семье без отца, пропавшего еще на заре Колькиной жизни, с мамой и бабушкой, тоже женщиной одинокой. Женщины жили тихо, старушка тихая и верующая смотрела за огородом, мать работала уборщицей в школе. Только благодаря должности матери он школу и закончил. Если бы не она, сидеть бы ему по три года в каждом классе, с вечными двойками в дневнике. Из сострадания к маме и со вздохом облегчения его выпустили в срок с троечным аттестатом. Парень выдался крепким, в драки лез по поводу и без, и почти никогда не бывал битым. К 18 годам он уже несколько лет состоял на учете в милиции как завзятый хулиган. Не проходило месяца, чтобы участковый не наведался домой к Самогонам — показать очередное заявление об избиении, рассказать о том, что сына опять видели нетрезвого на улице. Она, соглашаясь, кивала головой и в очередной раз просила простить ее ребенка — он же еще несовершеннолетний. Все были уверены, что уже скоро жизненной школой для парня станет исправительно-наказательная система. Но вышло по-другому. Когда ему стукнул призывной возраст, мать отправилась в район и долго со слезами упрашивала начальника РОВД Семена Семеновича Жигулева — невредного, в общем, мужика, снять сына с учета и отправить в армию «на самую тяжелую службу», чтобы дурь из башки выветрилась. Тот долго не соглашался. В те годы план по призыву выполнялся с запасом, и таких ненадежных, стоящих на учете, забирать на службу не рекомендовали. Но в конце концов сердце у главного милиционера района оказалось не железное, и мужик сдался.

Парень попал в десантную учебку, а оттуда прямиком в Афган, в разведроту. Вернулся через два года с медалью «За отвагу» на груди. Станичники, наблюдающие за становлением Кольки, что называется, с пеленок как парня бесшабашного и хулиганистого, после армии перестали его узнавать. Он почти не изменился внешне — такой же упрямый подбородок, белокурый прямой волос и выстриженные виски. Разве что поухватистей размах в плечах да появилось во взгляде что-то такое, что соринкой застревает в уголках глаз ветеранов любых, даже локальных войн, если они, конечно, не просидели боевые выходы на штабных стульях. И вроде глядеть не мешает сильно, а все видится по-другому. Такое искривление зрения или восстановление до нормы — это смотря откуда смотреть — случается у многих вернувшихся с войны. Знание того, чего лучше бы и не знать.

Неожиданно для всех Колька перестал пить, даже пиво не употреблял. Уже через неделю после возвращения устроился в автоколонну. Мать, почти по Пушкину (знал классик, что писал), радости за сына не пережила и в том же году скончалась. Самогон остался с бабушкой, которая уже с трудом передвигалась и почти не выходила со двора. Разве что иногда добиралась до церкви, чтобы послушать проповедь или песнопения. Схоронив мать, он еще более посуровел и на предложение очередного бывшего товарища поскорбеть по ней за бутылкой поднес к его носу кулак-булыжник и коротко предложил попробовать для начала такое угощение. Больше к нему не приставали.

Он и на станичную дискотеку в составе казачьего патруля вошел неспешно, вперевалочку — хозяин. Остановился посередине еще пустого зала, вставив ладони под солдатский ремень, огляделся. Если до этого момента у кого-то и было желание почесать кулаки или еще как покуражиться, при виде уверенного Самогона, наверняка, пропало безвозвратно.

С Юрой Гойдой важно встали у стенки. Станичные девчонки с интересом поглядывали на Кольку. Он хмурил брови, стараясь не замечать заинтересованных девичьих взглядов, но кончики ушей предательски алели.

Гойде поначалу было не по себе — если бы не патруль — добровольно к дискотеке он и близко не подошел бы. Современная музыка, по его мнению, била по ушам и превращала подростков в идиотов. Своих детей Гойде Бог не дал — жена померла при первых родах, дитё не выходили, и с тех пор он официально не женился. Последние лет пять жил с 45-летней женщиной, у которой взрослый сын недавно переехал в столицу края, оставив родителей одних.

Постепенно Гойда осмотрелся и, не будь музыка такой громкой, чувствовал бы себя вполне комфортно. Тем более, когда рядом, сложив руки на груди, контролировал ситуацию бесстрашный и бесшабашный Самогон.

Так простояли около часа. За это время ни на танцплощадке, ни в округе — удивительная для станичной дискотеки вещь — не произошло ни то что драки, даже потасовок не было. Пьяного малолетку, сунувшегося было, расталкивая ряды девчонок, танцевать, Самогон просто взял за воротник и, чуть приподняв до касания пола цыпочками, хладнокровно вывел на воздух. На глазах у довольной распаренной молодежи он поддал парню коленкой ниже спины, и когда тот с матерками и угрозами: «Мы еще встретимся!», — поднялся с земли и потрусил прочь, также, не торопясь, вернулся в зал. Часам к 10 мужикам опротивело слушать однообразные бьющие удары «техно», и они уселись на лавочке несколько в стороне от дискотеки, но так, чтобы можно было видеть все подходы к танцплощадке. Сентябрьские вечера на берегу Лабы — время благодатное. В одних рубашках еще не холодно, а ни мух, ни комаров уже почти нет. По крайней мере здесь, на открытой площадке, где легкий ветерок сдувает их к кустам, в заросли. Мужиков слегка разморило. Да и то, когда они вот так просто сидели на лавочке в это время суток? Самогон — парень молодой, у него еще выдавались такие минуты. А вот Юра, давно отвыкший от таких маленьких радостей, удалившись хоть и на небольшое, но все-таки расстояние от дискотеки, откровенно получал наслаждение. И от легкой прохлады осеннего вечера, и от яркого звездного неба, и от статуса блюстителя порядка в родной станице. Несомненно, осознавал значимость своего задания и Колька. Вон как внимательно оглядывает освещенные подходы к крыльцу Дома культуры.

Такие мысли родились в голове у Юры Гойды в тот момент, когда их нашли на этой скамейке Атаман с Василием Ивановичем.

Мужики, увидев неторопливо приближающегося Егорыча, не сговариваясь, поднялись с лавочки.

— Здорово, Егорыч, — они дружно потянули ладони для пожатия.

Крепко пожав руки, начальник автоколонны оглянулся с интересом на танцплощадку и поинтересовался, как дела.

— Тихо все, — Колька Самогон искрился самоуверенностью.

— Так уж и тихо? — не поверил Атаман и посмотрел на Гойду.

Тот понял это как вопрос.

— Правда тихо, Егорыч, — подтвердил он, — один пьяный малолетка был, Колька выставил его, и все.

Атаман недоверчиво покачал головой.

— Что-то у нас все как-то гладко начинается.

— Так не расчухались еще, — заулыбался Колька, — ну да пусть попробуют, мы теперь — власть, задницы враз надерем.

Атаман хотел что-то сказать, но в этот момент все увидели бегущего по улице в их сторону человека. Мужики поспешили навстречу. Узнали издалека — Миша Гаркуша из патруля.

— Егорыч, — закричал тот, размазывая кровавые сопли по щеке, — наших бьют!

— Вот тебе и спокойно, — вырвалось у Атамана.

Казаки как по команде сорвались с места. За ними с крыльца танцплощадки сыпанула молодежь, в основном парни, но были и девчонки. Как будут драться взрослые мужики, хотелось взглянуть, а то и поучаствовать всем. Дискотека в считанные секунды опустела.

Казаки пробежали по темной улице, свернули в проулок, проскочили его вслед за разгоряченным Гаркушей и вылетели на небольшой пяточек-развилку у реки. Драка затихала. Кто-то без движения лежал на земле, свернувшись калачиком, в стороне у забора пытался поднять голову другой. Еще один участник драки, прижавшись спиной к бетонному забору, отмахивался двухметровым дрыном. На него наседали трое разнокалиберных парней. Атаман с удивлением узнал в человеке у забора механика Виктора Викторовича. Заметив подкрепление, тот громовым голосом объявил: «П….ц, вам, козлы!» — и перешел в наступление. Почти без замаха, как копьем, он ткнул одного из нападавших, ближайшего к нему в плечо. Тот ойкнул и осел, держась за руку. Только тут парни заметили, что окружены.

— Мужики, не бейте, — закричал один и зачем-то поднял руки, — мы сдаемся.

Следом поднял руки и второй, третий, «помеченный» дрыном механика, не уверенно задрал одну руку, вторая — отсушенная — повисла вдоль тела. На землю упали металлический прут и самодельные нунчаки.

Атаман подскочил к лежащему ближе. Перевернул на спину.

— Лешка, Иванов, — узнал он. — Что с тобой?

Тот медленно открыл глаза и с удивлением посмотрел на начальника. Потом перевел взгляд за его спину и тихо ответил:

— Не знаю.

И медленно сел, держась за голову — из-под пальцев потекла струйка крови.

Парень, лежащий в стороне, тем временем медленно развернулся и пополз в темноту. Самогон ухватил его за ногу.

— Куда собрался? Тебя отпускали?

— Кто это? — Атаман поднял голову.

Виктор Викторович бросил дрын к забору и подошел.

— Один из этих, шустрых, я ему немного по башке задел.

Атаман оглянулся и, увидев стоящего рядом в толпе зевак зама по общим вопросам, скомандовал:

— Этих всех на базу, заприте в кладовку. Алексея я в медпункт отведу. И толпу разгоните. Нечего тут зрительный зал устраивать.

Юрий Гойда повернулся к толпе и замахал руками:

— Расходись, чего собрались, не цирк, правда что.

Молодежь неохотно, оглядываясь, потянулись в сторону темных улиц.

После драки кулаками машут

Перед планеркой Никита Егорович нашел сына в цеху. Тому предстоял выезд на месторождение, и он готовил бульдозер, — делал ревизию техники. Но попытка поговорить откровенно опять не удалась. Иван снова сослался на занятость и не вылез из-под капота, лишь коротко пообещал заглянуть домой на днях. А в нескольких метрах слесаря разбирали двигатель, и хоть они делали вид, что происходящее их не интересует, Никита Егорович понял, что поговорить с сыном при посторонних он не сможет. Атаману ничего не оставалось, как удалиться, гоняя желваки на скулах.

***

Актив казачьего войска и автоколонны заседал в кабинете Жука второй час. Присутствовали почти все, кроме Митрича, который с утра проводил дознание задержанных. Для этого ему выделили свободный Красный уголок. Митрич по очереди заводил туда вчерашних задержанных и дотошно их расспрашивал. Ожидаемых криков слышно не было, но почему-то все были уверены, что признаний он все равно добьется. Атаман, дождавшись пока все соберутся, в двух словах рассказал товарищам о вчерашнем происшествии. Казаки враз нахмурили брови и с плохо прикрытой завистью заоглядывались на участников драки. Первым делом дали слово Виктору Викторовичу. Механик сидел в конце длинного стола, прикрывая ладошкой огромную, с синим отливом шишку на лбу. В этот раз никто не улыбался: дело выглядело серьезным — Иванову пробили голову и сломали руку. Еще ночью его увезли в районную больницу. Когда его укладывали на носилки вызванной «скорой помощи», Кузня, держался хорошо, но его явно покачивало, то ли от слабости, то ли еще и сотрясенье мозга получил.

Механик оказался в эпицентре драки случайно — он возвращался домой после удачной засады у наркоточки по соседству с молодым Ивановым. Виктор Викторович приближался к своему дому, когда услышал крики около речки. Не размышляя, побежал по узкому переулку на шум. Вылетев из-за забора, он неожиданно для себя оказался в эпицентре драки. Двое парней с красными от возбуждения лицами пинали упавшего человека, который закрывал одной рукой голову, другой живот, двое других мутузили Мишу Гаркушу. Несмотря на отсутствие освещения, механик узнал его сразу. Невольно эти двое остановились на секунду, чтобы посмотреть, кто это выскочил на них. Виктор Викторович, мгновенно сориентировавшись, приложился кулаком к челюсти ближайшего (тот отлетел к забору) и пнул ногой в пах, как оказалось, неудачно, следующего. Крикнув Гаркуше, чтобы бежал за помощью, он рванул к любителям пинать упавшего. Но те уже сами двинулись навстречу. К счастью механика в траве под ногами валялся обломок жерди.

— Если бы не этот дрын, не знаю, как бы я и продержался, — закончил Виктор Викторович и потер ушибленное плечо.

— Да, — задумчиво протянул Атаман и мрачно обернулся к сидящему у стенки Гаркуше: тому досталось меньше, чем механику, события вчерашней ночи выдавал только слегка припухший нос, — твоя очередь, давай, Михаил, рассказывай, с чего все началось.

Водитель неловко поднялся.

— Сиди, — махнул рукой Атаман.

— Мы шли себе, никого не трогали, однозначно, — начал Гаркуша, медленно приседая, — тут Леха Иванов увидел в закутке, где переулок: кто-то шебуршится. Ну, мы подошли. А там такая некрасивая картина: парни деваху, извините за выражение, раком зажали, и трусы с нее тянут. И так это все нехорошо. Однозначно изнасилование. Девчонка мычит — ей, наверное, рот зажали. Мы тут: «Стой! — кричим, — сдавайся! Казачий патруль пришел». Они деваху оставили и к нам, все четверо, молчком так. Парни оказались неробкие. Крепкие сволочи. Да у них и другого выхода не было, как попытаться нас прижучить. Иначе, однозначно, тюрьма. Ну, в общем, повздорили мы. Если б не Викторович, да вы потом, капец бы нам пришел. Жизни, может быть, и не лишили. Темно все-таки, лиц этих насильников мы не видели, а вот покалечить малехо могли бы, однозначно.

Виктор Викторович не удержался от ухмылки:

— Ничего себе малехо, — и потрогал шишку на лбу.

— Дело, казаки, серьезное, — подвел итог Атаман. — Я за участковым машину отправил, он должен скоро подъехать. Какие подонки в наши руки попали! А? Насильники! Вот вам и первый результат казачьего самоуправления. В общем, будем официально все оформлять. У кого есть, что добавить к сказанному.

Начальник штаба вытянулся из — за голов соратников и поднял руку.

— У меня есть.

Атаман откинулся на спинку стула.

— Говори, Иваныч.

Виктор Иванович поднялся и расправил рубаху под ремнем.

— У меня, собственно, предложение, — он обвел изучающим взглядом притихших казаков, — пока милиция едет, надо этих насильников по-казачьи наказать. Как давеча цыгана, — он выпрямился, — а то срок дадут или не дадут — то еще неизвестно, а так они уже узнают, что такое казацкая нагайка и казачья власть. Пусть попробуют ее, на себе, так сказать. И в следующий раз ой как подумают, прежде чем гадить.

— А кто такие были, выяснили? — подал голос Василий Смагин.

Атаман задумчиво поглядел в окно, выходящее на двор колонны, где и находился Красный уголок.

— Как раз сейчас и выясняют, — тихо произнес он, — может, даже уже выяснили. — Атаман нашел взглядом Василия Смагина. — Вась, не в службу, а в дружбу, добеги до Алексея, если он что-то уже узнал — пригласи его, пусть поделиться.

Тот согласно кивнул и шумно поднялся.

Атаман снова повернулся к продолжающему стоять начальнику штаба.

— Насчет, наказать. Я согласен. У казаков возражения есть?

Казаки возмущенно зашумели.

— Какие возражения, ты что, Егорыч? — выразил общее мнение Виктор Викторович.

— Ну и хорошо, — Атаман хлопнул ладонями по столу, — а чтобы им еще лучше казацкое угощение запомнилось, наказывать их будем в ДК — там нам Парамонов целую комнату выделил, вот мы перед ней, в холле значит, и разместим скамеечку. Так, казаки?

Казаки одобряюще зашевелились. В этот момент распахнулась дверь кабинета, и на пороге появился невозмутимый Митрич. В дверях он немного задержался.

— Заходи, не бойся, — пошутил выглядывающий из-за могучего плеча тренер и слегка подтолкнул Алексея в спину.

Тот усмехнулся и уверенно прошел к свободному месту. Но не сел, а остался стоять в ожидании расспросов.

— Узнал что-нибудь? — качнулся к нему Атаман.

Митрич поднял голову.

— Конечно, узнал. Не наши это — сотненцы. Двое сидели по малолетке, один — за изнасилование.

Все дружно вскинули головы.

— Ах ты, рецедивист-сучонок, — прошипел Виктор Викторович.

— С девчонкой один из них на дискотеке познакомился, пошли вроде как прогуляться, а этот гаденыш и привел ее к друзьям — у них, оказывается, такая задумка была. И трое, пока он там девчонку кадрил, его на берегу ждали. Так что это было сознательное, спланированное изнасилование. И еще. — Он помолчал, скрипнув зубами. — Помните, у нас месяц назад девчонка, десятиклассница, утопилась, потом узнали, что беременная. Так вот. Это тоже их работа.

В кабинете начальника стало мертвецки тихо. Эту историю, всколыхнувшую вроде уже приученную телевидением не принимать чужую боль близко к сердцу станицу, все хорошо помнили. Родители единственной дочки — отличницы, красавицы, уже готовившие ее к поступлению в институт, после похорон продали здесь все — дом, машину, раздали мебель и уехали куда-то на север. Мать девочки тихо помешалась. Урода, попортившего девчонку, искали потом не только милиция, но и сами станичные жители. Казалось, что в станице при желании можно было узнать, выяснить, докопаться до чего угодно, но здесь ни официальное, ни общественное расследование так ни к чему и не привело. Никто ничего не видел, не слышал и даже не подозревал. И вот они нашлись!

Тишину нарушил тихий, но внутренне напряженный голос Атамана.

— Митрофаныч, это точно?

— Точнее не бывает. Слабый там у них один оказался, «красавчик», — недобро усмехнулся Митрич, — при виде нагайки соловьем заливаться начал. Это он и кадрил девчонок. А десятиклассница утопившаяся, кстати, сама на них напоролась. На том самом месте, где и вчера их поймали. От подруги возвращалась.

В тишине медленно поднялся Виктор Викторович.

— Егорыч, разреши, я сам этих п…ов пороть буду.

Митрич мрачно глянул на механика:

— Ну, уж нет, я наследственную нагайку никому не уступлю. Если бы они мне где-нибудь на улице попались, а не здесь на базе, я бы с ними по-другому поговорил. И к х…м всю милицию…

— Так, мужики. Еще чуть-чуть и мы тут неизвестно до чего договоримся, — оборвал разгорающиеся страсти Атаман. — Митрич и все. Берите машины и везите этих… — он поискал слово помягче, но, так и не найдя, махнул рукой, — везите их, короче в ДК. А я в школу позвоню, чтоб прислали школьников. Это дело надо сделать показательным. Давайте поторопитесь, пока участковый не подъехал. Поставим его перед фактом, никуда не денется, поддержит, а не поддержит, так и… с ним. — Атаман поднялся первым. — Все, по коням, казаки.

Наказание

Выехали после планерки. В служебной «Волге» начальника автоколонны, несмотря на конец сентября, было душно, и ее пассажиры — Виктор Иванович и Атаман — опустили стекла до упора. Водитель Гаркуша попытался было расшевелить казаков, рассказал пару анекдотов, на которые они из вежливости вяло улыбнулись. И сник. Молчали. Никита Егорович в который раз переживал вчерашние события. Правильно поступил, не правильно. Капитан из районного РОВД, приехавший за насильниками, застал последнего «красавчика» животом на скамейке со связанными руками под сиденьем. Он недоуменно обернулся к атаману.

— Ты это, не переусердствовал?

— Нет, — твердо бросил Атаман.

— Да я не против, — сдал назад капитан, — но адвокаты сразу повод получат, мол, переступили закон, варварство. И добиться ведь могут, что отпустят этих.

— У вас, у ментов, своя правда — скользкая, а у нас казаков своя — настоящая. А даже если и отпустят — ни в Павловке, ни тем более здесь им все равно не жить.

— Может, ты и прав, — капитан замолчал и отвернулся.

«Красавчик» косил глазами на потного Митрича, застывшего рядом с окровавленной нагайкой в руке. Он уже все видел! Видел, как выли не по-человечески, по-волчьи его подельники. Как мочились, а то и накладывали в штаны к ужасу одиннадцатиклассников, выстроившихся в стороне у стенки. Как превращались накаченные загорелые спины в рваные, исполосованные, ненастоящие, потому что настоящие такими просто не бывают, куски мяса. Когда пришла его очередь укладываться на лавку, он уже не смог подняться — пришлось помогать, и обмочился он раньше других, даже не с первым ударом, а как только привязали его и отошли.

Десять плетей — это даже крепкому на дух Атаману под конец показалось многовато. Но Митрич стоял твердо: если первому десять всыпали, хотя и уносили потом, ухватив за руки и за ноги — у самого колени подгибались, то и последнему столько же надо, а то что это будет за справедливость. Атаман вынужден был согласиться. Школьники-старшеклассники не все выдержали зрелище. Под конец из тридцати добровольцев-мальчиков, вызвавшихся поприсутствовать на наказании (правда, казаки понимали, что большинство из них приняли приглашение только как законный повод уклониться от уроков), осталось не более десяти. Да и те стояли бледные и вроде как напуганные. Но стояли, не уходили. В центре их небольшой группки, поглядывая напряженно, со сжатыми до белизны на косточках кулаками стоял сын Атамана Степан. Высокий, плечистый, с серьезными серыми глазами, весь в отца, как с самых пеленок отмечали подруги жены. Он одним из первых согласился прийти сюда, и может быть, эта его готовность передалась и другим одноклассникам, и они все до одного отправились в Дом культуры. К тому же, девочка, которую сотненцы пытались вчера изнасиловать, училась в этой же школе и закончила ее только несколько месяцев назад. Все ее неплохо знали и уважали. Роденков вечером рассказывал, что местные мужики собирались вчера что-то вроде засады устроить у въезда в станицу — соседей-павловцев отлавливать, чтобы ни один больше в Курскую не заехал. Ну, и естественно, не с пустыми руками караулить хотели — ружья в станице есть и сабли дедовские в ход пошли бы. Андрей еле их уговорил погодить с засадой. Мол, Атаман обещал лично разобраться с сотненцами. Только это и подействовало, остановились мужики, но неохотно остановились. Посмотрят, как у Атамана переговоры пройдут. А там определятся, что дальше делать.

Никита Егорович поглядывал на ребят, исподволь с удовлетворением на сына и думал, что эти вот десять парней потом передадут остальным все, что сейчас увидели, с подробностями, может быть, даже преувеличивая, и тем самым, сами того не ведая, начнут такой силы воспитательный процесс в душах и умах своих и своих ровесников, какой никогда бы и ни при каких других обстоятельствах не смогли запустить ни школа со своими гуманитарными, ни к чему не обязывающими программами, ни семья с родителями, которым надо на жизнь зарабатывать, а на детей времени уже не остается, ни даже авторитетные старшие товарищи, при условии, конечно, что они НОРМАЛЬНЫЕ. Митрич медленно поднял руку, и в напряженном воздухе раздался легкий рассекающий воздух свист.

* * *

… Виктор Иванович поерзал на переднем сиденье и обернулся.

— О чем думаешь, Егорыч? О чем с павловским Атаманом говорить будем?

— И об этом тоже.

— А я вот думаю, что не приведет наша поездка ни к чему. Что ему сказать такого, чего он не знает? А главное, что делать? Бандитскую станицу нам не перевоспитать. Они испокон такими были. Только раньше пыл на войну да на стычки с горцами выпускали, а сейчас ни того, ни другого нет, вот им драками и приходится довольствоваться.

Никита Егорович, задумчиво глядя в окно, постучал пальцами по коленке:

— Может, ты и прав. Ты, конечно, казак опытный, тебе видней. Слушай, Иваныч, — Атаман наклонился к переднему сиденью, — ты вот историей интересуешься, говорят, тетради с воспоминаниями казаков собирал (начальник штаба грустно вздохнул), а с чего вообще между станицами вражда пошла, знаешь?

Виктор Иванович словно дождался любимого вопроса. Он довольно блеснул взглядом и еще круче развернулся на сиденье.

— Тут история от самого возникновения станиц идет. С позапрошлого века. Павловка — станица первой линии, то есть организовалась она лет на пятьдесят-шестьдесят раньше нашей. Заселяли ее коренные казаки — донцы, причем не обычные донцы из войска, а из северных станиц, которые никаким черкасским атаманам не подчинялись — фактически разбойники. Их маленькие городки и черкасские атаманы и войска регулярные периодически войной брали и с землей сравнивали. Да только дух их разбойничий извести так и не смогли. Они уходили в другие края и снова начинали купцов грабить, татар, турок ли, ни с кем не согласуясь, бить. Это они по первому же зову шли к Пугачеву, Разину, Болотникову и составляли основу их армий. С годами им все сложней, конечно, было свободу свою держать — людно становилось на Дону. И когда о переселении на Кубань охотчих людей объявили, они первыми туда и отправились. Было это где — то в конце восемнадцатого века. А тогда здесь ох как горячо было. Черкесы против наших поселенцев первой линии целые дивизии выставляли, по нескольку тысяч человек. Много казаков полегло, конечно, но большинство приспособилось и жить, и воевать одновременно. Можно сказать, те казаки-разбойники в свою стихию попали. Какие здесь тогда законы были? Кто сильней, тот и прав. А потом, когда сопротивление горцев на спад уже пошло, начали заселять так называемую вторую линию — в основном станицы ставили на места казачьих постов. И, что немаловажно, заселяли их донцами в меньшей степени — почти все желающие с Дона уже выехали к тому времени, а в основном переселенцами с Курской, Воронежской губерний, с Белгорода, Харькова. Среди них были и казаки, конечно, но далеко не все, большинство — крестьяне, которых тут же по прибытии, а кого и не тут же — по-разному было — и принимали в казачье сословие. В общем, с точки зрения павловцев, наши, курские, были как бы ненастоящими казаками, да и пришли они сюда, так сказать, на готовенькое — черкесы-то были уже в основном биты. Хотя досталось и курским, конечно, своя доля и горя, и боев, и славы. Особенно в первые десять-пятнадцать лет. С присутствием павловцев горцы уже кое-как смирились, а тут русские еще городки ставят — весь край под себя забрать хотят. Ну и лезли на Курскую почем зря.

Атаман дождался паузы в монологе начальника штаба и быстро спросил:

— Ну а почему они сотненцы, а мы желтоухие?

— Ну, а это уже пошло с революции. Последний атаман у павловцев был Сотников. Войну с немцами четырнадцатого года начал ветеринаром, но очень быстро за какую-то сумасшедшую отвагу и, как рассказывают, беспримерное везенье поднялся в чинах. Говорят, пули его не брали, но то, может, и сказка. У Деникина в гражданскую он уже генералом служил. Но, правда, тут его везенье и кончилось. То ли в плен попал, то ли сам сдался, и красные генерала под Перекопом расстреляли. Хотя есть и другие сведения, вроде видели его в тридцатых годах в Париже, жив и здоровехонек был, а расстреляли тогда не его вовсе.

— А Желтоухий? — напомнил Атаман.

— А у нас последним атаманом выбрали как раз Желтоухого. Он был из молодых. Тогда в атаманы уважаемые казаки не хотели идти. Как будто чувствовали, что эпоха перемен надвигается, страшная и грязная. А в такие времена, как известно, первому больше всех достается или славы, или вины. Ну, славы тогда — не дураки, догадывались, не ожидалось, а вот проблем на одно место предвиделось изрядно. А может, измельчали казаки, боялись ответственности, за семьи свои боялись. Не нам, вообще-то, о том судить. Короче, вот и поставили неопытного и невоевавшего. Естественно, павловцы к нему относились, мягко говоря, несерьезно. У них-то Сотников! А у нас какой-то Желтоухий. К тому же наша станица красных если и не поддержала, то лояльной осталась, а вот соседи почти полностью у Деникина со своим атаманом воевали. Правда, потом, в тридцатых годах, когда геноцид казаков начался, наших уничтожали наравне с павловцами, вне зависимости от того, за кого воевали и воевали ли вообще.

— Да, — протянул Атаман, — дела. — И только тут заметил, что машина уже стоит перед Павловским клубом, где располагался штаб казачьего войска, а водитель вместо того, чтобы ненавязчиво толкнуть их в плечо, сам внимательно слушает начальника штаба.

— Что ж ты, Гаркуша, молчишь, что мы уже на месте, — проворчал Атаман.

— Так я не молчу, я слушаю, мне ж тоже интересно.

— Надо же, быстро приехали, — усмехнулся Виктор Иванович и вслед за Атаманом выбрался из «Волги».

Сотненцы

Павловский Атаман Корнелий Петрович Заболотный, мужик статный, в годах с седой густой шевелюрой и неожиданно черными (некрашеными) усами, в казачьей форме, выглаженной до неестественности, встречал гостей на крыльце клуба.

— Приветствую, коллеги! Проходите, проходите… жду вас. — Он протянул каждому широкую горячую ладонь.

С Корнелием и Атаман, и Виктор Иванович знакомы были давно. Никита Егорович — так с самого детства. Приходилось и драться пару раз. Но даже когда метились друг другу по носу, настоящей злобы не было, скорей спортивный азарт присутствовал: «А вот я тебе вперед юшку пущу». Останавливались, как только у кого-нибудь показывалась кровь. Счет их личных встреч, насколько помнил Атаман, был ничейный.

В комнате у казаков оказалось прохладно. На стене почти во всю ширь раскинулось знамя Кубанского войска, на столе атаман заметил искусно выполненный макет казачьего поста с маленьким казаком на вышке времен войны с горцами. Оценив заинтересованность гостей, Корнелий Петрович с удовольствием прокомментировал:

— У нас умелец есть, из дерева все, что хочешь, сделает.

— Просто макет обычного поста, или какого — то конкретного?

Заболотный почесал затылок.

— Вообще-то таких постов по Лабе раньше немало стояло. На месте одного из них, кстати, потом ваша станица образовалась. Так что можете считать, что это прообраз вашей Курской или наших первых постов. Мастер четко их делает. Во всех деталях.

— Знаю я, про кого ты говоришь. Сенька Василюк поди? — Виктор Иванович взял в руки поделку.

— Хорошая вещь, — согласился атаман, усаживаясь на предложенный стул рядом с Виктором Ивановичем, — сувенир почти что.

— Точно, Василюк, все-то ты, Иваныч, знаешь.

— Я вас всех знаю. А этого Сеньку в детстве, помню, вытянул как-то раз меж лопаток черенком вил. Я сено на огороде скирдовал, а он к нам во двор запрыгнул — удирал от кого-то, ну и срезать решил видно. Так я его и ухватил на бегу. Даже не оглянулся, стервец, только спину чесанул и деру. Видно не зря всыпал тогда — нормальный казак получился.

— Чайку или чего покрепче?

— Благодарю, Петрович, давай сначала о деле.

Корнелий Петрович подставил стул поближе к казакам и присел не за свой стол, а напротив, подчеркивая неофициальный формат общения.

— Слышал, что у нас в клубе вчера было? — Атаман не стал городить подходов.

— Сегодня с утра уже рассказали.

— И что думаешь?

— Думаю, правильно все сделали. Одобряю и поддерживаю. Знаю я этих отморозков. Беспредельщики. И признаться, даже немного завидую вам, у нас до того, чтобы наказывать ублюдков, не додумались. Контингент, так сказать, немного другой.

— А в чем другой-то? — поинтересовался Виктор Иванович.

— В чем другой? — задумчиво протянул Корнелий Петрович и повернулся к начальнику штаба, — а в том же самом — уголовники через одного! Оружие в станице почти у каждого. Ты, Никита, меня с детства знаешь, никого я не боялся никогда. С вашими дрались, без разницы с кем и сколько. А тут такая ситуация, есть такие оторвы — им человека завалить, что два пальца… Вот месяц назад случай был. Даже по центральному телевидению показывали. Фрол — придурок один — соседа — Антонова Вовку — тоже не пай-мальчика из обреза шлепнул, как кабана, только за то, что того гуси на егошний огород залезли. Начали, как водится, перепираться через ограду, а Фрол молча в дом зашел и вышел уже с обрезом. Бах — и нет мужика, а у того жена с двумя детьми осталась, между прочим.

— У нас по центральному телевидению только такое и показывают, — проворчал начальник штаба, — нет, чтоб путное показать, а то одни убийства и изнасилования. А дураки всякие смотрят и за пример берут. Зато прославились.

Корнелий Петрович согласно опустил голову.

— Это верно. Только мне эта слава даром не нужна. В чем бы другом бы прославиться, настоящем.

— Ты это к чему рассказал? — Никита Егорович распрямил спину.

Корнелий резко поднял глаза на Жука:

— А к тому, что у меня тоже семья и тоже дети растут. Вот к чему.

Виктор Иванович отвернулся в сторону и тихо проговорил.

— У всех дети.

Корнелий с шумом поднялся и подошел к окну.

— Я все понимаю. Виктор Иванович, прав ты, конечно. Но и я тоже прав. Не новый человек, с рожденья здесь, всех знаю, как облупленных. И потому точно говорю — у нас так, как у вас, делать нельзя. Вот цыган мы уже полгода как выдавили — ни одного в станице не осталось. И наркотики сразу исчезли. Вот здесь можно было так.

Атаман усмехнулся:

— Они теперь к нам все переселились. Но мы тоже уже всех лишних выставили. А вот до того, чтобы вообще всех — как-то не додумались.

— Ну и зря. Эту заразу только полной ампутацией лечить можно. А вот с казаками у нас надо по-другому. С другой стороны.

— А поконкретней, с какой другой?

Корнелий круто развернулся и вернулся на стул.

— Ситуация непростая и неоднозначная. Беспредельщиков нам с вами не остановить. А вот Тихомиров, это вор в законе, у нас в районном центре живет, я думаю, сможет.

— А он захочет связываться? — Виктор Иванович недоверчиво вскинул брови.

— Захочет, — Корнелий даже ладошкой пристукнул по столу для убедительности, — более того, он уже захотел. Вы думаете, одни вы делом занимаетесь, а мы тут просто так, штаны протираем…

— Ты по существу, — перебил его Жук.

— Я и говорю по существу. Встречался я на днях с Василием Яковлевичем, он, кстати, сейчас бизнесмен, на икс-пятом ездит, весь такой презентабельный, если бы не знал, что вор в законе, никогда бы не догадался. Так вот, он обещал позвонить, как освободится. Я своих уже предупредил, соберем всех, кого сможем, что-то вроде встречи с авторитетным человеком организуем. А Тихомиров для наших — это авторитет настоящий, я же говорил, у нас через одного — сидельцы в прошлом. Ну и вы подъезжайте, поговорим, пообщаемся.

Никита Егорович переглянулся с начальником штаба.

— Подъедем обязательно, только сообщи заранее, я все-таки работаю. Ну, а если вдруг не смогу, последнее время директор меня через день в город вызывает — дел по горло, Виктор Иванович с Митричем подъедут, по-любому кто-нибудь из наших будет.

— Добро, — кивнул головой Корнелий и улыбнулся, — ну, а теперь можно и по чайку?

— Вот теперь можно и по чайку, — согласился Атаман и впервые за встречу расслабился, — я Гаркушу позову? Он в машине сидит.

— Мишку-то, конечно, зови, — Корнелий обернулся с чайником в руке, — интересно, он помнит, как я об его башку арбуз разбил. Сколько ж нам тогда было, лет по 13, наверное.

— Но вот сейчас и спросишь, — отозвался Атаман уже от дверей.

Но выйти не получилось. На пороге его чуть не сбил небольшой, но стремительный, как клинок, казак. Заметив посторонних, он сначала заколебался, но, узнав соседей, быстро поздоровался и, приблизившись к своему атаману, что-то шепнул ему на ухо. Тот выслушал и встревоженно вскинул голову.

— Казаки, вы меня извините, дела срочные. Чай без меня попейте. Если хотите — подождите. Думаю, я не надолго.

Никита Егорович насколько смог безразлично поинтересовался:

— Что случилось-то?

— Да тут кое-что, свои дела, мужики, извините, некогда.

Павловский атаман в сопровождении посыльного быстро прошествовал мимо замерших казаков и вышел из комнаты. Виктор Иванович посмотрел ему в спину.

— Будем ждать?

— Обойдется. Дома дела ждут.

— Ну, тогда поехали.

— А чаек так не попили.

— Дома попьем. Никита, а давай в музей на обратном пути заедем, я тебе экскурсию проведу, заодно покумекаем, как его оживлять будем.

Атаман сосредоточенно глянул на часы, пожевал губами, глядя в окно, и кивнул.

— Добро.

Уже на выезде из станицы Никита Егорович краем глаза заметил в переулке гомонящую толпу мужиков, а в ее центре размахивающего руками Корнелия.

Машина проскочила мимо на скорости, и рассмотреть подробности Атаману не удалось. Но и того, что увидел, оказалось достаточно, чтобы заподозрить неладное.

— Дай Бог Корнелию сил, — тихо проговорил он и обернулся к Виктору Ивановичу. — а у них тут и правда кипит, видел, что творится, Иваныч?

— Нет, а что?

— Похоже, сотненцы в набег собрались.

— На нас что ли?

— Ну, а на кого еще-то? Корнелий их образумить, похоже, пытается.

— Дай Бог, чтобы получилось. Не хватало еще, чтобы свои со своими передрались.

— Да уж. То-то врагам радости доставим.

Гаркуша, не отрывая взгляда от дороги, усыпанной ямами, а потому требующей от водителя повышенного внимания, поддержал:

— Золотые слова, Егорыч. Раньше, по истории помню, как все эти Александры Македонские и Цезари всякие делали. Какой их принцип был главный? Знаешь?

— Ну, какой?

— Разделяй и властвуй. Вот и нас так же сейчас стравить пытаются, чтобы потом каждого поодиночке и удавить. Правильно я говорю?

— Правильно, правильно, — Василий Иванович развернулся назад с переднего сидения, — Никита, давай его с собой возьмем, когда с вором этим встречаться будем. Он им все доходчиво объяснит, и нам проще будет.

Атаман улыбнулся:

— А что, я не против.

— Э, мужики, вы чего, — Гаркуша встревоженно глянул сначала на начальника штаба, потом на Атамана, — я на людях говорить не умею. Сразу вам всю встречу запорю.

— Не напрягайся, — успокоил Никита Егорович, — не хочешь — не надо. Хотя… Подумай, может согласишься, я тебе благодарность по войску объявлю.

— Нет уж, спасибо. — Гаркуша резко крутанул рулем, и машина затормозила у крыльца Дома культуры.

***

Музей располагался в одном из многочисленных помещений Дома культуры, на втором этаже. Здесь же, только на первом этаже, находилась и комната казаков для собраний. Местный очаг культуры построил в станице легендарный председатель колхоза Иван Нестерович Зарецкий. Зарецкий за тридцать лет руководства колхозом сделал для Курской столько, что благодарные станичники последнее время всерьез подумывали о том, чтобы поставить ему в центре перед администрацией памятник вместо неактуального Владимира Ильича. Это по его инициативе и на средства хозяйства в станице построили две средние школы, музыкальную школу, асфальтовый завод и заасфальтировали его продукцией все улицы Курской. Последним его детищем стал ДК. Он поставил здание Дома в 1973 году на фундаменте разрушенного им же храма. А через год умер от рака. Сковырнул родинку на щеке и вскоре слег от воспаления.

Идея памятника бродила в головах давно, но до реального воплощения еще не дозрела. Хотя, нашлись бы деньги, никто, наверняка, возражать не стал.

В ДК было прохладно. Высокие, давно небеленые потолки, гулкие разбитые каменные ступени, поскрипывающие доски пола, местами с протертыми до черноты латками — все говорило об изрядной заброшенности Дома культуры. Впрочем, двое посетителей во главе с начальником штаба, быстро миновавшие пустой холл и вприпрыжку почти вбежавшие за, казалось, не знающим устали, несмотря на почтенный возраст, Виктором Ивановичем на второй этаж, по сторонам особо не заглядывались. Они здесь бывали регулярно и к обшарпанным стенам местного очага культуры привыкли.

Виктор Иванович достал из кармана ключ и открыл высокую старинную дверь.

— Присаживайтесь, — он кивнул на лавку у стены. — Никита Егорович, как у тебя со временем?

Атаман всмотрелся в циферблат.

— Ну, вообще-то время у меня есть, минут тридцать.

— Достаточно, — Виктор Иванович потер ладошки, — раз уж вы сюда зашли, я вам небольшую лекцию прочитаю.

Гаркуша собрался было что-то возразить, но Осанов остановил его движением руки:

— Даже если вы что-то знаете, повторение не повредит.

— Да я ничего. Не против, — Михаил пожал плечом.

— Вот ты, Никита, когда здесь был в последний раз, поди, еще когда в школе учился?

Атаман улыбнулся виновато:

— Угадал, Иваныч, на экскурсию классом водили.

— Тогда тем более надо послушать. А то людей воспитывать в духе патриотизма собираемся, а сами собственную историю не знаем. — Виктор Иванович приблизился к древней казацкой сабле, висевшей на стене. Клинок слегка поржавел, белый когда-то эфес приобрел темный, почти черный цвет, по краю ручки, приглядевшись, можно было разглядеть вкрапления то ли зеленого, то ли серого. Но и в таком виде сабля производила впечатление дорогого старинного оружия.

— Вот, — начал начальник штаба, — редкая вещь, нашли в погребе, какого-то сгоревшего дома, какого именно, к сожалению, не известно. Сохранилась, можно сказать чудом. Когда музеем заведовала небезызвестная Антонина Шелехова, а она командовала здесь больше десяти лет, до самой смерти. Умерла она, как вы знаете, в середине 90-х, многое отсюда пропало. Очень многое. — Он на мгновение задумался, опустив голову.

— Чем она «небезызвестная-то?» — заполнил паузу Гаркуша.

Атаман тоже с интересом уставился на Осанова.

— Чем? — начальник штаба живо вскинул глаза, — я вам скажу. Антонина — участница войны. Вернувшись домой, посвятила себя борьбе за мировой коммунизм. Даже замуж не вышла по этой причине. А казаков ненавидела… до зубовного скрежета. И вот такую, можно сказать, фанатичку поставили руководить нашим музеем. Начинал собирать музей, как обычно, с миру по нитке мой учитель, гуру, как сейчас бы сказали, Еньшин Петр Терентьевич. Когда он на пенсию вышел, Антонину и поставили. Здоровье у нее уже было не очень, а тут должность не пыльная, фронтовичка все-таки. Вы вот знаете, что я много лет еще с семидесятых годов, воспоминания казаков и казачек собирал. А там были даже столетние бабульки, такие интересные истории рассказывали! Двадцать общих тетрадей исписал. Драгоценнейшая информация! — Он снова затих и отвернулся к окну.

Гаркуша лениво листал журнал почетных гостей, Атаман с интересом разглядывал эфес редкой сабли.

— Так она их просто выбросила, представляете, многолетний труд — в мусорку!

Водитель оторвался от журнала:

— Вот стерва.

— А ты уверен, что выбросила, — Атаман заерзал на стуле, — может, спрятала куда?

— Ага, спрятала… Вон контейнер, на заднем дворе. Туда и спрятала.

— А ты так, по памяти, помнишь что-нибудь оттуда? — Никита Егорович никак не хотел поверить, что такой бесценный кладезь информации потерян навсегда.

Начальник штаба пожал плечом:

— Кое-что помню, конечно, но это — малость. Знал бы, что не только записывать, но и запоминать надо… Поздним умом все богаты. Мог же и копии сделать. Не сделал. Кто же мог знать, что такое случится. Большая часть безвозвратно утеряна.

— Ну, для примера, расскажи что-нибудь.

— Для примера, — он задумался, — ну вот случай, бабушка — лет под девяносто ей было — рассказывала, как один дед — Калашников, он на отшибе жил, перестрелял с чердака через окошко шестерых черкесов, которые к нему пограбить забрались.

— Это нашего Викторыча родственник что ли? — Гаркуша захлопнул книгу почетных гостей.

— Он самый. Ты не перебивай. Так вот, дед стрелял, бабка патроны подавала. Потом никто из черкесов пальцем его не трогал, на свадьбы приглашали почетным гостем, джигитом называли. Или вот, твой дед рассказывал, Никита, про своего деда Петра, по-моему.

— Был такой, — оживился Атаман.

— Рассказывал, как его и твой, значит, предок, в первый рейд ходили за речку. Тогда они на нас в воскресный день напали во время соляного базара. Несколько человек в плен взяли. Наши их догнали и всех подчистую извели. Петр тогда самый молодой был, а тоже отличился.

— А подробности помнишь?

— Ну, так, кое-что. Если сесть повспоминать, может, что и всплывет.

Атаман решительно поднялся, следом встал и Гаркуша.

— Надо будет с тобой как-нибудь встретиться в тесном кругу и порасспросить поподробней, может, на рыбалку как-нибудь выберемся? Теперь ты у нас единственный знаток истории станицы, так сказать, энциклопедия казачья. Может, что и про предка моего вспомнишь.

— А про моего там ничего не было? — Гаркуша, сидя, сложил руки на груди. — Я же тоже из местных, Гаркуши и до революции здесь жили.

— Сразу так на память ничего не приходит, — виновато отозвался Виктор Иванович, — хотя что-то упоминалось где-то. Ну, сейчас так сразу не вспомню.

— Иваныч, ты давай этого дела так не бросай, — водитель приблизился к нему вплотную, — вспоминай про моего деда. С меня «поляна». Точно надо на рыбалку собираться, — он вопросительно обернулся к Атаману.

— Давай попробуем, на следующей неделе, или…, ладно, там ближе к делу определимся.

— Договорились, — Гаркуша ткнул ладонями в колени и поднялся. — Ты как, Иваныч, я так понял, не против?

— Я не против, все что вспомню, расскажу, а не вспомню, придумаю, — он хитро подмигнул казакам.

— А вот этого не надо, — Атаман решительно взялся за ручку двери, — сказок нам и так уже достаточно порассказали.

С этими словами они вышли в холл.

Дед Тимка

Деду Тимке Калашникову настроение испортили сразу после обедни. Потный, но воодушевленный, каким часто бывал после проповеди, даже не проповеди, а как определял для себя дед, лютой крепости напитка под видом святых речей, помахивал ногами, сидя на телеге, не понукая умного коня, и тихонько размышлял. Эта речь с амвона пробирала его до печенок, до самой глубокой внутренности. Этакий крепчайший самогон батюшкиного разлива, от первого стакана которого личность будто другой становится. Так некоторые казаки на круге выступали, горячо, крепко и в то же время уважительно. Вроде только послушал, а будто пьян делаешься, слезы на глаза наворачиваются. А потом одна рука сама собой к сабле тянется, а другая — к седлу. А вот после огненных слов отца Георгия хотелось не саблю в руки брать, а бросить все и в монастырь отправиться, чтобы Богу служить и на мирские дела не отвлекаться.

«Сегодня как раз казаки соберутся погутарить, — думал про себя старик, привычным взглядом оглядывая окрестности неширокой улицы, убегающей из станицы, — надо будет с ними это обсудить. Что скажут, а то, может, и правда в монастырь собраться. Не сразу, конечно, а для начала так просто съездить, посмотреть. Запрягу в бричку Мурома и поеду. А что? Дней за пять доберусь, монастырь не так уж и далеко, всего верст триста, не более. А за хозяйством пока Пантелей присмотрит. Вот только кобыла жеребиться должна скоро, не знаю, справится ли? — старик опустил голову и призадумался. — Даже не знаю, что и делать. Надо все-таки с казаками посоветоваться. — он шевельнул вожжи. — Не спи, Муромка. Ох, и жара…»

Прозрачное небо висело над головой, словно раскаленная жаровня, да еще земля дышала таким ощутимым теплом, что подошвы сапог, раскачивающиеся в такт двигающейся телеги, казалось, еще немного и задымятся. Широкие улицы станицы не давали тени, вишни и яблони теснились ближе к домам, а большая часть пыльной дороги оставалась пуста и горяча. Дет Тимка, почти не замечая знакомых много лет окрестностей, бездумно разглядывал хаты станичников под камышом, раскиданные вдоль улицы без всякого порядка — как Бог на душу положил, разновозрастную детвору, играющую на дороге в «пекаря» и отбежавших, чтобы его пропустить, высокие тополя на окраине — давно приевшиеся, но все равно родные картины. Старик неспешно двигался посередине дороги, обмахивался скомканным платком и также размеренно размышлял о своем будущем, которое представлялось им в эти минуты исключительно монастырским.

Он решил добраться до хаты, наскоро перекусить — с утра дома не был — и сразу выдвигаться обратно. На выезде из станицы дед Тимка пожалел коня, которому в такую жару тоже было нелегко, и он обильно потел на крупе, сполз с соломы, набросанной в телегу, и зашагал рядом, придерживая вожжи одной рукой. И в этот самый момент, когда дед Тимка таким вот образом мирно строил планы на будущее, обтираясь мокрым уже рукавом, какой-то босой сорванец неожиданно выскочил из-за плетня и, оглядываясь назад, со всего маху врезался белесым затылком деду в живот. Дед Тимка охнул и согнулся. Но рука свое дела знала: жилистые, почти коричневые пальцы намертво ухватили скользкое от пота ухо мальчишки. Дед остановился. Замер и Муром, лениво обмахиваясь хвостом.

— Ай, ай, — заверещал паренек, — больно!

Дед Тимка медленно восстанавливал дыхание, сбитое ударом, и так же неторопливо выпрямлялся, не обращая внимание на морщившегося от боли сорванца. Наконец, он выдохнул ком воздуха, будто застрявший в горле, и внимательно глянул не по годам острым глазом на попавшуюся в его руки добычу.

Мальчишка уже не верещал, только молча кривился, ухватившись обеими руками за крепкие, словно железные, пальцы деда.

— Ты чей будешь?

Мальчик поднялся на цыпочки, пытаясь уменьшить натяжение уха, и выдавил:

— Осанин.

— Звать как?

— Иваном.

— Почему под ноги не смотришь?

— Я больше не буду, — мальчишка уже чуть не плакал.

Дед Тимка немного остыл и ослабил хватку.

— Дед — Макоша?

— Да…

— Тьфу, ты, — старик от досады сплюнул и отпустил набирающее красноту ухо. — Такой у тебя дед хороший казак, и такой у него внук бестолковый.

Мальчишка молчал, опустив голову и ладошкой потирая оттопыренное горячее ухо.

— Иди домой и скажи отцу, чтоб выпорол. Понял?

— Понял, — мальчишка шмыгнул и попятился.

— Я приду — проверю.

Парнишка кивнул, сорвался с места и сразу же исчез за углом. Дед Тимка нахмурился и покачал головой. Потом он вспомнил, что ему надо торопиться.

— Но, двигай, давай, — старик дернул вожжи.

Конь проигнорировал приказ, вяло махнул мордой и вздрогнул кожей, отгоняя мух. Дед для видимости потянулся за нагайкой. Муром, скосил круглый глаз назад и, заметив движение хозяина, медленно с ленцой тронул с места.

— Совсем разбаловался, — проворчал старик и легко запрыгнул спиной вперед на телегу, — отдохнул и хватит. Делаешь ему хорошо, а он сразу на шею садится.

Телега неторопливо покатилась дальше. Добираться было не близко.

Дом старика Калашникова стоял на отшибе. Крепкий деревянный сруб, обмазанный глиной и побеленный. Над домом возвышался высокий чердак, набранный из неструганных плах, с окошком на фасаде. Вокруг двора, по бокам от высоких дощатых ворот дед поставил сплошной плетень, чтобы птица не выскакивала, да и спокойней так — все-таки в стороне от станицы, ежели что случится, пока помощь подоспеет. А так, все какая-никакая, а защита, от неприцельных пуль укрыться можно. Правда, последнее время черкесы баловать перестали. То ли боятся, то ли поумнели. Впрочем, дед за многие годы жизни бок о бок с горячими соседями составил о них вполне определенное мнение, точно выражавшееся в его понимании русской поговоркой: «Горбатого могила исправит».

Погруженный в неспешные мысли, старик и сам не заметил, как подъехал к воротам своего дома. Спрыгнул на землю, привычно огляделся. Вроде тихо. На своих местах находилось все, что должно находиться. Хотя, один раз дед подозрительно прищурился — небольшой стожок сена, накиданный в стороне от ворот, у основания немного разлохматился. Старик слегка насторожился, но виду не подал и шаг не замедлил. Если кто там и притаился, ни за что не догадается, что обнаружен. Впрочем, дед сам себя тут же и урезонил. «А вообще это и ветер может, или козочка дикая, что это я сразу решил — человеческих рук дело? Наверное, старый стал, потому за каждым кустом черкес и мерещится.» — дед Тимка осторожно и незаметно выпустил воздух через зубы.

— Ладно, — решил, — потом между делом захвачу вилы и будто за сеном подойду — проверю. Береженого, как говорится, бережет. — Он уверенным движением закинул руку за калитку, привычно нащупал засов и потянул его.

Вот уж действительно, если начинает с утра все идти наперекосяк, то одним тычком в живот не ограничится. Во дворе, прямо за воротами первым же шагом он вляпался в коровью лепешку. В доме гремела чугунками жена деда Тимки Пелагея, в углу двора около сенника копошился сын Пантелейка. Он уже больше двадцати лет жил своим двором, а сюда наведывался иногда помочь по хозяйству. Дед коротко задумался: кто же это за коровой недосмотрел, Пелагея или Пантелейка? Обычно корову встречает жена, но связываться с супругой, которая сама была остра на язык и спуску деду не давала, не хотелось. К тому же во дворе находился сын, а, значит, он тоже мог впустить буренку на дневную дойку. Вычислив виновного, дед решительно направился к сеннику.

Пантелей — здоровый казак, на добрых полторы головы выше отца, поправлял ограду у сенника. В этот момент он вкапывал блестящий от сока кленовый столбик на место старого сгнившего. Увидев быстро приближающегося, раздраженно шаркающего испачканной подошвой отца, он выпрямился и с силой воткнул лопату в землю.

— Случилось чего, батя?

Этот спокойный, с заботливыми интонациями голос еще больше вывел из себя деда Тимку:

— А ты не знаешь, да?

— Нет, — покрутил головой Пантелей.

— Корова кучу под калитку наложила, заходите гости дорогие, — мы вас ждем. А если бы не я зашел, а… а Атаман, к примеру?

Пантелей хмыкнул.

— Так не зашел же.

— А я что, по — твоему, кусок дерьма, что ли? Мне, значит, можно? Ну, что молчишь?

Пантелей, немного ошарашенный напором отца, примирительно вскинул руки.

— Да Вы что, батя? Какая муха Вас укусила?

— Муха?! — Отец задохнулся от злости, — я тебе покажу муху.

Он повертел головой в поисках чего-то твердого и, углядев под забором кусок жерди, неожиданно легко скакнул в сторону, подхватил его и, замахнувшись на сына, шагнул вперед.

— Ну, это Вы батя, зря, — Пантелей, показалось, без усилий выдернул из отцовской руки жердь и, размахнувшись, с силой швырнул ее за плетень, — остыньте.

Дед Тимка неожиданно сник, но боевого блеска в глазах не утратил.

— Значит, ты так? Родного отца ни во что не ставишь?

— А, думайте, что хотите.

Пантелей отвернулся и, взяв в одну руку лопату, принялся дальше засыпать столбик, другой рукой придерживая его в вертикальном положении.

Но отец и не думал успокаиваться:

— Значит, не хочешь с отцом разговаривать по-нормальному, задом к нему повернулся?

— Да угомонитесь Вы уже, — Пантелей снова остановился. — Будете приставать, вообще к Вам больше не приду, сами все делайте.

Дед Тимка недобро прищурился и наклонил голову набок.

— Значит сам… — он сердито всмотрелся снизу на здоровенного сына и вдруг решительно взял его за руку, — а ну пойдем со мной.

Отец так стремительно увлек сына за собой, что тот, только когда дошел, почти добежал за батей до ворот сообразил поинтересоваться:

— Куда это?

— Куда?! На круг казачий! Отца не уважаешь? Казаков послушаешь, пусть повоспитывают маленько, раз меня уже ни во что не ставишь.

— Да Вы что, батя? Мне уж самому скоро пятьдесят стукнет, куда меня воспитывать?

— Ниче, ниче… — отец был неумолим, — пусть повоспитывают, — он так и тянул растерянного сына за собой, не выпуская руки и поспешая, пока не спала решительность. За воротами он запрыгнул на телегу и крепко дернул коня на поворот. Тот, словно почуяв решительное настроение хозяина, не стал перечить и сноровисто развернулся. Только отъехав на версту от дома, он, наконец, выпустил руку Пантелея, благо, тот не вырывался, а послушно шел рядом с телегой.

— Вот так рядом и иди, — пригрозил дед Тимка и на всякий случай подтянул вожжи — пропустил его немного вперед, чтобы всегда видеть перед собой спину проштрафившегося сына.

Пантелей хмыкнул и, ничего не сказав, зашагал впереди.

Ехали и шли долго, наверное, около часа. Молчали. Солнце пекло неумолимо. Рубаха сына взмокла на спине. Деду Тимке тоже было непросто. Он только что преодолел этот путь в одном направлении и тут же, не передохнув и даже не перекусив, двинулся в противоположном. Он видел, как сын приноравливает свой размашистый шаг к движению телеги. Поначалу это раздражало, а когда уже вошли в станицу, отец вдруг подумал, что хороший все-таки у него сын. Но чтобы, не дай Бог, не передумать и не пожалеть охальника, он тут же строго одернул себя и начал вспоминать, как тот давеча перечил ему. И странное дело, чем ближе подходили к центру станицы, тем менее обидными казались старику слова сына, и не таким решительным становилось выражение его глаз.

Казаки уже собирались на площади. Группами они курили в тенечке под развесистыми каштанами. Старик привязал коня у прясла и, оглядываясь на сына — не отстанет ли? — направился к народу. Калашникова окликнули.

— Тимофей, погодь.

Дед Тимка оглянулся. К нему бочком — последствия ранения в спину — и от того, казалось, важно приближался старый друг Макоша Осанов. Друзья деловито поздоровались. Макоша пожал и руку Пантелея, при этом удивленно глянув на его потную рубаху.

— Ты это куда его? — обратился он к Тимофею.

— Да вот, веду к Атаману.

— Чего натворил?

— Непослушание отца.

Дед Макоша недоверчиво смерил взглядом невозмутимого Пантелея.

— Неушто? Пантелей, ты чего это, не с той ноги встал что ли?

Сын осторожно покосился на отца.

— А Вы его спросите, я-то что?

Дед Макоша закинул руку на затылок.

— Тимка, может ты того, на первый раз простим?

Тимофей Калашников словно очнулся.

— Ага, счас! — Он решительно толкнул сына в спину. — Идем, нечего разговаривать. — Он нахмурился и, не глядя в глаза другу, продолжил, — ты, Макоша, меня не отговаривай, я все решил, — и снова подтолкнул медлящего сына, — иди, иди, вон Атаман, сейчас тебя научат батьку уважать.

Атаман — Григорий Желтоухий хоть и жил в станице с самого рождения и родителей имел уважаемых, сам уважения еще не заработал. Григория выбрали атаманом только потому, что все остальные казаки, более его подходящие на эту должность, дружно отказались возглавить Общество. В воздухе пахло грозными событиями, порохом пахло, и большинство казаков не хотели взваливать на плечи ответственный груз, судьбы своих друзей, родственников и одностаничников. Не хотели и побаивались. Проще в сторонке-то. Правильно вздыхали старые казаки, собравшись вечерком на завалинке: «Эх, не те стали казаки, что раньше были, не те!»

Атаман лихо сбежал с крыльца и быстро приблизился к курящим в сторонке казакам. Те, оглянувшись на него, замолчали.

— Ну что, станичники, начнем совещанию?

— А что не начать, — за всех ответил дед Макоша.

Атаман обернулся к толпившимся казакам:

— Уважаемые казаки, прошу на круг, — Его гулкий бас легко перекрыл легкий гомон на площади.

Казаки неспешно тушили цигарки, сплевывали на них и, затоптав в пыли, выдвигались к соборному месту.

Собрания в станице проводили на площади перед каменным храмом Казанской Божьей Матери. Место было просторное, солнечное, утоптанное. В глубине площади из-за ряда толстых стволов ясеней выглядывало одноэтажное саманное здание станичной казармы. С противоположной стороны в тени густого вишенника перед дворами обычно собирались зрители — смешливые девки, с интересом поглядывающие на неженатых казаков, нарядно одетые замужние женщины с медлительными, но острыми взглядами и полными передниками семечек, мальчишки, завистливо косящиеся в сторону отцов и дедов, может быть, решающих в эти минуты судьбу станицы, и молодые парни, старающиеся держаться серьезно, но то и дело сбивающиеся на дружеское подшучивание. Вот и сейчас там было шумно и весело. Зрителей, как всегда, собралось чуть ли не больше, чем самих участников еженедельного круга.

Григорий Желтоухий заскочил на трибуну, сбитую из свежих досок и, одернув гимнастерку, поднял руку. Казаки продолжали переговариваться. Перекрывая шум, Атаман заговорил:

— Казаки, сегодня у нас два вопроса.

Шум немного затих, но полностью не прекратился. Атаман сделал короткую паузу и продолжил:

— Из Екатеринодара прислали бумагу, — он поднял листок с черной гербовой печатью над собой, — предлагают Обществу купить кинжалы. Эти кинжалы специально для казаков аж в самой Бельгии делали. Вот тут прописано: «Производитель Таннер».

— Почём продают? — поинтересовался кто — то из толпы.

Атаман снова заглянул в листок.

— По 15 копеек.

Мужики тихо переговаривались. У самого края толпы высокий старик Африкан Митрич извлек из ножен старинный кинжал с потертой костяной ручкой.

— А зачем мне ваш заграничный кинжал, — густой голос, казалось, без труда заглушил шум на площади, — у меня и старый еще лет сто прослужит. Проверенный.

Толпа загомонила.

На помост, кряхтя и поругиваясь на собственные болячки, забрался начальник штаба дед Макоша. Насколько смог, выпрямился и хриплым голосом негромко обратился к станичникам:

— Казаки! — И обвел постепенно замолкающий круг строгим взглядом. Дождавшись тишины, продолжил. — я эти кинжалы знаю, такой сам в молодости носил, да потерял, когда наших станичников отбивать ходили во время соляного базара.

Казаки заусмехались — помнили. Кто сам участвовал, но большинство по рассказам старых казаков.

— Не знаю, где они у них лежали, но если товар непорченый, то кинжалы добрые. Да вы и сами поди знаете — тановские у многих есть. Это те же самые. По 15 копеек купать можно, если нужон, скажем, сына там собрать или еще куда. Если не надо, то и не берите. У нас Обчество свободное, никому ничего не должны, а царские льготы-послабления мы своей кровушкой отрабатываем. Так, казаки?

— Так, — подхватила площадь.

Атаман, призывая к порядку, поднял руку.

— Ну, тогда, я все сказал, — старик развернулся и, дошаркав до края платформы, опустил ногу на первую ступеньку.

— С первым вопросом, считай, разобрались, — Григорий Желтоухий довольно усмехнулся в усы, — вторым пунктом у нас сегодня «Разное». Кому есть чего сказать кругу?

Казаки притихли, заоглядывались. Никто не стремился выходить на трибуну. Что надо, и потом можно обсудить, без того, чтобы лезть на непривычное возвышение, появившееся на площади всего-то месяц назад. Григория придумка, чтоб, значит, повыше приподняться. А то ростиком-то Атамана Господь обидел, вот он и изголяется. Шебутной!

— Ну, так что, казаки, есть чо сказать, или так по-домашнему потом погутарим? — верно оценил сомнения товарищей Атаман.

— По-домашнему, — раздались несколько голосов. — Слазь ты с этого эшафоту, надоело бошку задирать.

***

Дед Тимка дождался, когда казаки составят список желающих приобрести «танновские» кинжалы. На удивление и к удовольствию Григория желающих нашлось немало. Подождал, пока обсудят еще и порядок распределения в нынешнем году покосов — в связи с появлением новых жителей в станице, пришлось за счет общественной земли нарезать дополнительные участки, — нагомонятся, и только тогда решил, наконец, подойти к Атаману. Пантелей, все это время спокойно переговаривающийся с товарищами, увидев уверенно выбравшегося из толпы отца, враз замолчал, с опаской поглядывая на него. Честно говоря, он так до конца и не верил, что батя готов выдать его на суд круга, потому как про себя был уверен, что ничего такого не сделал.

Дед уверенно вышел из группы казаков его возраста — старейшин и приблизился к Атаману. Григорий уважительно поднялся навстречу старику.

— Здорово, Григорий, — дед Тимка немного смущался.

— Здорово дядя Тимофей, — Атаман пристально глянул на уважаемого казака. — Что у тебя? Слухаю внимательно.

Дед остановился и неуверенно потер небритую щеку.

— Да вот, такое дело, Григорий… — Он обернулся к товарищам, словно ища у них поддержку. Некоторые кивнули ему, мол, чего, ты не теряйся, раз решил. — Сына надо поучить, Пантелея.

В глазах атамана мелькнуло удивление. Пантелея он знал хорошо и представить себе, что тот что-то такое натворил, с ходу не смог. Подавив искру изумления в глазах, он серьезно поинтересовался.

— Что натворил?

— Неуважение родителей.

Это было серьезное обвинение. Атаман подтянулся и осуждающее качнул головой.

— Дела… Ну, давай сюда Пантелея.

Казаки оглянулись. Из толпы неуверенно выбрался медведеобразный Пантелей. Пройдя несколько шагов, он остановился, переминаясь с ноги на ногу.

Атаман смерил младшего Калашникова изучающим взглядом, словно первый раз увидел, и повернулся к казакам-ветеранам.

— Что будем делать, казаки?

Пантелей, не поднимая глаз, безжалостно мял изрядно поношенный картуз, дед Тимка невольно напрягся.

Из группы ветеранов выступил вперед, прихрамывая на левую ногу, невысокий и сморщенный Роденков. Топорща геройские усы он рубанул рукой.

— Раз Тимофей считает, что надо наказать, значит надо, он, не подумавши, словами бросаться не будет.

— Всыпать ему, чтоб отца уважал, — поддержал его из толпы Макоша Осанов, а то совсем молодежь распоясалась. И другим чтоб не повадно было.

Атаман выдержал паузу:

— Других мнений нет?

Казаки молчали, потягивая цигарки.

— Ну…у, — он немного растерянно обернулся к Пантелею, — ты слышал, Пантелей. Круг решил — лягай на лавку.

Пантелей тяжело вздохнул — он до последнего надеялся, что порки удастся избежать. Не удалось. Пятидесятилетний казак громко шмыгнул носом и, на ходу развязывая поясок, уныло побрел к лобному месту. В толпе, укрытой тенью вишенника, стало непривычно тихо. Даже непоседливые мальчишки перестали выковыривать семечки из разломанного, наверное, на десяток частей огромного полузеленого подсолнуха и застыли с напряженно вытянутыми шеями. С первым ударом все зрители тихо охнули. Этот еле слышный вздох прокатился крепким горячим ветерком и качнул листву деревьев.

Пантелей вздрагивал всем телом. Перед каждым опускающимся бичом, он старался расслабить тело — так меньше кожа сходила — но получалось плохо. Он кусал губу, но молчал. Григорий Желтоухий, задумчиво скрестив руки на груди, внимательно следил за движениями десятского — крепко ли тот опускает кнут. Сделай слабину, ударь казака помягче, чем обычно, а потом следующий, кого уложат на эту лавку, скажет: «Что ж вы меня так сильно, а вот Пантелея-то слабей били». Десятский не подвел, отработал на совесть.

Все пять плетей дед Тимка, как самому показалось, пропустил через себя. Он сжимал кулаки, ерзал, вытягивался на цыпочки, чтобы разглядеть лицо сына (так ничего и не увидел) и только с последним ударом застыл, затаил дыхание, наблюдая, как поднимается тот с лавки.

— Готово, — сказал десятский, наконец, свертывая кнут и с интересом посматривая на младшего Калашникова: как-то он поднимется. Бывало в его практике всякое. Один и после десяти ударов сам вставал и уходил, а другой, кое-как выдержав три плети, потом ужом сползал с деревянной поверхности и оставался лежать без чувств. Такого, бывало, и уносили, подхватив под руки и ноги.

Пантелей скинул ноги с лавки, опустился на колени, утробно икнул, поднялся на ноги и медленно выпрямился. По спине стекали тоненькие ручейки крови. Разорванная кожа лохмотьями струилась вдоль ярких черно-красных выпуклых швов на спине. Он был бледен, но держался твердо. На секунду сморщившись, усилием воли он справился с выражением боли на лице.

Дед Тимка мелко перекрестился и что-то тихо зашептал про себя. Макоша покосился на него, хотел что-то сказать, но передумал и отвернулся, преувеличенно внимательно вглядываясь вперед.

Пантелей повернулся к Атаману и, как того требовал обычай, склонился до земли, от боли, показалось, еще более побледнев:

— Благодарю Григорий Семенович за учебу.

Следующий поклон в сторону стариков:

— Благодарю отцы за науку.

Третий поклон всему Обществу.

— И вас, казаки, благодарю за науку.

Казаки одобрительно закивали головами. Пантелей подхватил рубаху, сжал зубы и твердо зашагал в сторону улицы, ведущей к своему дому. Не успел он миновать молчаливо расступившихся казаков и дойти до конца площади, как отец на телеге в сопровождении стайки любопытных мальчишек, нагнал его.

***

Обратно двигались молча. Деду Тимке неудобно было говорить при малолетних зрителях. А Пантелею было не до разговоров. Он шагал тяжело, громко дышал, размахивая скомканной в кулаке рубахой. Дед долго ждал, когда они убегут, но казачата шустрили позади, поглядывая на истерзанную спину Пантелея и, похоже, не собирались отставать. Дед оглянулся и сердито ругнулся.

— А ну, кыш отсюда, жеребята. Нашли цирк.

Мальчишки, толкаясь, дружно дунули в подвернувшийся кстати проулок.

Дед Тимка, проводив взглядом мелькающие пятки казачат, повернулся к сыну. Несколько минут ехал рядом, приноравливаясь под широкий шаг Пантелея. Тот покосился на виновато опущенный затылок отца и хмыкнул.

— Слышь, это, Пантелей, — дед растерянно почесал за ухом, — ты того, к нам идем, мать спину мазью помажет, она по мазям мастер, сам знаешь.

Пантелей шагал молча.

— Пантелей, ты того, потерпи маленько, — деду приходилось подгонять ленящегося коня, подстраиваясь под размашистый шаг сына, — до дома дойдем, полечишься, отдохнешь чуток, а потом я тебя отвезу. Сенца на тележку побольше кину и доставлю в целости… а?

Пантелей медленно повернул голову и, еще не приняв решения, покосился на терпеливо ожидающего его слов отца. Вздохнул, подождал телегу и присел на нее боком. Дед Тимка тут же словно распрямился и, деловито дернув вожжи, заставил Мурома прибавить шаг.

***

Жара спадала медленно. Уже солнце багровым шаром прокатилось по вершинам прибрежных зарослей, лучами пробежало-пропрыгало по листве, просветив ее насквозь до последней прожилки и, даже на какой-то миг показалось, слегка оплавив. Уже стрижи разлетелись по норкам в крутом берегу Лабы, уже стих недолгий вечерний ветер, раскачавший кусты, поблекшие от солнечного жара, а дед Тимка все также поднимал руку с зажатым в нем кнутом и тыльной стороной ладони вытирал капли пота, скапливавшиеся на лбу и шее. Телега неспешно переваливалась по пыльной дороге. Было тихо. Старик подъезжал к дому с разлохмаченными чувствами.

Доставив сына домой и сдав на руки встревоженной и обиженной на него невестке, он вернулся только к первым сумеркам. На душе было тревожно. Дед старался не задумываться о причинах этого состояния — слишком много сегодня событий произошло, но какое из них стало причиной неспокойствия, было понятно и без внутреннего расследования.

Муром легко заскочил на небольшой пригорок перед изгородью, миновал распахнутые Пелагеей ворота и, ускоряя шаг, развернул телегу у конюшни. Призывно заржала в загороде беременная кобыла Милка, заслышав топот копыт друга и предводителя. Муром степенно откликнулся и покачал мордой, погрызывая надоевшие удила. Дед, снимавший в этот момент хомут, непривычно для себя мягко ругнулся:

— Ну, не шали, стой смирно.

Конь послушался и замер напряженно, только косил глазом на приоткрытую дверь конюшни, где хозяйка уже приготовила ему охапку свежескошенной травы и ведро воды. Дед Тимка подождал, пока Муром напьется и хлопнул его по крупу — конь медленно прошагал на ночевку — и закрыл загон. В соседнем стойле, изредка подавая голос, нетерпеливо переступала тяжелая кобыла.

Пелагея толкла в корыте корм для поросят. На вошедшего старика обернулась.

— Отвез что ли?

— Отвез, — он устало присел на лавку у входа.

— Как он?

— Кости молодые, а кожа нарастет.

Пелагея повернулась к корыту и между делом покачала головой:

— Эх, старый, и какая муха тебя укусила?

Дед вздернул голову на тонкой шее и нахмурился.

— Цыц ты. Не начинай уже Пелагея, без тебя тошно. — он снова опустил голову и сник. — Ничего, ему полезно.

На улице что-то звякнуло, в сарае зашелся криком молодой поросенок.

Дед Тимка не сразу поднялся. Подошел к противоположной беленой стене, повесил на железный костыль кнут и склонился к сумрачному окну. Пелагея подхватила корыто и потащила к выходу. Почему-то встревоженно заржал Муром. Она склонила голову, прислушиваясь.

— А ну, стой! — Дед неожиданно отпрянул от окна.

Бабка замерла, непонимающе уставившись на деда:

— Ты чего?

— Тихо. — Дед Тимка резко присел, — ставь корыто, у нас гости.

— Какие гости? — бабка пригнулась и заговорила шепотом.

— Черкесы!

Пелагея закрыла рот ладошкой и выронила корыто. Глухой стук прозвучал, как выстрел.

— Тише ты, — прошипел дед и вороном кинулся к двери, приговаривая, — не зря, значит, сено разворошено было. Эх, забыл проверить…

Забросил тугой крючок на петлю и прижался ухом к двери. Испуганно кудахтали куры, визжал на одной ноте поросенок, кони шарахались от кого-то в конюшне.

— А, может, и правильно, что забыл, шлепнули бы, да и всего делов… Ну, да что теперь думать… Похоже, им пока не до нас. — Он снова присел и на полусогнутых поковылял к сундуку в горнице. — Бабка, давай на чердак, я догоню.

Взобравшись по расшатанной лестнице на пыльный чердак, дед Тимка закрыл за собой потолочную дверцу и аккуратно развернул сверток, который захватил с собой. Из старенького рушника выглянул тусклый ствол берданы.

— Ты чего это, — шепотом вскинулась Пелагея, — воевать что ли собрался?

— А что, сидеть ждать, пока они к нам в избу заберутся, да придавят, как клопов?

Бабка только охнула и молча, словно загипнотизированная, уставилась на оружие.

— Вот и пригодилась, родная, — дед погладил вороненый ствол и высыпал из кармана на разложенный рушник горсть патронов.

***

Хамид собрался жениться. Вечером долго сидели с отцом, подсчитывали и соображали, как собрать калым. Невесту присмотрели в соседнем ауле у Лабы. Всем хороша была девушка: и собой пригожа, и рода достойного. Одно плохо — выкуп за нее просили несусветный. Если продать жеребенка, которым по весне семью осчастливила кобыла Мака, подобрать все семейные средства и даже взять в долг у родственников, набиралось чуть больше половины.

Хамид потянулся к чайнику. Приподнял его, проверив содержимое. Чайник оказался пуст. Он уже вскинул голову, собираясь крикнуть младшую сестренку Лейлу, но отец мягко положил ладонь на руку сыну.

— Не надо, сколько можно сидеть-думать. — Он отпустил руку сына и поднял глаза, — Хочешь-не хочешь, а придется идти в набег.

Хамид глубоко вздохнул. Он до последнего надеялся, что этого удастся избежать. Хамид хоть и родился в уважаемом роду, который завоевал свое нынешнее положение в сражениях с русскими, но сам воевать никогда не стремился. Чужда ему была и кровожадность, присущая многим его сверстникам. Большинство его друзей, услышав такие слова от отца, были бы горды доверием и постарались его непременно оправдать, то есть пробраться в казачью станицу, где кого-нибудь ограбить, или устроить засаду на дороге за Лабой с тем же результатом. Хамид не разделял их устремлений. Сколько раз он спорил с товарищами, которые не скрывали ненависти к проклятым гяурам. Он считал, что пора войн прошла, пора налаживать мирные добрососедские отношения с казаками. «Русский царь силен, — говорил он, — ругаться с ним — все равно, что мочиться против ветра. Сколько можно терять в бессмысленных стычках лучших сыновей гордого адыгского народа? Надо сохранить наших джигитов, чтобы каждый затем родил нескольких сыновей. А от тех сыновей появятся еще дети. И когда-нибудь нас станет много, так много, что мы сможем диктовать свою волю русскому царю и получать с России дань.

— Я не зову дружить с ними и обниматься, — горячился Хамид, — просто непосильно человеку сломать молодой крепкий дуб, а вот если подождать пока он заболеет и начнет гнить, вот тогда будет самое время. А такое время обязательно придет. Нет единства у русских, у них даже казаки становятся похожими на женщин. Наш род крепче, и закон наш для всех един.

Молодежь презрительно отмахивалась от таких речей, но вот старики слушали внимательно и одобрительно качали головами. «Не по годам умен, — говорили про него и добавляли, — быть ему большим человеком, когда борода загустеет и седину возьмет».

Отец не давил на сына. Он знал, что другого выхода нет, и Хамид все равно пойдет в набег. Очень уж хороша была девушка из соседнего аула и, похоже, они уже и без родителей обо всем сговорились. Можно было, конечно, украсть девушку, но потом сложностей с ее родом не оберешься. Хамид тоже понимал это.

В душе отец не поощрял примирительные посылы сына, хотя умом и понимал, что он прав. Тут еще эти родственники… Хотя в лицо никто и не обвинял сына в трусости, но за глаза, отец подозревал, говорили наверняка. И вот теперь есть такой подходящий повод, доказать всем, что Хамид, несмотря на мирные речи, настоящий сын своего народа — джигит и может не только к дружбе с русскими призывать, но и сразиться с ними, и не когда-нибудь в будущем, а сейчас, может быть, уже даже завтра. И что не трус!

Он снова положил ладонь на руку сына и заглянул ему в глаза:

— Ты готов?

Хамид вздохнул. Молчал, думал, покачивая чайные остатки в пиале. Наконец отставил пиалу и выпрямился:

— Завтра пойдем. Двоюродных братьев возьму.

— Правильно, сын! — Отец не стал скрывать удовлетворения.

***

К дому старика Калашникова черкесы присматривались уже давно — уж очень удобно стоит: в стороне от станицы, пока помощь соберут да прискачут — два раза можно уйти. Рядом начинались густые заросли ивняка и граба, уходящие к оврагу. А тот уже выводил прямо к броду через Лабу. К тому же в доме живут только дед да старуха. На них цыкнешь разок и делай, что хочешь. Поэтому когда выбирали, на кого сделать набег, все пятеро сразу согласились с предложением Закира — старшего двоюродного брата Хамида.

— У него и хозяйство большое, — объяснял Закир, — и лошади, и свиньи, и птица, и овец десятка два, есть чем поживиться. И риска никакого, ты бы и один справился, но с братьями все-таки спокойней. А выходить лучше завтра утром. По холодку дойдем. Днем подошлем кого-нибудь, пусть понаблюдает, а вечерком наведаемся в гости, — он хмыкнул довольный собой.

Заулыбались и остальные черкесы. Только молодой Ахмед, самый младший из братьев — недавно ему исполнилось 14 — нахмурился.

— Зачем про свиней говоришь? — Его голос от волнения сорвался. Он отвернулся в сторону, не желая смотреть брату в глаза. — Зачем нам, правоверным, мараться о грязное животное?

Закир, словно рукой, смахнул с лица улыбку. Вместо нее появилось уважительно-снисходительное выражение. Стараясь не задеть оголенные струны подросткового самолюбия, осторожно объяснил:

— Свинья — животное грязное, это правда. Аллах нам запрещал его употреблять в пищу. Так?

Ахмед нерешительно кивнул.

— Так мы и не будем его есть. Заберем и потом этим же гяурам продадим. А деньги на благое дело пойдут — брату на калым. Согласен?

Ахмед снова кивнул и покраснел.

— Ну, если так, тогда другое дело.

Хамид поерзал и, не вставая, на пятках развернулся на восток.

— А теперь, братья, помолимся перед благородным делом.

Черкесы молча последовали его примеру.

***

К обеду маленький отряд переправился через обмелевшую Лабу. Коней оставили на своем берегу. Прежде чем отправиться к казачьей усадьбе, выслали на разведку Ахмеда. Тот выкопал пещерку в небольшом стоге сена перед воротами, постаравшись так разложить сено, чтобы со стороны было не заметно, и уютно устроился в ней. Кинжал положил прямо перед собой — так спокойней. Если вдруг старик подойдет к стожку, он ни за что не оплошает.

Весь день у деда во дворе возился какой-то очень здоровый казак, наверное, сын. Потом появился дед. И правда, совсем тщедушный, на такого и кинжал не понадобится. Щелбаном убить можно. Главное, чтобы сын ушел сегодня. Если останется ночевать, сразу станет намного сложней — справиться с таким быком будет нелегко. Ахмед, зарывшись поглубже в пахучее свежее сено, приготовился ждать до темноты — так распорядились старшие братья.

***

Сумерки неспешно заливали двор. Солнце опускалось где-то за спиной, и его лучи, скрытые коньком крыши, уже не освещали ни сарай, у которого кто-то, не разобравшись с хитрым засовом, выламывал крепкую дверь, ни птичник, где кричала возмущенно на разные голоса домашняя птица, ни конюшню, откуда спиной вперед выходил невысокий черкес, изо всех сил вытягивая сопротивляющуюся кобылу. Его винтовка болталась на плече. Дед Тимка вставил первый патрон в берданку и медленно передернул затвор. С этого врага он и решил начать личную войну с горцами.

— Эх, давненько не воевал. Да и разбойники давненько на нашу сторону не хаживали. Ну, ничего, мы еще свое наверстаем… ох, спасибо, черкесы, уважили… — Старик бурчал под нос, заботясь лишь об одном — чтобы на улице было не слышно.

Он осторожно кинжалом подцепил деревянные плашки, прижимавшие стеклянное полотно на фронтоне чердака, и отставил ценное стекло в сторону. Черкес во дворе уже вывел Майку из сарая и тянул ее за уздечку к выходу со двора. Кобыла вскидывала морду и косилась глазом обратно, словно ожидая, что из глубины конюшни вот-вот подоспеет помощь — ее повелитель Муром. Конь бушевал в загоне, сейчас он хотел добраться до врагов и разорвать, затоптать их, как его предки — дикие кони поступали с волками, отбивавшими от стада молодых кобылиц и жеребят. Те, которые в эти минуты хозяйничали во дворе, в понимании Мурома тоже были волки, потому что действовали как хищники — нагло проникли на чужую территорию и, пользуясь тем, что вожак не мог до них дотянуться, отбивали самку. Дед Тимка слышал, как он страшно всхрапывал и бил копытами в стенки загона. Бил тщетно, в прошлом году дед вместе с сыном полностью заменили жерди загонов на крепкие дубовые. Мимо черкеса пробежали трое, один остановился и что-то негромко сказал «коневоду». Вместе громко засмеялись. Усмехаясь, тот побежал дальше и скрылся в овчарне, где, судя по бестолковому стуку мелких копыт и бекающим протяжным воплям, уже вовсю хозяйничали его товарищи.

— Даже взнуздать успели! — Дед возмущенно поерзал и, отыскав удобное положение, прижался щекой к теплому прикладу, — Ну, получай, вражина.

Выстрел хлестнул по ушам. Черкеса словно толкнули в спину. Он ткнулся головой в морду Майки и, выпустив повод, с хрипом опустился на колени. Кобыла, воспользовавшись неожиданной свободой, тут же выхватила у почему-то несопротивляющегося врага кусок щеки вместе с губами и кончиком носа. Тот, заливая теплую землю кровью, молчком завалился под копыта Майке. Она брезгливо вытолкнула длинным языком чужую плоть изо рта и отпрянула. Быстро развернувшись, кобыла заскочила обратно в конюшню. Муром сразу затих. Дед Тимка обернулся к Пелагее, которая сидела рядом зажмурившись и зажимая уши ладонями.

— Патрон!

Бабка, словно очнувшись, вздрогнула, нашарила на рушнике звякнувшие патроны и живо протянула один мужу.

Из овчарни выскочили все трое. Двое бросились к лежащему черкесу и склонились над ним, один скинул винтовку с плеча и, не сообразив, откуда стреляли, остановился в растерянности в цетре двора, переводя взгляд с суетящихся товарищей на производящий нежилое впечатление дом. Его-то дед Тимка и выбрал следующей жертвой. На мгновенье их взгляды встретились, но выражение черных бестолково распахнутых глаз не успело отреагировать на появление в пределах видимости стрелка — старика с берданкой у плеча. Снова громыхнул выстрел, на этот раз, показалось, не так громко, слух быстро адаптировался к резкому звуку. Черкес ссутулился и уже мертвый кулем завалился на бок — пуля попала чуть выше правой брови. Дед зарядил третий патрон. Выглянул в проем — никого. Враги, похоже, поняли, что против них действует серьезный противник, и попрятались. В этот момент еще раз громко хлопнуло, пуля с чмоком вошла в балку над головой деда. Старик пригнулся.

— Ага, очнулись, — он насмешливо кхекнул, — думают — я их испугаюсь, а то я не знаю, откуда они могут стрелять… Идем вниз, здесь нам больше делать нечего. Пора менять диспозицию.

Две сумрачные фигуры, кряхтя и поругиваясь, торопливо поползли к крышке чердака. Стараясь не скрипнуть, подняли ее. Опустив голову вниз, дед на минуту замер, прислушиваясь. Тихо стучали «англицкие» ходики, подаренные старику Обществом к семидесятилетию. За печкой выводила рулады цикада. Не услышав ничего подозрительного, спустились вниз. Старик на полусогнутых, держа перед собой бердану, не без труда добрался до ближайшего окошка. Бабка — за ним. Осторожно выглянул в уголке. Во дворе было обманчиво тихо. Дед вскарабкался на лавку у стены с ногами и, вытянув шею, выглянул в окошко сверху.

— Вижу, вижу, — тихо проговорил он, — вот он еще один. Слышь, бабка, за корытом сидит, на чердак пялится. Вот дуболом, его же сверху как на блюдечке видно, да и отсюда тоже. Вояка, блин. Патрон!

Зарядив бердану, старик поудобней устроился на лавке и тихо толкнул форточку. Та распахнулась без шума. Он прицелился, стараясь не выставлять ствол наружу. «Ба-бах» — коротко громыхнуло. Тело за корытом дернулось и затихло. Старик тут же вставил новый патрон. И почти не целясь, выстрелил еще раз. Стоявший на колене у забора черкес, выцеливавший вспышку оружия старика, и, к его несчастью задержавшийся с выстрелом, выронил винтовку и мягко клюнул в землю. Дед опередил свою смерть всего на мгновение.

— Четвертый готов, — дед Тимка неторопливо сполз с лавки и, усевшись, спокойно принял от бабки еще один заряд. — Ну вот, а ты говоришь старый, старый… а я вон их как.

В следующий момент стекло в окне вдребезги разлетелось, два выстрела, раздавшиеся почти одновременно, заставили старика свалиться на пол и зажать голову руками. Пелагея коротко взвыла и, дрожа всем телом, крепко прижала старика к доскам пола.

— Тихо ты, старая, раздавишь, — негромко ругнулся он и поднял голову, — стекло изничтожили ироды. Поползли к тому окну, — он столкнул с себя тихо подвывающую старуху, высвободил из-под нее верную берданку и быстро посеменил на коленях вдоль стены. Пелагея не отставала.

Едва они устроился у следующего окна — старик на полу, выглядывая одним глазом в уголке рамы, старуха — за его спиной, прижавшись к беленой стенке, как во дворе снова прогремели два выстрела и на пол сыпанулись последние останки чудом удержавшегося в раме стекла. Дед инстинктивно втянул голову, но наблюдение за двором не прекратил. Он успел углядеть оба выстрела. Стрелки, наученные горьким опытом товарищей, стреляли, почти не высовываясь из-за густого плетня, которым был обнесен двор. Достать их там было нелегко. Дед сел под окном и, задумавшись, взглянул на супругу. Пелагея, пригибаясь, протягивала ему очередной патрон.

— Ну что, Поля, как будем выманивать врагов? — не ожидая от нее ответа, он аккуратно вставил патрон в ствол и, что-то сообразив, быстрым движением передернул затвор. — Готовь куклу, старая, и мой картуз, — он хитро прищурился, — посмотрим, как у них соображалка кумекает.

— Ты что задумал, старый, — старуха встревожилась, — какую куклу?

— Обыкновенную. Сверни мой старый тулуп, перевяжи чем-нибудь, а сверху картуз. Вот и кукла.

— Так бы сразу и сказал, а то куклу ему какую-то подавай, как будто у нас тут куклы рядами сидят. — Она развернулась и уползла к сундуку, где хранились все старые вещи супругов, которые и носить уже стыдно, но выбрасывать еще жалко. Старик снова выглянул в окошко. Сумерки уже плотно затянули двор. Если бы это не был родной участок, на котором старику был знаком каждый столбик, каждая кочка, он вряд ли бы смог сейчас определить место, где засели враги. Но дома, как известно, и плетень помогает… Тем более, что над черкесами, к этому моменту затаившимися в разных сторонах двора, за изгородью поднималось еле заметное свечение, словно кто-то прикурил цигарку и спрятал ее в ладошке. Дед Тимка знал, что горцы не курят — у них с этим строго, заметят — могут и камнями забить, грех потому что. А значит, их выдавал не табачный огонек, а страх, ощутимо и заметно исходивший от сущностей врагов. Он уходил вверх неровным расползающимся отсветом. Деду Тимке приходилось и раньше сталкиваться с этим эффектом, не раз эта способность казаков, ощущать и видеть незримые для большинства людей поля, входившая в сложную систему подготовки, называемую Казачьим Спасом, спасала жизнь ему и его товарищам. Не каждому давалась эта сложная наука, особый талант требовался. Казаки продвигались в постижении Казачьего Спаса маленькими шашками по древней методике, надежной и столетьями проверенной — от простого к сложному. Улавливание полей человека и умение их распознавать находилось в этой системе обучения где-то в самом начале долгого, требующего, помимо природных способностей, немалого упорства и сил пути. И вот сегодня эта сложная наука, о которой старик начал понемногу забывать, опять пригодилась. Старик, вытянувшись над оконным проемом, направил ствол берданы в открытую форточку и дал знак Пелагее выставить куклу в разбитое окно. Чтобы они наверняка заметили ее силуэт, он сам незадолго до этого запалил в глубине комнаты небольшую свечку, прикрыв ее доской для разделки буряка.

Они еще не знали, что обречены. Враги надеялись, что непонятный русский шайтан, сидящий в доме и отстреливающий их товарищей одного за другим, рано или поздно подставится под выстрел. Ну не колдун же он в самом деле! Из шестерых, пришедших в набег к тому времени, в живых остались двое: Хамид и самый младший Ахмет. Они затаились за плетнем и потные от пережитого страха напряженно прижимались щеками к прикладам, нервно переводя стволы с одного окна на другое.

Старуха еще не успела полностью поднять куклу, как за плетнем гулко грохнуло. Первым нажал на курок менее опытный Ахмет. Вспышка на миг осветила в щели плетня напряженно прищуренный темный глаз, подбородок, крепко прижатый к прикладу, и тут же погасла. Но и этого мгновения хватило деду Тимке, чтобы, уже не скрываясь, выставить в форточку бердану и нажать на спуск. И сразу же заскочить за угол. Он не мог видеть, что твориться за забором, но знал, что попал. Он понял это по особому, обрывающемуся звуку пули, достигающей цели, и еще по тому, что в него больше никто не стрелял.

Дед выждал несколько минут, выпрямился и на порядком уставших ногах перебежал к разбитому окну. Старуха сидела под подоконником, и, прижав одной рукой к груди «куклу», протягивала другую с раскрытой ладонью, на которой лежали несколько патронов. Старик присел на лавку, перезарядил бердану и медленно выглянул на улицу.

Несколько минут казалось, что ничего не произошло. Поскрипывала распахнутая дверь сарая, повизгивал все еще возмущающийся боров в сарае, вдалеке раскачивались сумрачные силуэты деревьев у оврага. Он перевел дух и снова начал поднимать бердану — где-то затаился последний враг. Странно, но почему-то исчезло то еле заметное свечение страха, поднимающееся над забором до выстрела. Старик не успел это обдумать. Внезапно за плетнем в полный рост поднялся человек.

— Выходи, старик, — голос его был громким и решительным. Он хорошо говорил по-русски, во всяком случае акцент был почти неуловим. — Выходи, если ты не трус, сразимся лицом к лицу. — Он, вытянувшись на цыпочки, перешагнул плетень и, держа ружье наперевес, словно в атаку решительно двинулся к дому.

— Хорошо, — пробурчал старик, — выйду, что не выйти. — Он медленно выпрямился перед окном, давая противнику возможность увидеть это действие, — свеча в глубине дома по-прежнему горела — поднял ружье и прицелился. Черкес на ходу тоже вскинул оружие к плечу. Выстрел на мгновение ослепил обоих. Хамид неловко остановился и поднял руку к лицу — что-то новое, мешающее появилось над переносицей. Он приложил палец к этому месту — было мокро… Больше парень не почувствовал ничего, его ноги подломились, и бесчувственное тело сложилось словно башенка, у которой выбито основание.

— Вот и все, — глухо произнес дед Тимка и поднял голову, вглядываясь в даль, ему показалось, что по дороге, ведущей к дому, скачут кони.

***

Около двух десятков казаков примчались по тревоге, поднятой дежурным, когда скоротечный бой был уже закончен. Старик встретил подоспевшую помощь во дворе с берданой в руках. Склонившись над трупом, он сокрушенно вглядывался в безбородое красивое лицо. К нему подбежал разгоряченный Пантелей — сын. Ничего не спрашивая, встал рядом и тоже всмотрелся в мертвца. Он был без рубахи, белое тело светилось в накатывающей темноте. Остальные казаки, частично спешившись, остались за плетнем. Заместитель Атамана Петр Жук, постукивая кнутом по ладошке, приблизился к забору.

— Все живы, дядя Тимофей?

Старик медленно поднял голову:

— Живы, что нам будет.

— Все здесь или ушел кто?

— Да вроде все, хотя, кто их бусурманов знает. Можа, кто и припрятался в кустах, пока мы здесь воевали. Ну, это вряд ли. На всякий случай пошли кого-нибудь к оврагу — поглядеть.

Петр обернулся к ожидающим казакам и махнул рукой в сторону густых зарослей:

— Посмотрите кто-нибудь.

Несколько человек тут же отделились от остальных и, разогнав коней, насколько позволял лес, скрылись в темноте.

Приблизилась бабка Пелагея. Прижимая уголок платка к губам, остановилась рядом, всматриваясь в убитого. Всхлипнула:

— Молодой совсем, зеленый.

— Зеленый, а туда же, — дед Тимка покачал головой.

— Куда их девать будем? — Жук кивнул в сторону трупов.

— Со двора надо бы вытащить. Сложите за плетнем.

— За плетнем, так за плетнем. Ночь пролежат, ничего им не сделается.

Казаки привязали коней к забору подальше от ворот, чтобы на покойников не дергались, они хоть и обученные, но все ж не привычные — не каждый день мертвецов видеть приходится, и занялись трупами.

Петр приблизился к Калашниковым.

— Ну, дядька Тимофей, рассказывай, из-за чего у вас тут русско-турецкая война случилась.

Старик, наблюдая, как двое крепких казаков, казалось, без труда подхватили за руки и ноги мертвого черкеса и потащили за ворота, негромко отозвался:

— Да че рассказывать. Узнали поди, что здесь всего-то живых старик да старуха, вот и решили пограбить маненько. Да не вышло. Я их первый увидел, — Старик поднял голову. — Думали, раз старый, значит, пальчиком погрози и делай, что хочешь. А вот шиш им, — он резко ребром ладони отмерил на руке по локоть, — накося выкуси!

Жук почесал затылок.

— В общем, все понятно. Поутру пошлю гонца к адыгам — пусть разбираются, чьи тут засланцы похозяйничать хотели. Мы их в гости не звали, так что к нам претензий быть никаких не могёт. Василий, все что ли?

Из-за плетня раздался луженый голос невидимого казака.

— Все!

— Сколько их?

— Шестеро.

— Славно дядя Тимофей потрудился. Молодец! — Петр Жук — пожилой казак, чуть постарше Тимофея, хлопнул того по плечу, — будут знать, как соваться.

Вернулись казаки, что отправлялись проверить не остался ли кто в зарослях. Не нашли никого.

— Вот и замечательно, — подытожил Жук и направился к выходу со двора.

И уже взлетев на круп скакуна, не удержался и еще раз гаркнул:

— Нет, дед, ты у нас такой молодец! Будем награду для тебя просить в крае, — И, хмыкнув, добавил, — будут знать, как на казаков набеги устраивать. Ух! — Он помахал, угрожая той стороне свернутым кнутом. — Но, пошел! — И аккуратно потянул повод, поворачивая коня на дорогу.

За поворотом быстро стих конский топот. Во дворе, привалившись друг к другу плечами, стояли дед с бабкой, рядом, кинув вдоль тела тяжелые руки, сутулился огромный Пантелей. Он остался на всякий случай, мало ли что: вдруг кого-то не добили-таки. Да и порядок надо навести, хотя бы двери в сарае наскоро забить, хорошо чинить — это уже утром.

***

К обеду полянка перед домом деда Тимки снова наполнилась народом. Поодаль, в теньке посаженных еще отцом старика лип, кучковались казаки. Пустив коней пастись на горячую траву, они тихо беседовали, изредка внимательно поглядывая на адыгов, молчаливо грузящих тела убитых родственников в телегу. Те деловито отирали пот на лицах, хмурились и, стараясь не выдать искры ненависти в глазах, работали споро, не поднимая взглядов. За их работой наблюдали два седых старика в огромных папахах. Во дворе Пантелей, зажав в зубах мелкие гвоздики, забивал досками разбитое окно. За новым стеклом нужно ехать в город. Решили пока обойтись без него. Дед Тимка снял с петель дверь от сарая и, уложив ее на землю, ползал на коленях вокруг — менял выломленные плахи.

Много ли надо времени, чтоб закинуть шесть легких и уже испускающих тухлый запашок тел на сено, припасенное на телеге? Не успели казаки выкурить по цигарке, как адыги, вытирая руки о черкески, столпились в стороне, молчаливые и грозные. Казаки незаметно насторожились. От соседей отделился старик. Сухой и высокий, все еще плечистый — когда-то был знатным джигитом — приблизился и положил руку на кинжал.

— Уважаемые, — с сильным акцентом, похоже с трудом преодолевая себя, выговорил он, — покажите нам тех грозных джигитов, что убили наших детей.

Старик Роденков откинул окурок щелчком.

— Зачем вам? — Он отправился с молодежью за старшего, ну и присмотреть заодно — как бы чего не натворили сгоряча.

Старый адыг постарался придать лицу миролюбивое выражение, но оно, не привычное к такому состоянию, плохо слушалось хозяина. Вместо этого лицо стянула двусмысленная ухмылка, скорее зловещая, чем вежливая.

— Ну, если они боятся, тогда, конечно, не надо, — он зло прищурился, — так, да?

Несколько казаков невольно дернулись к аксакалу. Роденков остановил их еле заметным движением руки.

— Да чего ему бояться, — он особо выделил «ему», — он свое отбоялся, еще когда за мамкин подол держался, а уж как на коня посадили, с той поры только его боялись. Враги! Да вот он — во дворе ползает, дверку, что ваши поломали, чинит.

Старик адыг резко обернулся. За ним повернули головы все остальные — и казаки, и черкесы. В этот момент дед Тимка, не подозревая о всеобщем внимании, восседал на поверженной двери и совсем не воинственно, задрав руку, почесывал молотком под лопаткой.

— Это он? — аксакал недоуменно вскинул брови.

— Он самый, — Роденков усмехнулся.

Старик несколько мгновений, все еще не веря, всматривался в глаза Роденкова. Убедившись, что тот не шутит, он отвернулся и решительно последовал к калитке. За ним шагнули и обе противоборствующие группы.

Дед Тимка обернулся на звук скрипнувшей калитки. Увидев приближающуюся процессию, он, покряхтывая, поднялся, кинув молоток на дверь.

Бросив работу, к отцу приблизился нахмуренный Пантелей и встал рядом.

Аксакал остановился напротив. Снова обняв коричневой ладонью рукоятку кинжала на поясе, он растерянно поинтересовался:

— Это ты их, что ли?

Дед Тимка неопределенно пожал плечом:

— Ну, я.

— Один, что ли?

— Почему один. Бабка патроны подавала.

— Эх, — горец в возмущении взмахнул рукой. — Старик и старуха побили лучших джигитов, как мальчишек. — Он горько качнул головой. — Старик, ты настоящий джигит. Ты, твои дети и внуки ходи в наши аулы, когда хочешь, куда хочешь, никто тебя пальцем не тронет.

Старик Калашников обернулся на скромно стоящую в уголке старуху.

— А бабку?

— Э… — горец в возмущении не нашел, что ответить. Повернулся и, яростно что-то бормоча под нос, выскочил со двора. За ним, сердито оглядываясь на расслабленно улыбающихся казаков, сыпанули адыги. Быстро отвязали от плетня коней, один заскочил на груженную скорбным грузом телегу, и процессия двинулась по дороге в сторону станицы. Чтобы попасть на свой берег, им еще предстояло миновать несколько улиц, только тогда дорога выворачивала к парому.

***

После обеда дед Тимка вышел из дома с твердым намерением посетить станицу. У него со вчерашнего дня остались незаконченными два важных дела в Курской. Пелагея выглянула из сарая. Завидев собравшегося старика, поставила ведро с молоком на порог и поинтересовалась:

— Куда это ты опять?

Дед не удостоил старуху взглядом, гордо прошествовал мимо, бросив:

— Куда надо.

Он запряг Мурома и быстро выехал со двора.

Пелагея проводила супруга подозрительным взглядом, но противоречить ему не взялась, слишком уж решительно собирался старик.

Добравшись до первых улиц станицы, дед Тимка свернул в проулок. У ворот, выкрашенных зеленой краской, весело гомонила компания мальчишек. Заметив уверенно приближающегося к ним старика, они вежливо замолчали. Дед прищурился и внимательно оглядел примолкших мальчишек.

— Ну, кто из вас будет внук Макоши Осанова?

Ребята беспокойно переглянулись, а от толпы мальчишек отделился, свесив светлую голову, невысокий паренек лет десяти.

— Ага, вот он ты. Узнаю охальника.

Мальчик на всякий случай всхлипнул. Хотя слез не было и в помине.

— Отец всыпал, как я велел?

— Всыпал, — тихо протянул Осанов.

— Не слышу.

— Всыпал, — громче повторил мальчик.

— Скидывай портки, показывай, что он там тебе нарисовал.

Ребята притихли окончательно. Паренек послушно развернулся и, заглядывая назад, спустил штаны. На белых ягодицах отчетливо отпечатались красноватые рубчатые следы пеньковой веревки.

Дед Тимка удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, вот теперь все правильно. В следующий раз будешь смотреть, куда несешься.

Он дернул коня и отправился в обратную сторону. «Одно дело сделал!» — отметил он про себя.

Телега медленно катилась за тихоходным Муромом. Старик, не замечая прохожих, углубившись в тягучие, как слюна на жаре, мысли, медленно подъезжал к дому начальника штаба. Его старый товарищ Макоша Осанов жил здесь неподалеку. Дед Тимка решил навестить друга. А заодно и посоветоваться насчет монастыря. Может, чего дельного подскажет, сам он никак не мог определить для себя, ехать или все же не ехать. «С одной стороны, кобыле скоро жеребиться, а с другой, душа не спокойна, требует чего-то высокого. Леший его разберет, что же делать»? Тимофей Калашников двигался неторопясь, бездумно вглядывался в привычные с детства виды и неизвестно, из каких соображений, то собирал кустистые брови к переносице, то расправлял их. Высоко в небе еще стояло горячее солнце, щедро отдавая тепло пыльным улицам станицы, но на горизонте уже собирались мелкие облачка — первые предвестники смены погоды. Дед Тимка не смотрел вверх, а потому не знал, что скоро все переменится. Не знал, что на обратном пути его застанет сильнейший ливень, и он весь промокнет и застынет. На следующий день он сляжет с жаром и проваляется почти месяц. И что кобыла принесет жеребенка, когда он будет то и дело проваливаться в беспамятство. В тот день он придет в себя, но слабость затуманит голову, и он не сможет подняться. Обхаживать новорожденного начнет не он сам, как мечталось, а его сын Пантелей. И что ни в какой монастырь дед так и не поедет, побоявшись оставить жеребенка на бабку с сыном. Но это все будет еще потом, ещё не скоро. А пока дед Тимка медленно приближался к дому своего старинного друга и ни о чем таком еще не ведал.

Наркотикам — бой

Неугомонная натура Кольки Самогона с трудом выдерживала многочасовое бездействие. Где-то на третьем часу наблюдения — около часу ночи — он начал потихоньку заводиться. Наблюдательный пункт казакам предоставил бывший Атаман Захар Васильевич Чертков. Он жил на противоположной стороне улицы почти напротив Гуталиева, и для слежки за главным цыганом позиция в его дворе оказалась самой подходящей. Выставив в щель дощатого забора ночной прицел от СВД — личная собственность Кольки, которую он сумел раздобыть в армии, — наблюдатели по очереди усаживались на заботливо принесенную хозяином лавочку и приникали глазом к окуляру.

Казаки наблюдали за домом цыгана уже третий день, точнее ночь. Днем за ним присматривал и сам Чертков или его хозяйка. Около 22.00 вечера в усадьбу, стараясь сделать это как можно более незаметно, входила очередная смена и занимала место на лавочке. Наблюдение пока ничего не дало. Еще днем второго дня к немалому удовлетворению казаков от Гуталиева съехали на нескольких машинах шумные гости, и с тех пор ничего подозрительного замечено не было. Обычная суета: кто-то приходил, кто-то уходил, прыгала на траве перед двором чумазая детвора, убегали куда-то молодые мамочки с цыганятами, прилепившимися к груди. В общем, все как обычно. Атаман даже начал немного сомневаться в правильности принятого решения о наблюдении, но отменять приказ не спешил.

Казаки уже более часа сидели одни, почти в полной тишине, не считать же сверчков, заливающихся где-то за домом, шумом? Не на шутку рассердившаяся бабка недавно, похоже уже в пятый раз — казаки сбились в подсчетах, — позвала старого отдыхать и, когда тот опять не отозвался, сделала старику последнее «китайское» предупреждение, потом, мол, пощады не жди. И он, наконец, уступил.

— Ну, ладно, — под сверлящим взглядом супруги старик в три приема поднялся с лавочки, — радикулит проклятый замучил. Сидите уже, пойду я, а то старуха моя не отстанет, — Поднимаясь на крыльцо, он немного виновато улыбнулся ей. Старуха, не переставая хмуриться, молчком шмыгнула в дом.

У дверей старик остановился.

— Если что, вы, того, зовите, подсоблю чего-нибудь. Не стесняйтесь. Бабка у меня только так, с виду сердитая, а когда что надо, завсегда не против.

— Нет, но сколько он еще будет кота за яйца тянуть? — Колька только что освободил место у прицела напарнику Юре Гойде и теперь вышагивал от забора до крыльца, в полголоса возмущаясь. — Пикап подозрительный уже два часа как к нему прибыл. И — тишина. Затих, гаденыш. Явно что-то замышляет. Юра, ну что там?

— Что-то есть, — шепотом проговорил тот и сунул приготовленный на всякий случай моток бельевой веревки в карман, — какое-то шевеление во дворе. — Юра плотнее приник к окуляру. — Огоньки. Кажись, закуривают.

Колька легким прыжком подскочил к забору:

— Дай мне глянуть.

Гойда без возражений подвинулся на скамейке.

— Ах вы, суки. Юра, готовься, сейчас, похоже, кто-то выйдет.

На улице скрипнула калитка, и раздались приглушенные прощающиеся голоса.

— А к чему готовиться? — не понял Юра и на всякий случай придвинулся ближе.

— Брать будем.

— Кого брать?

— Да что ты такой бестолковый, — Колька уже пробегал мимо опешившего Гойды по направлению к калитке, — давай за мной.

Из калитки Колька выскочил пригнувшись и сразу рванул по улице в сторону реки. Туда же спешным шагом удалялась едва различимая в темноте фигура. Гойда, не уверенный в том, что его напарник действует верно, попытался попридержать за плечо разошедшегося товарища, но с таким же успехом он мог бы попробовать остановить разогнавшегося носорога.

Фигура, не оглядываясь, торопливо удалялась к парому — району реки, где когда-то действовала эта переправа, а сейчас висел хлипкий мостик. В ночной темноте его силуэт скорее угадывался, чем виделся чётко. Под ногами остывал разогревшийся за день изрытый ямками асфальт. Юра больше смотрел под ноги, чтобы не навернуться, чем вперед. И только Колька каким-то чудом успевал отслеживать ситуацию и там и там. Расстояние стремительно сокращалось. Самогон уже почти бежал, стараясь ступать неслышно, за ним, едва поспевая, вприпрыжку бухал туфлями Юра. На ходу Колька оглянулся и негромко предупредил:

— Давай потише.

Юра приподнялся на цыпочки, но так бежать было неудобно, и он начал отставать. Когда до фигуры оставалось метров двадцать, она вдруг резко обернулась и, заметив преследователей, резко рванула в сторону прибрежных зарослей. Скрываться смысла уже не было, и Самогон, рявкнув на всю пустую в этот час набережную: «Стоять, милиция!», что было духу помчался наперерез. Гойда — за ним. Какое-то время берег реки оглашал треск ломающегося, словно по нему мчался тяжелый зверь, не меньше бегемота, кустарника, потом неразборчивые возгласы, среди которых явно выделялся рык Самогона, и все стихло. Последние метры Юра преодолевал скорее по наитию, стараясь выдерживать взятое направление. Здесь, на берегу, ночная темень уплотнилась еще больше, и он почти ничего не видел перед собой. Поэтому, когда заросли неожиданно расступились, Юра чуть не вытянулся плашмя. В последний момент чья-то сильная рука поймала его за шиворот. Треснула рубаха, и голос Кольки спокойно предупредил:

— Больше ни шагу, а то «языка» нам растопчешь.

Только тут Юра заметил под ногами свернувшегося калачиком, закрывающегося голову руками человека.

— Чего это он?

— Чего, чего, «Ван Дам», блин, нашелся. Ногами махать вздумал.

В этот момент задержанный всхлипнул и жалобно с явным акцентом протянул:

— Что я вам сделал?

Самогон, не пожелав ответить на сакраментальный вопрос, подхватил его с одной стороны:

— Давай, напарник, берись под другую руку, сдается, что он сам идти не сможет.

Юра беспрекословно подчинился.

Всю дорогу, пока задержанного сопровождали к ближайшему фонарю, который казаки разглядели у подвесного моста, он не сопротивлялся. Иногда прихрамывал, как показалось казакам, в расчете на сочувствие, шмыгал носом, пытался вытереть стекающую по подбородку кровь. Его сдерживали сразу с двух сторон. Шли молча. У фонаря «языка» отпустили. Он тут же уселся и, глядя снизу вверх, вытер тыльной стороной ладошки под носом и поправил разорванную на плече футболку. Потом он замер и настороженно уставился на своих конвоиров. Это был то ли кавказец, то ли цыган. Смуглый, с крупным горбатым носом, худой, невысокий, несколько дней не бритый. Одет в какие-то замызганные штаны и грязную футболку с яркой надписью латиницей. Не местный. Во всяком случае, ни Колька, ни Юра его раньше не встречали. Колька без слов треснул ему подзатыльник. Тот затравленно согнулся и закрылся руками.

Казаки опустились рядом на корточки. На всякий случай огляделись. Тихо. Этот район и днем-то не особо посещался, если только кому-нибудь не приспичит на ту сторону сбегать. Случалось, здесь рыбаки на мостике устраивались, но то чаще с утра. В этот поздний час сюда вряд ли кто завернет. Пляж тоже далеко. Покачивался, поскрипывая на деревянных креплениях, тоненький веревочный мостик над Лабой, тускло освещал кусочек разбитой тропинки к нему чудом не разбитый фонарь на старом столбе. Где-то вдалеке за рекой гулко кричал филин. Совсем рядом раздался плеск воды под сильным хвостом неведомой рыбины.

— Сом балуется, — прокомментировал завзятый рыбак Гойда.

— Ну, что? — Самогон грубовато ухватил «языка» за шиворот, — рассказывать будешь?

Тот округлил глаза.

— Что рассказывать?

Самогон без замаха чувствительно вдарил ему локтем в челюсть. Та хрустнула. Голова цыгана дернулась, и он снова заскулил:

— За что?

— Хорош скулить, падаль. Говори быстро и только правду.

— Что говорить?

— Ну, для начала, ты у нас кто, цыган?

Тот кивнул:

— Ромалы мы.

— Здешний?

— Здешний, здешний, — он переставал бояться, и это Кольке не понравилось.

— Давай про свои делишки с Гуталиевым рассказывай и поподробней. Нам очень интересно.

— Про что рассказывать-то? Нет никаких делишек, я в гости заходил.

— А сейчас куда собрался? В час ночи-то? Выгнали что ли? — Самогон замахнулся.

Тот закрылся рукой. Юра Гойда и сам невольно отпрянул — как бы не задел — но промолчал.

— Ты ему наркотики возишь?

— Какие наркотики, вы шо, мужики? — Он поднял глаза. Неожиданно в них мелькнуло иное выражение — еще легкое, но уже вполне ощутимое нахальство. Похоже, он решил, что ничего они ему не сделают. Ну, побьют маленько, ничего, перетерпим. Что эта боль по сравнению с теми смертельно-опасными сведениями, которые они пытаются из него вытянуть. Первым эту смену настроения уловил Юра Гойда. Он уже давно пришел к мысли, что раз уж Самогон так опрометчиво рванул за этим субчиком, не спросив мнения более опытного товарища, в результате чего оба с головой выдали интерес казаков к Гуталиеву, то уж ничего другого не остается, как колоть его по-серьезному.

— По-моему зря мы с ним вошкаемся, — Юра решительно поднялся и нарочито рассеяно огляделся, — похоже, он и правду ничего не знает. — Он повернул голову к выпрямляющемуся напарнику и нахмурился, — мочить надо.

Колька только секунду соображал, какую игру затеял его товарищ и тут же включился:

— Давай веревку, свяжем, чтобы не выплыл.

— На, держи, — Гойда вытянул из кармана пригодившийся инвентарь, — а я пойду камень потяжелей поищу.

Цыган не сопротивлялся, послушно лег на спину, подчиняясь толчкам Самогона, и только оглянулся с недоверием, когда тот крепко затянул тонкую бечевку на запястьях.

— Эй, мужики, хорош шутковать, — первое беспокойство появилось на его лице, когда эти странные мужики молчком подняли его на ноги и накинули на шею петлю, на другом конце которой уже болтался обвязанный крест-на-крест, как бандероль, здоровенный булыжник.

— Хватит веса-то? — Самогон с сомнением подергал веревку, пригибая голову будущей жертвы вниз.

— Должно. Прошлый раз у того черного полегче был, а даже не дернулся. Только пузыри пошли.

Казаки подхватили сопротивляющегося цыгана, слегка приподняли над землей и потащили к воде.

— Э..эй, вы что творите? Уроды! — Цыган замахал ногами, пытаясь достать кого-нибудь из казаков. Но те были начеку и легко уворачивались от его панических ударов. — Отпустите меня, блин. П….ц вам будет, не поняли что ли? Я же своим расскажу, они вас везде найдут и уроют… никакие казаки не помогут.

— Сначала, пусть твой труп найдут. А потом рассказывай сколько влезет. — Самогон хищно ухмыльнулся.

Цыган повертел головой, стараясь разглядеть выражение их лиц. Он все еще не мог поверить, что они на самом деле собираются его утопить. Лица казаков были деловиты и серьезны. Сообразив, что угрозы на них не действуют, он резко сменил интонацию:

— Ну, мужики, вы что? Грех же это. Совесть у вас есть, живого человека, невиновного, ни за что, ни про что. Вы же не бандиты какие-то, я же вижу, нормальные мужики, давайте договоримся, вы чего, суки…и…и…и…

С разбега, не раздеваясь, казаки заскочили в прохладную черную воду и, протащив трепыхающуюся жертву почти до середины реки, где глубина достигла груди, остановились.

Колька Самогон, оглянулся на берег:

— Ну что, как думаешь, здесь хватит, или еще глубже зайти?

Юра смерил расстояние до земли глазами:

— Пойдет. Нам лишь бы захлебнулся, а там отпустим — пусть плывет по течению.

— Может, надо было раздеть его?

— Потом разденем, когда веревки развязывать будем.

— А… я и забыл, — усмехнулся Самогон, — надо же чтобы он натурально утоп. Типа покупаться вечером залез. Ну что, на счет «три»?

Цыган, переводивший с каждым словом все более дуреющий от ужаса взгляд с одного лица на другое, в этот момент нечленораздельно заверещал.

— Купай его, — скомандовал Колька и с силой надавил на плечо мужика.

Гойда придавил с другой стороны. Цыган легко ушел под воду, в последний момент он успел закрыть рот и тонул без пузырей. С трудом сдерживая бешено дергавшегося под руками тело, Гойда проговорил:

— На первый раз минуты хватит, а то и правда утопнет.

Самогон сосредоточенно кивнул. Дождавшись первых пузырей, казаки выдернули задохнувшегося, раскрывающего, как вытащенный на берег сазан, беззвучный рот, цыгана. Он продохнул и выплюнул воду.

— Будешь говорить? — Самогон вплотную приблизил голову к его бледному лицу.

— Да, — хрипло выдавил тот и мелко-мелко закивал головой.

***

Утро начиналось с интересных вестей. В контору перед планеркой заскочил Колька Самогон.

— Егорыч, блин, надо брать их, срочно! — Колька подскочил к столу и с разгону упер руки в столешницу. Столешница сипло скрипнула.

Атаман поморщился и отложил трубку телефона, так и не набрав номера конторы в городе.

— Николай, ты мне тут всю мебель переломаешь. Говори толком.

Самогон смущенно убрал руки со стола и выпрямился.

— К нему ночью подозрительный тип приехал. Цыган. Машину — пикапчик иностранный, во двор загнал. Машина до сих пор там.

— Ну. И почему их надо брать, еще и срочно?

— А, так ты же самого главного не знаешь, — он многозначительно заулыбался, — мы же вчера цыганенка прижали, он нам и выдал все цыганские тайны.

— Подожди, подожди, — перебил его атаман, — как это прижали?

— Ну, как, — он пожал плечом, — обыкновенно. Связали, да в речку сунули.

Атаман хмыкнул:

— Ну, он хоть живой?

— Да живой, что ему сделается.

— А без этого нельзя было обойтись?

— Егорыч, ну ты же сам говорил, что можно без цацканья.

— Ну ладно, ладно, все правильно. Сведения-то хоть стоили того?

Николай немилосердно бухнулся на подвернувшийся стул. Тот жалобно пискнул.

— Стоили. Короче, так. Этот цыган — курьер. Примерно раз в неделю или в две он пригоняет на двор Гуталиева пикап. В нем есть тайник с наркотиками. Причем, где этот тайник и что в нем — курьера не посвящали — это он сам в порядке, так сказать, облегчения участи поведал. Кстати, теперь он наш вечный агент. Завербовали цуцика, — Он щедро улыбнулся. — Под конец тараторил, как по писаному. Мол, не дурак, догадался, для чего машину Гуталиеву оставляет. Но где в машине тайник — не знает и не искал, хотя мысль такая была, однако побоялся. Кто он для них — так расходный материал, заподозрят что — кокнут, спрячут в Черном лесу, никто не найдет.

— А насчет тайника это точно? — перебил Никита Егорович.

Самогон решительно кивнул.

— Точнее не бывает. Но только, я так думаю, тайник уже пуст — наверняка ночью выпотрошили.

Атаман задумчиво посмотрел в окно.

— Пожалуй, ты прав. Наверняка в машине уже ничего нет. И где теперь эти наркотики — один цыганский бог знает. И нам не скажет. Где мы их искать будем? А если ничего не найдем? А, скорей всего, не найдем.

— Как не найдем? — возмутился Самогон, — все перероем — найдем. Дом простучим, огород перекопаем.

— Кто нам позволит дом простучать. Обыск только с санкции прокурора вообще-то можно делать. А он нам ее, думаешь, даст? Да он скорей Гуталиеву лицензию на наш отстрел выдаст. Мы же, в отличие от цыган, не платежеспособные. Да мы и не будем всякой швали башлять, не дождутся. Иначе не казаки будем, а… — он проглотил слово.

Самогон опять дернулся — хотел что-то сказать, но Атаман жестом остановил его.

— Не пори горячку. Спешить не будем, надо все обдумать. Сейчас подожди в прихожке — у меня селектор. Зайди к девчатам — они чайком напоят.

Колька, официально находящийся в этот день в отгуле, просидел в диспетчерской почти полтора часа. «Девчонки» — две женщины лет по пятьдесят с лишком, охотно налили ему горячего чая, поставили вазочку с печеньем и конфетами и углубились в производственные дела. Первый час рабочего времени к ним в кабинет чуть ли не очередь стояла. Водители выписывали путевки, отмечали расход горючего, кто-то выяснял, почему так мало выписывают бензина на водовозку, а заказов-то по всему краю. Заскочил Гаркуша и долго разбирался, нависая над столом, куда делись лишние десять часов, переработанные им на прошлой неделе. Пришлось диспетчеру поднимать все путевки и досконально, выписывая все данные, выяснять. Пока не нашлась ошибка, Гаркуша так и стоял рядом, не торопясь переговариваясь то с диспетчером, то с Колькой. Наконец, удовлетворенный Михаил удалился. Изредка Колька поднимался и выглядывал в коридор — перед кабинетом начальника по-прежнему было людно. Наконец, Колька уже устал ждать, да и спать хотелось — ночь-то выдалась напряженной, в кабинет заглянул Никита Егорович и кивков головы позвал Самогона за собой. Но повел не в кабинет, а на улицу.

Перед конторой уже стояла его служебная «Волга», в салоне которой сидели оба механика колонны: Виктор Викторович Калашников и Василий Иванович Куров. Атаман махнул головой на заднее сиденье.

— Садись к мужикам, вы худые — поместитесь, — он улыбнулся, открывая переднюю дверцу, — а я все ж-таки начальник.

— Куда поедем? — деловито поинтересовался Колька, втискиваясь третьим на заднее сиденье.

— В район. Пора одну нужную службу навестить.

— Ментов, что ли?

— Не ментов, но тоже ихняя контора. Наркоконтроль, слышал. У них там новый начальник Станислав Юрьевич Камарин, не местный, из Средней Азии откуда-то. Говорят, толковый.

— Не слышал, — погрустнел Колька, в этот момент окончательно расставшийся с мечтами выспаться сегодня. Но Колька не был бы Колькой, если бы сдался без боя.

— А я зачем, без меня что, не справитесь?

В этот момент Гаркуша вдавил педаль газа, резко вывел машину на поворот и двое пассажиров прижали охнувшего третьего — им оказался Виктор Викторович — к ручке двери. Пока выясняли отношения с нахально отбрехивающимся Гаркушей, про вопрос Самогона как-то забыли, а напоминать он уже не стал, сочтя его риторическим.

Чуть отъехали, Атаман что-то вспомнил и развернулся всем телом.

— Иванова через недельку обещают выписать. С головой все нормально, мозг не задет. А вот с рукой похуже — еще придется в гипсе походить.

— Ну, ничего, главное с головой в порядке, а в остальном — парень крепкий, выдержит, — отозвался Василий Иванович.

Виктор Викторович тронул Атамана за плечо.

— А что с теми козлами?

— С теми козлами? — голос Атамана стал жестче. — В краевой тюрьме, в КПЗ сидят. Суда ждут. Кстати, недавно мне звонил начальник районного УВД, ни за что не догадаетесь по какому вопросу.

Казаки заинтересовались, подались вперед.

— Родители этих козликов пожаловались? — попробовал угадать Самогон.

— Да нет. Говорю, же, не угадаете. Грамоту нам завтра приедут вручать. За отличную помощь органам внутренних дел и большой вклад в дело наведения порядка в станице.

Виктор Викторович присвистнул.

— Вот уж никогда не мечтал стать отличником-дружинником.

Василий Иванович с ним не согласился:

— А что такого? Когда по станице дружинники ходили, такого бардака не было. Хоть и заставляли почти насильно повязки цеплять, но раз уж надевали, то смотрели. Разве такие драки, как сегодня в станице были? А наркотики? — Чапай огорченно махнул рукой и замолчал.

— Тогда по всей стране такого бардака не было, — Виктор Викторович откинулся на спинку и тоже затих.

— Это точно, — поддакнул Самогон.

До старинной двухэтажки, где и размещалась служба наркоконтроля, еще недавно называвшаяся налоговой полицией, добрались за час с небольшим.

Их ждали. На проходной Никита Егорович назвал свою фамилию худому высокому охраннику в черной форме. Тот не стал копаться в записях журнала и живо разблокировал турникет, поинтересовавшись:

— Идти знаете куда?

— Нет, — казаки остановились.

— По лестнице на второй этаж. Там «Приемная».

Атаман кивнул, и процессия зашагала по коридору.

Миловидная секретарша, показалось, с трудом оторвалась от документа, который тщательно изучала.

— Вы к кому?

— Мы из Курской, Станислав Юрьевич нас ждет.

Секретарша показала подбородком с ямочкой на оббитую дорогой кожей дверь кабинета и снова склонилась над бумагами.

— Ничего себе, дверка! — Не смолчал Калашников.

Атаман шагнул первым, за ним по очереди вошли казаки. За шикарной дверью казаки увидели неожиданно скромную комнату. Из мебели в ней присутствовали только пара простеньких столов, такие обычно живут в учительских, и около десятка недорогих офисных стульев. У стены возвышался двустворчатый старенький шкаф, заваленный бумагами. В углу стоял тяжеловесный, украшенный изразцами сейф — единственная дорогая вещь в кабинете.

Навстречу казакам поднялся начальник — высокий, подвижный, с густой седой шевелюрой и усами. По выправке, которую организм запоминает на уровне костного мозга, Атаман сразу определил, что перед ними бывший офицер. Он легко выскочил из-за стола и сразу протянул руку.

— Добрый день. Станислав Юрьевич. — Представился он.

Казаки по очереди стиснули крепкую ладонь начальника. Назвались.

Он показал на стулья, а сам отправился на свое место.

— Слушаю вас внимательно.

Атаман оглянулся на серьезного Самогона и сложил кулаки на столе.

— Я Атаман казачьего войска станицы Курской. Две недели как избрали. Это наши бойцы. С тех пор как, — он помолчал, выбирая слова, — мне выпала честь стать Атаманом, мы решили навести порядок в станице, ну и первым делом объявили войну местным наркоторговцам. А то ведь до чего дошло — уже на школьных переменах почти в открытую траву продавали. — Он прокашлялся, — и вот в результате нашей оперативной разработки мы кое-что узнали о канале, по которому в станицу приходят наркотики.

— Цыгане?! — не то спросил, не то уже знал Камарин.

Атаман кивнул:

— Цыгане. А точнее их главный, что-то вроде барона — Гуталиев. Вот наш… оперативник сейчас вам расскажет, что ему удалось узнать.

Все дружно посмотрели на Самогона. Он не стушевался. Только уселся поудобнее и коротко повторил все то, что утром уже докладывал Атаману.

По мере того, как Николай выкладывал факты, Станислав Юрьевич веселел лицом, щеки его покрывались легким румянцем, глаза зажили: то вскидывались вверх, то прицеливались в Самогона, словно в мишень. Он уже определенно что-то обдумывал. Атаману приходилось встречать азартных игроков во время забегов на ипподроме, который еще несколько лет назад действовал в Курской, и теперь он не сомневался, что и Камарин принадлежал к их числу.

Когда Самогон закончил, Станислав Юрьевич подскочил и не в силах усидеть на месте, короткими шагами, словно на плацу (в этот момент Атаман еще раз удостоверился в его офицерском прошлом), начал мерить кабинет шагами от стены до окна.

— Ну, вы, казаки, даете. Две недели не прошло, а вы уже на канал вышли, о котором оперативники в крае только слышали. Ну, конечно, если бы они сильно хотели, то наверняка вычислили бы его давно, но это уже другая история. И курьера завербовали! Тут, правда, еще бабушка на двое сказала — кому он правду будет говорить, а кому лапшу вешать, но в этом деле определенный риск всегда присутствует. Человеку в душу не залезешь, — он остановился спиной к окну и уперся руками в подоконник. — А могу я спросить, господа казаки, каким способом вы эти сведения получили? — он невинно моргнул и склонил голову набок, — ну, не поверю, что курьер сам к вам пришел и все вот так вот добровольно выложил. А?

Казаки переглянулись и свели взгляды на Атамане. Самогон слегка покраснел. Никита Егорович пожевал губами, опустил глаза и постучал пальцами по столу:

— Ну, как Вам сказать…

Камарин терпеливо ждал, не меняя выражения лица. Атаман решился.

— Конечно, не пришел. Такие сами не приходят, а если и приходят, то не к нам — казакам. Знают — у нас разговор короткий, не гуманный. Пару раз под воду курьера сунули, вот он и выложил все. А что, неправильно? — Он поднял пристальный взгляд на начальника наркоконтроля.

Тот оттолкнулся от окна и медленно подошел к столу. Уселся на свое место, подпер большим пальцем подбородок и только тогда рубанул той же рукой:

— Правильно! До каких пор с этими скотами нянчиться. Это же не люди, правильнее будет — нелюди! Причем, оборзели до предела. Ничего и никого не боятся. Везде у них дорожки, ходы проложены, как у червяков. Я тут уже два месяца, такого насмотрелся, тошно жить становится. Сам себя не узнаю. Я же в прошлом боевой офицер, Афган прошел, в Чечне батальоном командовал. Там гады не приживались, про штабы я не говорю. А здесь, такое ощущение: они все такие, до одного, причем на всех этажах, и чем выше, тем хуже. Пытаешься что-то сделать, а поддержки никакой. По плечу хлопают, в глаза улыбаются, а как за дело что спросишь, у них сразу зевота начинается, не интересно им, видите ли, — Станислав Юрьевич сжал кулаки и пригнулся, словно для прыжка.

И в этот момент что-то произошло, казаки даже не сразу сообразили — что. Камарин будто маску сбросил, моментально превратившись в дикую рассерженную кошку — барса. Усы топорщатся, скулы ходуном ходят, зрачки расширены. Он тяжело придавил кулаками столешницу и поднялся.

— Так, казаки. — Он обвел казаков сосредоточенным взглядом, в котором мерцали, скорей угадываемые искры ненависти, где-то глубоко-глубоко, за гранью радужной оболочки зрачка. Атаману пришла в голову мысль, что на этой необъявленной нарковойне у начальника, похоже, есть личные потери. — Дальше действуем только под моим контролем. Пока еще дров не наломали. Для вас я всегда на телефоне. Ваша задача — выяснить, когда к цыганам придет следующая партия наркоты. Эту мы уже упустили, ее теперь можно отловить только у распространителей. Брать надо с поличным. Повторяю, только с поличным, на месте и во время продажи. Желательно снимать на камеру саму реализацию. Камеру найдете? — Атаман посмотрел на Василия Ивановича. Тот кивнул. — Хорошо. Изымать наркотики из кармана реализатора нужно только с понятыми. И сразу же сообщать мне. Стоп. Не так. Прежде чем брать, желательно сообщить мне, а я вышлю группу на задержание. Они все сделают правильно. Ребята опытные. Впрочем, я не настаиваю, тут уж как получится. Получится нас вызвать — хорошо, не получится, и ладно. Но, сами понимаете, для этих, — он брезгливо сморщился и махнул головой куда-то за стену кабинета, — проституток главное не результат, а процедура, сам процесс получения обвиняемого или информации. Казаки, не в обиду вам будет сказано, но с точки зрения нашего, блин, государства и его юридических установок, все, что вы сейчас узнали, не представляет судебной ценности. Если его — Гуталиева этого — взять сейчас и даже, если повезет, найти у него наркотики, то завтра он все равно выйдет на свободу. Подтвердит ваш курьер на суде все, что сказал, так сказать, при личной беседе? — Казаки пожали плечами. — А я вам скажу — не подтвердит, а скорее сего, просто до суда не доживет. Да даже если и доживет, педики-адвокаты сразу ухватятся за то, как вы эти сведения получили, и вас же еще и обвинят, — он хмыкнул, — в нарушении прав человека. Тут же правые либерасты подхватят. Возмущенное начальство сверху прилетит, не ваше, так мое — обязательно. И закатают вас, господа, на вполне определенный срок. Это я вам без шуток говорю. Так что, казаки, — он выпрямился и покрутил шеей до хруста позвонков, — хочешь-не хочешь, а придется учитывать, что сейчас мы живем в несвободном и отчаянно несправедливом к коренной нации государстве, с правительством, основу которого составляют воры и агенты влияния некоторых всем известных спецслужб, что, собственно, одно и то же. И действовать надо исходя из этого неприятного, но, к сожалению, объективного постулата. Фактически, по-партизански, словно в тылу врага. Осторожненько-осторожненько, но при этом предельно жестко в той части, которую не обязательно доводить до суда. Иначе, что мы за хозяева земли русской? Прав я?

Атаман поднял глаза, за ним все взглянули на начальника наркоконтроля.

— Да все правильно, — за всех ответил Атаман, — что ж мы, ничего не видим?

— В следующий раз я его — п…ра гнойного утоплю и все, и никакие адвокаты не узнают. — Колька сжал кулак и погрозил неизвестно кому в окне.

Виктор Викторович положил ему руку на плечо:

— Нет, Колечка, нельзя исполнителей топить, а то кто нам сведения о главных злодеях расскажет? То-то.

— Станислав Юрьевич, вопрос можно? — Атаман склонил голову на плечо.

— Отчего нельзя, — Камарин остановился напротив, по-военному бросив руки вдоль бедер, спрашивайте все, что нужно.

— У вас с этими наркотиками личные счеты?

Начальник наркоконтроля ответил не сразу. Пожевал скулами, прошелся до окна, остановился там и не оборачиваясь, выдавил дрогнувшим голосом:

— Дочь.

Казаки опустили головы. Каждый представил себя на месте Камарина.

— Извини, Юрьевич, — неуверенно отозвался Атаман.

— Да нет, ничего. Все правильно. Вы почувствовали, что не только должностные обязанности мной руководят. Это моя беда. Не могу притворяться. Перед вами-то мне и не нужно это делать, а вот в кабинетах у начальства приходится хамелеона включать. Да только плохо это у меня, похоже, получается. Что-то гады на меня подозрительно смотрят иногда. Не любят они меня. При случае сожрут и не подавятся. Так что, мужики, — он встряхнулся, — будем работать сообща. Можно сказать, мне повезло, что есть еще такие, как вы, нормальные. Думал — одному придется воевать, а оказалось — нет, есть еще в наших станицах… Ну да ладно, — Камарин вдруг одернул себя, — что — то прорвало меня. Надеюсь, все, что тут услышали — только между нами?

— Ну, ты, Юрьич, даешь. — Атаман даже руками развел от изумления. — Обидеть решил что ли напоследок?

— И как тебе такое в голову пришло вообще? — Виктор Викторович хмуро уперся взглядом в переносицу Камарина, — начал за здравие, а кончил как…

Станислав Юрьевич примирительно вскинул руки.

— Все, все, мужики, беру свои слова обратно. Ну, и вы меня тоже поймите, война у меня личная, в первой атаке подвернуть ногу и до окопа не добежать ну никак мне нельзя.

— Да, ладно, — Виктор Викторович стукнул возвышающегося над ним на полголовы начальника наркоконтроля по плечу, — не, ссы, как у нас говорят, прорвемся.

— Ну и замечательно. На том и договоримся, мужики. Как говорится, Бог не выдаст — свинья не съест. — он повернулся к Атаману, — Егорыч, в казаки примешь, если что?

— И без «если что» примем. Нам хорошие казаки нужны. В Христа веришь, крест носишь?

Камарин с улыбкой покачал головой:

— Признаться, с Богом у меня отношения не очень-то складываются. Как-то не хочется мне правую щеку подставлять, когда по левой бьют. Да и вообще, такое ощущение возникает из опыта всей моей жизни, что спят Боги или отлучились временно, лет этак на тысячу последнюю. А в их отсутствие люди сами себе предоставлены. Вот и боремся, как можем, с переменным успехом. То мы их, то они нас.

— Ладно, — Атаман поднялся, — спорить с тобой не будем, в теологические дискуссии вступать тоже нет желания. Во-первых, некогда — надо делом заниматься, а не спорить попусту. А, во-вторых, может, ты и прав. По мне, так нет большой разницы — верит человек в Христа, или нет, лишь бы наше общее дело делал правильно. А крестики сейчас все нацепили: и верующие, и не верующие. Так что это не показатель. В общем, надумаешь, примем в казаки.

Следом за ним поднялись остальные. Камарин приблизился и тепло пожал каждому руку.

Очень, — он выделил первое слово, — приятно было познакомиться. Так что дальше работает вместе. Мы этим наркошам хвост-то прижмем, обязательно.

На прощание Станислав Юрьевич продиктовал доставшему блокнот Василию Ивановичу номер телефона и вышел проводить в приемную. Там уже собрался народ. Миловидная секретарша упоенно писала кому-то письмо по электронной почте. Увидев шефа, она быстро прихлопнула открытую страницу и подняла на него готовый услужить взгляд. Камарин даже не взглянул в ее сторону. Когда начальник вышел, несколько человек двинулись ему навстречу. Он поднял ладонь, призывая подождать.

В коридоре он еще раз пожал на прощание руки казакам и, напомнив, чтобы все действия согласовывали с ним лично, откланялся.

Уже спускаясь по лестнице, Самогон услышал последнюю фразу начальника наркоконтроля:

— Будут звонить из Курской, сразу соединяй.

Пруды

Казаки вернулись в станицу к обеду. Гаркуша нарезал зигзагов по Курской и высадил всех около домов. Атаман вышел последним — он жил почти на краю станицы.

— Забирать, как обычно? — Гаркуша выглянул в окошко.

— Да, без пяти час подъезжай.

Не дожидаясь, пока машина тронется с места, он толкнул калитку и вошел во двор.

В открытое окно Жук услышал, как жена что-то напевает на кухне. Во дворе он чуть не зацепил ногой педаль собственного велосипеда. Атаман вырос в станице, где почти каждый житель с детства большую часть года передвигался только на двухколесных машинах. Он тоже, несмотря на обилие подотчетного транспорта, любил прокатиться с ветерком на двухколесном друге до магазина или на рыбалку в субботу. «Кто его здесь поставил? Опять, поди, сын брал?» Степан предпочитал кататься на отцовом велосипеде, который в его понимании был «круче» собственного. Чертыхнувшись, он передвинул технику поближе к сараю в глубине двора и взбежал по ступенькам на крыльцо.

Вера суетилась у плиты, разогревая остатки вчерашних макарон с котлетами. Каждый раз, встречая свою жену даже после самого короткого расставания, хоть и на несколько часов, он ощущал поднимающуюся к сердцу нежность. Они были женаты уже больше двадцати лет и, по опыту большинства нынешних семей, должны были бы давно надоесть друг другу. Однако этого не происходило, напротив, чем старше становились дети, чем больше морщинок появлялось на родном лице, тем теплее он относился к женщине, родившей ему троих замечательных детей. И самое приятное состояло в том, что это чувство было взаимным.

— Привет, — поздоровался Никита Егорович, скинул туфли в прихожей, подошел и, приобняв супругу, чмокнул в подставленную щеку.

— Привет, — улыбнулась она, — куда ездил? — Она с первого взгляда определила, что муж только что откуда-то вернулся.

— Привет, — он тихо улыбнулся, всем существом ощущая, как хорошо и уютно ему дома, рядом с Верой, — в город ездили, в наркоконтроль с начальником знакомиться. Хороший мужик оказался.

— Есть будешь?

— Конечно буду, голодный, как волк зимой.

— Руки мой.

Когда он вышел из ванной, на столе уже исходила паром тарелка любимых щей. Рядом возвышалась горка ломтей серого хлеба и чашка со сметаной. Атаман невольно сглотнул слюну. Себе Вера наложила макарон с половинкой котлеты.

— Что так мало себе?

— Аппетита что-то нет. На работе чая напилась с печеньем.

— Что там у вас? Парамонов не придирается?

— Да нет, что ему придираться. Наоборот, как тебя атаманом выбрали, таким вежливым стал, прямо джентльмен. То ли побаивается, что ты и до него со своим порядком доберешься, то ли чего хочет от тебя.

— Скорее второе, — буркнул Никита Егорович с полным ртом.

Вера подняла на мужа тревожный взгляд:

— Что там Ваня, видишь его?

Никита Егорович сглотнул кусок и кивнул.

— Как он, не похудел?

— Да нет, нормальный.

— Ты ему скажи, что я пельменей напекла. Его любимых, пусть хоть на обед заходит.

— Передам, — Атаман задумался и вдруг понял, что не ощущает вкуса щей. Он еле заметно встряхнул головой и постарался направить мысли в другую сторону.

Стол стоял у окна, и за обедом Жуку нравилось наблюдать за кусочком родной улицы. Вот и сейчас, чтобы отвлечься, он начал внимательно рассматривать такую знакомую картину за окном. Атаман жил в родительском доме, который расширил, пристроив две комнаты, приподнял и утеплил мансарду. Сейчас наблюдал за десятком растрепанных воробьев, что купались в небольшой лужице у колонки. «Красота в простоте, — думал Никита Егорович, — ведь ничего особенного нет, ну, что такое эти воробьи, так, шум и вред подсолнухам, а печальные думы отпускают и на душе светло становится. Наверное, вот за такие маленькие ежедневные картинки и стоит бороться, и ради них жить, чтобы и дети их могли видеть, и при этом чувствовать то же, что и я сейчас, и внуки. По большому счету, не в воробьях же дело, а в том, что они скачут на родной улице, в станице, в которой живешь с рождения и предки твои здесь жили. В том дело, что эти воробьи тоже частичка твоей Родины. От нее и сила в душе. А в теле крепость от рода передается. Вот в чем сила. А в не придуманной красоте, типа экспрессионизма, который никогда не понимал и не принимал, да уже и не приму. Вот эта пыльная улица за окном мне гораздо дороже любых «измов». Тем и живем, и силу питаем. И это правильно».

Размышляя, он незаметно прикончил тарелку щей. Супруга принесла вазочку с медом и разлила по чашкам чай.

Отхлебывая горячий напиток, Вера вдруг вспомнила, что вчера вечером заходила сестра Тамара.

Никита Егорович вопросительно поднял глаза:

— Опять за Валерку просила?

Супруга сделала паузу — не ожидала, что он сразу вычислит то, к чему она хотела подвести издалека.

— Да, — она опустила глаза, — просит, чтобы не выгонял. Она с ним серьезно поговорила, он твердо обещал — больше такого не повторится.

— Он мне тоже обещал, — хмыкнул Атаман, — два раза. Думаешь, я с ним не строго разговаривал? Все признает. Да, говорит, виноват, а толку как не было, так и нет. Я за меньшее увольняю, без всяких разговоров, а тут запой и прогул. Сама подумай, как я потом людьми руководить буду, когда племянник такое вытворяет?

— Да понимаю я все. Но жаль ее. Сестра все-таки. Да и Валера не чужой, парень же хороший, добрый, да и жениться вон собрался. Может, что-нибудь придумаешь все-таки, что сразу выгонять? — она просительно заглянула мужу в глаза.

Жук вытер салфеткой губы и потянулся к сушке.

— Уволиться ему по любому придется, это уже не обсуждается. Но одна идейка есть.

Супруга наклонилась грудью на стол.

— Нам вроде бы пруды колхоз передает в собственность, сейчас, кстати, и собираюсь в правление съездить. Если все срастется, возьму его туда охранником. Зарплата, конечно, поменьше будет, чем в автоколонне, но тут ему никто не виноват. Надо было за место держаться, а не гулянки устраивать. А то он, похоже, решил раз дядя начальник, то его выходки прикроет. Не угадал парень.

— Какой строгий, — попыталась она улыбкой расслабить мужа.

Но тот остался серьезным.

За окном скрипнула тормозами подъехавшая «Волга».

— Ну, мне пора, — подскочил Атаман, выглядывая в окно — точно ли это Гаркуша. Это оказался он.

Атаман чмокнул супругу и помчался в комнату — переодеться в чистую рубашку.

— Ты только Валерке пока ничего не говори, — крикнул он уже с улицы, — не ясно же еще ничего.

— Хорошо, — отозвалась она, закрывая за мужем дверь, — что я, ничего не понимаю?

***

Председателем колхоза, а точнее Открытого акционерного общества «Заря коммунизма» Наум Константинович Щербатый стал лет пять назад. В станице он был человеком никому не известным, и выбирали его долго, в несколько приемов. До него во главе хозяйства сменилось уже несколько руководителей. Каждого следующего председателя привозили из города и буквально заставляли колхозников выбрать назначенца. Толпа с ропотом, который с каждым разом становился все громче, подчинялась нажиму городских начальников, выбранный руководитель занимал кабинет председателя, и все повторялось почти под кальку — через год или два он заваливал то ли сев, то ли уборку, снижал надои и урожаи, и его потихоньку переводили куда-нибудь на другое теплое местечко. Но в последний раз станичники возмутились уже во весь голос. Им, наконец, надоела председательская текучка, и они почти единодушно прокатили нового кандидата на выборах. Еще жива была память о первом послевоенном председателе колхоза Зарецком. Офицера-фронтовика партия направила поднимать полностью разрушенное войной хозяйство. Из всех активов в колхозе оставалось только стадо из десяти породистых дойных коров, которых прежний начальник МТС Жук, дед Никиты Егоровича, почти год прятал от гитлеровцев в азовских плавнях. Зарецкий за пару лет превратил колхоз в передовое хозяйство, которое потом на протяжении почти сорока лет не сдавало лидерских позиций. Такого хозяина и хотели бы видеть во главе колхоза курчане. Но, к сожалению, ни один из его последующих сменщиков, несмотря на широко раздуваемые щеки и правильные слова, на практике недотягивал даже до уровня конюха Зарецкого, не то что руководителя крупного сельского предприятия. Новый кандидат тоже не производил впечатления Хозяина. Маленький, суетливый, с проплешиной на всю голову и несмываемой улыбкой всезнайки, он больше напоминал торговца «последними новинками литературы», каких развелось в эти годы по всей стране немерено.

Уговаривать неожиданно взбунтовавших станичников приехала заместитель начальника районной администрации Оксана Григорьевна Патрикеева — толстозадая и горластая тетка. События происходили в середине 90-х, на самом пике торжества «дерьмократии», и обойти каким-то образом голосование — достижение нового уклада — не представлялось возможным.

Оксана Григорьевна пела как соловей, колхозники мрачно слушали, изредка матерясь между собой, и когда приходила пора поднимать руки, за Наума Константиновича высказывались всего три-четыре с детства напуганные властью бабки. Так продолжалось четыре недели. Сход собирали строго каждое воскресенье. В этот день из района приезжала представительная делегация, возглавляемая Патрикеевой, и все начиналось сначала. На пятый раз, выведенная из себя непонятной упорностью станичников, Оксана Григорьевна заявила, что им все равно придется избрать Щербатого, хотят они того или не хотят. В противном случае она не уедет из колхоза до тех пор, пока не добьется нужного результата. И до той поры работа колхоза прекращается, на работу никто не идет, все будут сидеть в ДК. «Раз не хотите по-хорошему, — заявила она, — будет по-плохому».

И это ее нахальство, граничащее с самоуправством, подействовало на жителей Курской так, как она того и добивалась. Испугавшись за жизнь колхозных буренок и лошадей, станичники, плюясь и ругаясь, проголосовали-таки за «Ущербного Наума», как его уже успели прозвать в Курской. Щербатый наконец-то занял вожделенное кресло, и колхоз, вскоре переименованный в ОАО, медленно, но уверенно покатился по наклонной плоскости к полному разорению.

Напор и «умение убеждать» Патрикеевой счастья, однако, не принесли. Через несколько месяцев, она, подцепив какую-то злую венерическую болячку, сведущие люди поговаривали про сифилис, утопилась в Лабе, повторив тем самым судьбу одной из героинь романа «Тихий Дон». Тут же выяснилось, что Щербатый приходился ей племянником. Впрочем, на его позиции в Курской это уже не повлияло, и Наум Константинович со всем талантом менеджера западного образца упоенно продолжил забивать метровые гвозди в крышку бывшего колхоза-миллионера, естественно, не забывая про свой постепенно раздувающийся карман.

Кабинет Щербатого выглядел презентабельно. Отделка стен орехом и буком плавно переходила в матовые кожаные диваны и кресла, приготовленные в приемной для посетителей. В этот час, однако, приемная была пуста. Даже секретарша куда-то упорхнула, и Жук в сопровождении Василия Ивановича уверенно толкнул тяжелую дверь кабинета директора акционерного общества.

С годами Наум Константинович приобрел все повадки руководителя, например, размеренность в суждениях, весомость в словах, и вырастил отвесистое пузо, став похожим на небольшого, но зловредного и неповоротливого мышонка. Он встретил посетителей, не поднимая головы.

— Подожди за дверью, я занят.

Атаман не обратил внимания на хамство директора и уверенно прошел к столу. Василий Иванович тоже не отстал. Щербатый медленно поднял удивленный взгляд и тут же, узнав Атамана, сменил выражение лица на радостно-смущенное.

— Это ты, Жук, а я думал, опять кто — то из этих, — он слегка сморщился, — зарплату пришел просить.

— А ты, значит, с «этими» не церемонишься? — казаки присели на предложенные стулья.

— Да что ты, Никита Егорович, — он суетливо обогнул стол и занял место напротив, — я с ними по-нормальному, как положено, а вот они…

— Что, неблагодарные?

Щербатый вытянул губы трубочкой.

— Ну, ты, все-таки жук. Говори, зачем пришел, не просто же поболтать…

— Что там насчет прудов? Василий Иванович говорит, отдаешь?

Наум Константинович притворно вздохнул:

— Забирай. Веришь — нет, сердце изболелось. Совсем кранты приходят прудам. Пока другими делами занимался (Василий Иванович незаметно скривился), там рыба вся подохла. Хотел продать, никто не берет, еще несколько месяцев, и вообще никому бесплатно нужны не будут. Так что забирай, но я тебя предупредил: работы там — невпроворот.

Атаман откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу, переглянулся с Василием Ивановичем:

— Слышь, Иваныч, как думаешь, может, оказаться от такого подарка? Туда, наверное, денег надо вбухать… Где возьмем? Одного малька закупить — обанкротимся.

Василий Иванович призадумался.

— Даже не знаю, что и сказать, — начал он неуверенно, — по идее, сами пруды — это, конечно, хорошо, никто не спорит. Вопрос в деньгах. Такие пруды были шикарные! А какие люди рыбачить приезжали — и из района, и из Края, и даже из-за рубежа были. Года три назад, помню, испанцы тут целый месяц в палатке прожили и на следующий год, по-моему, тоже приезжали. — Щербатый с готовностью подтвердил: «Точно, приезжали». — Прибыль шла постоянная. Как он умудрился такое хорошее дело развалить, вот что я не понимаю. Он же их под корень загубил, и теперь нам хочет всунуть, мол, на тебе боже, что самим не гоже, — Он твердо посмотрел на опустившего глаза директора. — Надо еще пять раз подсчитать, нужен ли нам такой подарок.

— Ага, — улыбнулся Атаман, — слышишь, Константиныч, что Василий Иванович, мой главный по хозчасти говорит. Я вот тоже сомневаюсь. Ты бы нам рассказал, действительно, как можно такое доходное дело завалить. Ну и еще поделись — в чем твой-то интерес? Ведь вижу, что заинтересован в продаже, вот только не могу никак сообразить, зачем тебе от прудов-то избавляться, пусть бы гнили себе. Тебе не привыкать разваливать. Какая конеферма была! Лучшая в крае. А помидоры, а арбузы где? У нас же их раньше на огородах не сажал никто — копейки для своих стоили. Там же, где и конеферма, правильно я говорю? А, Константиныч, что молчишь?

— А что тебе говорить, и сам, поди, видишь, что на дворе творится. Кому сейчас сельское хозяйство нужно. Себе в убыток никто не будет работать. А знаешь, какие на этих коней средства уходили?! Где я их тебе возьму, из убытков что ли? А там ведь за каждым ухаживать надо, электричества, знаешь, сколько уходило? А помидоры… Их за такие копейки перекупщики брали, что стыдно вспомнить. Не то что зарплату людям заработать — солярку на технику не оправдывали. А ты говоришь, Зарецкий… Посмотрел бы я, как он в таких вот условиях повертелся.

— Ты мне тут из себя сироту Казанскую не строй. Знаю я куда у тебя прибыль девается. То-то у тебя коттедж в районе как на дрожжах вырос, это в три этажа-то. Да и здесь в станице тоже немаленький домик-то себе отстроил. Правда, пониже — всего в два этажа. Поди, еще что-нибудь есть, а?

Наум Константинович пожевал губами и сердито отвернулся от Жука. Тот продолжил:

— Не об этом сейчас речь к твоему счастью. Хотя, не исключено мы с тобой эту сторону твоего хозяйствования еще обсудим, со временем. — Он переглянулся с Василием Ивановичем.

Чапай повеселел:

— А то как же, конечно, обсудим. Вызовем на круг и заставим отчитаться, как он руководил, на что деньги тратил. Все расскажет. А не расскажет, мы ему пяток горячих пропишем. У нас Митрич, знаешь, какой мастак с нагайкой обращаться.

В глазах Наума Константиновича мелькнуло беспокойство. Он старательно придавил его. Но казаки заметили.

— Да вы что? Какие горячие! Думаете, на вас милиции не найдется. Да я вообще удивляюсь, как вас за то самоуправство в клубе до сих пор не посадили.

Атаман уперся пристальным взглядом в уворачивающиеся зрачки Щербатова:

— Значит, удивляешься? А ты понимаешь, что сейчас с казаками разговариваешь — настоящей властью в станице. Думаешь, тебя милиция защитит, когда станичники вечерком придут тебя из твоего коттеджика выкорчевывать? А то и по-другому можно. Просто сгорит наш председатель вместе с домом как-нибудь и все. Окурок забыл затушить. Ты, правда, веришь, что кто-то в Курской за тебя переживать станет? Да если каждый из желающих плюнуть на твою могилу в очередь встанет, то она через всю станицу пройдет. Ну, и как тебе такая перспективка?

Щербатый медленно бледнел:

— Да вы что, казаки? Я же так, не серьезно. Я же полностью на вашей стороне. Готов вас поддерживать во всех делах и финансово даже.

— Ты сначала зарплату станичникам всю отдай, а тогда и поговорим о поддержке финансовой, — Сказал Василий Иванович, глядя в окно.

— Да я разве против?

— Так когда зарплату выплатишь? — Атаман положил крепкие кулаки на стол перед лицом Щербатого.

Тот покосился на них и выдавил:

— Вот завтра же и начну отдавать. Я и так собирался.

— Просто замечательно, — подытожил Атаман, — не зря зашли. Доброе дело сделали. Ну, а теперь вернемся к нашим баранам. Давай рассказывай, что задумал, что за нужда пруды казакам отдавать? В чем твой интерес?

Щербатый покачнулся в кресле и, не удержавшись на месте, подскочил.

— Какой мой интерес может быть? Ты, Егорыч, сам подумай, — Наум Константинович вставил руки в карманы и нервно закачался на носках перед столом, — только из чистого альтруизма отдаю (Атаман еле удержался, чтобы не съехидничать). — Понимаю же, люди там работают, завалится хозяйство совсем, кто их кормить будет? Поэтому ты, Жук, не сомневайся, тут без всякого второго дна. Я тебе даже помогу поначалу, у меня в банке одном шурин работает, так он тебе кредит почти беспроцентный выдаст на малька. И где купить, чтобы не подох сразу, подскажу. Ну, что, согласен или нет? Я тебе такое дело выгодное отдаю, другой бы сразу вцепился двумя руками, а этого… как барышню, уговаривать надо. — Щербатый перестал раскачиваться и, явно волнуясь, замер, ожидая ответа.

Атаман опять переглянулся с Чапаем. Тот еле заметно кивнул: «Соглашайся».

— Ну, ладно, — Атаман решительно поднялся, — возьмем пруды. Но только ты насчет «барышни-то» что-то не то сказал, по-моему.

— Прости, — директор примирительно поднял руки, — погорячился, беру свои слова обратно.

— Прощаю. И чтобы между нами никаких недоговоренностей не осталось, договор напишешь на безвозмездную передачу в собственность. Не знаю, как это сделать, но ты предложил — тебе и карты в руки.

Казакам показалось, что Наум Константинович в это момент облегченно выдохнул.

— Вот и славно. Договорились, — Он уже выбегал из-за стола, выставив впереди себя ладонь для рукопожатия, словно пику, и натянуто улыбаясь.

Атаман пересилил себя и пожал предложенную руку. Василий Иванович, пользуясь тем, что он здесь лицо по большому счету неофициальное, так — советник, отвернулся в этот момент к окну, сделав вид, что что-то там внимательно разглядывает, и таким образом избежал сомнительного удовольствия.

Щербатый проводил казаков до двери, чуть ли не кланяясь, и когда они, наконец, уже не могли его видеть, на самом деле облегченно вздохнул и вытер со лба мелкие капельки пота.

Потом он быстро прыгнул в покачнувшееся кресло, схватил телефон и набрал несколько цифр. После пяти гудков трубку сняли, и твердый голос деловито произнес:

— Слушаю тебя, Щербатый.

Директор судорожно сглотнул слюну и затараторил:

— Василий Яковлевич добрый день. Как настроение, как супруга себя чувствует?

— Ты не юли. Говори, зачем звонишь? — перебили его на том конце.

— Василий Яковлевич, я все, что обещал, сделал. У прудов теперь хозяин будет. Как Вы и говорили, хороший хозяин. Думаю, он за год ситуацию исправит. А, может, и быстрее. Вы снова сможете на рыбалку ездить, как раньше. И друзей приглашать. Я ему, конечно, помогу на первых порах, чем смогу…

— Передал бесплатно?

— Конечно, Вы же мне только так велели?

— Кому, конкретно?

— А, казакам. Там у них главный Жук из автоколонны. Он мужик хозяйственный…

— Это точно, не то что ты, гнида. Смотри, узнаю, что не помог ничем казакам…

— Что Вы, Василий Яковлевич, да я…

Не дослушав, вор в законе Тихомиров положил трубку.

Бабка Матрена

На обратном пути из конторы акционерного общества Атаман заскочил в автоколонну. Думал, ненадолго, но мелкие дела задержали до самого вечера. Перед проходной уже привычно дежурили несколько женщин — поджидали Атамана. У одной украли поросенка, другая пришла пожаловаться на соседей, которые торгуют самогоном и потому около дома постоянно сидят пьяные мужики. Он принял к сведению и пообещал разобраться. И уже уходя, вдруг заметил в сторонке прижимающую уголок платка к виску бабку Матрену. Еще несколько лет назад она работала в автоколонне бухгалтером. Жук начинал при ней водителем и мог, как и все водители автоколонны, вспомнить Матрену Ивановну только хорошими словами. К каждому празднику 9 Мая ее в числе других ветеранов войны — бабка Матрена воевала — приглашали в контору, где для фронтовиков устраивалось небольшое застолье с выступлением местной самодеятельности.

Никита Егорович задержался и подошел к бабушке. Она поглядывала на него робко, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

— День добрый, Матрена Ивановна.

Она подняла неуверенный взгляд и почему-то плотнее прикрыла висок.

— Случилось чего? Неужто опять сынок отличился?

Матрене Ивановне не повезло с сыном. Он мало того, что дважды отсидел за хулиганство, за всю жизнь, а было ему уж под шестьдесят, не работал ни одного дня, живя сначала на материну зарплату, а потом пенсию. А в последнее время обнаглел до того, что начал поднимать на нее руку. Однажды, как-то еще по молодости Матрена рассказала подруге, а та передала другой, так, что в конечном итоге этот рассказ стал известен всей станице, таинственную историю. В самом начале семейной жизни с супругом Георгием, спокойным и незаметным работником колхоза, трактористом, который помер всего лет десять назад, единственный пятилетний сынок Алексей подхватил сильнейшее воспаление легких. Он горел дни напролет, часто терял сознание, бредил и, несмотря на все усилия врачей, его состояние стремительно ухудшалось. Лечащий врач, послушав в очередной раз похудевшее тельце, расстроенно покачал головой:

— Крепитесь, мы сделали все, что могли. Теперь все в руках Его или Ее, не знаю уж, кто там за это отвечает, — и он показал пальцем куда-то вверх. — Крепитесь, — бросил он напоследок и торопливо вышел из палаты.

Матрена не зарыдала, не упала на пол в истерике, а напротив — собралась духом и решила бороться до конца. С этого момента она проводила на коленях в местной церкви у иконы Божьей матери по несколько часов. Не оглядываясь по сторонам и не замечая изучающих и удивленных взглядов редких прихожан, в основном старушек в платочках, она молилась о здоровье сына. Молитв она не знала и потому говорила все, что могло придти в голову несчастной матери.

На третий день ночью, когда она ненадолго задремала на стульчике у кровати Алексея, ей было то ли видение, то ли короткий сон, а, может, и явь, после она так и не смогла определить. Над кроватью вдруг выросла туманная фигура Богородицы. Матрена почему-то сразу узнала ее. Дева была в темном с блесками платке, из-под которого выбивалась белокурая прядь, и длинном черном платье с накидкой.

— Ты уверена, что хочешь жизни сыну? — спросила Богородица тихим, но четким голосом.

Матрена упала на колени и залилась слезами.

— Конечно, уверена, сынок же, единственный, кровинушка.

Дева подняла руку над головой похрипывающего без сознания Алексея:

— Будь по-твоему. Только смотри, потом не пожалей об этом. — Она провела ладонью по горячему лбу сына, бесстрастно взглянула на замершую мать и исчезла.

В тот же миг Матрена очнулась. В палате светлело, за окном щебетали утренние птахи. Она стремительно перевела взгляд на сына. Дыхание поднимало тонкую грудь ребенка равномерно, не слышно было хрипов, сын не вздрагивал, не бредил. На впалых щеках прямо на глазах растворялся без следа болезненный румянец. Алексей крепко спал. С этого момента он пошел на поправку, и вскоре его выписали из больницы.

Сейчас, стоя напротив бабки Матрены, Атаман невольно вспомнил эту полумифическую историю и подумал: «Интересно, пожалела ты теперь о том, что тогда оставила его жить?»

Бабка Матрена виновато заглянула в глаза Атаману и тихо взяла его за рукав.

— Никита Егорович, извини меня, но кроме тебя мне больше не к кому обратиться. А у вас, казаков, сейчас власть. Совсем Алексей измучил. Теперь и пенсию забирать начал. До того дошло, что продуктов не на что купить. Поговорил бы ты с ним, а?

Атаман кинул жесткий взгляд поверх головы бабушки:

— Поговорим, обязательно. Сегодня же вечером. Если сам не смогу заскочить, пришлю кого-нибудь. Хорошо?

— Хорошо. Только лучше бы ты сам поговорил. Он тебя уважает.

— Ладно, Матрена Ивановна. Постараюсь вырваться.

— Вот и хорошо, только ты уж не забудь, ладно.

Он глядел в спину маленькой, измученной непутевым сыном старушки и думал, каким же надо быть уродом, чтобы довести мать до того, чтобы она, преодолев естественный стыд, пришла за защитой от родного сына к чужому человеку?

В этот момент мимо шлагбаума промелькнул Валерка — племянник Жука, и начальник автоколонны резко развернулся и скорым шагом, чтобы нагнать его, двинулся следом. Пора было принимать от непутевого родственника заявление на увольнение. «И обойдется без двух недель», — сердито определил для себя Атаман.

После работы домой сразу не поехал. Взял с собой закусившего губу после рассказа о визите бабки Матрены Митрича и вдвоем отправились к старушке. Гаркушу он уже отпустил и потому за руль «Волги» сел сам. Бывший бухгалтер автоколонны жила в маленьком ухоженном домике за перекошенными деревянными воротами. Перед домиком, как почти у всех соседей, росли высоченные ореховые и абрикосовые деревья. Во дворе кто-то возился, казаки слышали негромкое гнусавое бормотанье. Атаман постучался в ворота.

— Кто там, заходите, — отозвался из-за нее хриплый мужской голос.

Никита Егорович толкнул калитку и вошел. Во дворе под старой яблоней в старом кресле, развалясь, сидел сгорбленный бородатый мужичок. Увидев гостей, он быстро поднялся и хотел было скрыться в доме, но Атаман остановил его:

— Ты куда, Алеша?

— Так, мать позвать, вы же до нее, наверное.

Нахмуренный Митрич дернулся вперед, но Атаман незаметно попридержал его.

— Мать что делает?

— Да отдохнуть легла.

— Ну, пусть отдыхает. Мы по твою душу, если она у тебя есть вообще.

Алексей неуверенно задержался. В глазах мелькнул легкий страх, перемешанный с нахальством и уверенностью, что ничего они ему не сделают, а лицо исказила неестественная улыбка:

— Что вам от меня надо-то?

Митрич опять рванулся вперед, и Атаман на этот раз не стал его удерживать.

— Ах ты скот, — он, не церемонясь, с ходу от души врезал Алексею ладошкой по уху.

Голова его дернулась, словно висела ни ниточке, и он, защищаясь руками от последующих ударов, повалился в кресло.

Митрич ухватил его за горло и, напрягшись, приподнял над сиденьем. Алексей двумя руками вцепился в толстую, как удав, руку Митрича и пытался что-то сказать, но лишь хрипел и выпячивал возмущенно-жалостливые глаза на Атамана. Никита Егорович молчал, играя желваками и еле удерживаясь от того, чтобы и самому не всадить ногой в живот этой мерзости. Глаза Алексея стали мутнеть и закатываться, а сопротивление стихать. Атаман взялся за плечо Митрича.

— Хорош пока, отпусти гниду.

Тот нехорошо ухмыльнулся и бросил обмякшее тело на кресло. Алексей упал, хватаясь руками за горло и сипло дыша передавленной трахеей. Дождавшись, пока он немного отдышится, Атаман приблизился и наклонился над ним, упершись руками в спинки кресла.

— Ну, что, урод? Ты понял, что мы хотели сказать, или повторить.

— Понял, — сипя, испуганно выдавил Алексей и для убедительности несколько раз кивнул головой.

— Что ты понял, мразь? — Митрич выглянул из-за плеча.

— Все понял, мать не обижать чтобы.

Атаман выпрямился, но не отошел:

— Правильно понял, но не совсем. Вообще чтобы к матери пальцем не прикасался и про пенсию ее забыл. Если узнаем, что не запомнил, еще раз зайдем, и тогда я Митрича останавливать не буду. Пусть уж душит до конца. А труп голый мы в Лабу скинем. Через неделю тебя найдут раздувшегося, воняющего. Раки лицо объедят, пальцы и гениталии — щуки и сомы. И никто тебя не узнает, потому что никто не потеряет. Матери скажем, что сбежал ты, нас испугался и сбежал. Думаешь, жалеть будет? Нет, только перекрестится. И запомни, у тебя за забором Гойда живет — наш казак, он да супруга его за тобой смотреть будут. Если что, ты понял, разговор будет короткий, а точнее совсем не будет разговора. Ну, скажи что-нибудь.

Алексей мрачно кивнул и отвел глаза.

— И что тебя маленького мать пожалела, — Митрич презрительно сплюнул ему под ноги, — я бы такого не пожалел, даже если бы мой сын был.

— Ну ладно, пошли отсюда, а то Матрену поднимем. — и уже стоя у калитки добавил, — ей, смотри, ничего не говори, она про нас не знает, не надо мать расстраивать.

Пока служебная «Волга» ехала до дома Митрича, тот все никак не мог усесться спокойно.

— Нет, ну как таких подонков земля держит, — ерзал он по сиденью, — нормальные мужики до 50 лет не доживают, а этот — растение, даже не растение, от того-то польза есть, — так, куча г., живет себе и хоть бы что. Нет, я этого не понимаю…

Никита Егорович высадил разволновавшегося Алексея у его дома и развернул машину. Стоял теплый осенний вечер. Улицы заполнялись звонкими молодыми голосами, где-то неподалеку играла гитара. Мотив звучал грустный и слегка тревожил душу. Никита Егорович проехал до соседней улицы и там развернул «Волгу» в противоположную от дома сторону. Он недавно узнал через казаков адрес Светы — подруги сына, и сейчас, не зная еще зачем, решил проехать мимо. Двор молодой разведенной женщины он нашел быстро. Небольшой домик с шиферной крышей, старый штакетник перед палисадником, приоткрытая калитка, в которую выглядывал пятилетний мальчишка с большими светлыми глазами. Атаман остановил машину, не доехав до ее ворот метров двадцать. К счастью, поблизости никого больше не было видно. Мальчишка выглянул из калитки еще дальше и уставился на машину Атамана. Никита Егорович невольно съехал по сиденью вниз. Не хотелось, чтобы его здесь видели и тем более узнали. Мальчишка потерял интерес к «Волге» и, наконец, скрылся во дворе. «По времени сейчас Иван должен уже вернуться с работы. Может, выглянет во двор, — тихо размышлял Жук, — позову и поговорю еще раз. Только бы эта, Света, не вышла первой. С ней вообще не хочу встречаться». Никита Егорович устроился поудобнее и приготовился ждать. Однако долго просидеть не удалось. Минут через пять к дому напротив на «пятерке» подъехала шумная компания из двух парней призывного возраста и трех девчонок, по всему еще школьниц. Они остановились на обочине и, громко гогоча, выгрузились из машины. Похоже, здесь жил один из парней. Он убежал домой, а остальные достали сигареты и, прикуривая друг от друга, задымили. Дамы откровенными взглядами стали посматривать на Атамана. Одна, накрашенная, как индеец на тропе войны, стрельнула в его сторону взглядом и, натянуто улыбаясь, хрипло поделилась с подругой — более высокой, в обтягивающих лосинах:

— Симпатичный дядечка. Кого он тут ждет, как думаешь?

Подруга выдохнула ком сизого дыма и равнодушно пожала плечом:

— А я почем знаю, интересно — спроси. Может, у него тут свидание.

— Это, наверное, со мной, — первая подруга, ни сколько не смущаясь, принялась с интересом разглядывать Атамана.

— Э, девчонки, — заволновался прыщавый парень с пухлыми губами, — вы же с нами, сегодня, забыли что ли?

— Расслабься, парень, с кем хотим, с тем и будем.

Атаман, не дожидаясь, к чему приведет их словесная пикировка, завел мотор и резко нажал на газ. «Вот, блин, молодежь, — ругнулся он шепотом, прижимая педаль скорости, — нигде от них покоя нет». Он завернул на соседнюю улицу и, включив третью скорость, не торопясь, направил машину к дому.

Атаман подъехал к своему двору уже в легких сумерках. В кухонном окошке горел свет. Калитка оказалась приоткрыта. Проходя через двор, он заметил отсутствие велосипеда у сарая. Неужели сын до сих пор где-то катается? Последнее время он видел Степана редко, даже не каждый день. Правда, как только начались школьные занятия, он стал приходить домой до 11, но и в это время Никита Егорович, уставший за день, как правило, спал. В этот же раз он услышал голос Степана уже в коридоре. Он о чем-то задиристо спорил с сестренкой, та вяло огрызалась и явно поддразнивала брата. Никита Егорович кивнул супруге, которая мыла посуду у раковины, и прошел в комнату:

— Привет… О чем сыр-бор?

Степан смущенно обернулся:

— Да вот, эта кикимора запрещает мне брать твой велосипед. Скажи ей, ты же мне разрешаешь?!

— Да, — тут же подхватила она и прыгнула на колени, — у тебя свой есть, зачем папин берешь?

Атаман устало улыбнулся.

— Я тебе сколько говорил, не называй Настюху кикиморой.

Настя шутливо надула губы.

— Я ему говорила… а он… — и высунула язык.

Никита Егорович прошел по мягкому ковру и тяжело опустился в кресло.

— Степа, ты куда велосипед поставил?

— Там он стоит, у сарая.

— Нет его там.

— Как нет, сам полчаса назад поставил, сейчас посмотрю, — он легко развернулся и выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь, простучали тапочки по крыльцу, на секунду остановились и тут же зашлепали обратно.

— Пап, — сын выглядел встревоженным, — ничего не понимаю, нет его там.

Забеспокоился и Атаман.

— Ты точно помнишь, что ставил туда?

— Склерозом не страдаю. Головой ручаюсь, что поставил.

Атаман крякнул и быстро поднялся.

— Неужели стырили.

Сын с дочерью наперегонки бросились на улицу. Атаман поспешил следом.

— Эй, вы куда все? — из кухни выглянула озабоченная Вера. — Случилось что?

— У папы велосипед увели, — пояснила проигравшая первенство по выскакиванию на крыльцо Настя.

— Как увели? — не поверила Вера, и, вытирая руки на ходу посудником, пошла за всеми.

Велосипеда не было. Отец с сыном на всякий случай заглянули в сарай, обошли его вокруг, Настя даже в огород сбегала, глянула за домом. Стало понятно, что технику действительно украли.

— Вот это воры дают, — Спепан с легкой улыбкой развел руками, — у самого Атамана украли. Не побоялись.

— Ничего, — утешила Настя отца, — завтра казаки его мигом найдут, правда пап? — она преданно заглянула ему в лицо и прижалась к руке.

— Не знаю, — Атаман потрепал девочку по туго стянутым в косичку русым волосам, — может, и найдем, а может…

Супруга взяла мужа за вторую свободную руку.

— Теперь что дергаться? Завтра будете обсуждать и искать, а сегодня ужинать пора. Давайте заканчивайте этот переполох и домой — руки мыть. Велосипед не иголка, может, и найдете. Картошка на столе стынет, а они тут еще, — она раскинула руки и увлекла несопротивляющихся родных в раскрытые двери дома.

Велосипед

На перекрестке «Жигули» — десятая модель, которой управлял Михаил Гаркуша, подрезала какая-то ржавая «копейка» с затемненными окнами. Рядом с Михаилом возвышался, почти касаясь затылком потолка жигулей, кум Гаркуши, тоже водитель Василий Смагин, по совместительству станичный тренер. Проводив улетевшую «нахалку» взглядом, он вслух возмутился.

— Нет, ну они совсем обнаглели.

Кто были они — он не уточнил, поскольку не знал, но в чем он совершенно не сомневался, так это в том, что драндулет неместный. Станичники по родной Курской так не ездили, разве что кто перепьет, да кровь в голову ударит — захочется полихачить, но такое случалось редко. Да и машины хоть и не все, но большую часть казаки знали. Такой — наглой и ржавой — среди знакомых не находилось. А потому возмущение Василия имело под собой вполне законные основания.

— А мы сейчас посмотрим, кто это у нас такой шустрый, — Миша Гаркуша, прозванный в станице Голубятником за фанатичное увлечение разведением этих птиц, резко придавил педаль газа и пустился в погоню за определенно превышающей скоростной режим «копейкой».

Казаки трудились в колонне, Миша в основном возил начальника. Но иногда пересаживался на дежурную «Газель». Набрав переработку, он уходил в отгулы. Сейчас был как раз такой случай. Василий крутил баранку на вахтовке-апельсинке по недельной вахте. Вчера он отработал последний седьмой день, сегодня началась неделя отдыха, и потому их нигде особо не ждали. Вообще-то этим утром они направлялись в соседнюю станицу к коллеге Михаила по увлечению Сеньке Василюку. Говорили, будто у него появился редкий мраморный чубатый голубь. Гаркуша не мог оставить эти слухи без подтверждения — он и сам давно мечтал завести такой экземпляр, но требуемый все никак не попадался, а тут его кто-то опередил. В общем, казаки решили немного подзадержаться и проверить — все-таки хозяева станицы — кто же это так по-хамски ведет себя на дороге.

Тем временем «копейка» свернула в какой-то проулок, оказавшийся длинным и извилистым. Гаркуше все никак не удавалось нагнать ее. Дорога здесь отличалась от остальных станичных отсутствием асфальта, и выбоины не давали «Жигулям» разогнаться. Водитель же «копейки» свою родимую особо не жалел и резво прыгал впереди, снова начиная удаляться. На какой-то момент казаки потеряли преследуемую машину из вида. Повернув очередной раз, они вдруг не увидели впереди уже знакомого проржавевшего бампера.

— Куда, блин, она подевалась? — Василий завертел головой на длинной, словно растянутой специальными упражнениями шее во все стороны.

— А ну-ка, — Михаил вдруг резко остановился, так что кум его чуть не врезался головой в стекло, — вон она родимая, — он немного сдал назад, и в щели деревянного забора оба разглядели запыленный бок «копейки». Рядом суетился какой-то смуглый мужик.

— Знаешь что, — Михаил оглянулся на кума, — мы его сейчас однозначно прижучим, чтоб в следующий раз не наглел больше.

Он наклонился над бардачком и, поковырявшись там, извлек краснокожее удостоверение с надписью: «ГИБДД».

— Вот, на вокзале в киоске купил. Как думаешь, прокатит.

— Прокатит, — Василий уверенно кивнул, — вместе пойдем?

— Нет, лучше я один. Ты у нас в районе парень известный, еще узнает этот лихач, не дай Бог. Здесь постой на подстраховке. Если я тебя позову, тогда только подходи, значит, однозначно помощь нужна.

Василий снова кивнул, и оба выскочили из «Жигулей» в разные стороны.

Михаил толкнул деревянную, чудом не развалившуюся до сих пор, калитку и уверенно вошел во двор.

Мужик, что-то вытаскивающий из салона, услышал скрип калитки и резко выпрямился, чуть не ударившись о крышу машины. Темный, кудрявый, явно цыган. Увидев постороннего человека во дворе, он что-то быстро закинул на переднее сиденье и стремительно захлопнул дверцу. Гаркуше показалось, что он не на шутку струхнул. Михаил не дал ему опомниться.

— Нарушаем, гражданин? — он достал удостоверение и, не приближаясь, махнул им перед собой. — Старший лейтенант Га…, — он закашлялся — чуть не проговорился, — …врилов. Пять минут назад ты подрезал «Жигули» на перекрестке, в результате чего машина задела бордюр и поцарапалась. Так что, будем составлять протокол?

Мужик неожиданно быстро пришел в себя.

— Какой-такой подрезал? Ничего не знаю, я вообще никуда не ездил, только собираюсь. Вы меня с кем-то спутали. — Он оставался серьезен и явно не собирался сдаваться.

Гаркуша мысленно прокрутил в голове диспозицию и попытался представить, как бы повел себя в такой ситуации настоящий гаишник.

— Ну, ты мне тут дурака-то не строй, — он решил играть до конца, — есть свидетели, номер твой у меня вот записан, — Михаил достал из кармана блокнот, где у него были переписаны все триста с лишним голубей коллекции, и принялся листать его, — вот, номер 123 АА. — Он запомнил цифры еще когда заходил во двор. Это позволило ему выглядеть естественно. Уж очень тот был напряжен, как-то подозрительно напряжен. — Твой номер?

— Мой, ну и что, не знаю ничего.

— Значит, будем играть в отказки? Ну, хорошо, хочешь по-плохому, будет тебе однозначно по-плохому. — Он повернулся в сторону улицы, — Василий Петрович, неси протокол, будем составлять.

И тут цыган вдруг вздрогнул и, опасливо оглянувшись, присел. На полусогнутых, накренившись вперед, словно ловил кого-то, он зашаркал к Гаркуше, растекаясь в фальшивой улыбке.

— Старший лейтенант, да ты что, зачем протокол, — он наступал, разводя руки в стороны, незаметно оттесняя Гаркушу от автомобиля, — давай договоримся. Что мы не понимаем? Сейчас время такое — все договариваются.

Отступая, Гаркуша автоматически покосился через затемненное стекло в салон автомобиля. Насколько он успел углядеть, там лежал небольшой целлофановый пакет, туго перевязанный бечевкой, как бандероль.

— Ну, не знаю, — решил поломаться для верности Михаил, — может, все-таки протокол.

— Нет, не надо, скажи сколько, сейчас заплачу.

— Две тысячи, — он решил — наглеть так наглеть.

Цыган округлил глаза:

— Да ты что, откуда две тысячи, тут самое большое пятьсот рублей стоит.

В этот момент Михаил уголком глаза заметил легкое движение в глубине двора, он успел только заметить, как за углом сарая мелькнули две фигуры. И пропали из вида. Сердце неприятно екнуло. Кто-то там явно прятался, не желая попадаться на глаза. Но надо было еще доиграть спектакль.

— Ладно, я сегодня добрый, полторы тысячи, и я забываю про тебя. — Они уже стояли у ворот, цыган почти вытолкал «старшего лейтенанта».

Тот торопливо вытащил из кармана стопку смятых стольников:

— Вот, здесь тысяча, мамой клянусь, больше нет.

— Мамой он клянется. Ладно, фиг с тобой, давай сколько есть. Добрый я сегодня.

Гаркуша забрал купюры и, не считая, сунул в блокнот. И сразу же вышел на улицу. У машины ждал Василий.

— Ну как?

— Садимся и валим отсюда, — шепотом сквозь зубы выдавил Михаил и быстро заскочил в машину. Василий с такой же скоростью уселся на свое место.

Уже отъехав метров на двести, Гаркуша глянул в зеркало заднего вида:

— Кажись, пронесло. Что-то здесь у него однозначно нечисто, гадюшник какой-то. Точно, наркотики сюда приходят.

— Едем к Атаману, надо срочно говорить. К Ваське потом съездим.

— Едем.

***

Василий Иванович Куров остановился посреди широкой улицы, обсаженной больше частью пустыми уже абрикосами и яблонями, и огляделся. Лишь кое-где еще висели на самых верхушках поздние плоды, до которых не дотянулись вездесущие мальчишки. Он потер о рубашку краснощекое яблоко, которое только что реквизировал с ближайшего дерева, просто попросив Кольку Самогона стукнуть по стволу кулаком. Но есть не спешил. Пять минут назад мимо проскочили сначала ржавая «копейка», а следом «десятка» Гаркуши. Сейчас Василий Иванович задумчиво чесал затылок, соображая куда это они так летели.

— Куда это Гаркуша полетел? — продублировал он мысль вслух.

Колька Самогон, назначенный в напарники Чапаю, неуверенно пожал плечом:

— Кто ж его знает, но, судя по скорости, не иначе где-то что-то загорелось.

— Люди работают, — с завистью вздохнул Василий Иванович и снова развернулся в другую сторону. — А тут, блин, велосипед этот… Где его искать? Митрич раздухарился — найдем! Это, мол, вызов нам, казакам. Ну, вызов. А где искать-то? Сам бы попробовал.

Колька недоуменно покосился на разворчавшегося Чапая:

— Да ты не дрейфь, Иваныч, найдем мы его. Неужто в своей родной станице и не отыщем? Наверняка, что-то кто-то видел. У нас, ты же знаешь, на одном краю станицы чихнешь, не другом тебе «Будь здоров» скажут. Все под контролем.

— Ну-ну, — недоверчиво покачал головой Василий Иванович, — это когда ты налево сходил, жене завтра же доложат, а вот если где чего украли, тут другой закон в действие вступает.

— Это какой же?

— Ничего не вижу, ничего не знаю, моя хата с краю.

В трех домах отсюда жил Жук. Воришка, вышедший из его двора с велосипедом, мог пройти либо здесь по улице в сторону центра, либо завернуть в другую сторону и по тропинке спуститься к реке. Тогда шансы найти его по горячим следам снижались до ноля. Он мог просто затащить велик в какой-нибудь куст, заросли которых здесь на берегу тянулись на несколько километров, и спокойно переждать, пока не утихнет шум и его не перестанут искать.

— Ну, и с чего начнем? — Этот вопрос он задал скорее самому себе, чем стоящему рядом Кольке.

— Может, вон тех бабулек поспрошаем, — Колька кивнул подбородком на двух боевого вида старушек, внимательно приглядывавшихся к казакам. — Я их часто вижу. Они тут почти целыми днями сидят, наверняка, что-то видели.

— Давай, попробуем. — Василий Иванович с тоской посмотрел на румяное яблоко и, опустив руку, первым зашагал к сразу подобравшимся старушкам.

Самогон опередил механика и издалека поздоровался со свидетельницами:

— Здравствуйте, девушки-старушки!

— Нашел девушек, — отозвалась одна из них, похоже, старшая, — когда мы в девушках ходили, вас еще и задумках не было.

— А по мне все, кто женского пола — девушки, — балагурил Колька, — тем более мы к вам как к очень важным свидетельницам подошли, а не просто как старушкам… Понимать должны.

— Так это вы из казаков что ли? — сообразила другая старушка, помоложе, — Казакам мы завсегда рады помочь. Чего надобно-то?

Василий Иванович присел рядышком на лавочку и затеребил подбородок, соображая говорить ли им как было на самом деле, или попробовать обойтись полуправдой. Наконец решил сказать напрямую.

— Тут такое дело, бабушки, можно сказать, щепетильное. Кому другому я бы этого не сказал, а вот вам, сам не знаю почему, доверяю.

— Кому же еще доверять, как не нам? — Тут же отреагировала старушка постарше, — Мы, чай, из того времени, из советского, когда все люди друг другу доверяли и того бардака, что сейчас поразвели, не было.

— Ну, ты не тяни, говори уже, — старушки придвинулись ближе.

— В общем, бабушки, у нашего Атамана прямо со двора велосипед увели. Понимаете, до чего ворье обнаглело, уже никого не боятся. Прямо со двора у Атамана увести… это же надо… Как думаете, вор здесь от Жука прошел или в другую сторону свернул.

Бабушки переглянулись. Та, что постарше, сжала губы в строгую ниточку и повернулась к Чапаю.

— А во сколько это было?

— Вечером, часов в восемь.

— Часов в восемь… Мы как раз и вышли посидеть, правда, Валя?

— Ну да, как раз про ментов один сериал кончился, а второй еще не начался.

— Вот и наша помощь казакам понадобилась. Не зря, значит, сидим тут. А то говорят, «шагу без надзору не ступишь…»

— Ну и что видели? — поторопил Колька.

— То и видели, — старушка помоложе сердито взглянула на нетерпеливого казака и сложила ладошки на животе, — ты не перебивай, сама расскажу. Вчера вечером Витька Беспалый на велике здесь проезжал. Я еще подумала, какой у него велосипед новый, откуда бы. Он же не работает, никак, думаю, украл где-то. Как в воду глядела.

— Точно, он украл, больше некому, — старушка постарше рубанула рукой воздух, — эти Беспалые все непутевые, помню, отец его Гришка колхозный трактор в пруду утопил. А еще он…

Василий Иванович, придя к выводу, что больше ничего полезного они здесь не добьются, быстро распрощался с наблюдательными старушками и в сопровождении Кольки поспешил по улице в сторону площади. «Надо же, как нам со старушками повезло, — размышлял он, спешно удаляясь от них, — с первой попытки и сразу в яблочко». Его вслух поддержал Колька:

— Ну, вот видишь, считай, дело сделали, что настоящие следователи сработали. Бабки — они главная помощь для казаков. А ты говорил, не найдем.

— Я так не говорил, и вообще, подожди радоваться, еще не нашли ничего.

Где жил Витька Беспалый знали оба, его полуразвалившийся небольшой домик служил для местной непросыхающей братии своего рода клубом, а для его соседей чистым наказанием, поскольку тут возле штакетника и пили, и дрались и валялись на дороге в непотребном виде. И за топливом бежать далеко не надо было — прямо напротив торговала самогонкой тетка Зинаида. На нее уже давно станичники жаловались казакам, заодно можно было разобраться и с ней.

С утра перед «клубом Беспалого» было пусто. Провалившийся в землю, от долгих лет жизни и отсутствия ухода, почти наполовину домик, обитый фанерой, выглядел жалко. Калитка, давно сорванная с петель, валялась во дворе у полуразвалившегося саманного сарая. Перешагивая груды мусора и пластиковых бутылок, казаки приблизились к распахнутой настежь двери.

— Эй, есть там кто? — «следователи» остановились на пороге, явно брезгуя заходить дальше.

Никто не отвечал. Сообразив, что зайти все-таки придется, казаки дружно вздохнули и, зажимая носы, двинулись дальше. В углу единственной комнаты домика, с ободранной до подгнившего бруса штукатуркой кто-то спал на матрасе, завернувшись в холщовые мешки. Ароматы самогона и мочи витали в проветриваемом помещении так густо, словно они исходили от стен, пола и потолков. И никакой сквозняк не в силах был вынести их на улицу.

— Ей, ты кто? — Колька бесцеремонно растолкал обитателя домика ногой.

Тот медленно повернул голову. Подслеповато моргая, он долго разглядывал вошедших. Похоже, два здоровых казака, в светлых рубашках со строгим выражением лиц стоящие сейчас перед ним, никак не укладывались в оперативную ячейку его мозга.

— Чего? — хрипло выдавил он наконец.

— Чего? Ничего, вставай, давай.

Тот нехотя уселся, протирая глаза. Это был не Витька Беспалый, а вообще неизвестно кто. По крайней мере ни Колька, ни Чапай его не знали.

— Ты кто такой? — Самогон повторил вопрос.

Он поднял голову и замер, постепенно наводя на резкость изображение.

— Я? Димон.

— Понятно, что Димон. А где Витька?

— Какой Витька? — сообразительностью он, похоже, не отличался.

— Витька Беспалый, хозяин дома.

— Так, он ушел.

— Куда ушел? — Самогон уже с трудом сохранял терпение.

— Так, на ту сторону ушел, там, у адыгов, у него знакомый есть, так к нему пошел. Обещал выпить принести. А у вас нет ничего? — Он с щенячьей преданностью заглянул по очереди в глаза казаков.

— Нету у нас, — отрезал Василий Иванович, — пошли, Колька, а то задохнемся сейчас. Тот не стал перечить, и оба насколько могли быстро покинули комнату.

— Уф, ну и вонизма, — выйдя на улицу, Самогон вдохнул всей грудью, — теперь всю неделю этот запах будут мерещиться.

Василий Иванович отряхнул пыль со штанов.

— Сделаем так. Ты пока здесь где-нибудь неподалеку пристройся, держи «клуб» под наблюдением. Если Беспалый без меня придет, задержи. Ну, можешь обработать как следует. Его главная задача — отвести нас к адыгам за речку, показать, что там у него за человек есть. Это наверняка скупщик краденого. А я пока за Калашниковым смотаюсь. Они Виктора Викторовича почему-то уважают, непонятно почему, правда. Ну, да нам-то это без разницы. Факт по любому нужный. Добро?

— Добро. Я вот там, в тенечке устроюсь, на лавочке. А к Зинаиде не будем заходить пока?

— Зайдем, но попозже. Сейчас главное велосипед найти, пока перекупщик его никуда не сплавил, а то продаст кому-нибудь и ищи потом.

— Ну, хорошо, я жду. Постарайся побыстрей.

Василий Иванович кивнул, развернулся и поспешил по асфальтовому тротуару вдоль улицы. До автоколонны отсюда было минут пятнадцать ходьбы.

Виктор Викторович оказался на месте. Василий Иванович нашел его в ремонтном цеху, он вместе с дежурным слесарем возился под огромным тягачом. Быстро уяснив суть дела, Калашников вымыл руки, насколько это у него получилось, быстро переоделся и первым выскочил из цеха.

— Я пойду у Егорыча отпрошусь. Ты меня на крылечке подожди.

Отпросился он неожиданно быстро. Не успел Чапай подойти к конторе, как Виктор Викторович уже соскакивал через две ступеньки с крыльца.

— У Атамана там целое совещание, участковый там и Гаркуша со Смагиным сидят, серьезные такие. Он мне только рукой махнул — иди, мол. Не знаешь, что там у них?

— А я сегодня, часа полтора назад, видел «десятку» Гаркуши, он за какой-то «копейкой» как реактивный летел.

— Что-то, видать, интересное. Ну да ладно, вернемся — узнаем. На твоей «Волге» поедем или моей?

У механиков были одинаковые машины — «Волги». Они были похожи не только в выборе профессии, но и в стремлении передвигаться только в просторном автомобиле. У Курова «Волга» была серебристая и на пару лет постарше, у Калашникова — зеленая. Оба чуть ли не с обожанием следили за своими «ласточками», и машины всегда находились в отличном состоянии.

— Давай на моей, я только вчера полный бак залил. — Василий Иванович потянул из кармана плотную связку ключей.

— Добро.

Кольки Самогона на лавочке не оказалось, поэтому подрулили сразу к дому Беспалова. Василий Иванович вышел из машины и сразу увидел Кольку. Тот стоял у стены фанерной развалюхи и что-то настойчиво втолковывал невидимому собеседнику, глядя на того в прямом смысле сверху вниз. Положение собеседника Самогона открылось, когда казаки вошли во двор. Витька Беспалый — вытянутый, худой до неестественности, про него говорили — как из концлагеря, лежал на спине прямо на мусоре и, не смея подняться, внимательно слушал Кольку. Увидев казаков, Самогон, усмехаясь, проговорил:

— Велосипедного маньяка поймал. Оказывается, он уже несколько лет по чужим хатам и дворам промышляет. Берет все, что под руку попадает, но велосипеды — это его конек. Как думаете, сколько он великов у нас по станице стырил?

Казаки выразительно промолчали.

— Двадцать семь! Он их, оказывается, коллекционирует, у него вон там, на косяке каждый зарубочкой отмечен, чтобы не сбиться.

— И куда он их девает? — Виктор Викторович угрожающе остановился над Беспалым. Тот испуганно сжался.

— За речку продает, адыгу одному, Чехерды зовут. Ты его, Викторыч, должен знать, он у нас на базаре всяким железом торгует, старыми утюгами, ключами, в том числе и запчастями к великам. Теперь понятно, кто у него поставщик. Наверняка и остальной товар такой же. Надо будет его прощупать как следует.

— Знаю, конечно. Кто этого торгаша не знает. Сам у него пару раз запчасти для «УАЗика» колонновского покупал. Нормальный, вроде, мужик.

— Все они нормальные, пока на нашей территории находятся. — Виктор Викторович слегка завелся. — А как среди своих да еще в кодлу соберутся, так совсем другие люди. Горячие же парни. Им что человека грохнуть, что ворованное скупать — все едино не в падлу, лишь бы не работать. А такие вот, как этот, — Калашников толкнул Беспалого ногой. Тот вздрогнул и выкатил возмущенные глаза чуть ли не на переносицу, но промолчал, — этим сукам помогают.

— Это точно, — Самогон уперся взглядом в Витьку.

— Ну, ты, велосипедный маньяк, все сказал или что утаил?

Тот замотал головой:

— Ничего больше не знаю, все, как на духу.

Василий Иванович мрачно уставился на Витьку:

— Прощупать этого адыга надо обязательно. А сейчас давай поторопимся, пока он очередной велик не разобрал. Бери этого и тащи в машину, покажет нам, где его покупатель живет.

Колька наклонился, чтобы ухватить Беспалого за шкирку, но тот вдруг уперся ногами в землю и, оттолкнувшись, пополз в сторону.

— Колька, мы же так не договаривались. Ты же говорил — сдашь его и свободен. Я сдал. Ты меня теперь отпустить должен.

Самогон хмыкнул:

— Ну, говорил. Так я от своих слов и не отказываюсь. Вот сдашь его, в смысле покажешь, где живешь, и свободен, — и, наклонившись, все-таки ухватил извивающегося Витьку за шиворот, — а ну вставай по-хорошему.

— Не поеду! Мужики, вы чего, он же меня грохнет, — заверещал Беспалый.

— Грохнет, туда тебе и дорога. — С другой стороны Витьку ухватил Калашников и, не взирая на его упорное, хоть и не отчаянное сопротивление, вдвоем легко подняли почти воздушное тело Витьки и запихали в машину. Сами сели по бокам. Василий Иванович мягко тронул с места. Машина быстро миновала широкие станичные улочки. На выезде из станицы у обочины дежурили две смазливые девушки. Они увидели приближающуюся «Волгу» и приняли рабочую позу — дружно выставили одну ногу в короткой юбчонке вперед, пристально вглядываясь в пассажиров. Виктор Викторович вдруг подался вперед:

— Стоят молодухи, ты смотри!

— Они тут все время стоят. Работа у них такая.

— Кто стоит? — не понял Самогон.

— Шлюшки. Иваныч, у тебя нагайка с собой?

— С собой. В бардачке, вон лежит.

— Ну-ка, Иванович, останови у девушек. Сейчас мы их снимем. Ты, Беспалый, молчи.

Тот охотно кивнул.

— Коля, а ты со мной — будешь их снимать. Ты — молодой. У тебя лучше получится.

— Сейчас, — Колька, сообразив, что задумал механик, взялся за дверную ручку, — хотя им без разницы: молодой — не молодой.

Машина плавно остановилась. Молоденькие девицы игриво хихикнули и медленно, покручивая бедрами, двинулись к «Волге». Колька первым выбрался из салона. Девушки с искусственными улыбками уставились на него. Виктор Викторович кинул приготовленную нагайку на сиденье и тоже вылез на улицу. Девчонки были совсем юные. Механик даже засомневался, есть ли им 18. Одна с короткой, словно взбитой прической — блондинка, в крошечном оранжевом топике, прикрывавшем только грудь, и минимальной джинсовой юбке. Вторая — брюнетка — отличалась от первой только цветом волос и топика — он у нее был красный.

— Привет, красавицы! — Колька вразвалочку приблизился к девушкам, дружно выдохнувшим в сторону сигаретный дым.

— Привет, красавчик, — блондинка уперла руку в бок, — поразвлечься желаешь? Берем недорого.

— Недорого, говорите. — Колька неуверенно обернулся на механика.

— Для нас деньги — не проблема. — К нему приблизился Виктор Викторович, скрывая за спиной нагайку. — Таким красавицам заплатим, сколько скажете.

Они живо переглянулись.

— Какие хорошие мужчинки, — протянула брюнетка, — щедрые.

— Ага, еще какие щедрые угостим, будь здоров. — Механик приблизился к ним еще, оставив Кольку за спиной. — Повернитесь-ка попками — хочу посмотреть, какие вы сзади.

Лукаво улыбнувшись, девушки развернулись и слегка выставили вполне симпатичные попки. Впрочем, сейчас никого их прелести не интересовали в том смысле, к какому они привыкли.

Механик раскинул за спиной нагайку. Колька, чтобы не попасть под раздачу, сделал еще шаг назад.

«Вжик», — коротко взвизгнуло орудие наказания. Глухой хлопок по почти оголенным филейным частям, показалось, совпал по времени с диким визгом возмущенных барышень. Они даже подпрыгнули, одновременно выгнувшись в противоположную сторону.

— Ты что делаешь — совсем офонарел?

— Придурок!

Не отвечая, Викторович вернул нагайку в исходное положение и снова занес руку.

Девчонки, как по команде, взвизгнули и бросились бежать. Впрочем, на каблуках по каменистой обочине они не успели сделать и шага. Следующий удар, еще более мощный, свистанул по их спинам, оставив вмиг покрасневшие рубцы. Это поддало им жара. Завизжав громче прежнего, они рванули по обочине в сторону станицы.

— Еще раз здесь увижу, арестуем и в клубе при всех выпорем. По голым задницам! — Виктор Викторович азартно сворачивал нагайку. — И подругам всем передайте. Чтобы не показывались больше! Казаки запрещают!

Подруги, наконец, сообразили скинуть туфли. Оглядываясь, они сбежали с дороги и припустили через луг к ближайшим домам станицы.

Колька свистнул им вдогонку.

— Может, догоним, — они все равно на крайнюю улицу выбегут, там их и встретим, — предложил Самогон.

— Хватит с них, — Виктор Викторович закинул нагайку в бардачок и устроился на сиденье. — Садись. Поехали.

Колька вздохнул и послушно полез в машину.

— Последние годы они все время тут стоят, — Василий Иванович, поглядывая в боковое зеркало, вырулил на дорогу, — притон устроили на обочине. — Он сплюнул в открытое окошко. — Стыда никакого нет.

— Теперь не будут стоять. Притон закрыт, все ушли, — Колька хохотнул, — на работу устраиваться. Викторович классно их отучил.

— Думаешь, отучил? — серьезно спросил Калашников.

— Конечно, отучил. Кто же после такого сюда вернется? Не дуры же они совсем.

— Посмотрим, — вздохнул Викторович.

— В другое место переберутся.

— Пусть только попробуют. Около станицы мы их теперь везде достанем.

— Если бы так все просто было, — Виктор Викторович обернулся, — А ты Беспалый, что думаешь, придут еще?

Витька угодливо улыбнулся:

— Я бы не пришел, а что они думают, кто их знает.

— Вот так вот, — неопределенно подытожил механик, уселся прямо и замолчал.

Машина быстро набирала ход.

До аула за речкой добрались за час. Всю дорогу Беспалый молчал, напряженно сжавшись и глядя строго перед собой.

Когда вдалеке показались первые добротные дома селения, почти все под железными крышами, Витька вдруг четко проговорил:

— Остановите здесь.

Василий Иванович услышал и плавно съехал на обочину.

Витька поднял глаза:

— Мужики, если он узнает, что это я его сдал, он меня убьет.

Самогон обернулся к пленнику:

— Что, все так серьезно? Неужто, правда, убьет?

— Еще как серьезно. У него автомат есть, я сам видел — он его во дворе чистил и даже не прятал — никого не боится. Это страшный мужик.

— Страшный, — передразнил Самогон, — я сам страшный. К тому же у нас вон — Калашников есть, а он у нас и автомат, и мужик в одном флаконе, как говорится. Его все адыги уважают. — И повернулся к Виктору Викторовичу, — правильно я говорю?

Калашников едва заметно хмыкнул, но ответил серьезно:

— Еще как правильно.

Витька перевел взгляд на Василия Ивановича, на свою последнюю надежду:

— Да, вас не убьют, а меня сразу грохнут.

— Ладно. Заладил: «грохнут», «убьют», расслабься, — Чапай заглушил машину, — пусть объясняет, где покупатель живет, и катится на все четыре.

Виктор Викторович с сомнением покачал головой.

— А если набрешет?

— Не набрешет. А то ведь мы потом его найдем и тоже кокнем. — Самогон выразительно глянул на Витьку, — ну, как, не набрешешь?

— Да вы что, мужики, зачем мне брехать, я же сам по доброй воле все рассказал. Сейчас все нарисую, расскажу.

Василий Иванович протянул Беспалому блокнот и ручку:

— На, рисуй. А то мы с тобой что-то долго разговариваем.

Беспалый облегченно схватил блокнот и зубами стянул колпачок с ручки.

К двухэтажному дому Чехерды подкатили не таясь, громко тормознули прямо перед железными с коваными завитушками, явно дорогими воротами.

— Пока все точно, — констатировал Василий Иванович. — Что-то будет дальше, — и первым вылез из салона.

Калашников, не церемонясь, затарабанил кулаком по металлическому листу калитки. Во дворе гулко забухала собака — очередной кавказец.

— И что они так любят этих кавказцев? — Самогон недоумевающее приподнял плечо, — тупые же собаки и бешеные. Кроме хозяина никого не признают.

Василий Иванович подошел и встал рядом, прислушиваясь:

— Не скажи. Не такие они и тупые. Разные бывают. С собаками же как — все от хозяина зависит. Он тупой — и пес такой же, хозяин хитрый, двуличный — и пес с подкавыркой, любитель из-под тишка тяпнуть.

— Ну, ты, Иваныч, целую теорию развел… — Самогон не успел договорить. Во дворе раздалась короткая команда: «Урус, место» (Самогон возмущенно цыкнул: «Как собаку назвал, скотина»), и в сторону калитки зашаркали чьи-то ноги. Громко стукнул отодвигаемый засов и перед казаками предстал Чехерды — адыг лет пятидесяти, но выглядевший моложе, высокий, поджарый, с небольшой аккуратно подстриженной бородой и острым неприязненным взглядом, который он, впрочем, не совсем удачно попытался замаскировать широкой улыбкой.

— Калашников, Викторович, вот не знал, что ты заедешь, плов бы приготовил. Вот неожиданно. — Он чисто говорил по-русски, если не видеть его смуглое восточное лицо, ни дать ни взять — мужик из российской глубинки. — Заходи, заходи, — он посторонился и когда гости по одному прошли на широкий двор, быстро выглянул на улицу и закрыл за ними калитку.

— День добрый, уважаемый, — Виктор Викторович, от которого не укрылось, как Чехерды выглянул на улицу, остановился у высокого крыльца. — Мы к тебе по делу.

— Понятно, что по делу. Куда пройдем? В дом или здесь под навесом присядем? — Он показал рукой на огромный, метров, наверное, десять на пять навес, под которым разместился длинный, со столешницей из дуба стол с лавочками по бокам.

— Давай здесь присядем, на улице сейчас хорошо, не жарко.

— Хорошо, как скажешь, — он пропустил гостей вперед и, вытянув шею, крикнул в открытое окно, — Фатима, принеси чаю.

Не торопясь, расселись. Причем получилось так, что Чехерды сидел по одну сторону стола, а казаки — по другую.

— Чайку попьем, потом говорить будем? — адыг глядел из-под лобья, при этом старательно улыбаясь.

— Думаю, не будем тянуть кота за хвост, — Калашников устроился поудобней, — Тут такое дело, — он переглянулся с казаками, — в общем, сегодня тебе привезли один велосипед. Этот очень важный для нас велосипед украли у нашего Атамана. Прямо со двора увели. Кто это сделал, мы еще найдем, но сейчас речь не о том. Велосипед у тебя, и это мы знаем. Был бы простой велик, мы бы к тебе не пришли, но он не простой, а Атамана Жука. Знаешь же его?

— Кто вашего Атамана не знает? — неопределенно отозвался Чехерды. Он слушал внимательно, но лицо оставалось непроницаемым.

— Так вот, — продолжил Виктор Викторович, — я думаю, ты человек умный, у тебя легальный бизнес — место на рынке, по-моему, и в районе у тебя точка есть. (Чехерды усмехнулся: «Все знают»). И, конечно, как человек умный, ты не хочешь сложностей с курскими казаками. Я правильно понимаю?

Чехерды сразу не ответил. Отклонился от стола, чтобы не мешать появившейся с подносом в руках супруге расставлять чайные чашки и вазочки со сладостями. Дождавшись, пока она разольет горячий зеленый напиток по чашкам и уйдет, адыг задумчиво почесал подбородок.

— Викторович, я тебя услышал. И только из уважения к тебе признаюсь. Да, привозили мне велосипед, было такое, — он резко поднял взгляд, — но ты понимаешь, я ведь за него деньги заплатил. Как так взять и отдать просто? Я же в убытке окажусь.

Самогон заерзал и хотел что-то возразить, но Калашников с силой прижал его руку к столу, призывая помолчать.

— Чехерды, ты же считать умеешь. Так вот посчитай. А если Атаман — вот случится такое, он у нас хоть и не обидчивый, но так, гипотетически представим — обидится. И что он сделает, как думаешь? Самое простое — ты место в Курской потеряешь враз. Если захочет, менты тебя арестуют за сбыт краденого. Потом, может, и отпустят, конечно. Но это потом. Неприятностей не оберешься. Есть и другие не такие однозначные возможности тебе жизнь испортить. И все это — подумай — из-за какого-то велосипеда. Стоит он того? Я считаю, не стоит. — Калашников откинулся на лавочке. — Как думаешь, Чехерды?

Тот снова выжидательно почесал заросшую щеку.

Василий Иванович отхлебнул горячего чаю и качнулся вперед:

— За казаками в станице сейчас сила, знаешь, поди. Сделай казакам доброе дело и тебе зачтется. Мало ли что в будущем понадобится, а тут мы — добро помнящие.

Чехерды задумчиво улыбнулся:

— Да вы пейте чай, остынет скоро. Угощайтесь. Все свое, свежее. — Он смотрел в сторону. Думал.

Казаки не мешали. Молча отхлебывали чай, закусывали сладкой выпечкой. Ждали.

— Нет, ну вы, ребята, любого уговорите, — Чехерды качнулся и махнул рукой, — ладно, убедили. Сейчас приду, — Он поднялся и быстро скрылся за углом дома.

Колька Самогон повернулся к Калашникову:

— Как думаешь, он за велосипедом?

— А ты думаешь, за автоматом?

— Да кто ж его знает. На морде не написано. Но вот, чего мне точно не хочется, так это сидеть просто так и гадать на кофейной гуще, — С этим словами Самогон поднялся и нарочито неторопливо пошагал к калитке, намереваясь ее приоткрыть, чтобы иметь хотя бы один путь для экстренного отхода. Конечно, он понимал, что вздумай Чехерды всерьез расправиться с казаками, никакие открытые калитки им бы не помогли. В этот момент Самогон впервые после армии пожалел об отсутствии проверенного «калашникова» под рукой. Он успел дойти до калитки и взяться за ее ручку. Из-за угла показалось колесо велосипеда, а за ним улыбающийся Чехерды:

— Вот, забирайте, раз такое дело.

Казаки незаметно выдохнули и дружно поднялись с места.

Второй рейд Жука

Лошади фыркали, вскидывали морды, с трудом удерживаемые удилами, недовольно всхрапывали, обнажая крепкие молодые зубы, но постепенно сдавались и медленно-медленно, словно говоря — это ты, хозяин, меня заставил, заходили в студеную мартовскую воду. Лаба тихо пенилась в плывущем тумане, шелестели сухие коричневые метелки разросшегося тростника. Потревоженные казаками речные струи рябили в сумерках у боков лошадей. Десять бойцов — небольшой отряд разведчиков-пластунов — голышом, по одному осторожно опускались в холодную воду. Зашедшие первыми сползли с седел и, не отпуская их, придерживая свернутую в тугие тюки одежду и оружие, плыли к противоположному берегу, едва угадываемому в тумане. Петр Жук еще молодой казак 27 лет, но уже полевой Атаман станицы, недовольно поморщился — шумно! Слишком шумно переплавлялся отряд. Уже на середине реки одна из молодых лошадок — он не разглядел чья — вдруг запаниковала, задергалась — наверное, любопытный сом-громадина коснулся скользким боком ее ног — проверил, не конкурент ли ему появился в этих заводях, и, напугав животину, спокойно поплыл дальше. Неизвестно, чем бы кончилась для молодухи ее первая ночная переправа, но к счастью кто-то из опытных казаков приблизился к ней, цыкнул на растерявшегося парня и, перехватив вожжи, настойчиво повлек кобылку к берегу. Лошадь почувствовала крепкую руку, успокоилась и больше не дергалась.

На противоположном берегу к отряду сразу подскочил, непонятно откуда взявшийся Русинко Иванов, тертый казак лет сорока, с длинными русыми усами, которые он подстригал, только когда они начинали касаться кончиками воротника рубахи. Накануне вечером его отправили сюда вместе с молодым, не по годам толковым разведчиком Пантелеем Калашниковым контролировать берег и переправу отряда.

— Здесь пока тихо, — приблизившись к Жуку, вполголоса зашептал он, — их сотня там, где и была — ждут чего-то или кого-то. Дозорных выставили, но далеко не отходят. Пантелейка там остался, а я сюда — вас встречать.

Жук кивнул головой — информацию принял. Накинул через голову перевязь старинной родовой сабли, отцовской, когда-то еще по молодости отбитой им у знатного черкеса, который снял ее с убитого батьки, и, подняв руку, махнул ладонью вкруговую — сигнал для общего сбора. Казаки, уже одетые и вооруженные, собрались быстро, встали в кружок.

Сумерки постепенно увядали. В нарождающемся утреннем свете, как негативы, проявлялись настороженные лица казаков, опытных — с аккуратными бородками, молодых — с усами и без них. Все были в невысоких воинских папахах с традиционным для кубанцов красным верхом, расчерченным крест-накрест черным. У каждого помимо сабли и кинжала у пояса, на плече стволом вниз висели берданы — года два назад выдавали всем приписным казакам, а у Юшки Роденкова — самого возрастного и уважаемого казака в отряде из-за ремня выглядывал трофейный кремневый пистолет — любимое его оружие, с которым он не расставался вот уже лет тридцать.

— Значит так, казаки, — Атаман обвел всех внимательным взглядом, — задача у нас простая. Перекрыть пути черкесам на нашу сторону и продержаться до прибытия основных сил. Наши послали гонца в Екатеринодар — завтра к вечеру должны подойти. На нашем берегу еще десятка два казаков — молодежь да старики, все, кого смогли собрать, будут дожидаться. Остальные, сами знаете, на смотре в столице. Они тоже вступят в дело, если мы к самому берегу отступим. Что нежелательно. Это уже последний рубеж обороны будет, за ним только матери наши, дети и жены. — Атаман одернул черкеску и поставил ногу на камень. — Потому, считаю, тактика будет такая. В обороне сидеть и ждать с моря погоды мы не будем — не по-нашему это, не по-казачьему. Пойдем на стычку сами. Тут же ещо дело такое, политическое, едрить его. Они же потом, если разборки пойдуть, скажут, что мы здесь просто так стояли. Никого трогать не собирались. На природу, мол, выехали, рубку учебную устроить. А тут на нас — невинных, значит, овечек, казаки напали. А потому нужно их на чистую воду вывести. Чтобы потом овечками не смогли прикинуться. — Он оглянулся. — Все слышат, всем понятно?

Нестройный тихий гул голосов был ему ответом.

— Ну и хорошо. Значит, действуем так. Пару человек — добровольцы — пойдут к черкесам в гости. Мол, нечаянно на них выскочили. Посмотрим на их действия. Думаю, действия будут резкими. Как только наши лазутчики, если повезет, откроют стрельбу, нет — значит, за сабли и кинжалы схватятся, вступаем в действие мы, а значит, сидеть должны уже на позициях, по возможности как можно шире, чтобы они подумали, будто нас много. Палим густо и прицельно, чтоб каждый выстрел — враг. От этого зависит, сколько их за нами гоняться будет. Может такое случиться, что они тут подкрепление ждут, так наша задача в том, чтобы новенькие на этом месте только мертвых нашли, все остальные должны уйти за нами. Пока сообразят что к чему, подмога нам подойдет, и вот тогда уже бегать от них не будем. Они от нас будут, если будет кому к тому времени. Правильно я мыслю, друже?

Юшка Роденков поставил ногу на тот же валун с другой стороны и оперся локтем на коленку.

— План хороший. — Казаки обернулись на него. — Я так — думы вслух. А если они за нами все не побегут. Тоже ведь не дураки. Вычислят, что нас всего-то десяток и отправят в догон в два раза больше. А остальные на нашу сторону с тем самым подкреплением, которого ждут, пойдут. Что тогда?

Атаман разгладил усы и на десяток секунд задумался.

— Может быть и такое. Но надо постараться, чтобы все пошли за нами. А для этого надо черкесов так разозлить, чтобы у них все мозги набекрень от ярости свернулись, и они больше ни о чем думать не могли, как только о мести. — Он расправил плечи и оглядел бойцов. — Как, казаки, разозлим черкесов?

Казаки задвигались и заухмылялись:

— Это мы смогём. Так разозлим, что вообще про думать забудут.

Юшка с усилием раздвинул плечистых пластунов и вступил в круг.

— Братцы, я вот, что предлагаю. Я пойду с кем-то еще, надо ихнего главного так обидеть, чтобы он башку потерял. А для этого надо вот что, — он понизил голос и махнул рукой, призывая склониться станичников поближе. Те дружно наклонили головы вперед.

***

Молодому князю Тефраилу еще ни разу не приходилось водить отряд на русскую сторону. Более того, если еще неделю назад кто-нибудь сказал князю, что он встанет во главе сотни и поведет ее в набег, он решил бы, что его разыгрывают. Уже лет десять у горцев не было серьезных стычек с казаками — так, головы, конечно, резали, но это были единичные случаи. А тут шесть дней назад его вызвал имам и в присутствии какого-то важного иностранца, похоже, турка, дал задание собрать и вооружить сотню. И так все обставил: именем пророка Мухаммеда, по воле божьей, что и не откажешься. Сам князь учился в Петербурге, у него было немало друзей и приятелей среди русских, и ему совсем не хотелось начинать новую войну с Россией. Но у князя не было выбора. Законы гор, как и сто лет назад, оказались сильнее европейской пыли на бурке. Стряхнул ее, и все, нет больше хорошего приятеля с Кавказа, есть грозный Тефраил. Так утешал себя князь, но мысли при этом посещали его голову совсем не героические.

«Похоже, большие деньги турок привез, а, может, пообещал что-то, мол, вы начинайте, а Турция за вас вступится. — Тефраил сидел перед костром в лагере, верстах в пяти от русского берега, в ожидании подхода второй сотни из соседнего аула и, кутаясь в теплую бурку, подкидывал в костерок щепки. — Да только не вступится она, брешет турок. Все, что ему нужно — это нестабильность на Кавказе, небольшая война, где нас — кавказцев опять станут стрелять и гонять по лесам, как коз. А они там у себя в Турции вопить начнут, что русские опять братьев-мусульман убивают, давайте собирайте деньги на помощь несчастным черкесам. И ведь начнут собирать. И, может, даже добровольцев отправят. Но это так — прикрытие. Суть же, похоже, в том, что очередной горлопан денег соберет и имя прославит. Какую-то часть средств нам, конечно, подкинет, но львиную долю себе оставит. Да, так вот чужими руками свои задачи и решают, говнюки».

От этих грустных мыслей князя неожиданно оторвал какой-то шум в стороне у леса. Он поднял голову, вслушиваясь. Уже почти рассвело, поляна, на которой расположилась сотня, постепенно заливалась утренним солнцем, пожухлая прошлогодняя трава, свернутая комками, парила под его лучами, голые деревья раскачивались на солнечном ветре, что огибает землю с первыми лучами солнца. Князь знал, что общие предки и русских, и кавказцев, что суть один народ, — язычники, каждое утро встречали этот ветер гордым возгласом «Ура». И только после принятия ислама в сознании адыгов, как и русских с приходом греческой религии, солнечный ветер постепенно превратился просто в утренний ветерок.

Плотнее захлестнув бурку на груди, князь поднялся.

— Иди и узнай, что за шум, — он не смотрел в сторону слуги Ибрагима, но знал, что тот уже стоит позади, угадывая первое пожелание господина.

Мелькнула сутулая фигура слуги — он с рождения с небольшим горбом, из-за чего до сих пор не женат — никто не хочет горбатых внуков — и умчалась в сторону густых деревьев, за которыми по-прежнему шумели голоса, и этот шум приближался. Князь недовольно поморщился. Ему всегда казалось, что Ибрагим только изображал преданность. А что у него таилось за мутной душой — поди, угадай. Он вышел из неплохого, но бедного рода, и его отец еще в детстве отдал молодого Ибрагима в услужение к его ровеснику — Тефраилу. Вот и сейчас он умчался как-то уж слишком быстро. Как будто не хотел находиться рядом с князем. «А, впрочем, чужая душа — потемки. Возможно, я просто придираюсь».

Князь только успел плотнее закутаться в бурку да подкинуть полено в костер, как меж светлеющих стволов проявилась нестройная группа его бойцов. Они активно размахивали руками, угрозы отрезать бошки и другие выступающие части тела сыпались во все стороны, как горох. Впереди, казалось, совсем не обращая внимания на грозное сопровождение, шли двое. Кто-то выхватил саблю и обежал их сбоку, похоже, намереваясь выполнить хотя бы одно из обещаний. Но его в два движения нагнал Ибрагим, строго положил тяжелую руку на оголенный клинок и кивнул в сторону князя. Тот вскинул голову, встретился с предводителем взглядом, смешался и неловко убрал оружие. Только тут князь разглядел, что к нему твердыми шагами хмуро приближались два казака. Оба примерно одного роста и возраста. «Нет, — перебил себя князь, когда они остановились напротив и серьезными глазами уставились на него, — тот, что по правую руку со смешным древним пистолетом за поясом, пожалуй, будет постарше. Другой казак с неестественно длинными усами сжимал в вытянутой вниз руке бердану. Хорошая игрушка. Заберу ее себе. Потом». Князь собрался было уже отдать приказ разоружить казаков, но в последний момент остановил готовое сорваться с губ слово. И правда, чего ему бояться? Да они только подумают приподнять стволы, как их возьмут на мушку не меньше десятка злых и голодных до казачьей кровушки джигитов. А отобрать у них оружие он всегда успеет. Никуда не денутся. Он приосанился и упер кулак в бок — на кокой-то картине он видел государя в такой позе. Смотрелось эффектно.

Горцы, сопровождавшие русских, притихли, ожидая знака или слова князя. В их глазах он с удовлетворением прочел готовность по первой же команде сделать с ними все что угодно: спустить прямо на месте шкуру или гуманно отрубить обоим головы. Похоже, варианты сохранения исконным врагам-казакам жизни не рассматривались вовсе. Князь решил не форсировать события.

— Что привело вас в наш лагерь, уважаемые? — Если в его голосе и проскользнула нотка иронии, то только самую чуточку, вряд ли эти дуболомы ее почувствуют.

Казак с кремневым пистолетом за поясом с усмешкой оглянулся на окруживших его горцев:

— Так ли встречают гостей, князь? Охраны понабрал, боишься что ли?

Бойцы опять зашумели. Может они и не все поняли из его слов, но они им явно не понравились. Тефраил поднял руку и коротко прикрикнул по-черкески на горцев. Те сразу притихли.

— А откуда ты знаешь, что я князь?

Казак усмехнулся.

— Да у вас, у черножопых, что не шишка, то князь, али еще какой начальник.

Князь недобро прищурился, а из группы бойцов снова выскочил тот самый нетерпеливый («Как же его зовут, Мустафа, вроде») и, выставив перед собой клинок, умоляюще глянул на князя.

— Разреши, я отрежу им уши.

— Потерпи чуть-чуть, сейчас отрежешь. — Тефраил смерил взглядом казаков и, сдержав эмоции, ткнул пальцем во второго, пока молчавшего казака. — А ты тоже так думаешь?

Казак пригладил свободной рукой свисавшие ниже подбородка усы.

— Да что тут думать? — слегка хриплым голосом («ага, волнуется») отозвался он, — какой из тебя князь? Понос детский и тот больше князь, чем ты. Понабрал ублюдков-выродков и командуешь… Когда мама тебя первый раз увидела, она поди заплакала. Еще бы такую зверюшку увидеть…

Князь побледнел мгновенно. Вот только что стоял румяный и злой, как вдруг смертельная бледность, словно рушник бросили, вылилась на лицо. Он бешено бросил сжатые кулаки вниз.

— Ах ты, — зашипел он. И уже в руке блеснул на солнце кинжал. Горцы как завороженные смотрели на дорогой семейный клинок в его руке.

А в следующий миг тишину леса взорвали два спаренных выстрела: берданы и кремневого пистолета. Дым от сгоревшего пороха тут же скрыл и казаков и горцев. Лагерь заполнили встревоженные гортанные крики, горцы повскакали с мест, схватились за сабли, озираясь вокруг. Бойцы князя, стоявшие рядом с ним, прижали к лицу бешметы и бросились с оголенными саблями в облако дыма. Поляну тут же наполнили звуки локального сражения: звон сабель, уханье, кто-то протяжно взвыл.

Князь не сразу понял, что произошло. Он услышал выстрелы и почувствовал боль в животе. «Не вовремя как», — пришла мысль. Тефраил еще несколько секунд думал, что боль пришла из желудка. Потом он прижал руку к животу. Ладонь тут же стала горячей и мокрой. Князь опустил удивленный взгляд. «Что это? Кровь? Моя? Моя!?» Он перестал ощущать ноги и медленно повалился на бок.

— Убейти их!

Он не потерял сознание. Когда дым немного рассеялся, он увидел тела своих бойцов, три или четыре, в нелепых позах лежащие вокруг, две отдельно валяющиеся головы, с высунутыми языками, растерянные взгляды остальных и их дрожавшие руки, еще сжимавшие клинки, окрашенные в красное. У одной головы, похоже, все того же нетерпеливого Мустафы отсутствовало ухо. «Ну, вот и отрезал уши», — Тефраил перевел болезненный взгляд дальше и выше. Казаков нигде не было видно. Князь яростно заскулил и приподнялся на локте:

— Найдите их, но не убивайте. Живыми взять, живыми, — и повалился без сил на скомканную траву.

И тут грохнуло. Выстрелы слились в один нестройный залп. Короткие дымки полились из зарослей вокруг поляны. Кто-то упал рядом с князем. Он поднял голову. На поляне в панике метались его бойцы. А из леса продолжали стрелять. Гром выстрелов, крики его джигитов, стон совсем рядом, за спиной, где лежал упавший, все смешалось в голове Тефраила. Мутнеющими глазами он еще увидел и даже успел осознать, что не все бойцы носятся бестолково по поляне. Большинство уже лежали ногами к нему и вели ответный огонь по невидимым целям. Его Ибрагим подскочил к теряющему сознание князю и приподнял его голову:

— Что прикажете, господин?

— Я, я… убить, — князь потерял сознание.

Ибрагим осторожно положил голову князя на траву и быстро оглянулся. Никто не смотрел в его сторону.

— Ну, как скажешь, Тефраил. — Он вытянул из-за голенища кинжал и, на всякий случай контролируя взглядом окрестности, без замаха всадил в живот господина клинок. Дождавшись пока тот перестанет вздрагивать, он отер кинжал о густую траву и, подхватив чью-то брошенную винтовку, пригнувшись, бросился туда, где шла ожесточенная перестрелка.

***

В какой-то момент Атаман почувствовал, что бой начинает идти не по их — казачьему сценарию. Горцы на удивление быстро перегруппировались и теперь, прикрывая друг друга кинжальным огнем, так что порой не высунешься, приближались к деревьям все ближе и ближе. Казаки, как могли, отстреливались. Именно отстреливались — ситуация на поляне резко поменялась. Теперь не казаки работали первым номером, а черкесы. Слишком уж их было много. «Никак не меньше 70–80 штыков», — навскидку определил Жук.

Перезаряжая в очередной раз бердану, он увидел того, кто сумел за короткий срок организовать сопротивление горцев, а теперь тянет их за собой — в наступление. Какой-то горбун носился как заведенный между позициями бойцов и что-то им кричал, махая рукой с зажатой в ней саблей в сторону деревьев. Горцы, увлеченные его примером, тут же поднимались и перебегали еще на несколько шагов вперед. Атаман несколько раз пытался подстрелить этого не в меру ретивого горбуна, но тот словно искривленным спинным мозгом ощущая наведенный на него ствол, всякий раз или падал за мгновение до выстрела или скрывался за деревом.

А как хорошо все начиналось. Когда Юшка Роденков и Воинко Иванов одновременно пальнули в горцев и тут же, воспользовавшись неразберихой и будто специально выставленной дымовой завесой, упали и споро поползли в сторону леса, Атаман, рискуя быть подстреленным, выглянул из-за деревьев и, почти не целясь, выстрелил в группу черкесов, собравшихся около князя. В данном случае риск был оправдан — так его увидели все казаки. Потому и залп получился почти одновременным. А потом все уже палили почем зря.

— Эх, как же они так быстро-то, — Атаман выстрелил в какого-то неосмотрительно поднявшегося горца и, не успев разглядеть упал тот или нет, пригнувшись, перезаряжая на ходу, перебежал назад на пару деревьев. И только пристроился спиной к шершавой коре ствола, как чуть ниже подбородка в сочную мякоть древесины чмокнулась пуля.

— Гады, плотно пасут.

Он еще раз выстрелил наугад, перехватил бердану за ствол, обжегся и, тряся ладонью, упал в траву.

— Похоже, пора, — он слегка привстал, укрытый от горцев метровой толщины стволом дуба. Осмотрелся.

Казалось, черкесы палили со все сторон. Выстрелы гремели без пауз, и почти все пули летели в казачью сторону. По крайней мере Петр Жук сделал именно такой вывод. Первые фигуры горцев уже прятались за крайними деревьями, изредка выглядывая оттуда, чтобы сделать очередной выстрел.

Атаман выпрямился за дубом в полный рост, набрал полную грудь воздуха и пронзительно, как умели, наверное, все мальчишки станицы свистнул. Раз — коротко и второй раз — длинней. Сигнал к отходу. И тут кто-то, Жуку показалось — кувалдой, треснул его по виску. Звезды в глазах бросились в рассыпную. На какое-то время он полностью выпал из боя. Он не знал, сколько пробыл в отключке, но когда сознание вернулось, понял, что по-прежнему стоит на том же месте, крепко, чтобы не упасть. прижавшись спиной к дубу, и мотает головой, словно пытаясь вытрясти из мозга плывущие там разноцветные круги. В следующий момент он вспомнил, что ему нужно делать. Собравшись с силами, он насколько мог усилием воли остановил кружащийся перед лицом голый весенний лес, сухую серую траву, белесые облака в светлом небе и медленно перезарядил бердану. Что-то горячее текло по щеке. Он вытерся рукавом и осторожно выставил голову. Совсем рядом, шагах в тридцати, из-за дерева выглядывал дергающийся бешмет горца. Судя по характерным движениям, горец энергично забивал шомполом пыж в дуло старинного ружья.

— Ага, вот ты где. — Атаман, перебарывая тошноту и дрожание в руках, тщательно прицелился. Он знал, что тот сейчас обязательно выглянет, и даже на мгновение представил себе это бородатое с седой полоской над губами и озадаченное лицо почему-то со шрамом у правой брови. В этот шрам он выстрелил. У него уже не было времени анализировать, откуда узнал, что горец будет со шрамом и бородой и даже с седыми усами. Счет пошел на мгновенья.

Стрельнув еще раз для острастки в другого перебегавшего между деревьев горца, краем глаза заметив, что попал, он развернулся и, стараясь держать за спиной дерево, со всех ног бросился в чащу. Все-таки он легко отделался. Похоже, только сотрясение. А то, что кровь течет, — дело десятое. Наверное, кусок волос выдрало. Точно, в рубашке родился. Голова кружилась, подташнивало, но он терпел и бежал без остановок. К счастью, в лиственном лесу почти не попадалось валежника. А там, где он собирался-таки в кучу, всегда находился путь для обхода. Прыгать сейчас Атаман бы не смог. За спиной редели выстрелы. Впереди уже виднелась тополиная роща. Мысленно он попросил Спаса помочь казакам удачей. Ох, как она была нужна сейчас. В полуверсте от места сражения на прогалине тополиной рощи их ждали привязанные кони.

Атаман прибежал последним. Девять казаков — он еще на бегу быстро пересчитал станичников — уже сидели в седлах. Воинко держал в руке вожжи Кузи — верного и опытного жеребца Жука, терпеливо ожидающего хозяина.

— Все на месте? — на всякий случай уточнил Атаман.

— Все. Тебя только не хватало. Ты ранен?

— Ерунда. — Атаман осторожно забрался в седло. Взгляд ухватил свежую лепешку отрезанного уха с окровавленным краем на груди Воинко. Не успев осмыслить, он скомандовал:

— Ходу.

Отделение рвануло галопом.

***

Тополиная роща не долго радовала казаков отсутствием бурелома и оврагов. Через полчаса казаки въехали в темное диколесье, и вскоре им пришлось спешиться. Высокие сухие дудки хлестали по плечам, прошлогодние вязкие хвощи спутывали ноги. Завалы тонких стволов клена и осины, дикой вишни, заросли орешника то и дело заставляли их искать обходы. Где других путей не находилось, протискивались, перелазили, раздвигая паутину веток, продвигались больше шагом, а то и на карачках. Больше всего страдали кони — сбруя цеплялась за кусты, острые ветки норовили залезть в глаза, на худой конец, в ноздри. Да и чтобы протащить тяжелых жеребцов и лошадей через валежник, надо было сильно постараться. Одно радовало — преследователям тоже придется не сладко.

В первом рывке казаки оторвались от горцев, которые, похоже, не сразу пустились в погоню. Казаки отходили, как и вели бой, по одному. И никого, любой мог бы дать голову на отсечение, черкесы отступающим не заметили. Так что направление горцам они не оставили. Пока те найдут их следы, вычислят, где стояли казачьи лошади, время пройдет изрядно. То, что какзакам и нужно.

В пластуны брали далеко не всех подряд. Кандидатов выбирали из семей, где отец, а желательно и дед из потомственных охотников и рыбаков. Да и сам малец — это проверялось — должен был чуть ли не с семи-восьми годков пропадать на речке с удочкой да в лесах с силками и самодельным луком. Кроме того, всех казаков-первогодков, в независимости от того — пластуны они или конники, в свое время гоняли на осенних сборах до потери памяти — обучали разным воинским премудростям, из которых скрытное передвижение по местности, несомненно, важная, но всего лишь одна из наук. И эти науки они закрепляли уже не на полигонах, а в боевой обстановке, в стычках с черкесами. А стычек, несмотря на вроде бы мирное время, хватало. В год два-три раза обязательно где-нибудь схлестнутся. А тогда и головы летят, и кровь льется, и множатся могилки на кладбищах по тому и другому берегу Лабы. Но шум, как правило, не поднимали. И казаки, и черкесы относились к таким междусобойчикам философски. Дело-то привычное. Подумаешь, с черкесами (казаками) схватились. А где же еще молодецкую удаль-то показать? Так всегда было, так и будет. Не нами заведено, не нам отцовскую традицию и обрывать. Одно казакам не то чтобы не нравилось, но так как-то обидно было — черкесы охотно вступали в бой, лишь имея как минимум двойное превосходство. Не все, конечно, находились и среди них свои сорви-головы, ни Аллаха, ни черта не боявшиеся. Но таких попадалось мало, в основном почему-то предпочитали воевать большинством.

Обычно короткие схватки происходили на нейтральной земле — в Черном лесу, занимающем огромную территорию до самых предгорий по черкесскому берегу. Через этот лес продвигались казаки и сейчас.

Конники старались идти в разнобой. «Чтобы следы сложней запутались», — как пояснил неизвестно кому Юшка, отъезжая в сторону от отряда. Этот прием запутывания врагов знали все. То и дело кто-нибудь тянул коня за узду и уходил влево или вправо. За ним увязывались еще двое-трое.

Солнце перевалило за полдень. В теплых тужурках и бешметах казакам было жарко, многие расстегнулись. Молодой Пантелей Калашников, по прозвищу (за глаза) «Коломенская верста», настоящий гигант, добрых три аршина росту, и, наверное, в плечах аршин поместится, вообще разделся до исподней рубахи. Юшка Роденков, увидав распоясанного Пантелейку, нагнал его и, строжась, заставил одеться обратно. Не потому что опасался простуды парня, а чтобы стойкий запах пота в воздухе не оставлял.

В отряде кроме Атамана было еще двое раненых, к счастью, оба не смертельно. Семену Антипенко, неприметному холостому еще казаку, пуля раздробила левую кисть. Ее крепко перевязали, и он шагал бледный, поддерживая пораненную руку другой — здоровой. Кобыла сама топала следом. Как собака, она иногда придерживала хозяина за бешметку зубами. Он отмахивался здоровой рукой.

Никише Овчаренко, лучшему следопыту в отряде, горцы прострелили плечо. Ему тоже подвесили руку на перевязь. Пуля не задержалась в теле, и ранение не вызывало опаски у Юшки, который в деле разных ран и увечий собаку съел — сам был весь переколот, перестрелян.

— Ну, парни, — задирал голову невысокий Юшка Роденков, — считай, повезло вам. Разве это раны. Вот у меня, помню, случай был… — и, если позволяла обстановка, он углублялся в такие дебри воспоминаний, по сравнению с которыми те древесные заросли, что встречались им на пути, казались детскими игрушками.

Атаман первым вышел к крутому обрыву.

— Тпррру, Кузя, охолонись. — Он натянул узду, и уставший конь сразу же встал как вкопанный.

Глубокий овраг, навскидку — саженей 20, прорезал лес страшным шрамом, похоже, на много верст. Петр снял фуражку и вытер капли пота на лбу. Как-то сами собой вокруг Атамана собрались все казаки.

Юшка озадаченно почесал затылок, кто-то слегка присвистнул.

— Какие будут предложения? — Жук поглаживал Кузю по взопревшей щеке, — кто-то здесь бывал, как же его обойти-то, собаку?

— Знаю я эту балку, — Никиша Овчаренко подошел к самому краю оврага и, придерживая здоровой рукой папаху, заглянул вниз, — моя вина, казаки, должен я был про нее помнить, все ранение это, совсем про дорогу думать забыл.

— Ты давай на себя не наговаривай, — оборвал его Атаман, — здесь все казаки опытные собрались, не раз и не два в Черный лес хаживали, а никто про нее не вспомнил. Теперь не о том, кто виноват надо думать, а о том, как отсюда выбраться. Как пить дать черкесы нас у краев этой балки дожидаются. Никиша, на сколько верст она тянется, можешь сказать? И где мы, хотя бы примерно, вышли?

— Почему, примерно? Точно скажу. Вон, видите, на том берегу каштаны стоят. Они здесь только в одном месте растут. Мы годков пять назад здесь с ребятами ночевали, когда в поход ходили черкесов гонять. Они тогда на обоз Хазина напали, на этом берегу. Помните? Хазин по рублю на брата обещал, если его добро вызволим.

— Ты не тяни. Как вы тогда обоз отбили, я помню. Давай к делу ближе. Шо нам делать-то. Выход есть, нет?

— Так я ж про то и гутарю, сами договорить не даете. Так вот, когда мы здесь ночевали, Тимка Линейный, брат вот его, старшой, — он кивнул на заинтересованно слушающего Василя, невысокого паренька лет 22, с широкими белесыми бровями, — от нечего делать решил по балке повнимательней пройтись. Вверх сначала пошел, там ничего не нашел.

— Что б тебе баба так же в койке тянула, как ты нам сейчас, — Русинко Иванов легонько хлопнул Никишу по плечу.

Тот растерянно оглянулся.

— Так вот, внизу переход есть, с полверсты отсюда.

Атаман напрягся и переглянулся с нахмурившимся Юшкой.

— Точно есть, ничего не путаешь?

— Вот те крест.

— Так. Черкесы про него знают?

Никиша неуверенно приподнял брови.

— Не должны.

— В любом случае разведать надо сначала, — Русинко снова деловито поглаживал ус, — а то, как бы чего.

— Это само собой. Юшка, пойдешь?

— Конечно, пойду, тут дело серьезное. Как раз для нас — ветеранов. Русинко?

Тот кивнул и передал вожжи смирной кобылы Берданы, названной так, потому что родилась в тот месяц, когда казакам начали поступать эти винтовки, в руки стоявшего рядом Пантелея Калашникова.

Проводив взглядом спины опытных пластунов, Атаман двумя кивками головы выставил охранение.

— Остальным отдыхать, — коротко распорядился он, но сам не сел. Ослабил подпруги коня, извлек их походной сумки кусок холстины и, придерживаясь за дугу седла, начал вытирать еще потную шкуру подрагивающего от удовольствия жеребца. Почти все казаки последовали его примеру.

Юшка вынырнул из-за деревьев, как стремительная камышовая кошка — беззвучно и опасно.

— Фу ты, леший, — Атаман прижал ладонь к груди, — своих-то что пужаешь?

— А чтоб чужие боялись. — Он по инерции живо проскочил мимо Жука, крутанулся за ним и запыханной скороговоркой выпалил. — Сидят черкесы. Подлюки. И на нашей стороне и на той тоже. Точно не скажу сколько, но штыков по пять, наверняка. Давай Атаман, отправляй пластунов — снимать их будем. По-другому никак не пройдем.

— Русинко там остался?

— Да, стережет пока. Чтобы чего не выкинули

— Сразу десять снимать?

— А по-другому никак.

— Да, задачку нам черкесы задали. Хотя бывали случаи и похуже, — Атаман вытянул шею.

Разглядев в группке притихших и поглядывающих в их сторону казаков Пантелея, махнул тому рукой. Он тут же двинулся к Атаману. За ним, ведя коней в поводу, подошли и остальные.

— Казаки, — Петр Жук на секунду задумался, — дело такое, значит. Черкесы нас ждут на переходе. Рано мы, видать, обрадовались. Не оторвались. А они, видишь, что удумали — все пути нам отрезать решили. Потому выхода у нас другого нет, как только тихо, — он выделил голосом, — без стрельбы, черкесов порезать. Винтовки оставляем с лошадьми. Там они не понадобятся. Делимся на две группы. Со мной на ту сторону идут, — Атаман обвел взглядом серьезных казаков, — Михайло Смагин, Вася Линейный и ты, Пантелей. Остальные, здоровые которые, присоединяются к Роденкову. Раненые — с лошадьми. Потихонечку за нашими идите. Только в лес зайдите маленько — чтобы с той стороны не заметно было. Мало ли чего. Лучше перестраховаться. Сами понимаете, случись что, уходить надо будет быстро, не исключено, что коней бросить придется, а это не дело. Что за казак, хоть и пластун, без коня? Да и без коней нам совсем туго придется. Намного легче будет нас прижать. Так что, смотрите. Ежели чего, оставайтесь с конями на месте. А мы врагов отсюда уведем. Как закончим, пришлем за вами. — Он обернулся к пластунам, оставшимся в строю. — Начинаем одновременно. Сигнал мы подадим, как на позиции выйдем. Какой будет сигнал? — он повернулся к Юшке.

— Да вороном каркни, у тебя хорошо получается. Думаю, они не успеют сообразить, зачем это дурная ворона в заросли полезла.

— Добро, — Атаман повернулся к пластунам. — У кого веревка есть? Камень вязать будем, на ту сторону перебираться.

Веревки оказались у всех троих.

Пантелей Калашников наступил на растопыренный, словно рога у оленя, крепкий сук, который решили использовать вместо «кошки», и затянул со всей силы последний узел. С камнем было бы сподручней, но валунов в округе не нашлось.

— Ну, разбегайсь, — он отвел тяжелую ветку за спину и, разбежавшись боком, метнул ее в каштаны, выстроившиеся у края оврага.

Первый заброс прошел в холостую — сук ударился в ствол дерева и отскочил. Пантелей вытянул ветку из балки и повторил попытку. И второй раз не вышло — сук только скользнул по тонким веткам и снова свалился на дно балки.

— Ничего, — Атаман присел на корточках в стороне и ухватил губами травинку, — уже почти получилось.

Пантелей терпеливо намотал веревку на локоть и вновь покрепче ухватился за древко. Отошел на несколько шагов — освободил место для разгона. Покачался с пяток на носки, развернулся боком, прицелился. И в три огромных прыжка доскочил почти до края. «Рога оленя», словно выпущенные из пращи, со свистом умчались на противоположный берег оврага. На этот раз сук сразу же запутался в ветках, а когда Калашников слегка потянул его, перевалился в толстую развилку и там застрял. Пантелей, проверяя, с усилием натянул веревку. Та держалась. Он привязал конец к стволу дерева на своей стороне, повисел на ней для верности и повернулся к казакам:

— Готово.

Еще раз проверили снаряжение. Атаман заставил каждого попрыгать — не звенит ли что. Не звенело.

— Никиша, — Жук что-то вспомнил и окликнул удалявшуюся спину казака, — оставь лошадей Семену и подойди сюда.

Никиша передал поводья Кузи — признанного вожака в табуне спокойному, как старый мерин, Семену Антипенко и быстро, словно только и ждал этих слов, вернулся.

— Надо бы здесь остаться. Веревку посторожить. А то, неровен час, принесет кого нелегкая. Спина-то у нас открытая остается.

— Так это, конечно, — Никиша поправил повязку на плече. — Сема, справишься?

— Чего не справиться? Чай, не впервой, — Семен равнодушно закинул нагайку на плечо и повел непривычно послушного Кузю за собой вдоль берега. Видно, и на того действовала тревожная обстановка в отряде. За ними, покачивая мордами, двинулись остальные лошади.

— Ну, все, казаки, с Богом. Я — первый, за мной Миша, потом Василий, Пантелей как самый тяжелый замыкает. — Он плюнул на ладони и уцепился за натянутую веревку.

Переправа прошла без осложнений. Правда, под Пантелеем веревка так натянулась и наклонила толстый, в пару локтей ствол каштана, что Атаман испугался — то ли она сейчас оборвется, то ли дерево сломается. Он коротко подозвал бойцов, и они вместе крепко уцепились за натянутый, как струна, пеньковый канат для подстраховки. К счастью, обошлось. Дождавшись, пока Калашников оправится, Атаман вытянул руку вперед, давая направление, и первым, стараясь ступать бесшумно, побежал в сторону перехода. За ним беззвучно пристроились три сосредоточенных пластуна.

Атаман облизнул палец и поднял его над головой. Холодный ветерок тянул со стороны балки. «Нормально», — Атаман удовлетворенно вытер мокрый палец о штанину и повернулся к упавшим рядом пластунам. Они лежали, вжавшись в сухую траву. Четверо в ряд. Атаман прошептал:

— Кто кого видит? Доклад.

— Двое за поваленным деревом, — усмехнулся Василь Линейный, — болтают. Еще двое вон за пригорком, папахи выглядывают.

— Все?

— Вроде все.

— Что у тебя, — атаман повернулся к Михайле Смагину.

— Да всех вроде Вася назвал.

Атаман вопросительно глянул на Пантелея. Тот отрицательно качнул головой.

— Еще двое дальше всех сидят, потому вы их и не засекли. За той горкой, где эти два выглядывают, еще одна есть. Отсюда не видно, — остановил Жук попытку Михаила выглянуть из-за куста, где они прятались, — так вот, они очень хорошо сидят, видно, шибко опытные черти. Я по дороге ветку неправильную там увидел, будто ее кто нарочно воткнул. А потом уже смекнул, что там самая главная засада. Контрольная.

— Отдай их мне, — Пантелей свирепо выдохнул воздух, — не уйдут.

— Нет, Пантелей. — Атаман остановил казака жестом. — Воспользуюсь-ка я своим положением, Атаман все-таки. Так что, не обессудь, самое вкусное себе заберу. Твои — за этим пригорком.

Пантелей хотел что-то возразить, но Атаман бесцеремонно его оборвал:

— Цыц, спорить дома будем, — и отвернулся, посчитав вопрос исчерпанным, — Михась и Василий, ваши крестники — за бревном. Понятно?

Те скупо кивнули. В мыслях, похоже, уже начинали схватку.

— Ну, — он перекрестился и поцеловал образок. За ним перекрестились и остальные. — Спас нам поможет.

Казаки тихо отползли назад. Переглянулись и решительно двинулись в свои стороны. Удаляясь, Атаман увидел, как Михась и Вася достали кинжалы и пристроили их в зубах.

— Лишь бы до сигнала не начали — вздохнул Жук. — Молодые совсем. В этот момент он совсем забыл, что сам в этом возрасте уже командовал десятком. А на личном счету числилось не менее восьми горцев. В том числе один знатный черкес — предводитель, которого зарезал его же саблей. У нынешних ребят молодость уже не такая бурная, как выпала Жуку, — время не то. В этот момент он не вспомнил, что личный счет отрезанным головам парни повели уже года три как.

Какое-то время позли рядом с Калашниковым. Саженей через тридцать пути разошлись. Проводив мелькнувшие сапоги Пантелея, он перевалился за очередное бревно и затих, ориентируясь. Ему ползти дальше всех. Лучше сделать на коленках кругаля, чем попасться на глаза другим горцам и завалить все дело. Он дозированно утихомиривал разбушевавшееся дыхание. Все-таки привычки нет. Плохо.

В лесу стояла светлая тишина. Парили на теплом послеобеденном солнышке влажные стволы, оседала в нагретом воздухе еле видная пыль от задетого мха. Мелькнула мысль о неестественности того, что должно произойти совсем скоро. «Весна, жизнь нарождается, вот букашка какая-то поползла, ей тоже жить хочется… стоп. — Атаман усилием воли отогнал ненужные мысли. — О станице вспомни, — он провел рукой по вспотевшему лицу и упер локти в траву, продолжив мерное продвижение. До следующей намеченной точки, где можно остановиться ненадолго, еще саженей двадцать. — Не справишься здесь — все равно живым ты останешься или нет, возвращаться некуда будет — эти, которые вон за тем пригорком, всё в станице изничтожат и испоганят. Твоих родных: сестренку и жену изнасилуют втроем, вчетвером, а потом убьют. Cынка, мальчонку твоего семилетнего зарежут, когда он с саблей дедовской на защиту семьи выскочит. Отца, мать — всех убьют. Хозяйство разграбят. И так будет со всеми, кого знаешь, кого любишь. Так что, утри, казак, сопли и вперед».

Атаман еще раз замедленным движением подтянул себя на локтях, переставил ноги и замер. Впереди возвышался пригорок. Даже не пригорок, а небольшой травянистый обваловок, окопчик, откуда только взялся, закрытый со всех сторон. «Хорошее место для засады выбрали, сволочи. Если бы не ветка…». Атаман подобрался с тыла — не зря столько мер пузом пересчитал. Он рассчитывал, если они точно здесь, — легкие сомнения еще присутствовали, то сидят к нему спиной. Он подтянулся еще повыше. Обваловок заканчивался, до круглой вершины всего пару пядей. А за ними, он вдруг почувствовал, запахло овечьей шерстью. Запах свежевыделанной шкуры забил ноздри. То ли обувка, то ли поддевка какая-то. Жук передернул носом, избавляясь от овечьего аромата, и мысленно поблагодарил казачьего заступника на небесах — не ошибся, тут они, голубчики.

Он осторожно извлек кинжал из ножен на поясе, следующим движением вытянул запасной нож и удобно перехватил его шершавую рукоятку левой ладонью.

«А теперь громкое «Карр».

Неуместный вороний крик вспугнул тишину леса. Он бережно зажал зубами обоюдоострое лезвие и, спустя мгновение уже летел на головы обернувшихся горцев. Двое черкесов сидели рядышком. Удачно. Кинжал из руки в грудь ближайшего, немного левее от середины, второй из зубов в приставшего второго. Попал в горло. Кровь хлестнула на черкеску. «Леший, испачкался. Раз, два, готовы».

Атаман откинулся и перевел дух. Сердце летело вскачь. «Благодарю, Спас, век буду благодарен». Он прислушался. Ни звука не перебивало легкий шелест сухих былинок над головой. «Как-то остальные»? Пересиливая вдруг навалившуюся усталость, Атаман с трудом выбрался из окопчика.

У самого края оврага ему махнул довольно улыбающийся Михайло. Рядом сидел Василий и чистил кинжал о траву. Насупленный Пантелей медленно поднимался с колен, но он и в таком положении выглядывал из неглубокой ямки у вывороченного корневища почти по пояс.

Атаман перевел взгляд на ту сторону. К оврагу медленно и как-то понуро подходил Юшка. У Атамана недобро екнуло под сердцем.

— Что у вас?

Вместо ответа Роденков обернулся назад. За ним из леса выходили двое. Впереди шагал низенький и худой, как подросток Григорий Желтоухий. Он рукавом оттирал слезы с щетины на подбородке и совсем этого не стеснялся. Кто-то позади него нес неподвижное тело. Безжизненные руки били казака по коленям.

— Русинко? — Атаман рванул по пологому спуску, одним рывком взлетел по взгорку и резко остановился. За ним бросились Василь с Михайлом. Пантелей тяжело поднялся и тоже зашагал следом.

Казак, это был Молчун Митрич, молодой кряжистый парень с прозрачным пушком над верхней губой, осторожно опустил Русинко на землю. Подоспевшие пластуны молча окружили мертвого товарища.

— Как же так? — Атаман растерянно провел ладонью по взбитому, словно подошедшее тесто, чубу, — а?

— Он поскользнулся. — Юшка наклонился и пальцами прикрыл остекленевшие глаза друга. — Похоронить надо. Место заметим, потом приедем и в станицу перевезем.

— Какой казак был!

— Четверо у него осталось.

— Отомстим. — Василий Линейный сжал кулаки, — ох, мы им и отомстим.

— Точно, — поддержал его Михайло.

— Они его уже надолго запомнили. Еще лучше запомнят, если мы хотя бы до утра продержимся. Атаман, — Юшка решительно поднял голову, — командуй сбор. Хватит от поганых бегать. На дорогу надо идти — там они нас не ждут. А оттуда можно прямо им в спину ударить. Они нас, поди, встречают там, где балка проходной становится.

— Ну, так дождутся. — Жук уперся взглядом в Михайло. — Дуй за нашими. Пулей.

Повторять не пришлось. Смагин сорвался с места, как будто за ним гнался его тезка — Михайло Топтыгин.

***

Атаман прижал травяную кочку перед лицом. На поляне горел костер. Вокруг сидели и полулежали черкесы. Он привычно прикинул, где могут располагаться секреты и посты. Задача не выглядела неразрешимой.

— Штыков тридцать, — равнодушно констатировал Роденков.

— Да хоть триста.

— Вот я и говорю, ерунда.

Жук молча оттянулся назад, в ложбинку. Подождал Роденкова, и оба споро поползли через кусты по своему следу назад. Шагов через тридцать поднялись и пробежали, пригнувшись, еще столько же. И только скрывшись за стройным липовым перелеском, позволили себе выпрямиться.

— Что думаешь, Юшка?

Тот помолчал:

— Я так думаю, что черкесы за нами в лес не пошли. Скорей всего, знали об этой балке и все пути обхода нам перекрыли. Кто-то больно умный ими командует.

— Главного-то вы вроде подстрелили.

— Да, вроде как попали, а там насмерть или нет — не успели углядеть.

— Да. Ну, так что насчет дела-то?

— Если горячку не пороть, то дело сладить можно.

— Продолжай.

— Там у них два поста и, похоже, столько же секретов. Места, где они почти наверняка сидят, я высмотрел.

— Дальше.

— А что дальше? Лес-то вокруг дубовый — открытый. В лобовую — как щенят перестреляют. Правда, не везде. — Он хитро прищурился.

— Ну, говори уже, что надумал. Вижу же, есть мысля.

— Скажу, что не сказать. Только давай вместе соберемся. Что два раза повторять.

Из-за дерева с берданой наперевес неожиданно шагнул Михайло Смагин.

Юшка довольный причмокнул и качнул головой:

— Умеет напугать, подлец. Хороший боец будет, когда вырастет. Царю-батюшке и нам старикам защита.

Михайло скромно улыбнулся.

Пластуны собрались вокруг Юшки Роденкова неровным полукругом среди стройных лип, слегка подсвеченных заходящим солнцем. Уставшие кони, опустив морды к траве, грузно перешагивали неподалеку. Казаки нет-нет да озабоченно посматривали в их сторону. Роденков, подбоченясь, выдвинулся в центр.

— Откеда они нас не ждут? — Юшка обвел вопросительным взглядом казаков. Те молчали, ожидая, что он скажет. — Правильно, — сам себе ответил Юшка, — с той стороны балки. Поэтому диспозиция, считаю, должна быть такая. Первый удар нанесем оттуда, куда они в три глаза смотрят — из леса. Троих, думаю, хватит. Подберутся поближе и откроют пальбу — мы им еще по одной винтовке дадим, чтобы шуму побольше было. Пока они очухиваются да в себя от нашей наглости приходят, остальные в это время с той стороны балки тихо-о-о-онько так атакуют пост, тот, что на дне. Режем врагов, значит, и тем же макаром заходим в спину тем, что наверху. Они в этот момент, я так думаю, очень активно, поскольку от этого их жизня зависит, соображают, сколько же в них на самом деле палят. И назад, скорее всего, смотреть не будут. Какое-то время. Мы, значится, пока они в себя не пришли, должны как можно больше их бусурманских душ ослобонить. Тихо. Потому как пока у них такой перевес в штыках, нам в бой открытый вступать невыгодно. Солнце сейчас как раз на закате — нам на руку будет. С его стороны пойдем. — Юшка прищурился. — Ну, как, казаки, задумка?

— Ну, ты голова, — позволил себе улыбнуться Атаман.

— Прямо штаб с гуртом офицеров, — Пантелей Калашников приблизился к Роденкову, — дай я тебя потискаю, енерал ты наш.

Юшка опасливо покосился на широкие ладони Пантелея и на всякий случай сховался за спинами товарищей:

— Благодарствую за такую честь. Только кто мне потом косточки обратно выпрямлять будет.

Казаки дружно и негромко хохотнули.

— Всем всё понятно? — Атаман каждому из восьми казаков внимательно заглянул в глаза, — спрашивайте сейчас, потом некогда будет.

— Да все ясно, — басом прогудел за всех Калашников, — давай уже распределяй что ли.

— В лобовую пойдут. — Он сделал паузу. Казаки подались ближе. — Смагин, Линейный ну и ты, Молчун.

Пластуны восприняли новость как должное. Все правильно. Самым опытным с одними ножичками на черкесов идти. А молодым, как всегда, самое простое достаётся, но тоже очень важное. От них во многом успех нападения зависит. Значит, надо хорошо подготовиться и не оплошать. И, конечно, хорошо было бы живыми остаться. Хотя, это дело второе. Первое — задачу выполнить, товарищей не подвести.

— Семен и Овчаренко с лошадьми.

Никиша выбрался вперед:

— Петро, разреши и я с вами.

— Никиша, я бы тебя взял, но ты сам подумай, какой из тебя сейчас охотник? Рука-то не работает, поди.

— Тогда я с ребятами в лобовую пойду.

— Ну, что ты с ним будешь делать?!

— Да нехай идет, — Юшка, достававший из седельной сумки бердану, обернулся, — стрелять — не резать, и одной рукой можно.

Никиша заблестел глазами:

— Ну, так что, я пошел?

Атаман махнул рукой.

— Иди, куда хочешь.

Никиша с довольной улыбкой подхватил винтовку на плечо и побежал догонять удаляющихся товарищей.

Вечерело. Вместе с набирающим силу сумраком в лесу стало заметно холодней. Поднялся ветер, закачал вершины лип, буков и ясеней. Да и здесь внизу порывами пробирал пластунов до костей.

Атаман устроился рядом с Юшкой у ствола широкого дуба, который раскинул во все стороны толстые узловатые корни. За ними только и укрываться — каждый шире стопы, даже голову приподнять можно — не увидят. В стороне виднелись фигуры остальных казаков. Атаман оглянулся. Гришка Желтоухий мрачно жевал травинку, поглядывая на тот берег балки, и что-то, похоже, прикидывая. Пантелей Калашников высыпал перед собой патроны от нагана и сосредоточенно их пересчитывал.

Трупы неожиданно оказавшихся на пути часовых, которые на свою беду застыли столбами, увидев перед собой четырех казаков со свирепыми лицами, спрятали за дерево. Хотя, вероятно, свирепое лицо было только у одного — у Пантелея. Но и этого оказалось достаточно, чтобы черкесы на мгновение потеряли дар речи. Лучшего подарка они пластунам и сделать не могли.

— Чего они там вошкаются? — Юшка нетерпеливо повозился и еще раз взял в руки разложенные перед лицом кинжалы. Повертел. — Этот — танновский, — от нечего делать он начал рассказывать Петру про свое оружие, — хороший работник, качественный. Не ахти, чтоб какой, но дело свое знает крепко. Почитай, с десяток крестников на нем. А этот, — он подтянул блеснувшее острие к самым глазам, — я у кунака-черкеса выменял. Он его в могиле скифской раскопал. Его я берегу. Куда попало не сую, а только в особо важных случаях.

— Это в каких-таких? — заинтересовался Жук.

— Таких, — Юшка поправил папаху, — если только вижу, что тановский не справляется и смертушка моя вот-вот за горло возьмет, вот тогда я его и отпускаю.

— Отпускаешь?

— Ну, да, отпускаю. Кинжал — он же, как человек, тоже к крови привыкает. И ежели ее много пролил, то как бы в привычку входит. Ну, как, например, самосад курить. И охота всегда, значит, кровушки-то пробовать. А у этого кинжала-то скифского, чую я, тяга к крови, как у другого казака покурить. Не может без этого. Он, если с ним на врага идешь, будто сам начинает тобой руководить. — Юшка перевел взгляд на Жука. Тот смотрел весело, не верил.

— Вот зря не веришь. Многое чего есть, чего руками потрогать нельзя и увидеть тоже. А оно есть.

Атаман вспомнил того черкеса со шрамом над бровью и седыми усами и мысленно согласился с Роденковым. Но вслух решил не сознаваться:

— Да ну? Быть не может.

— Молод ты еще. С мое поживешь, по-другому заговоришь.

— Ну, и что про кинжал-то? — напомнил Жук.

Юшка обиженно посопел, хотел было не отвечать, но желание поговорить перебороло.

— Ну, так вот. Этот кунак раскопал клинок в скифском кургане, похоже там знатный воин похоронен был. Потому как кости коня рядом лежали и еще человеческие, тоненькие такие, бабы его, наверное. Сказывают, будто скифы эти — те же казаки, одного с нами роду-племени. Так то или нет, я не знаю.

— Ты про кинжал говорил, — напомнил Атаман.

— Ну, так я и говорю. — Юшка недовольно покосился на Жука. — Кинжал этот необыкновенный. И, что самое интересное, — ржа его не берет. Сколько в земле пролежал, и не одного пятнышка! Секрет какой-то скифы знали. Мы о таком даже и не слыхивали. Так что, можно сказать, этот клинок прямо от предков наших ко мне попал. Сколько за ним душ за тыщи лет набралось, подумать страшно. Я к ним немного добавил — души четыре всего.

И тут за балкой раздался залп из бердан. Их сухой, словно приплюснутый неведомой тяжестью, звук ни с каким другим не спутаешь.

Во вражеском лагере за балкой забегали. Один за другим, хватая ружья, они с разбегу падали за деревья.

— Началось, — Атаман уже привычно зажал один клинок зубами, другой переложил в левую ладонь. В правую руку взял отцовскую саблю.

Юшка спрятал скифский кинжал за голенищем. Вытянул саблю из ножен и взял на изготовку танновский клинок.

Дождавшись, пока все черкесские головы повернуться в сторону леса, Атаман не торопясь, но решительно пополз к краю мелеющей здесь балки.

Сумерки быстро затягивали окрестность. Уже дальние силуэты горцев расплывались, терялись среди деревьев. Ближние пока чернели четко.

Как и рассчитал Роденков, охранники внизу, все трое, услышав выстрелы, бросились наверх и сейчас толпились у края песчаного откоса, колеблясь между приказом оставаться на посту и желанием поучаствовать в бою. Дисциплинка в войске черкесов явно хромала.

Впрочем, сейчас казаки точно не собирались призывать горцев к порядку. Бесшумно скатившись по песку на мягком месте, они воплотились для охранников в посланцев смерти — никто не успел ни крикнуть, ни даже обернуться. Не останавливаясь, четверо пластунов выскочили наверх и, пригнувшись, бросились к крайним спинам в бурках и черкесках у деревьев. Атака вышла такой стремительной и беспощадной, что почти никто из умирающих под кинжалами пластунов горцев даже не пытался сопротивляться. Из семерых, которых приговорил Жук, один — шестой — среагировал пассивно — поднял руки, защищаясь, и только последний — уже знакомый Атаману горбун — успел схватиться за ружье и выстрелить в Атамана. Жук его выстрел сразу не почувствовал и, резанув врага по шее (тот захрипел и, выкатив глаза, схватился за распластанное наполовину горло), рванул дальше в поисках живых. Но таковых уже не находилось. Большинство горцев отправлялись в мир иной внезапно, неожиданно для себя, а потому, наверное, уходили легко, без ужаса, разгоняющего сердце и движение крови в жилах. Жук заметил всего пару коротких потасовок, но когда он подбегал, они уже завершались гибелью очередного врага. Атаман в горячке боя не заметил, что выстрелы уже не гремели, а его молодежь, закинув ненужные берданы за спины, с грозным видом и бледными лицами орудовали кинжалами — добивали раненых. Пантелей пристрелил последнего дернувшегося было к выроненному ружью из нагана. Несколько горцев, оставшихся в живых, человек пять, рванули в кусты так быстро, словно за ними гналась сама смерть. Впрочем, так оно, вероятно, и было. Сообразив, наконец, что бой окончен, Атаман, хрипло дыша, огляделся.

Опустошенные казаки вяло бродили и сидели среди трупов, усыпавших край оврага. Пантелей и Вася Линейный лениво собирали трофейное оружие и складывали в кучу. Юшка, облив острие самогоном из фляжки, ковырял ножом в ране Никишы Овчаренко, вытаскивая пулю из второго отверстия в том же плече. Тот морщился и скрипел зубами.

— Терпи, казак, Атаманом будешь, — подбадривал его Юшка.

Атаман обессиленно опустился на землю прямо где стоял.

— Ну, вот тебе, Русинко, развлечение на том свете будет. Кого в рай, кого в ад, ты там уже сам разберешься. — Он притих, сжав виски ладонями. Голова кружилась, пальцы дрожали — сказывались последствия утреннего сотрясения. Нервное напряжение постепенно отпускало.

К Пантелею и Григорию присоединились Григорий Желтоухий и Михайло Смагин, поднялся и Молчун. Дело пошло веселей. Груда сабель, кинжалов, пистолетов, винтовок, ружей самого разного вида и года выпуска росла быстро.

Атаман подозвал Молчуна и отправил за лошадьми. Потом присел около Юшки.

— Гриша, — окликнул он проходившего мимо Желтоухого, — закончите с оружием — трупы куда-нибудь в сторонку, лады?

— А мы их в овраг.

Атаман кивнул и повернулся к Юшке:

— Как думаешь, сколько их еще осталось?

Юшка, прикидывая, приостановил движение ножа и посмотрел куда-то вверх:

— Думаю, еще столько же будет.

— У того края балки?

— И там, и на наших следах, наверняка, сидят. — Юшка выковырнул, наконец, пулю и, показав ее бледному, кусающему губы Никише, равнодушно кинул в траву.

— Отдыхать будем. Устали все.

— Ну-ка, — Роденков вдруг наклонился к Атаману, — что-то разглядев у того в черкеске. — Дырка, смотри, как будто от пули.

Атаман опустил голову.

— Да что-то вспоминаю, один стрельнул в меня.

— Скидывай рубаху, смотреть буду.

Жук послушно расстегнул черкеску, затем стащил через голову исподнюю, в которой также красовалось свежее отверстие от пули.

— Ну и куда тебя? — непонимающе протянул Роденков, внимательно рассматривая белую крепкую грудь Жука.

Через его плечо заглянул, зажимая рану куском тряпки, Никиша и тоже непонимающе уставился на грудь друга.

Атаман растерянно тряхнул рубаху, как будто пуля могла застрять в ней.

Что-то мелкое упало на траву. Юшка резко повернулся и успел углядеть место. Переполз на коленях и пошарил в траве рукой.

— Смотри, пуля!

Никиша на миг забыл про ранение и тоже пополз к Роденкову, но тут же скривился и ухватился ладонью за плечо. Справившись с приступом боли, он удивленно проговорил:

— Винтовочная.

— Ничего не понимаю, — Атаман тупо смотрел то на пулю, то на задумавшегося Юшку. — Что это, моя что ли?

Юшка повертел слегка приплюснутую, будто ударившуюся о что-то мягкое, но непробиваемое пулю. Потер пальцами. Зачем-то даже попробовал на зуб. В чем-то окончательно утвердившись, протянул восхищено:

— Характерник!

— Чего, — не понял Никиша, — кто характерник?

— Кто-кто. Ты что, еще не сообразил? Атаман у нас характерник. Пуля-то его не взяла.

Никиша невольно открыл рот:

— Как не взяла. Так он, значит..?

— Вот именно.

Жук недоверчиво хохотнул.

— Да вы, что, казаки, какой я характерник?

— А вот такой — самый настоящий.

— А давай еще проверим, — Овчаренко потянулся за берданой.

Щелк. И тут же замер, втянув голову в плечи. Это Роденков наградил его звонким подзатыльником.

— Я тебе испытаю. Божий дар не девка, чтобы его проверять.

Атаман устало натянул рубаху обратно.

— Ну ладно, что теперь. Характерник-не характерник. Надо дальше дело думать. Давай, Юшка, предлагай, ты у нас голова, что будем делать!

— Я предложу. Но ты такими делами не пренебрегай. Это дар Божий. Некоторые всю жизнь Спаса тренируют, и все равно не у всех выходит. А тут, вишь, какое дело. Видать, в боевой раж вошел, вот он и проявился.

Атаман затянул поясной ремень:

— Я понял. А теперь давай по делу.

Юшка покрутил недовольно носом. Мол, ну что с ним сделаешь, и махнул рукой.

— Твое дело, конечно, но я бы…

— Юшка, хватит об этом. И вообще никому не говори. Никиша, тебя тоже касается.

Тот охотно прикрыл рот ладошкой. Юшка тоже согласно опустил голову.

— А насчет дела я вот что думаю, — Роденков сорвал комок травы и вытер ею окровавленное лезвие кинжала, — ночью они все равно никуда не пойдут, — себе дороже по Черному лесу в потемках шастать. Так что, думаю, можно отдохнуть спокойно. Умаялись все. Смотри, вон парни еле кинжалы на поясе таскают. Шутка ли такое сражение пережить.

Атаман упер руки за спиной и медленно поднялся на ноги. Преодолевая тошноту, он громко скомандовал: «Привал!» — и отправился навстречу выходящим из леса лошадям: «Как там Кузя? Все ли в порядке»?

***

Атаман проснулся от глухого перестука копыт. Где-то вдалеке за деревьями светлел краешек неба. Было зябко и тревожно. Он резко поднял голову и всмотрелся в сторону леса, откуда доносились приглушенные голоса и мерный шаг многих лошадей. На берег балки вышел человек с винтовкой за плечами, за ним появились сумрачные фигуры на конях. Атаман радостный подскочил и поспешил навстречу. Несмотря на полумрак, он узнал восседающую на коне стройную фигуру друга — помощника Атамана, оставшегося в станице, — Николая Привольнова.

— Пришли, — выдохнул Жук, — и крепко сжал в объятьях спешившегося Николая.

Опять наркотики, опять бой

Оперативники из наркоконтроля во главе с самим Камариным прибыли на удивление быстро. После звонка Атамана в районное отделение конторы прошло не более сорока минут, а у шлагбаума автоколонны, разогнав пыльный шлейф во все стороны улицы, уже разворачивалась блестящая серебристая «Волга». Следом с небольшим опозданием подъехал и пристроился рядом неприметный УАЗик — «буханка».

Никита Егорович только что пробежался по базе, отыскал свободного водителя и отправил того готовить полчаса назад отремонтированный бортовой Камаз к выходу. А сейчас разговаривал с одним из руководителей филиала по телефону все по тому же поводу. Рядом за столом совещаний терпеливо ожидали окончания разговора Василий Смагин и Михаил Гаркуша. Только что Атаман отпустил механика, даже не дав договорить, просто махнул рукой — иди, мол, не отвлекай. И сейчас вынужденно выслушивал повествование зама директора о трудностях, связанных с завозом реагентов на буровые. В дверях остановился готовый выезжать водитель. Жук кивнул ему и одними губами проговорил: «Езжай». Водитель быстро ушел. Чтобы не допустить остановки бурения, пришлось выгонять в рейс машину, еще не проверенную, только после ремонта. Техники катастрофически не хватало, а график работы никто не отменял. Никита Егорович и так вертелся, как уж на сковородке, да и водители вкалывали с огромной переработкой. Пока успевали, но то и дело проходили на «тоненького». Не дай Бог, какой-нибудь «длинновоз» сломается на трассе в самый напряженный момент, и тогда всем мало не покажется. Один день простоя буровой бригады стоил дороже самого большого бульдозера в хозяйстве Жука.

В приоткрытую дверь заглянул охранник.

— Никита Егорович… — заметив, что начальник занят, он растерянно замолчал.

Атаман прижал ладонь к микрофону трубки и вопросительно поднял голову.

— Там это, наркоконтроль приехал.

Атаман кивнул.

— Пусть заходят, — и отнял ладонь.

— Ну ладно, Андреич, понял я, сделаю все, что смогу. Справимся, ты же знаешь. Не впервой. Да. Ничего, нервы на пенсии лечить будем. Или вот пруды запустим. Если все получится, будешь к нам в Курскую ездить. Отдых и релаксацию гарантирую. — Он с улыбкой выслушал ответ. — Слышь, Андреич, у меня, тут, это, из районного наркоконтроля приехали. Да, нет. По нашим, по казачьим делам. Контакты устанавливать. Ага, давай, прощевай. Ага, до встречи. — Он опустил трубку на кнопки и облегченно вздохнул. Тут же поднялся и поспешил навстречу входящему Камарину.

— Вот как хорошо. Быстро приехали. А то у меня уже дым из ушей идет, наверное, мозги плавятся. Не знаю, за что хвататься. Тут и начальство на части рвет. И наши казаки отличились — подозрительную хату нашли. И заявлений от наших, станичных, целая кипа собралась. — Он мотнул головой на стол, где на краешке скопилась внушительная стопка исписанных листов, — не знаю, за что и хвататься.

— А кому сейчас легко? — с улыбкой проговорил Станислав Юрьевич.

Он пожал протянутую руку Атамана и по очереди привставших казаков. Познакомились. Присел на указанное место.

— Ну, давайте, рассказывайте, что у вас. А то у меня там группа захвата в УАЗике греется. Не стал их выпускать, чтоб не светились лишний раз.

— В общем, так, — Атаман переглянулся с казаками. — А вообще, пусть ребята рассказывают — они у нас главные свидетели.

Михаил Гаркуша уселся поудобней и кашлянул:

— Если коротко, то сегодня утром, всего часа полтора назад, мы со Смагиным погнались за ржавой «копейкой», подрезала она нас. Догнали уже, когда она в ворота двора какого-то заехала. Я, значит, удостоверение ГИБДД, что недавно в переходе купил, взял и к нему — хозяину. Оказался цыган. Меня увидел — испугался, какой-то тюк, что-то вроде бандероли — в машину закинул и давай под дурачка косить. Тихо-тихо и буквально вытолкал меня со двора. А еще, я краем глаза заметил, там во дворе какие-то типы, пригнувшись, пробежали. Очень не хотели, чтобы я их заметил. И последнее наблюдение — один, как минимум, вооружен был.

Все трое уставились на Гаркушу.

— Точно? — Атаман тяжело придавил ладонями столешницу.

— Наверняка, — Гаркуша опустил голову и перебирал пальцами, — я не сразу понял. Сейчас подумал, пока сидел. Точно, один с автоматом или ружьем был.

Атаман поднял взгляд на Камарина.

— Слышал?

— Очень интересно, — тот поерзал, — если так и есть, то… Все? — он снова обернулся к Гаркуше, — может, что еще пока сидел вспомнил?

— Все, — Гаркуша уверенно повернулся к Жуку.

— Нет. Не совсем. — Атаман наклонился вперед, — и еще две точки у нас на примете. В одной недавно анашу нарику продали — наши казаки того любителя взяли. Наш, сволочь, местный. И вторая — того самого Гуталиева. Может, и его заодно прищучить. А то мы прошлый раз ничего не смогли найти. Еще бы попробовать.

Камарин задумчиво почесал за ухом карандашом, который только что ухватил со стола Жука и уже успел повертеть в пальцах:

— Думаю так. Гуталиева брать рано. Мартышкин труд его без достаточных оснований дергать — вывернется. Он и так, наверняка, после вашего визита осторожничает. А вот насчет других точек, это по нашему профилю. Нарик этот, что так у вас и сидит?

— Да нет. У нас же не тюрьма и даже не КПЗ. Всыпали ему десять плетей и отпустили — пусть теперь коноплю к заднице прикладывает. Может, поможет.

— А к нам чего не отправили?

— Да это, что-то упустил я этот момент, честное слово. Замотался, а казаки сами без меня распорядились. Да он никуда не денется. Наш, местный. Выродок. И где живет, знаем. И родителей.

— Ну, ладно. Тогда с ним потом разберемся. А пока эти две точки проверим. Заодно узнаем, что Михаил там увидел. Если спрашивать будут, подтвердите, что сигнал поступил, мол, торгуют наркотиками.

Трое казаков кивнули одновременно.

— А сигналы мы обязаны проверять, — он подмигнул казакам, — так или не так?

— Так, — они откинулись на стульях.

— Значит, действуем. Сейчас, казаки, я приглашу командира группы. Но, — он обернулся к Жуку, — надо сделать так, чтобы его лишние глаза не видели.

— Не вопрос, сделаем. Сейчас команду дам, мужики из цеха пусть покурят в курилке. Василий, сходи, пожалуйста.

Смагин молча поднялся и вышел.

— Пошли в цех. — Атаман встал почти следом, — Где твой УАЗик? — Он поправил вылезшую на животе рубашку. — Загоняй его на территорию. Пошли, Юрьич, покажу, куда.

Все четверо дружно направились к выходу из кабинета.

Группу захвата решили разделить. Двое уехали вместе с Василием Смагиным и приглашенным для усиления Митричем к Тихоречкину, с ними же отправился и Камарин. Его участие в активных действиях бойцов, если таковые последуют при визите к цыганам, сводилось к нолю, и он старался в таких случаях не мешать профессионалам делать свою работу. Остальные четверо, к ним присоединились Жук и Гаркуша, отправились в сторону подозрительной усадьбы. Остановились, не доезжая, за поворотом переулка. Прежде чем выпускать бойцов, командир группы — с круглыми плечами борца, весь как на хорошо смазанных шарнирах совершенно лысый мужичок, представившийся Анатолием, предложил Михаилу Гаркуше проехать мимо усадьбы на его «десятке». Оглядеться. Рядом со знакомыми воротами Гаркуша скинул скорость насколько мог, буквально прополз на «второй». Знакомые «Жигули» с ржавым бампером мелькнули в щелке забора.

— Да, — почесал Анатолий нос, когда машина миновала объект разработки, — место тихое. С двух сторон от дома заросший сад. Перед дверью — открытое пространство. И никого. Где они все? Как думаешь?

— Да в доме, наверное. Где им еще быть? — Отъехав подальше, Гаркуша приостановился, но мотор не глушил.

— Надеюсь, ты прав. — Командир пожевал губам и распорядился:

— Давай к нашим.

Гаркуша не стал разворачиваться, а проехал дальше. Вскоре он вернулся на исходную, изрядно покрутив руль по другим улочкам. Анатолий хлопнул дверцей и сразу направился к своему «внедорожнику». Автоматически оглядевшись, он забрался в УАЗик и прикрыл за собой дверь.

Атаман ждал, привалившись к дверце «десятки». Михаил выглядывал из окна с опушенным стеклом.

— Слышь, Егорыч, — Гаркуша выставил в окно потертую рукоять нагайки, — вот решил захватить. Может, пригодится. Если что, применим по назначению?

Атаман усмехнулся:

— Предусмотрительный, — и тут же согнал ухмылку, — обязательно применим. Если ты не ошибся, думаю, работа ей найдется.

Гаркуша осторожно вздохнул:

— Не хотелось бы ошибиться. А то вон сколько народу с места сорвалось, лишь бы только не зря.

— Это точно.

Наконец, дверь УАЗика открылась, и из него выпрыгнул командир группы. Казаки увидели на секунду в салоне бойцов в масках. Готовность, похоже, была объявлена минутная. Дверь сразу прикрыли.

— Ну что, Атаман? — он остановился рядом, — все примерно понятно. Можно начинать. Остальное будем уже на месте по ходу корректировать.

Атаман кивнул:

— Мы готовы.

Анатолий наклонился к окошку, за которым Гаркуша уже извелся в напряженном ожидании.

— Михаил, ты, пока мы там будем шурудить, тут посиди. Ты человек местный, зачем тебе цыганам на заметку попадать. Да и ты, Никита Егорович. — Он выпрямился, — вы бы нас здесь подождали. А? Лады?

Гаркуша закусил губу и резко выскочил из автомобиля. Дверцу тем не менее прикрыл осторожно.

— Да, ты что, командир? Думаешь, я буду в своей станице от каких-то цыган прятаться? Неправильно тебе про казаков в детстве рассказывали.

Анатолий благодушно улыбнулся:

— Да мне в детстве никто про них и не рассказывал.

— Нет, ну ты, правда, сгородил чушь какую-то, — Атаман сложил руки на груди, — что мы за казаки будем, если позволим пришлым, пусть даже хорошим людям за нас нашу работу делать — в нашей станице порядок наводить.

Анатолий примирительно выставил ладони:

— Все, казаки, признаю, глупость сказал. Прощения прошу. Ну, честно.

Гаркуша усмехнулся:

— То-то.

Атаман откинулся от машины:

— Извинение принято.

— Ну, раз так, тогда вперед? Или, как там у вас говорят: «По коням»?

— По коням, — серьезно подтвердил Жук.

— Значит, пошли. — Командир поднял руку, и из закачавшейся в такт выпрыгивающим бойцам «буханки» высыпались бойцы в камуфляже и сразу рассредоточились. Короткий кивок ладони вперед, и четверо бойцов перебежками вдоль изгородей, кустов и деревьев двинулись к дому, до которого отсюда было метров сто.

Атаман и Гаркуша поспешили следом.

Странно, наверное, выглядели со стороны напряженные спины вооруженных «калашниковыми модернизированнными» бойцов, щагающих по теплой земле родной станицы, словно по вражеской территории. Эта мысль пришла Атаману в голову, пока он, с трудом выдерживая спешный шаг спецназовцев, приближался к подозрительному дому. К счастью, навстречу им никто не попался, и из окон, насколько Жук мог заметить, никто не выглядывал. Стояло утро рабочего дня, улица казалась вымершей.

По дороге Анатолий чуть замедлил ход и поравнялся с Атаманом:

— Никита Егорович. Раз уж вы с нами, будем использовать вас — казаков — по полной программе. Если ты не против, конечно.

Атаман пожал плечом:

— Используй, если делу на пользу.

— На пользу. — Он оглянулся на Гаркушу и пригласил его тоже поучаствовать в разговоре.

Михаил живо приблизился.

— В общем, так, — Командир группы немного замедлил шаг — подходили к перекошенным воротам, — Заходите первыми в усадьбу. Вызовите хозяина. Осмотритесь. А за вами из-за вон тех кустиков присмотрим. Если что, сразу какой-нибудь сигнал дайте.

— Свистнуть что ли? — Гаркуша сложил губы в свист и сделал вид, что сейчас засвистит. Никто не испугался.

— Свистни, — согласился Анатолий и быстро оглянулся. — Ну, все, мужики, давайте. Дальше вы сами. — Он остановился, казаки пошли дальше одни. Анатолий, подождав пока они войдут в ворота и завернут за угол дома, кивнул бойцам. — Не отставать. Дистанция — прямая видимость. — И медленно двинулся вперед. Бойцы, поднимая стволы, шагнули следом.

До усадьбы цыгана оставалось двадцать метров.

Казаки решили не стучать. По-хозяйски распахнули калитку, прошествовали мимо старенькой «копейки», брошенной перед гаражными воротами в задней стене дома, и вышли на бетонную тропинку, огибавшую довольно внушительное одноэтажное здание, обложенное красным кирпичом. У двери остановились. Атаман поднял руку, чтобы вдавить черную кнопку звонка, но Михаил, не дождавшись его, дернул дверь на себя. Та визгливо скрипнула, и казаки почти лоб в лоб столкнулись с небритым цыганом, выходящим на улицу. В руках тот держал выпачканный чем-то черным комок оберточной бумаги.

— Привет, — выпалил Гаркуша.

Цыган вдруг выпучил глаза и панически обернулся.

— Шухер, казаки!

Два вывода, которые сделал Жук из этого возгласа, выглядели так: «Их здесь не ждали» и «Их здесь знали».

Особо не задумываясь о последствиях, Атаман выбросил кулак перед собой, и в тот момент, когда он встретился с развернутой назад челюстью цыгана, Жук рванул вперед. В цыганской челюсти что-то хрустнуло, и ее хозяин молчком кулем свалился под ноги. Казаки, по очереди перепрыгнув бесчувственное тело, почти одновременно ворвались в дом — шустрый Гаркуша и тут не хотел уступать. И так же застыли, не закончив движения: в лица смотрели дула автоматов Калашникова. Два цыгана, развернулись и, не вставая со стульев у стола в центре комнаты-прихожей, направляли на казаков оружие. Третий, поглядывая на непрошеных гостей бешеным взглядом, торопливо собирал разобранный автомат.

«В армии не служил, — отметил про себя Атаман, — в норматив не укладывается».

У цыгана и правда получалось не очень. Он очень старался, при этом суетился и спешил. Согласно известному закону подлости получалось еще хуже. Вдобавок почему-то заклинила газоотводящая трубка, никак не желавшая вставать на отведенное ей место.

Все напряженно молчали. Атаман незаметно вытянул пальцы и, коснувшись запястья товарища, постучал по нему, призывая не двигаться. Впрочем, Гаркуша и не собирался шевелиться. На какое-то время смертельно опасные дула автоматов, наведенные на них, полностью лишили его возможности мыслить здраво. А точнее, в этот момент он вообще утратил способность к мышлению. И потому стоял истуканом, разинув рот и выпучив почти бессмысленные глаза.

Вооруженные цыгане стали раздраженно поглядывать на своего незадачливого товарища. Один цыган, постарше, косясь в его сторону и стараясь не выпустить из поля зрения казаков, прошипел сквозь зубы:

— Быстрей давай.

— Сейчас, — скороговоркой отозвался тот.

Второй цыган нервно вытер плечом каплю пота, стекающую по щеке.

Трубка наконец глухо щелкнула. Оставалось поставить на место цевье. Цыган ухватил его в руку и заглянул на оружие снизу, выглядывая место для последней детали. И тут грохнуло. Атаману показалось, что во все окна дома одновременно влетели булыжники. Посыпалось стекло, разлетелось в разные стороны, и среди его осколков на полу комнаты завертелась волчком граната.

— Ложись! — Цыган постарше первым бросился на пол, прикрывая голову автоматом. За ним рухнул и второй. Атаман и Гаркуша, очень своевременно вернувшийся в ускорившиеся события, как по команде прыгнули щучкой назад в дверной проем и не больно приземлились на все еще неподвижного нокаутированного цыгана. Жук зажал ладонями уши, отсчитал мысленно четыре секунды и… ничего не произошло. В один миг ему показалось, что хлопнула о стенку входная дверь, и кто-то перепрыгнул через них. Выждав для верности еще секунд десять, он раскрыл зажмуренные глаза и встретил недоуменный взгляд Михаила, тоже зажимающего уши. Атаман поднял голову и медленно отнял ладони. Михаил, бестолково вытянув шею, прислушивался к звукам, доносившемся из дома. Там деловито стучали по доскам пола подкованные каблуки и раздавался негромкий мат.

Казаки поспешно поднялись и заглянули в комнату. Все три цыгана лежали на полу лицом вниз, и на каждом сидел, прижимая коленом, боец наркоконтроля. Еще один спецназовец, присев рядом, перекладывал содержимое сумки, приткнутой к ножке стола. Анатолий, стоявший спиной к казакам, разглядывал уложенные рядком на столе автоматы. Почувствовав взгляды, он обернулся.

— Смотрите, какие интересные. — Анатолий погладил один автомат по ложу и провел пальцем по тому месту, где должен быть выбит серийный номер. — Чистый. Ни номера, ни каких других опознавательных знаков. Китайские, контрабандные. Калибр — семь шестьдесят две.

Смущенные казаки, отряхиваясь, подошли к столу и тоже уставились на автоматы.

— Новенькие, — Гаркуша взял один в руки и повертел, — еще в смазке.

— Товарищ капитан, — боец, рассматривавший содержимое сумки, растянул ее края, — взгляните.

Анатолий наклонился.

— Вот тебе и на. Это мы удачно зашли. Товарищи казаки, будете понятыми.

Он утопил руку в глубину сумки и извлек оттуда один за одним два пакета. Один небольшой, помещающийся в ладони, в прозрачном целлофане, плотно набитый белым порошком. Второй — как небольшая бандероль (Гаркуша сразу узнал в нем тот самый, брошенный в салон ржавого «жигуленка»), упакованный в несколько газетных и целлофановых слоев. Оба пакета командир положил на стол.

— Прошу, товарищи понятые. Смотрите внимательно. Два пакета. В одном — граммов двести белого порошка, предположительно — героин. Второй, — он вскрыл его острием армейского кинжала, и на казаков дохнуло крепким конопляным духом, — около двух кило чистейшей анаши.

Остальные бойцы, уже связавшие лежащих неподвижно цыган, подошли поближе.

— Нам дадите их? На полчасика? — Атаман жестко взглянул на неподвижные тела.

В этот момент боец притащил волоком стонущего четвертого цыгана из коридора и уложил рядом с остальными. Те возмущенно заерзали. Цыган постарше насколько смог выгнул шею назад и прохрипел:

— Ты — труп, начальник. Наши тебе этого не простят. И вы, казаки еб…е. П..ц вам. Сами потом товар наш принесете. На коленях…

Один из бойцов, не удержавшись, от души приложил кованым носком полусапожка по его ребрам. Тот охнул и закашлялся.

— Заглохни, гнида. — Гаркуша сжал кулаки. — Мы вас всех скоро выдавим, как чирий вонючий, как блох, уничтожим.

Анатолий критически осмотрел всех четверых:

— Да бери. Жалко, что ли? Если Камарин против не будет. Троих только. Этого — вашего крестника, пожалуй, не стоит кантовать уже. Ему и так досталось. Похоже, челюсть сломана, ну и так по мелочам, пару ребер, может. Хорошо вы его. Когда только успели?

Атаман толкнул Гаркушу.

— Давай за ногайкой.

Михаил сорвался с места.

***

Последний цыган, опять тот же, самый старший, не желая лезть в салон УАЗика, навалился спиной на толкающих его спецназовцев, а ноги упер в стенки машины, по обе стороны от прохода в машину.

— Не пойду, суки.

Бойцы молча с двух сторон дружно подбили его ноги носками полусапожек, и цыган, взвыв от боли, буквально влетел ногами вперед в салон. Погрузив остальных все еще всхлипывающих цыган в «буханку», бойцы запрыгнули следом и захлопнули дверь. Анатолий снова повернулся к Атаману:

— Я могу тебе сказать только, где нельзя держать, — вернулся он к прерванному разговору, — не держи на работе, у себя, у своих близких и друзей. А что там остается, ты сам думай.

Михаил еще раз поудобнее устроил объемный сверток в багажном отсеке «десятки», захлопнул дверцу и подошел к беседующим. Они уже расставались.

Командир группы крепко стиснул ладони Жука и Гаркуши и запрыгнул в кабину русского вездехода. Машина сдала задом, выбираясь из узкого переулка. Атаман поднял руку, прощаясь. Анатолий махнул в ответ. Только отъехав метров на 50, водитель «буханки» наконец углядел небольшое расширение проулка перед чьими-то воротами. Он резко развернулся, прижался задним бортом почти впритирку к стареньким воротам, круто вывернул руль и, чуть не собрав бампером короткие оградительные столбики у забора напротив, вывернул на дорогу и умчался, как-то неожиданно быстро для УАЗика набрав скорость.

Проводив бойцов наркоконтроля задумчивым взглядом, Атаман достал телефон и набрал номер Митрича. Тот откликнулся сразу.

— Ну, что, Алексей, как у вас там дела?

Михаил наклонил голову поближе к трубке, прислушиваясь. Атаман не возражал.

— Да у нас тут цирк и шапито, вместе взятые, — послышался в динамике оживленный голос Митрича, — сами ничего не нашли, так Камарин за пять минут его расколол. Сам все принес, раскаялся. Сейчас сидит, рыдает. Камарин, веришь — нет, его по головке гладит, как малого, и успокаивает. Приезжай, сам все посмотришь. А что у вас?

— Приеду — расскажу. — Атаман отключился и повернулся к Гаркуше. — Заводи, Михаил, поедем цирк — шапито смотреть.

Тихоречкин, скромный темноволосый парень лет 28, с носом-картошкой и лицом, густо усыпанным оспинками, уже не плакал. Он преданно смотрел красными глазами на сидящего напротив Станислава Юрьевича, который что-то ему тихо рассказывал и изредка всхлипывал. Метров на десять вокруг них было пусто. За границей этого невидимого круга присели на деревянное крыльцо с резными самодельными перилами двое бойцов наркоконтроля. Они были без масок, что немного удивило Никиту Егоровича. У ворот, привалившись к столбу, высился Митрич со скрещенными руками на груди. Из одной из них свисала свернутая нагайка. Рядом раскачивался Смагин. Атаман с Гаркушей остановились около Митрича, не замеченные ни Тихоречкиным, ни Камариным. Жук вопросительно поднял глаза и кивнул на центр круга.

Смагин молча поманил их в сторонку.

— Рассказывай, — сказал Атаман, когда они все четверо немного отошли.

— В общем, пришли мы как положено. Тихо, мирно, бойцы с нами вошли. Заметь, никто не врывался.

— Заметил, не отвлекайся.

— А этот Андрюша, Тихоречкин, кстати, он с мамой живет. Представляешь, та ничего не знала о том, чем ее сынок занимается.

— Она здесь, что ли?

— Она в котельной работает. Сейчас на сутки ушла. К его счастью. — Смагин оглянулся на сидящих в центре. Остальные последовали его примеру. Там собеседники поменялись ролями. Сейчас говорил быстро и тихо Тихоречкин, Камарин его внимательно слушал.

— Колется, — предположил Митрич.

— Точно, — поддержал его Гаркуша.

— Ну, так вот, — продолжил Василий, — предложили ему по-хорошему выдать наркотики и во всем признаться. Он — в отказку. Ничего не знаю, ничего не понимаю. Поклеп, на меня, на честного. Стали искать. Все облазили. Нет нигде. Что делать? Я уже хотел применить к нему гуманную меру дознания. — Он потрогал нагайку в руке Митрича. Все дружно хмыкнули. — А тут Станислав Юрьевич. «А дайте, говорит, мне его побеседовать». Уселся с ним вот здесь, нас попросил отойти. Не знаю, что он ему говорил, но минут через пять-десять Тихоречкин уже вытирал сопли. А потом встал и пошел в дом. Мы — за ним. Знаешь, где у него героин лежал?

— Ну?

— На кухне в банке с солью. Мы бы ни за что не догадались.

— Много было?

— Да нет. Небольшой такой пакетик. Грамм, может, на десять-пятнадцать. У бойцов сейчас.

— И давно они уже сидят?

— Уже минут сорок беседуют. Камарин один раз только и отвлекся — кто-то ему позвонил.

— Это, наверное, Анатолий, командир спецназа, — догадался Гаркуша, — крутые ребята! Я о таких раньше только в книжках читал, про спецназ.

— Похоже, побеседовали, — Смагин смотрел назад, — точно. Встают.

Казаки оглянулись. Камарин уже стоял, разминая спину. Напротив, опустив голову, медленно поднимался Андрей. Станислав Юрьевич оглянулся и увидел Атамана и казаков. Что-то строго сказал Тихоречкину и направился к ним. Казаки шагнули навстречу.

— Ну, ты, Станислав Юрьевич, даешь, — Смагин на смог скрыть восхищения, — всех сдал?

— Всех, — устало кивнул Камарин, — есть основания для задержания Гуталиева. Посмотрим, что еще там остальные задержанные скажут. Думаю, завтра, если удастся получить ордер, наведаемся к вашему «барону».

— Может, сегодня. Что тянуть? — Атаман хищно прищурился, — тем более, основания есть.

— Поверь моему опыту. Если без бумажки его задержать, в тот же день вернется в станицу.

— Даже если килограмм опиума у него найдем?

— Хоть два. — Камарин кивнул бойцам, — собирайтесь, сейчас поедем.

Митрич растерянно оглянулся на понурого Тихоречкина:

— А с этим что делать?

— Пусть живет. Раскаялся парень. По-моему честно, без дураков. У него типичная ситуация. У матери зрение ухудшается катастрофически. Нужно операцию делать, а денег нет. Ну, этот придурок и не придумал ничего лучшего, как коноплю в огороде выращивать и продавать. Так на него Гуталиев и вышел. Предложил крышей стать, серьезно предложил, отказаться шансов не было. Потом начал героином снабжать. В общем, все как всегда, — Камарин провел по лицу ладошками, словно умылся. — Я бы его не трогал. Тем более, он много чего интересного про Гуталиева рассказал и на суде в случае чего обещал выступить.

Потихоньку подошли к калитке.

— Жаль, — покачал головой Митрич, — я бы ему всыпал.

— Все бы тебе только всыпать, — остановил его Атаман.

— Добрые вы.

— Ну, давайте прощаться, — Камарин протянул казакам по очереди ладошку, — устал я что-то сегодня. Никита Егорович, мы с тобой завтра созвонимся. Как только будут новости, я тебя наберу.

— Добро.

Казаки уже стояли за оградой. Не заметили, как и вышли за Камариным. Во дворе в распахнутую калитку виднелась опущенная голова Тихоречкина. Он искоса поглядывал на казаков. Камарин, кряхтя, уселся на переднее сиденье, и «Волга» начальника наркоконтроля тронулась с места.

— А у вас-то что там было? — вспомнил Смагин.

— Точно, вы ведь так ничего и не рассказали.

— Банду задержали. Цыганскую. Теперь у нас на вооружении два автомата Калашникова китайского производства, четыре рожка и цинк патронов 7,62.

— Ничего себе, — присвистнул Василий Смагин, — так мы теперь сможем стрелковый тир организовать. С настоящими «Калашниковыми».

— А вот это вряд ли. Автоматы без маркировки. Никому нельзя показывать.

— Жаль, — загрустил Смагин.

— Так что теперь у нас новая головная боль — куда их спрятать.

— Как куда? — Митрич развел руками, — конечно, к моему деду двоюродному Ивану. Если он казацкое добро во время советской власти сохранил, то автоматы так спрячет, что никто и никогда не найдет.

— Хорошая мысль. К тому же вряд ли кто догадается у него искать, — задумался Атаман, — он в наших делах не засвеченный. Разве что кое-что для музея выделил. Так многие выделяли. Правильно. Миша, заводи, поедем к деду Ивану. Митрич с нами. Василь, а ты давай домой, готовься.

— К чему? — не понял Смагин

— Что значит к чему? — Атаман взглянул на часы, — через полтора часа построение.

— А..аа, — Смагин потянулся пятерней к затылку, — забыл.

***

Десятка три нарядных казаков в черной с красными галунами форме, всего пару дней назад сшитой по заказу и на деньги Кубанского окружного войска, еще не привыкшие к новому виду, скромно топтались в двух шеренгах, выстроенных у крыльца клуба. За спиной Атамана с торжественными лицами стояли участники и гости мероприятия в пиджаках и галстуках. Среди них выделялся объемом тела тучный милицейский майор. На крыльце и вокруг него — на пеньках от свежесрезанных старых тополей сидели, щурясь на вечернее низкое солнце, разновозрастные стайки мальчишек и девчонок. У ступенек в сторонке смиренно ожидал начало церемонии священник местной церкви — крупный, широкой кости с шикарной каштановой гривой чистых волос отец Георгий. Тут же толпилась приличная кучка женщин — жен и просто любопытных тетушек, от сорока и старше. Не каждый день из района приезжают награждать станичников. А если точнее, то не было такого уже лет тридцать — со времени знаменитого председателя колхоза-миллионера Зарецкого.

— Нет, ну ты, Вера, глянь, какие красавцы-то! Как форма-то мужика меняет. — Зинаида Меркушина поправила прическу — с трудом собранный в толстый хвостик на затылке рыжий холм волос. — А какой Атаман геройский! Эх, была бы помоложе! Лет этак на двадцать.

Вместо ответа Вера Петровна, вчера уже давшая согласие Атаману, который вместе с Василием Ивановичем-Чапаем приехал к вдове домой с тортиком, заняться возрождением прудов, вдруг прижала к глазам рукав и зарыдала.

— Что ты? — испугалась Зина. — Что случилось-то?

— Да ничего не случилось, — Вера Петровна, сама удивившаяся своей реакции на слова подруги, вытерла ладонями выступившие слезы, секунд десять сдерживалась и тут же снова разрыдалась, уже всерьез. — Мой-то совсем чуть-чуть не дожил, — в перерывах между всхлипами выдавила она. — А какой казак был! Не хуже этих.

— Ну, ты, это, — растерялась подруга, — что ты так-то? — она выпрямилась и махнула рукой. — А вообще, поплачь. Что не поплакать, когда плачется? — и тоже смахнула с ресниц капли влаги.

— Равняйсь! — командирский голос Атамана, далеко разлетевшийся по гулкой к вечеру улице, заставил затихнуть всех зрителей, а казаков быстро подровнять строй. — Смирно! Равнение на знамя!

Дождавшись, когда товарищи повернут головы, равняясь на высоченного Смагина, первого в шеренге, а затем переведут глаза на место поднятия флага, он четко по-строевому развернулся и дал команду молодым казачатам — школьникам, дежурившим у металлического столба, на котором когда-то висело красное полотнище с серпом и молотом, а ныне иногда поднимался государственный триколор:

— Флаг казачьей сотни станицы Курской поднять!

Синее шелковое полотнище с изображением Спаса нерукотворного, струясь на слабом ветерке, медленно двинулось по флагштоку. Мальчишки-пятиклассники в детской казачьей форме с пылающими ушами под кубанками подняли флаг и повернулись к строю.

— Вольно! — Атаман улыбнулся и глазами поискал в толпе майора. — Слово предоставляется начальнику районной милиции Семену Семеновичу Жигулеву.

Тот шагнул к строю, разворачивая на ходу кожаную папку. Остановился напротив довольно прищурившихся казаков.

— Уважаемые коллеги! Друзья! — Он обернулся к группе женщин. — Да, да я не оговорился. Именно коллеги и именно друзья. Я с полным правом так называю казаков станицы, потому что мы делаем одно дело: искореняем все негативные моменты в нашей жизни, которые, к сожалению, еще имеют место быть. Вот только что мне стало известно: буквально пару часов назад казаки, рискуя жизнями, вместе с бойцами из наркоконтроля спасли, думаю, не один десяток молодых жизней станицы. Они целую банду наркоторговцев обезвредили! Вооруженную! Изъята крупная партия этой отравы, которая будет уничтожена и уже не попадет на улицы станицы. И автомат Калашникова китайского производства. Но грамота, которую я сейчас держу в руках и, конечно, вручу по назначению, подписанную начальником областного УВД, посвящена не этим событиям. За это награды, уверен, еще будут, и серьезные. Эта грамота вручается казакам Курской за тот порядок, который они навели на родных улицах. За то, что прижали хвост ворью, хулиганам, насильникам. И, самое главное, раскрыли нашумевшее по всей области преступление — гибель девочки-десятиклассницы. — Майор вытянул из кармана платок и, пока вытирал вспотевший лоб, не заметил, как изменились лица станичников. Только что спокойные и радостные, они стали вдруг серьезными и хмурыми. Почти все в этот момент вспомнили ту девочку — отличницу и красавицу, утопившуюся в Лабе из-за выродков из соседней станицы. Майор затолкал платок в карман и шагнул навстречу Атаману. — В общем, вручаю, Атаман, тебе и всем казакам эту грамоту. Дай Бог, не последнюю.

Жук с улыбкой пожал крепкую ладонь районного начальника и хотел уже отвернуться.

— Скажешь что-нибудь, Никита Егорович? — милицейский начальник не отпустил руку Атамана.

— Скажу, отчего не сказать.

Он мягко высвободил ладонь и повернулся к казакам. Милицейский начальник еле заметно поморщился, разминая за спиной, ему показалось, слипшиеся пальцы. Жук, собираясь с мыслями, постучал по сапогу свернутой нагайкой. Набрал полную грудь воздуха.

— Казаки, — Жук внезапно покраснел от волнения, — казаки, — повторил он, — эта грамота не тем ценна, что подписана главой милиции, а тем, что нас, казаков, признали силой. Настоящей реальной силой, с которой теперь будут считаться и ворье, и наркоторговцы, и любые бандиты. Да и власть тоже. Прошло всего два месяца, как мы перестали протирать штаны на заседаниях и начали заниматься делом. И вот результат! — Он обвел торжествующим взглядом серьезные лица товарищей. — И еще хочу добавить: это только начало. Продыха этой нечисти мы не дадим. Продолжение будет, и будет не хуже, а намного лучше. Эффективнее и полезнее. У нас уже есть опыт борьбы. У нас появилась уверенность в своих силах. Казаки — это сила! Теперь все это знают. И самое главное — мы и сами теперь в этом уверены. Не скрою — поначалу были сомнения. Теперь их нет.

А наркотики мы выметем поганой метлой из станицы, вместе с теми, кто их распространяет. И пусть не думают, что уйдут от наказания. От юридического, может, и уйдут — тут мы ничего сделать не сможем. А вот от нашего, от казачьего, — он поднял руку и потряс нагайкой, — точно не уйдут. И мало, обещаем, никому не покажется. Любо, вам мои слова, казаки?

Атаману показалась — вся площадь одним духом гаркнула: «Любо!» А Гаркуша сделал то, что хотел с самого начала церемонии — огласил окрестности разбойничьим свистом. Отец Георгий поднял щепоть и трижды перекрестил воинство.

— Казаки, разойдись! — Атаман запихнул нагайку за ремень и шагнул вперед в толпу разом зашумевших казаков.

— Ну, ты, Егорыч, даешь! Умеешь речи говорить, — Виктор Викторович приблизился одним из первых. — У меня чуть слеза не навернулась.

— Как будто всю жизнь Атаманом был. — Василий Иванович прикурил от поднесенной спички.

— Это генетическая память сработала, — казаков оттеснил Виктор Иванович Осанов, — его же прадед тоже Атаманом был. Полевым. А это еще почетнее, чем наказной Атаман. Потому что не в станице сидел, а первым в бой сотню вел.

— Ты, Иваныч, как всегда больше меня о моих предках знаешь. Когда расскажешь-то? Да так, чтоб с подробностями.

— Когда время найдешь, тогда и расскажу. Я тут на досуге пару историй из тетрадей вспомнил. И везде твой прадед упоминается.

— А мой не упоминается? — Василий Смагин перегнулся через плечо Атамана.

— А мой? — Алеша Иванов подошел незаметно. Он был еще бледен. На перевязи висела загипсованная рука.

— Алеха!

— Иванов!

— Тебя когда выпустили?

Он взглянул на часы на здоровой левой руке.

— Пару часов как.

— Ну, ты, молоток!

— Жаль на награждение опоздал.

— Ничего, ты еще на своих награждениях постоишь. И не просто постоишь, — Виктор Викторович ободряюще положил руку на здоровое плечо Иванова.

— Прими поздравления, Никита Егорович, — фальцетом прозвучал знакомый голос.

Жук сдержал желание ответить чем-то ехидным и без улыбки обернулся.

— Спасибо на добром слове.

Выставив вперед ладонь лодочкой и светясь дежурной улыбкой, к Атаману приближался глава администрации Парамонов. Сергей Сергеевич Парамонов был невысок, слегка в теле. Зачесанный назад черный с отливом чуб, пухлые комсомольские щечки, искрящиеся румянцем, и внимательный, словно постоянно оценивающий взгляд завершал его портрет.

— Что ж ты мне слово не дал? — он слегка прижал протянутую руку, — Я бы тоже поздравил. Официально, так сказать.

— А ты поздравь не официально, — Атаман чуть ли не выдернул ладонь из вялого и потного рукопожатия главы администрации.

Тот не заметил или сделал вид.

— Поздравляю от лица администрации и от себя лично, — Парамонов весь светился удовлетворением, — хотя, конечно, официально было бы более эффектно.

— По мне, главное, чтобы эффективно.

Оглянувшись на рассредоточившихся казаков, Парамонов ухватил Атамана под руку:

— Никита Егорович, тут такое дело.

— Слушаю тебя, Сергей Сергеевич, — Атаман будто нечаянно отнял руку.

— Кран нужен. Знаешь же, поди, что я дом строю. Ну, вот, надо кирпич на второй этаж поднять, — он снова оглянулся, — часа на два, не больше.

— Приходи завтра, часов в девять после планерки.

— Может, лучше позвонить?

— Можешь не дозвониться. Линия все время занята в это время. Сам понимаешь, начало рабочего дня.

— Ну, тогда я водителя пришлю. У меня завтра тоже дела важные. — Парамонов внимательно смотрел куда-то в сторону. — А ты пользуешься успехом. И власть к тебе, и пресса к тебе.

Атаман проследил взгляд главы администрации. К ним пробиралась худенькая, довольно симпатичная девушка. Большие глаза, с интересом оглядывавшиеся вокруг, старались не выпускать из вида и Атамана. Минимум косметики, короткая стрижка, блокнот и диктофон, зажатые в руке, сразу выдавали представителя прессы.

— А почему ты решил, что она ко мне?

— Сегодня ты герой дня. К кому же еще?

Он не ошибся. Приблизившись к Атаману, она сразу затараторила:

— Здравствуйте, Никита Егорович. Я корреспондент районной газеты «Заря Кубани» Дуня Сиверова. Можно задать Вам пару вопросов?

Атаман не успел ответить.

— Конечно, можно, о чем Вы спрашиваете? Страна должна знать своих героев, — Парамонов чуть-чуть оттеснил Жука в сторону, — казаки — это наша сила! За последние два месяца они столько успели сделать в станице, что милиция за десять лет бы не осилила.

Корреспондент мило склонила головку:

— Очень интересно. Сергей Сергеевич, я как раз хотела задать Никите Егоровичу пару вопросов, Вы не против?

— Конечно, конечно, — он уже хотел было отодвинуться, но тут сквозь толпу к Дуне пробрался небритый субъект в репортерском жилете с многочисленными карманами и фотоаппаратом на шее.

Девушка коротко указала ему на Атамана:

— Вы не будете возражать, если наш фотокорр сделает несколько снимков? Общее построение он уже отснял. А теперь надо крупные планы.

— Пожалуйста, — Жук улыбнулся, — у каждого своя работа.

— Вы что, прямо здесь в толпе будете фотографировать? — Парамонов изумленно оглянулся вокруг и достал расчёску, — нет, так не пойдет. Надо подходящий фон выбрать. Хотя бы на фоне администрации. Там солнце хорошо освещает. Теней на лице не будет. А что так? Вам же надо, чтобы хорошие фотографии были. А Вы, молодой человек, — Парамонов сменил тон на «в меру строгий», — должны знать, профессионал все-таки.

Девушка переглянулась с фотокорреспондентом. Тот вяло пожал плечом, а отвернувшись, хмыкнул:

— Ну, хорошо, как скажите. Вам виднее.

Втроем они пошагали к зданию администрации, стоящее по соседству с Домом культуры. Атаману ничего не оставалось, как последовать за ними.

Начальник штаба Осанов

Атаман Павловки Корнелий Петрович Заболотный вытянул шею и постучал карандашом по стакану:

— Казаки! Хорош галдеть! Начинаем.

В президиуме по правую руку от Заболотного поглядывал заинтересованно в зал заместитель Атамана сухой и верткий Афанасий, Жук не смог вспомнить его фамилию. Справа расположился крупный, лысеющий, с толстыми короткими пальцами и бычьей шеей Василий Яковлевич Тихомиров, известная в Крае личность. Пару раз приходилось с ним пересекаться по спонсорским делам и Никите Егоровичу. Бизнесмен никогда не отказывался помочь в организации детских соревнований в станице. У него было в собственности несколько фирм, и Василий Яковлевич на уровне района считался человеком обеспеченным.

Зрительный зал павловского Дома культуры, заполненный едва ли на треть, постепенно стихал. Никита Егорович, только что занявший место в первом ряду, огляделся.

— Не густо, — словно прочитал его мысли начальник штаба Осанов.

— Хорошо, хоть столько пришло.

Большинство из павловцев, собравшихся в этот вечер в клубе, Жук знал. В основном здесь сидели родители молодых ребят, приглашенные Заболотным. Отдельно на задних рядах устроилась местная молодежь. На галерке и шумели громче всех. Атаман, пока оглядывался, несколько раз поздоровался. Вон бойкая и смешливая Галинка, женщина лет сорока пяти, вместе ездили лет тридцать назад на соревнования по стрельбе. Она и сейчас только пытается сделать серьезный вид, а у самой веселые чертенята в глазах так и прыгают. Но с Атаманом поздоровалась сухо, до сих пор не может простить, что не ее он пошел провожать тогда с дискотеки, а ее подругу Валю. Она, кстати, тоже здесь. Улыбнулась коротко Жуку и тут же отвернулась: муж — здоровый казак Грицайло — сидит рядом и, развалившись, снисходительно посматривает вокруг. Через два ряда от Атамана съехал на сиденье вниз, словно желая стать меньше, на редкость скромный мастер на все руки Сенька Василюк. Рядом супруга, молодящаяся, с высокой прической и суровым лицом, густо усыпанным пудрой и тенями. Сенька успел шепнуть Жуку, когда тот проходил мимо, что есть разговор. «О чем он хочет поговорить?» Добрую половину павловцев связывали с Никитой Егоровичем добрые личные отношения. «И это при так называемой вражде станиц! — Атаман усмехнулся про себя. — Так-то враждовать можно. Как нынешнюю вражду — совсем другую, злую и безжалостную остановить? Впрочем, для этого мы же здесь и собрались».

Корней Петрович взглянул на земляков из-под очков и снова постучал по стакану. В наступившей тишине стеклянный звон далеко разлетелся по гулкому залу.

Он скосил глаза направо. Тихомиров еле заметно кивнул.

— Итак, земляки, — Заболотный поднялся, зажимая карандаш в кулаке, — мы сегодня собрались с вами в этом зале, чтобы вместе разобраться в том, что происходит в отношениях наших соседних станиц, — он кивнул в сторону казаков из Курской. — К нам по приглашению казачьего войска прибыли уважаемые соседи. Думаю, все их знают, представлять надобности нет.

— А я не знаю.

Голос, раздавшийся с галерки, заставил Заболотного поднять напряженный взгляд:

— И кто это там такой незнающий?

Тишина повисла над залом. Молодежь притихла. Жук, разряжая напряжение, поднялся и поправил ремень, перепоясывающий казачью форму.

— Я представлюсь. Атаман Курской казачьей сотни Никита Егорович Жук. Со мной начальник штаба и знаток казачьей истории Виктор Иванович Осанов.

Виктор Иванович приподнялся и кивнул.

— Ну, вот так. Достаточно?

— Теперь другое дело, — раздался тот же голос, и Атаман увидел говорящего.

Ничего особенного. Обычный наглый пустозвон, обломать ему рога было бы не трудно. Шестерка. А вот рядом с ним барственно развалились пара его дружков более серьезного пошива. Одни взгляды чего стоили — ленивые, привыкшие к власти, со злыми якорьками в глубине зрачков. Одного Жук узнал — видел как-то в районе с отцом — хорошим товарищем Генкой Тишковым.

Жук присел.

— Познакомились. Теперь продолжим. — Заболотный положил карандаш и оперся о столешницу костяшкам пальцев. — То, что проблема существует, думаю, ни для кого из собравшихся не секрет. Поэтому предлагаю обсудить ее честно и откровенно, поговорить как свои, как добрые соседи. Обсудить и попробовать найти какое-то решение этой проблемы. У кого есть что сказать по этому вопросу? — Он повернул голову слева направо. Рядом с Атаманом поднялась рука. — Виктор Иванович хочет. Замечательно! Давай, Иваныч, выходи на трибуну.

Осанов степенно поднялся, одернул форму и прошествовал на сцену. Атаман проводил его слегка удивленным взглядом: начальник штаба ничего не говорил о том, что хочет выступить. Заняв предложенное место, он сложил руки на наклонённую столешницу трибуны и подул в микрофон. Тот работал.

— День добрый, уважаемые казаки и казачки, — он кашлянул. — Я вот пока ехал сюда, думал о том, чтобы такого сказать, чтобы выглядеть убедительным. И, честно говоря, ничего не придумал. Единственное, что пришло мне в голову, так это одна история, которую я бы и хотел предложить вашему вниманию. Я когда-то, лет сорок назад, по заданию нашего заведующего музеем — увлеченный человек был — начал собирать воспоминания о наших предках — казаках. Уникальные воспоминания были, я вам скажу. Рассказывали бабушки по девяносто, девяносто пять лет, деды, но их меньше было по понятным причинам. Исписал двадцать общих тетрадей. В каждой строчке писал, бумагу экономил. К огромному сожалению, они были утеряны, а точнее просто выброшены на мусорку. — По залу прошелся вздох разочарования. В президиуме огорченно качнули головами. — Одна ярая коммунистка сознательно это сделала. Не об этом сейчас речь. Большая часть этих воспоминаний утеряна навсегда. Но кое-что в голове у меня осталось, и нет-нет да выуживается какой-то рассказ, как ящичек памяти открывается. Так вот я вспомнил историю, — он повернулся к Заболотному, — она короткая, на пять минут.

— Рассказывай, думаю, всем интересно послушать.

Виктор Иванович обернулся к залу, улыбнулся:

— Предыстория такова. Казаки Курской вдесятером во главе с полевым Атаманом — Петром Жуком, да, да, прадедом нашего уважаемого Никиты Егоровича — ему еще тридцати тогда не было — отправились на тот берег. Незадолго до этого разведчики обнаружили сотню черкесов, скрытно стоящую в лесу. Зачем они там стоят? — такого вопроса ни у кого не возникло. Конечно, чтобы напасть на станицу. Как назло, в Курской почти не осталось казаков. Часть ушла на действительную, остальных пригласили на парад в столицу Края по случаю приезда Главного Атамана казачьего войска — великого князя. И вот они вдесятером вступили в бой с сотней черкесов. В результате нескольких боевых столкновений им удалось уничтожить большую часть врага. Но у них силы были на исходе. И тут пришла помощь. Как вы думаете, кто пришел на помощь нашим казакам?

— Наши!

— Павловские!

— Правильно. Пока основные силы курских, да и павловских тоже возвращались с парада, полевой Атаман Павловки собрал три десятка казаков и предложил соседям, нам то есть, помощь. К нему присоединился еще десяток из Курской. На тот берег тут же отправились все сорок человек. Ну, это еще не все. Самое интересное — впереди. Рассказывать? — Он склонил голову, невинно глядя на Заболотного. Тот обратился к залу:

— Ну, что, пусть рассказывает?

Единодушное согласие было ему ответом.

Корнелий Петрович перевел взгляд на Тихомирова. Тот с интересом ждал продолжения. Он же тоже был родом с Павловки.

— Не томи уже, Виктор Иванович, рассказывай.

— Ну, хорошо, — спокойно согласился начальник штаба, — слушайте:

— Атаман Курской проснулся от глухого перестука копыт. Где-то вдалеке за деревьями светлел краешек неба. Было зябко и тревожно. Он резко поднял голову и всмотрелся в сторону леса, откуда доносились приглушенные голоса и мерный перестук копыт многих лошадей. На берег балки вышел человек с винтовкой за плечами, за ним появились сумрачные фигуры на лошадях. Атаман подскочил и поспешил навстречу. Несмотря на полумрак, он узнал восседающую на коне стройную фигуру друга — помощника атамана, оставшегося в станице, Николая Привольнова.

— Пришли, — выдохнул Жук, — и крепко сжал в объятьях спешившегося Николая.

За спиной продолжали выезжать казаки. К Атаману подъехал плечистый казак с лихим чубом, выглядывающим из-под фуражки, в годах и одним движением соскочил с высокого породистого жеребца-орловца. Он оправил амуницию и приблизился к Жуку:

— Подъесаул Семен Тишков, полевой Атаман Павловки.

— Петр Жук, тоже полевой Атаман, — чуть улыбнулся Жук, пожимая протянутую ладонь.

Павловские казаки позади неторопясь спешивались и оставались рядом с лошадьми, ожидая распоряжения. Курские, ведя коней в поводу, прошли мимо, здороваясь с Жуком, к видневшимся в утреннем тумане фигурам поднимавшихся одностаничников.

— Обсудим? — предложил подъесаул.

Жук протянул руку к дереву, у которого спал рядом с Роденковым.

— Пошли к нашему аксакалу. Благодаря ему мы только одного потеряли.

— Кого? — помрачнел Привольнов.

— Русинко.

— Как это было?

— Снимали пост, а он поскользнулся.

Николай коротко матернулся. Русинко в станице знали и уважали все.

Юшка уже не спал. Привалившись к дереву, ожидал приближающихся казаков. Когда они подошли, поднялся. Поздоровались.

— Это ты, Юшка, тут аксакал? — улыбнулся Тишков.

— Кто же еще? Вот, нянчусь с молодежью.

— Ну, и как молодежь?

— Да ничего, толк будет, когда подрастут немного.

— Ну, ты и придираться здоров, Юшка, — Петр пригласил казаков присесть, и сам опустился на толстый ковер из листьев.

Николай обернулся к Жуку:

— Рассказывай, Атаман, что вы тут без нас натворили.

Жук коротко пересказал последние события, начиная с переправы.

Казаки зачесали затылки.

— Ничего себе молодежь, — тихо присвистнул Тишков.

— Ну, вы даете, ребята, — Николай Привольнов развел руками, — на полдня оставить нельзя без присмотра. Сразу гора трупов, — и тут же перешел на серьезный тон. — Что дальше делать предполагаете?

— Если бы вы не пришли, мы думали еще попартизанить. А теперь с такой силой-то можно и в лоб стукнуть. Тем более, что их уже не так много осталось. Около тридцати, ну самое большее — сорока.

— Нас столько же. — Отметил Тишков. — Если не нарвемся на засаду, то должны осилить.

Казаки дружно повернули головы к Тишкову.

— То есть, не должны, а обязательно осилим, — поправился он под укоризненными взглядами товарищей.

Казаки смягчили взгляды.

— Я вот что предлагаю, — Юшка скрестил ноги и сел по-татарски, — вышлем вперед разведку — пластунов наших. Они тут места немного знают. А где черкесы могут нас поджидать, мы примерно вычислили. Прежде чем бросаться сломя голову, надо прикинуть, где они, что они. А так недолго и дров наломать.

— Правильно, — поддержал его Тишков, — спешить нам все одно некуда. А и не успеем — не велика беда: основные силы подойдут — легче будут справиться. Без потерь. Вы их хорошо потрепали. Вряд ли теперь они на нашу сторону пойдут.

— Это точно.

— Казаков терять негоже, — качнул чубом Юшка, — надо так дальше воевать, чтобы без потерь обойтись.

— Командовать кто будет? — Жук обернулся к Тишкову.

Тот стукнул ладонью его по плечу:

— Ты тут уже давно воюешь. И вон как справно. Тебе и дальше казаков вести.

— Добро, — Петр оглянулся на своих людей, которые оживленно обсуждали с прибывшими земляками прошедшие события. — Пантелей, — негромко окликнул он, — Смагин, подойдите.

Тишков подобрался и встал. За ним поднялись и остальные. Заметно посветлело. Легкий пар поднимался над крупами лошадей. Налетевший ветер уносил в лес тихий перезвон удил. Атаман забеспокоился.

— Юшка, кто у нас там? — он кивнул в сторону по-утреннему влажных стволов.

— Желтоухий должен быть.

— Отправь кого-нибудь, пусть глянет, что он там. Не спит? Да пусть уже сюда тащит — ему тоже вперед идти.

— Сам схожу, — Юшка развернулся и поковылял в лес.

Подошли Пантелей и Василий.

Атаман коротко поставил задачу. Парни тут же сорвались с места.

Дождавшись, пока две тройки удалятся локтей на пятьсот, отряд шагом двинулся следом. Впереди Жук и Тишков, рядом пристроился Роденков. Замыкали шествие Николай Привольнов и казак из Курской.

Отряд растянулся. Разведчики старались выбирать тропки, чтобы за ними смогли пройти и кони, но это получалось не всегда. Иногда приходилось спешиваться и, вооружившись саблями, воевать с диколесьем.

В туманном рассвете остановились на привал. Где-то недалеко сидели черкесы — группа, которая по прикидкам казаков должна была ожидать их на следах, возможно, уже вон за той ложбинкой. Лес здесь стоял редкий, видно и слышно было далеко. Не разговаривали, курить Атаман тоже запретил. Лошади устало хватали пожухлую траву, казаки, не выпуская поводов, расположились рядом, кто сидел, кто стоял. Солнце так и не выглянуло. Небо затянуло унылой холстиной, и в воздухе ощутимо запахло дождем. Атаман напряженно прислушивался. Ждали возвращения пластунов, которые уже должны были бы обнаружить засаду, если они не ошиблись в расчетах, конечно.

И тут лесную хмарь разорвали выстрелы. Сначала грохнул один, не наш — ружейный. Прошла пара секунд, и его поддержал недружный залп. Не меньше десятка разных стволов выпустили пули по невидимым для казаков целям. В ответ грохнули берданы — впереди завязался бой. Стало понятно, что пластуны почему-то не смогли подобраться к врагам бесшумно. К Атаману подскочил Тишков на играющем, приближающемся почти боком жеребеце.

— Надо выручать пластунов, — он с силой сжимал ногами бока орловца, пытаясь окоротить его. Конь немного притих. Перебирая ногами, косил глазом на хозяина и грыз удила.

— Без разведки нельзя.

— Так пропадут же.

— Вот что. Бери десяток и пробуй в лоб. А я с остальными пока в обход пойду.

— Осторожный ты.

— Может, потому и жив покамест.

Взмахнув плеткой, Тишков развернул коня и помчался к ложбинке, по пути прихватив отделение павловских казаков.

— Остальные — за мной! — Атаман пришпорил Кузю.

Взволнованные казаки, пропустив Атамана вперед, порысили следом.

Выстрелы затихали. Атаман прибавил хода. Петр чувствовал себя немного обеспокоенным. Правильно ли сделал, что не отправил весь отряд на выстрелы. И тут же успокаивал себя. А если те, другие черкесы, пока они там будут ружья сшибать, сбоку зайдут да внезапно гуртом вдарят? Да и не понятно, что там за лес. Может, сплошной бурелом. Укрывшись за ним, можно любую конницу, как куропаток, перещелкать. Кони в заросли не пойдут. Тут выстрелы разгорелись с новой силой. Сражение шло совсем рядом, может быть, шагах в пятистах от отряда за взгорком. Казаки огибали место боя по дуге, Жук намеревался зайти черкесам в спину. Неожиданно лес закончился. Три десятка казаков выехали на малоезжую дорогу, за которой раскинулся огромный луг. А примерно посередине его навстречу им с гиками разгоняли коней, вынимая из ножен сабли, не менее полусотни черкесов. Два отряда разделяло около ста великих саженей. Враги не оставили времени на то, чтобы обдумать ситуацию. Единственное, что мог сделать в этот момент Жук — это кинуть людей во встречный бой.

— Казаки! — Атаман гаркнул во всю силу легких. — По пять, к атаке товьсь!

***

Постепенно выбирающиеся из-за деревьев казаки быстро растянулись в шеренги примерно по пять бойцов. Атаман, не зная того, интуитивно применил единственно верную в такой ситуации тактику — удар кулаком. Рвани они в атаку цепью, черкесы просто раздавили бы их по одному.

Едва дождавшись только еще намечающегося построения, Атаман выхватил саблю.

— В атаку! Ура! — и послал умного коня одним ударом пяток вперед.

— Ура. а…а! — Подхватили за ним.

Атаман не оглядывался. Краем глаза он видел удерживающийся рядом первый ряд казаков. Враги приблизились мгновенно. Низко пригнувшись к гриве рванувшего галопом коня, он уже выцеливал первое перекошенное азартной яростью лицо. Черкесы были уверены в победе.

Два отряда сшиблись в смертельном сабельном бою. Петр потерял ощущение времени. Только бородатые оскаленные лица, спины под развевающимися бурками, занесенные и тут же опускающиеся сабли. Весь бой разделился на короткие фрагменты. Отбить удар (руку чуть не вывихнуло), прицельный удар по шее, как на учебе по лозине. Без оттяжки — некогда. Ага, попал. Сабля! Увернуться. С развороту по спине проскочившего. Есть удар — значит, еще один. Какой уже по счету? А какая разница. Он видел рассеянным зрением, как бьются по всей поляне казаки. Как тяжело им приходится. Кто-то свалился под ноги коня. В горячке боя Кузя не успел перешагнуть. Кто это был: наш — не наш, не углядеть. Кузя летит дальше, вон трое насели на Юшку, он отбивается, но взмахи слабеют. Так крайний боком, пока его не видит. Есть! Голова отвалилась вместе с частью шеи и плеча. Второй разворачивается. Медленно… не успеешь, дружок. На! С третьим Роденков сам справился и уже несется в самую гущу. Там несколько наших, на них наседают десятка два черкесов. Туда! Оп — па, еще двое. Сами подлезли. А ты зачем? В последний момент Жук успел отразить блеснувшую молнию на самом краю зрения. Ух, еле справился. А теперь вспомним джигитовку. Съехать на бок коня. Над головой мелькнуло острие. Шиш тебе! А пока разворачиваешь коня, я тебя достану. Готов. Опять трое. На меня одного! Да сколько же вас? Один — с краю, вдруг качнулся, и с коня на разные стороны повалились две половинки тела. Николай! Хорош парень! Должок за мной.

— Не зевай, Атаман!

— Это он кому? Неужто мне? Ну, нахал. Хрясь, и второй, потеряв руку, схватился за обрубок локтя. Не боец. «А я добавлю». Привольного уже не видно. «С последним и сам справлюсь. Надо будет потом Николаю чарку поднести». Хруст костей, блики сабель, звон металла о металл, крики боли, стоны, ржание лошадей. Все смешалось в голове Атамана. Ничего этого он не слышал по отдельности, в мозгу плескалось море звуков, перед глазами мелькали лица, и взгляд находил следующую цель. Он — щука в кровавом море. Это его стихия. «Здесь вам меня не взять». В самый разгар битвы, когда, казалось, нельзя ни на секунду остановить тело, погруженное в раж, — особое состояние, когда теряешь все обыкновенные чувства и приобретаешь невесомость и мыслей, и движений — до сознания Атамана донеслось приближающееся «Ура». «Десятка полтора, — автоматически определил он количество глоток, а значит, и сабель. — Наши! Тишков с пластунами, ах, как вовремя». Замыленный кровью взгляд налево — пусто! Направо — снова никого! Вперед. Спины в бурках! Пригибаясь и оглядываясь, черкесы летели к маячившему вдалеке лесу. Спин 20, не больше! Хорошо поработали! Несколько казаков из Курской присоедились к промчавшемуся мимо полутора десятку. «Павловцев-то понять можно — им тоже хочется поучаствовать в сабельной атаке. Может быть, никогда в жизни такой возможности больше не представится. Но нашим-то какого рожна надо? Не навоевались что ли?» Атаман помассировал немеющее плечо, и враз обессилевшей рукой загнал окровавленный клинок в ножны! «Опосля почищу». Казаки, спешившись, собирали трофейное оружие. Ощущение, что он где-то это уже видел, накатило на Атамана. Он помотал головой и медленно сполз с Кузи. «Вот и все, — мелькнула мысль. — Пора домой».

Виктор Иванович замолчал. В зале замерла тишина. Начальник штаба налил в стакан воды и в два глотка выпил. Первым, тяжело хлопая толстыми ладонями, зааплодировал Тихомиров. За ним застучал ладонями помощник Атамана в президиуме. Хлопнули в зале, и вот уже все дружно награждали рассказ Осанова щедрыми аплодисментами. Никита Егорович оглянулся. Молодежь хлопала в ладоши наравне со всеми. Ему показалось, что у молодого Тишкова глаза подозрительно блестят. Впрочем, он мог и ошибиться.

Виктор Иванович подождал, пока шум в зале пойдет на спад, и поднял руку.

— Благодарю, друзья, — хлопки затихли, — не мне эти аплодисменты, но нашим героическим предкам, воевавшим с врагами бок о бок: павловцам и курским. И как в каждой сказке, здесь тоже есть мораль. Если придет, не дай Бог, беда, нам с ней воевать вместе, потому как рядом живем. Хотим мы того или не хотим, а окромя друг дружки, у нас ближайших союзников нет. И если придет враг с того берега, как не раз уже приходил, мы будем вам помогать, а вы нам. И другого не дано. Вот из этого и надо исходить, когда в очередной раз недоброе кто задумает. Я так считаю. — Виктор Иванович неловко поклонился и, по-стариковски шаркая, отправился к своему месту.

Дождавшись, когда начальник штаба усядется, поднял голову Василий Яковлевич Тихомиров.

— Земляки! — Гглос бизнесмена был хриповат, но тверд. В притихшем зале его услышали даже в самых последних рядах. — Не знаю, как кто, а я послушал Виктора Ивановича с удовольствием. Это же наша история. Вполне возможно, в составе отряда пошел на выручку соседям и мой предок. Тоже казак. И вот молодежь, — он выставил подбородок в сторону галерки, — вроде шумела, шумела, а про своих дедов-прадедов слушала, я наблюдал, внимательно. Значит, на совсем пропащая.

— Это еще нормальные ребята, — перебил его Корнелий Петрович, — которые другие — те сюда не пришли.

— Оно и видно, — согласился Тихомиров, — ну, так вот. Я так думаю, махаловки эти глупые между станицами надо прекратить. Раз и навсегда. Прав Виктор Иванович, в случае чего никто нам, кроме соседей, на помощь быстро не придет. А времена такие начинаются, что очень может быть, такая помощь понадобится. Или нам, или им. А если нас обиды будут разделять, то ничего хорошего не выйдет. Прав я, парни, или нет? — он повысил голос.

— Прав, — раздались голоса с последних рядов.

— Ну, а раз прав, то и разговаривать больше не о чем.

— Хорошо бы закрепить новые отношения между станицами, — Корнелий Петрович посмотрел на Жука.

Тот словно только этого и ждал. Поднялся и полуобернулся к залу:

— Все на ходу получается. Все заготовки Виктор Иванович на корню зарубил, — улыбнулся он. — Спасибо ему за это.

В зале оживились, зашумели. Виктор Иванович смущенно потер нос.

— Есть у меня задумка. Предлагаю на обсуждение. Провести совместный поход детей, дней на пять. Места у нас замечательные. Есть куда сходить. А? Как думаете?

В зале зашумели:

— Правильная мысль.

— Пусть к Святой горе сходят.

— Лучше к монастырю.

— На водопады надо идти, вот где места.

Корнелий Петрович снова постучал карандашом по стакану. В зале немного притихли.

— Хорошее предложение по-моему, — Атаман Заболотный повернулся к Тихомирову. — Как считаете?

— Правильно Атаман придумал, — он кивнул Заболотному, — собирай школьников старших классов. Пусть сходят. Но только не смешивай. Десятиклассники пусть с десятиклассниками, девятиклассники — с девятиклассниками. Так споров меньше будет, кто круче. Если что надо там, продукты там или еще чего, я подсоблю. Обращайтесь.

— Значит, правильно я предложил. — Никита Егорович обернулся к президиуму, — на следующей неделе первую группу можно и отправить. Что тянуть?

— Согласен, — Заболотный склонил голову к помощнику, — ты, Афанасий, и займись подготовкой похода вместе с нашими уважаемыми соседями. — Он поднялся. — Ну, что, казаки, на этом, думаю, можно и закончить наше совещание. Других предложений нет? — Павловцы молчали. — Тогда всем спасибо. Отдельное спасибо нашим гостям, — он слегка поклонился. — Виктор Иванович, Никита Егорович, Василий Яковлевич. Приходите еще, будем рады.

С Афанасием, оказавшимся мужиком деловым и конкретным, об организации похода договорились быстро. Решили выделить с каждой стороны по специалисту, которые и займутся конкретным выполнением задумки.

Попрощавшись с Афанасием, Никита Егорович без труда нашел в толпе казаков, которые никак не желали расходиться, Сеньку Василюка с пакетом в руках. Они о чем-то тихо препирались с супругой.

— Не помешаю? — Атаман остановился рядом.

Женщина резко вскинула голову, сердитый взгляд по мере узнавания наливался приторно теплым:

— Ах, это Вы, Никита Егорович, а мне тут про вас муж рассказывает.

Сенька подхватил Атамана под руку и бесцеремонно отвел в сторону.

— Ты что так невежливо? — поинтересовался Жук.

— А ну ее, шагу не дает ступить. Все только с ней, — он обернулся и, увидев супругу, растерянно стоящую на месте, в полголоса продолжил. — Я тебе тут поделку приготовил. Даже две. — Василюк раскрыл пакет, и Атаман увидел два деревянных макета «Казак на посту», похожие на тот, который стоял в кабинете павловского Атамана. — Вот дарю, от Павловки — Курской. Можешь казачат награждать, а можешь у себя в кабинете поставить. Пойдет?

— Конечно, пойдет. Спрашиваешь? Спасибо, Сеня. Отличный подарок.

— Правда?

— Я что врать буду?

— Ну, тогда я пошел? — не то спросил, не то констатировал Василюк. — Если что надо сделать — я всегда пожалуйста. Мне даже интересно казакам полезным быть.

— Ловим на слове, — неслышно приблизился Виктор Иванович. Его долго не отпускали павловцы, выспрашивая про своих предков. К их сожалению, Осанов мало что мог вспомнить из жизни павловцев. А своего летописца у станицы не нашлось.

Василюк улыбнулся:

— Лови, лови, я от своих слов не отказываюсь.

Казаки по очереди крепко пожали Сенькину ладонь, и тот усеменил к ожидавшей его с надутыми губами супруге.

Подхватив мужа под руку, она кинула напоследок сердитый взгляд в сторону Жука и быстро увела покорного Сеньку. Казаки тоже развернулись и направились к припаркованной у клуба «Волге». Смеркалось. Дома, наверное, заждались.

Самогонщица Зинаида

Звонок на мобильный телефон застал Атамана в дороге. Он с утра уехал в Краснодар, где полдня провел в центральном офисе предприятия. Часа два просидел на еженедельном совещании, куда собирались представители всех подразделений компании, а потом бегал по кабинетам, утверждая графики, подписывая бумаги на списание топлива, и еще переделал кучу разных мелких дел, что составляли львиную долю всех его обязанностей как руководителя автоколонны. Директор — вытянутый, седой, на редкость грамотный специалист и в общем неплохой мужик, благоволил Атаману. Возможно, потому что сам вышел не из казачьего рода, он слегка завидовал Жуку, руководившему настоящей боевой сотней. В начале совещания он поздравил Никиту Егоровича с первой грамотой, поведал, что Жук вместе с казаками и бойцами наркоконтроля участвовал в задержании настоящей вооруженной банды и всем порекомендовал брать с него пример. Большинство буровиков искреннее порадовались за него. Конечно, было приятно.

Атаман давно заметил, что за несколько часов, что он находился в конторе предприятия, он выматывался куда больше, чем за весь день, проведенный в родной станице, пусть даже за это время ему ни разу не удавалось присесть. В этот раз Жук тоже возвращался домой уставший и опустошенный.

Звонок застал его врасплох. Атаман, не глядя на номер абонента, поднес трубку к уху. Звонил Камарин.

— Здравствуй, Никита Егорович, — по его тону Атаман понял, что дела у начальника наркоконтроля не ахти, — ты где сейчас? Говорить можешь?

— Еду из города, какие новости?

Никита Егорович, даже не видя Камарина, почувствовал, как тот досадливо поморщился:

— Не дали мне «добро» на задержание цыгана. И даже на обыск санкцию не подписали.

— Чем обосновали?

— Мало, мол, улик против него. Посчитали, что свидетель — Тихоречкин ваш — не надежный, так как у самого рыльце в пуху. А цыгане, те, что вы задержали, вообще от своих показаний отказались — утверждают, что их вынудили дать оговаривающие себя показания в той части, что касается наркотиков. Будто бы казаки их пороли. Хорошо, еще не стали на вас обвинение раскручивать.

— На нас обвинение?! Только на это они и годны. А про оружие что?

— И автомат, мол, не их, не знают, откуда вообще взялся.

— А пакет с анашой?

— Подбросили.

— Ну, это же чистой воды брехня. Неужели кто-то может в это поверить?

Камарин крякнул и ответил не сразу:

— Что тебе на это сказать? Сам что ли маленький, не понимаешь? Помнишь, что я тебе в кабинете при первой встрече говорил?

— Ну, помню.

— Так вот, все что говорил — все это и подтверждается.

— Падлы, — выдохнул Атаман, — и что будем делать, есть мысли?

Камарин помолчал, подул в трубку, размышляя:

— Делать-то собственно и нечего. Этих-то пешек все-равно засадим. Тут у нас все козыри на руках. Но само дело раскрутить мне не дают. Буквально по рукам бьют. Так что вся надежда на вас, казаков. Сумеете неопровержимые улики против Цыгана раздобыть, закроем его, не сумеете — будет дальше гулять, наркотики вашим детям продавать. Вот такой расклад.

— Понятно… — протянул Атаман. — Будем надеяться, что улики появятся, по крайней мере мы сильно постараемся, чтобы появились.

— Я тоже буду надеятся. — Станислав Юрьевич вздохнул. — Ну, Никита Егорович, новости будут — звони. Прощевай.

— Ты тоже здрав будь.

В трубке прозвучал отбой.

Атаман сунул телефон в карман и задумался, глядя в окно. Водитель — молчаливый казак с фамилией на редкость ему подходящей — Молчун, по имени Митяй, которого Атаман посадил за руль служебной «Волги» только сегодня утром, не мешал ему неторопливо перебирать, словно четки, бессвязные мысли. У Гаркуши на пару с Самогоном на этот день было два важных задания. Первое касалось дежурной «Газели», у которой накануне заскрипело что-то в ходовой, второе — по казачьей части. А еще он надеялся, что объявится, наконец, завербованный Самогоном цыган. С тех памятных событий миновало уже больше месяца, а от него по-прежнему ни слуху ни духу. «Что-то они подозрительно тихо себя ведут. Гуталиев после нашего визита вообще себя ничем не обнаруживает. Как будто и нет его. И наблюдение за домом ничего не дало. Единственная надежда на самогоновского агента. Дай Бог, чтобы не пустышкой оказался. — Атаман потер напряженный лоб ладонью. — Как-то они там? — легкое беспокойство коснулось Жука, и исчезло, оставив лишь слабый осадок, — казаки сильные, самостоятельные, справятся».

Машина приближалась к берегу Лабы. Пошли знакомые с детства места. Он с легкой грустью смотрел на облетевшие кусты, усеявшие листвой светлеющий травянистый склон. За ним начинались разбросанные по берегу крохотные перелески, по десятку-другому хаотично разбросанных ив, ракит, кленов. Стояло начало ноября, но осенние дожди пока где-то задерживались. Никита Егорович подумал, что пусть и еще подождут. Никуда не денутся, зарядят, успеют надоесть. Легкое послеобеденное солнце подсвечивало позолоченную листву, рассыпанную по склону.

— Эх, на рыбалку бы, — мечтательно проговорил Атаман.

Молчун вопросительно повернулся к нему.

— Это я так, мечтаю. Давай к конторе.

Мелькнул дорожный знак, оповещающий о въезде в населенный пункт, и Митяй дисциплинированно сбросил скорость.

Но до конторы они не доехали. Только завернули с Советской на Мира, как Атаман заметил спешащих по обочине навстречу машине Гаркушу с Самогоном.

— Остановись-ка, — Жук развернулся к окну.

Молчун без разговоров включил поворотник, и «Волга» притиснулась к отгородившим тротуар от дороги абрикосам. Казаки заметили машину начальника и поспешили к нему.

— Здорово, казаки, куда собрались?

— Привет, Егорович.

— Здоровеньки булы, — Гаркуша, знающий по-украински лишь приветствие, вспомнил про свои украинские корни.

— Сделали «Газель», Егорыч, все нормально.

— А сейчас к одной подруге-самогонщице решили заглянуть.

— Самогоночки прикупить? — пошутил Жук.

Колька Самогон хмыкнул:

— Мне-то что ее покупать, она с рождения со мной.

— Кстати, Атаман, это мысль. — Гаркуша азартно постучал ладонями по груди. — Надо сделать контрольную закупку.

— Правильная мысль, — поддержал напарника Колька.

— Вы только там того, не увлекайтесь сильно.

— Да чем там увлекаться? — Гаркуша искренне удивился, — она на продажу его из патоки гонит. Гадость форменная. К тому же не фильтрует, не настаивает. А это дело, если на корочках гранатовых настоять, знаешь, какая вещь получается! У меня такой самогон дома стоит, лучше любого коньяка! Профессиональный. Надо принести как-нибудь угостить.

— Ну ладно, угощатель. Не о том сейчас думаешь. Давай к делу ближе.

— А я о чем?

— Агент не объявлялся? — Атаман повернулся к Николаю.

Он отрицательно покачал головой.

— Через день хожу на наше место на берегу, где он должен закладку оставить. Пока пусто.

— Ты там смотри, сильно не светись.

— А там вечерами никого нет. Я иногда туда с подружкой заруливаю. Так что все путем.

— Нам этот агент сейчас как воздух нужен. Так что можешь теперь и каждый день заглядывать. Каждый час дорог, не то что день.

— Добро, буду каждый наведываться. Авось объявится.

— Ладно, будем ждать, что нам еще остается?

— Появится, никуда не денется.

— Мне бы твою уверенность.

Гаркуша постучал ладошкой по крепкому стволу абрикоса.

— Что-то про этих, наркоторговцев, не слышно ничего последнее время. Или что-то замышляют или решили завязать с наркотиками.

Николай скривился:

— Да чтоб они завязали? Это фантастика.

— Ну, ладно, — оборвал казаков Атаман, — что об этом говорить? Что там у нас с Зинаидой?

Колька почесал затылок:

— Насчет Зинаиды. Только не нам у нее товар покупать. Тебе, Михаил, она вряд ли продаст. Про твои казачьи подвиги вся станица наслышана. А мне тем более, — Самогон оглянулся, разглядывая пустынную улицу. — Надо кого-нибудь казачка к ней заслать. Да вот он, на ловца… и сам к нам идет.

На противоположной стороне дороги из проулка вылетел Витька Беспалый. Увидев оглянувшихся в его сторону казаков, он сделал вид, что никого не узнал и, круто развернувшись, показал казакам сутулую спину.

— Эй, Беспалый! — Колька не позволил ему смыться. — Что не здороваешься-то?

Витька замедлил шаг и еще больше ссутулился. Сделав пару шагов, он понял, что просто так его не отпустят, и обреченно обернулся.

— А, это вы, — он натянуто улыбнулся, — а я думал: то ли кто зовет, то ли показалось.

Атаман усмехнулся:

— Не показалось!

Николай молча поманил Витьку пальцем. Тот опустил голову и торопливо направился к казакам.

«Волга» Атамана остановилась в начале улицы, домов за пять от скромной усадьбы Зинаиды Меркушиной. Проинструктированный Беспалый, кривя губы, нехотя выбрался из машины. Самогон показал ему в раскрытое окно кулак, и Витька, сжимая в руке полтинник, выделенный на благое дело Жуком, вяло поплелся к воротам Зинаиды.

Гаркуша беспокойно заерзал на заднем сиденье:

— Что-то совсем квелый, сходить его подогнать что ли?

— Потерпи, сейчас все пойдем. Во двор войдет.

Беспалый нажал на кнопку звонка и вытянул длинную худую шею, заглядывая через невысокие ворота во двор. Проходящая мимо молодая женщина осуждающе покосилась на несуразную фигуру Беспалого, но промолчала. Стукнул отпираемый засов, дверь приоткрылась. Витька что-то сказал. Дверь распахнулась шире, и его впустили во двор.

— Так, — Атаман поставил ногу на землю, — готовность номер один.

— Можно я с вами? — Молчун вытащил ключи из замка зажигания. — Тоже в деле поучаствовать. Атаман опустил голову на секунду — задумался:

— Посиди лучше в машине. Нас троих и то много будет на одну Зинаиду.

— Много? — Михаил слегка возмутился, — ты не знаешь Зинаиду что ли? Съест и не подавится. Хоть троих, хоть четверых.

— Съест — не съест, а четверо будет перебор.

Молчун понятливо вставил ключи в замок:

— И, правда, я лучше посижу.

— Правильно, — поддержал Атамана Самогон, — давай еще всю сотню туда приведем.

— Пошли уже, чего ждать? — Гаркуша рванулся на выход, но Атаман, обернувшись, удержал его за плечо.

— Ты куда? Команда что ли была?

— Так, пора же уже.

— Я скажу, когда пора. Нетерпеливый какой. Вон смотри на Николая — сидит себе и не дергается. — Самогон усмехнулся. — Так, а вот теперь пора.

Ручка на воротах медленно опустилась и поднялась — Витька подал условный сигнал. Атаман отпустил Гаркушу, и казаки дружно выбрались из машины. Ускорившись, они быстро приблизились к воротам Зинаиды.

Никита Егорович поднял ладонь.

— Тихо, — одними губами проговорил он.

Казаки застыли перед двором Зинаиды. За железным листом ворот, выкрашенных густо-коричневым, раздался приглушенный бубнеж Беспалого и женский голос повыше, явно принадлежащий хозяйке. Самогон взялся за ручку, и как только она пошла на открывание, рванул дверь на себя. На него буквально вывалился не ожидавший такой резкости Беспалый. В руке он крепко сжимал бутылку с прозрачной жидкостью. За ним выглянула Зинаида. Увидев казаков, она растерялась и нелепо спросила: «Вам чего?»

Самогон ухватил Беспалого за руку и втолкнул перед собой во двор, посторонив и Меркушину. Та отшатнулась и на секунду, не больше, утратила присутствие духа.

— Вы чего, ребятки? — в следующий момент она уже пришла в себя и повысила голос, — чего это врываетесь в чужой двор? Как к себе домой. По какому праву?

В этот момент последним во двор вошел Атаман и закрыл за собой калитку:

— Привет, Зина.

— А, здравствуйте, — Зина перегородила забетонированную тропинку, ведущую в глубь широкого двора крепкой грудью.

Атаман с улыбкой огляделся. Небольшой кирпичный домик, где-то восемь на восемь, но с новыми пластиковыми окнами. Объемистый сарай в глубине двора, на пороге которого застыла любопытная белая курица. В стороне у забора — флигелек — летняя кухня с распахнутой дверью, вместо которой раскачивался на легком ветру тюль — занавеска.

— Ну что, Зина? — Жук повернулся к решительно упершей руки в бока хозяйке. — Мы тебя предупреждали?

— О чем это?

— О том, что не позволим самогонный притон тут устраивать.

— Что-то не помню такого, — Зинаида скинула руки в карманы передника. — А я и не устраиваю.

Колька поднял руку старательно отворачивающегося Беспалого с зажатой в ней бутылкой:

— А это что? Божья роса?

Меркушина уставилась на бутылку:

— Ну, моя, ну и что. Так уж жалко стало Витьку, вот и выделила на опохмелку. Болеет же человек.

Атаман хмыкнул и перехватил поллитру у Беспалого.

— Это он тебе сказал?

— Зачем мне говорить? Я и так вижу. Болеет же человек, — она жалостливо заглянула в лицо Витьки, — правда же, Витюша?

Витька еще больше скривился и демонстративно отвернулся от всех к забору.

— Ладно, хватит придуриваться, — Атаман согнал улыбку с лица, — сама выдашь аппарат или нам искать?

Она вдруг отбежала к летней кухне, развернулась на ее пороге и загородила проход, упершись руками в косяки:

— А не пущу. Вы что же, будете слабую женщину силой толкать? Я кричать буду.

Атаман обернулся к нетерпеливо переступающему Гаркуше.

— Давай за участковым. Раз по-хорошему не хочет, будем по-плохому. И не забудь напомнить, чтобы он книжку штрафную захватил Меркушиной штраф выписывать. Сколько у нас штраф-то за незаконную предпринимательскую деятельность да еще и к тому же продажу несертифицированной спиртосодержащей продукции?

Гаркуша, не торопясь, повернулся к выходу и взялся за ручку калитки.

— Тысяч десять зарядит, это если она еще сотрудничать со следствием будет.

Первым в открывшуюся калитку выскочил никем не удерживаемый Беспалый. Михаил тоже занес ногу через порог и… оглянулся.

Зинаида отпустила косяки и нерешительно двинулась к казакам, с интересом наблюдавшим за ней.

— Эй, Миша, ты куда?

Михаил равнодушно шагнул на улицу:

— Слышала же, за участковым.

Она приблизилась к Гаркуше и ухватила его за руку, оглядываясь на Атамана:

— Никита Егорович, ну что ты так сразу, за участковым. Неужто мы сами не договоримся?

Жук улыбнулся.

— Другой разговор. Отдашь аппарат?

Меркушина отпустила казака и тревожно оглянулась на Самогона:

— Мужики, ну вы сами посудите, как же мне на пенсию прожить? За дом заплати, продукты купи, а еще ж и одеться надо. И внучку гостинец купить. Я ведь еще не старая, — она поправила воротничок блузки, — а, казаки, давайте договоримся.

— У нас с тобой только один разговор может быть: о том, что прекращаешь продавать самогон. Нечего народ спаивать.

Меркушина вытерла несуществующую слезу и подняла преувеличенно робкий взгляд:

— Никита Егорович, ну я же не одна в станице торгую. Чего вы ко мне-то первой?

— Дойдет и до других очередь, — Колька натянул на груди едва не треснувшую рубашку, — всех под корень выведем.

Меркушина растерянно оглядела серьезные лица казаков:

— Ребята, а если я это, пообещаю, что только для себя гнать буду. Ну, там когда огород вскопают — расплачусь. А так продавать не буду. А? — Она переводила подернутый своевременной слезой взгляд с одного на другого.

Гаркуша вернулся и снова прикрыл за собой калитку.

Атаман оглянулся на казаков:

— Ну, как, казаки, поверим Зинаиде на первый раз.

Самогон засунул пальцы за ремень.

— Ну, не знаю. Что-то сомнительно, что бы она враз перевоспиталась.

— А ты что думаешь, Михаил?

Гаркуша задумчиво смерил взглядом поникшую и, несмотря на годы, все еще ладную фигурку Зинаиды:

— Можно попробовать. Будем раз в недельку к ней заглядывать — проверять. Если слово не сдержит, то тогда уже пощады не жди, — Михаил в упор посмотрел на Зинаиду, — придем с участковым. И аппарат конфискуем, и штраф выпишем, и пару плетей для порядка всыпем.

Атаман усмехнулся:

— Ну, как, Зинаида, устраивает тебя такой расклад?

Она быстро кивнула головой:

— Устраивает. Еще как устраивает. Дай вам Бог здоровьица, казачки. Я ведь завсегда за вас была. Разве ж не понимаю. Надо, надо в станице порядок наводить. Хорошее дело делаете. — Меркушина извлекла руки из передника и, взяв Атамана за локоть, слегка подтолкнула к выходу.

— Ну, ты, Зинаида, шустра, — восхитился он, — смотри, мы шутить не будем. Это мы сейчас такие добрые. В следующий раз, он правильно сказал, разговор будет другой.

— Ладно, ладно. Я же пообещала.

Казаки под тактичным давлением Зинаиды попрощались и покинули ее двор.

«Волга» Атамана ждала у ворот.

— Ну, что Зинаида? — поинтересовался Молчун, облокотившийся на открытую дверцу.

Гаркуша смущенно улыбнулся:

— Однозначно не скажешь. Вроде и пообещала больше не продавать, а вроде как бы и выставила нас.

— Да, сильна Зинаида! — Самогон тряхнул чубом. — Ничего, у нас по-другому запоет, если слово не сдержит.

Жук предложил казакам подвезти до конторы. Те вежливо отказались. Самогон собирался пройти до тайника — проверить закладку, Гаркуша вызвался его проводить.

Попрощались. «Волга» мягко тронулась с места. Казаки проводили машину Атамана взглядами и повернули в противоположную сторону.

До окраины станицы неспешно добрались за полчаса. Миновали последние дома, завернули за угол высокого бетонного забора, заросшего крапивой и лопухами, и вышли на берег Лабы. На берегу — и на этой, и на той стороне — было пусто. Только на хлипком мостике, свесив ноги к воде, лениво следили за застывшими поплавками два мальчугана лет пяти-шести. Казаки переглянулись. Условное место, о котором они договорились с завербованным агентом-цыганом после короткой, но убедительной беседы здесь же, находилось под небольшой корягой, когда-то принесенной сюда рекой и за многие годы глубоко вжившейся в травянистый склон. Коряга выглядывала из травы по правую сторону от мостика, в двух шагах от тропинки. Самогон, выбирая место для закладки, руководствовался прежде всего удобством ее расположения. Во-первых, рядом с тропинкой — не надо лезть куда-то в заросли, которых здесь хватало, стоило только ступить на несколько метров в любую сторону. А, во-вторых, эту деревянную загогулину, ошкуренную ветром и дождями до микронной гладкости, Колька помнил столько же сколько и себя, а это значило, что вряд ли кому в голову придет ее выковырять именно в тот момент, когда она так пригодилась для дела. И для какого дела!

— Негоже при свидетелях лезть, — Самогон оглянулся по сторонам.

— Да какие это свидетели? — не согласился Гаркуша, — мальчишки-малолетки. Они уж точно не агенты вражеской разведки. Чего их опасаться?

— Не скажи. Они, конечно, не агенты, но кто им помешает заглянуть под корягу как-нибудь в следующий раз, просто чтобы полюбопытствовать — и что это там искали взрослые дяди?

Михаил пригладил торчащий хохолок на макушке.

— Пожалуй, ты прав. Что предлагаешь?

— Ну, для начала перестать здесь просто стоять и пялиться на мальчишек. Они и так на нас уже косятся. Подожди, у меня есть мысль. — Гаркуша вдруг резко сорвался с места и направился к мостику. — Подожди здесь.

Михаил убежал так неожиданно, что Самогон даже не успел ничего сказать.

Мальчишки одновременно повернули головы и подозрительно уставились на приближающегося широкими шагами «дяденьку».

Гаркуша подошел и присел рядом на корточки. Самогон не слышал, о чем он говорил с начинающими рыбаками, но по истечении пятиминутной беседы мальчишки вдруг азартно выдернули из воды обглоданные мальками голые крючки и начали энергично сматывать удочки. Гаркуша еще помахал руками, указывая куда-то вдоль берега. Явно довольные мальчишки подхватили удочки и торопливо перебежали мостик. Оглядываясь, они зашагали по противоположному берегу и почти тут же скрылись за развесистыми ракитовыми кустами.

Самогон неслышно приблизился к Михаилу.

— Куда ты их отправил?

— Все по-честному. Выдал наше с соседом прикормленное место на Лабенке.

— Не боишься, всю рыбу повытащат?

— Ну, всю не вытащат. Тут другая снасть нужна. А что и вытащат — не беда. Дело важнее. Ну, что ты? Не тяни. Иди смотри.

Самогон еще раз оглянулся, прихлопнул ладонью по перилам и прогулочным шагом направился к коряге. Присел рядом и засунул руку в узкую щелку, замаскированную травой. Пошарил, отвлеченно посматривая на Гаркушу. Замер.

— Есть! — он выдернул руку и сразу же сунул ее в карман, выпрямляясь. — Пошли, — мотнул головой.

Гаркуша сбежал с мостика и пристроился рядом с напряженным широко шагающим Колькой.

В поход

Девятиклассники шумели и неумело строились. Две группы из соседних станиц в каждой по пятнадцать учеников держались немного напряженно и не смешивались. Учитель ОБЖ Трофим Семенович Линейный невысокий, круглощекий, бывший офицер-пограничник, вышедший в отставку майором по сокращению, был одет по-походному: в камуфляж. Широко расставив ноги, он уже минут пять спокойно ожидал, пока строй примет нужный вид. За спинами ребят и девчонок на ступеньках при входе в школу стояли учителя — вышли проводить ребят. Вчера начались осенние каникулы, и в школе на редкость мало народу. Даже никто не выглядывал из огромных окон. Тут же в стороне пять-шесть притихших мамаш тихо обсуждали предстоящий поход. Между учеников Курской, путаясь в лямках ранцев и рюкзаков, сновали их младшие братишки и сестренки — играли в догонялки. В рядах павловцев шума было поменьше, их родители и родственники остались в станице.

Утро выдалась солнечное и сухое. Термометр, закрепленный у школьного окна, показывал десять градусов выше ноля. Деревья — высоченные раскидистые тополя — стояли не шелохнувшись. Тишь, благодать. Правда, в ближайшие два дня Гидрометцентр обещал перемену погоды до «пасмурно и сыро», но эта мелкая неприятность не могла остановить уже собравшихся ребят. Пару дней можно и потерпеть, весь поход по расчетам казаков, должен занять трое, максимум четверо суток. Конечно, там, в высокогорье, будет холодней, но на этот случай все дети захватили с собой теплую одежду.

К Трофиму Линейному приблизился Василий Смагин, тоже одетый в соответствии с ожидаемой погодой в горах: в кроссовках, легкой курточке с подстежкой и кожаной кепке с отворотами. За спиной топорщился небольшой спортивный рюкзак, забитый под завязку. Помимо продуктов и вещей, он прихватил с собой пару мячей: волейбольный и футбольный — и насос, чтобы их накачать.

— А ну, малышня, кыш отсюда! — он захлопал в ладоши, словно цыплят разгонял.

Детвора неохотно, оглядываясь на своих старших, выбралась из рядов.

— Атаман приедет? — Трофим чуть склонил голову.

— Не, не будет. Уехал в район. Дела важные. Все собрались?

Трофим уложил руки на груди:

— Все, по-моему. Сейчас построимся, пересчитаю еще раз по головам и даю команду.

— Давай я их сам посчитаю.

— Считай, — кивнул Линейный.

Василий вытянул шею, повел глазами вдоль строя и зашептал цифры.

Наконец девятиклассники более-менее выровнялись в две шеренги. Трофим повернулся к Смагину.

— Все?

— Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь. Все!

Трофим Семенович кинул руки по швам, поднял подбородок и растянуто вывел густым командирским голосом:

— Равняйсь! Смирно! — подождал, пока дети выполнят команды, и продолжил. — Вольно. Сидоры надеть, — ребята и девчата подхватили рюкзаки и ранцы, вставили руки в лямки. — Налеее…во!

Ученики, смущаясь, вразнобой повернулись.

— Шагом марш! — Линейный подхватил вытянувшийся вниз рюкзак с закрепленным на нем огромным котелком, закинул за плечи и в ускоренном темпе догнал голову сразу же растянувшейся колонны. Мамаши махнули руками и остались на месте — дальше провожать учитель ОБЖ не разрешил. Малыши тоже не рискнули пристроиться рядом со своими сестрами и братьями — дядя Вася строго поглядывал в их сторону.

Василий Смагин дождался крайних учеников и пристроился в арьергарде. Колонна школьников, шумя и пересмеиваясь, двинулась к берегу Лабы, к хлипкому мостику, перекинутому на тот берег. Дальше их путь лежал через Черный лес, облетевший уже, осенний, в предгорья, туда, где на отвесной плоской скале пару лет назад проявился облик Богородицы. Известное место пользовалось популярностью в основном у «диких» туристов, ну и местные, независимо от вероисповедания, охотно забирались в эти места, чтобы поглазеть на диковинку. Этот маршрут выбрали не случайно. Казаки долго советовались и спорили, пока, наконец, не пришли к единогласному мнению. Здесь и дорога проходит вдалеке от населенных пунктов — меньше будет соблазнов в пути: «жевачек» и пива, да и само чудо природы стоит того, чтобы хотя бы раз побывать там и, может быть, немного задуматься и о вере, и о его месте в жизни каждого.

***

Атаман задумчиво разглядывал скромное убранство кабинета начальника наркоконтроля Камарина. Низенький тяжелый сейф. Два стола, выстроенные буквой «Т», простые березовые стулья вдоль того, за которым проходят совещания. Над головой начальника двуглавый орел, на противоположной стене — пейзаж какого-то самодеятельного художника: речка, камыш, на дальнем берегу силуэты деревьев в тумане и неясная фигура с удочкой в лодке. Станислав Юрьевич уже минут пятнадцать говорил по телефону с кем-то из своих московских начальников. Невидимый собеседник первую половину разговора выяснял, как служба планирует увеличить процент раскрытых дел по распространителям наркотиков, после того как Камарин кое-как удовлетворил профессиональное любопытство начальника, тот резко сменил тему разговора. Оказывается, он давно собирается выбраться в провинцию на рыбалку, и сейчас, чтобы определиться с регионом, терпеливо и нудно выяснял у Камарина возможности краснодарских речушек. Станислав Юрьевич, сам заядлый рыбак, иногда поднимал глаза на Жука и мимикой показывал, что он был бы рад прервать затянувшийся разговор, но не может — начальство все-таки. Наконец, московский руководитель выяснил все, что хотел, сообщил, что еще подумает, и попрощался.

Станислав Юрьевич опустил трубку на рычаги и облегченно откинулся на спинку кресла:

— Извини, Егорыч, начальство.

— Да, не извиняйся. Наше дело подневольное. Я сам такой. Тоже, как позвонят, и давай по полчаса ни о чем. Сидишь — слушаешь, а что делать? Слава Богу, у нас таких мало. Но два-три разговорчивых товарища наберется.

— У меня один такой, зато непосредственный начальник. Ну, ладно, это все лирика. — Он наклонился вперед. — Слушаю тебя внимательно, Никита Егорович.

Жук посерьезнел и сложил ладони в замок на столе:

— Весточку получили от агента. Сегодня в ночь прибывает пикапчик с товаром.

Станислав Юрьевич стукнул ладонями по столу:

— Ах ты, молодцы какие! Значит, все-таки не зря цыгана головой в воду макали. Агент состоялся. Надо ему имя дать. Ну, например, «Мокрый». Не возражаешь?

— Да, нет. «Мокрый» так «Мокрый».

— Время известно?

— Предположительно, после 12 ночи.

— Ставим засаду?

— Думаю, надо ставить. И чтобы казаков наших побольше. Сразу и понятыми пойдут, и свидетелями. Да и просто зуб у нас на него большой-пребольшой.

— Митрича возьмешь?

— А как же. Лучше его никто уму-разуму этих сволочей не научит.

— Было бы замечательно, если бы казачья плетка и правда на пользу хоть кому-нибудь пошла.

— Пойдет. Дай срок. Сейчас главное «шишек», которые эти все поставки организуют выбить, а шелупонь мы и сами успокоим. У нас, кстати, последние пару недель прекратилась торговля наркотиками.

— Да ты что?

— Да. Как только партию ту у цыган забрали, так все и прекратилось. Даже коноплей не торговали.

— А это точно? Может, ты чего не знаешь?

— Точнее некуда. Чтобы Атаман да в своей станице таких вещей не знал? Что он тогда за Атаман?

— Ну, если так, то это просто очень хорошо! Есть все-таки польза от нашей с тобой работы. Хоть в одной отдельно взятой станице, а можно, оказывается, порядок навести. А где можно в одной станице, там, если постараться, и во всей стране реально этих гнид повывести.

— Реально-то реально, да кто даст только?

Станислав Юрьевич погрустнел:

— Это ты прав. Ну, ладно, не будем о грустном. Значит, что у нас с сегодняшним вечером? Подразделение я тебе придам. Ты прошлый раз с Гришиным воевал?

— Ну, воевал — это громко сказано.

— Не скромничай. Как ты смотришь, если я тебе опять его направлю с ребятами?

— Давай, хорошие мужики. И Гришин сам мне тоже понравился: конкретный товарищ.

— Это так. Боевой офицер в прошлом. Значит договорились. В 21.00 они будут у тебя. Куда там их расставить, на месте сами решите. Я, наверное, не поеду, если ты не против. Там моей работы не предвидится, да и что мешать профессионалам, только смущать лишний раз. Все, что нужно, капитан и сам сделает.

— Ты — профессионал, тебе и решать

— А я уже потом подъеду, если надобность такая будет. Добро?

— Добро. — Атаман поднялся.

Вышел из-за стола и Камарин.

Никита Егорович крепко пожал протянутую ладонь и повернулся к выходу. Начальник наркоконтроля проводил Атамана до дверей.

До самого вечера Жук занимался производством. Подчистил все накопившиеся «хвосты» в колонне, надавал заданий на завтра, лично проверил, как идет ремонт бульдозера и трала в мастерской. Заказанных запчастей ждали уже второй месяц, и ремонт затягивался. Потом собрал в своем кабинете актив войска. Коротко обсудили намечающиеся события. Решили, что на захват пойдут вторым темпом после спецназовцев, чтобы не мешаться под ногами. Андрею Роденкову, учителю физкультуры и тренеру по казачьей джигитовке дали в подмогу станичного казака Антона Привольнова, снятого для этого случая с дежурства у клуба, и отправили их в засаду на тылы усадьбы Гуталиева. Там в зарослях они должны были занять позицию после 21.00. Меж собой договорились о сборе на соседней улице, недалеко от Гуталиева, непосредственно перед началом атаки, часов в 11 вечера. Туда же должны были подъехать и спецназовцы наркоконтроля. Для их встречи к «пятачку» подтянется Юра Гойда. В 18.30 Атаман лично отправил первую группу наблюдателей — того же Юру Гойду и Кольку Самогона — на двор заранее предупрежденного Захара Васильевича Черткова.

В 19.30 неожиданно закончились все дела, и он решил заскочить на пруды. Никита Егорович старался наведываться туда по возможности ежедневно. После тяжелого трудового дня мелкие заботы прудового хозяйства расслабляли, настраивали на мирный лад. Тем более, что дела там под строгим руководством Веры Петровны шли с каждым днем все лучше. Уже в четырех из восьми водоемов, подготовленных за первый месяц работы, плескался малек. Запустили серебристого карпа, белого амура, сазана, толстолобика, ну и так еще кое-какой мелочи. Пока поднимали пруды на общественные средства, правда, хорошо помогли с закупкой малька «Ущербный Наум» и Тихомиров. Считай, полностью оплатили всю партию мелкой рыбешки.

У шлагбаума никого не было. Никита Егорович выбрался из личной «Нивы» и сам поднял перекладину-жердину. Заехал на огороженную полуразвалившимся деревянным заборчиком территорию. Поставил машину у домика бывшей конторы, с окнами, забитыми досками, и пошел искать охранника. Вычислил его по звуку — кто-то, несмотря на поздний час, стучал молотком в одном из домиков для отдыха, запущенном, как и все остальные здания, раскиданные по тенистым берегам старых прудов. Когда-то, при председателе Зарецком здесь кипела жизнь. По выходным в домиках за символические десять копеек с человека отдыхали работники колхоза, а за полноценный рубль — гости станицы, приезжающие сюда на рыбалку. Бывало, прослышав про богатую и недорогую рыбалку в Курской, добирались сюда из самой Москвы и даже из еще более далеких мест — дорогие гости из стран соцлагеря, случалось, забрасывали снасти в здешние пруды. С них, конечно, денег не брали. Урон не велик, а слава о заботливо содержащихся водоемах и замечательной зоне отдыха вокруг разбегалась, как волны от удачно брошенного булыжника, — далеко и заметно. Сейчас домики и беседки почти все нуждались в капитальном ремонте.

Никита Егорович слегка удивился — он не давал задания охранникам что-то ремонтировать на базе. Он приблизился к открытой дверце летнего домика и заглянул внутрь. Племянник Валерка — Жук сразу узнал его по долговязой фигуре и не поддающимся никакой расчёске густым вихрам, выбивающимся во все стороны из-под бейсболки, надетой задом наперед — аккуратно приколачивал к каркасу стены полуотвалившуюся внутреннюю обшивку — вагонку. Заметив краем глаза тень на крыльце, он живо обернулся.

— Привет строителям, — Атаман зашел в коридорчик и осмотрелся.

Валерка выплюнул в ладонь мелкие гвоздики изо рта.

— Здравствуй, дядя Никита.

— Что, получается что-нибудь?

Валерка тоже осмотрелся, будто, как и Жук, только что вошел в домик.

— Даже не знаю, что получится. Решил попробовать — посмотреть: поддаются они вообще ремонту. Не сгнили за столько лет.

— Ну, и как, не сгнили?

— Каркас целый, — он постучал кулаком по выглядывающему брусу, — и даже вроде не гнилой. По крайней мере, в этом домике. Остальные я так тщательно не смотрел.

— И что, и вагонка еще сгодиться?

Валерка взял в руки стоящую отдельно планку, повертел.

— Конечно, разлохматилась прилично. И почернела вон местами. Да и нет уже половины — растащили. Но она, видишь — ровная, без бороздочек. Можно простые рейки купить — они не дорогие, и где ее не хватает — добить рейку. А потом все покрасить. По-моему, вполне прилично будет.

Атаман прошелся по скрипучему полу, прислушался. Остановился у окна без стекол, выглянул на улицу. Толстый ствол старого тополя ощутимой громадой поднимался в метре от стенки домика. В стороне от него рябила гладь пустынного пруда.

— Ладно. Это ты молодец. Правильно придумал. Завтра я тебе помощника пришлю. На шлагбауме тут сидеть смысла большого нет, все равно забор символический, ходи кто хочет, а вот ремонт хотя бы в двух-трех домиках сделать и правда не помешает — через пару месяцев можно народ начинать принимать, надо к этому времени хотя бы несколько хибар подготовить. Будет где спрятаться на случай дождя или вообще непогоды.

Валерка расцвел улыбкой:

— Вдвоем у нас, конечно, дело быстрей пойдет. А кого пришлешь?

— Не знаю пока. Подумаю. Завтра тяжелый день намечается. Впрочем, — Атаман сгустил брови, — он уже сегодня начинался.

— А чего сегодня? — не понял Валерка.

— Ладно, ты тут продолжай, — Никита Егорович развернулся на пороге, — и смотри, чтобы ни капли в рот, пока на смене. Да и после ни к чему. Мне твоя мамка обещала, что ты за ум возьмешься. Правду говорила?

Искренне возмущенный Валерка протянул к дяде обе ладони:

— Да ты что? Я же в завязке. Месяц ничего не пью. Аж самому страшно.

— А ты не бойся, — усмехнулся Никита Егорович, — смелые у нас, сам знаешь, города берут. Прощевай пока.

Он вышел на улицу. Крепкий холодный ветер, поднявшийся к вечеру, похоже, гнал новую погоду с севера. «Пора бы уже осени намочить пересохшую землю. Крестьянам дождь сейчас ох как нужен — озимые задерживались со всходами. И так зарплату Ущербный крохотную платит, а не будет урожая, и вообще ничего не даст, он может. А раз крестьянам надо, то и нам всем тоже, — рассуждал Атаман, глядя на бегущие от берега к берегу без остановки волны пруда, — потому как нет первее и важнее дела на казачьей Руси, чем хлеб сеять да урожаи собирать. — Он запахнул плотней куртку на груди и повернулся к виднеющейся меж деревьев «Ниве». — Впрочем, нет. Всякие сорняки из нашей жизни выдергивать — тоже важное занятие. А иначе их разведется столько, что не только хлеб сеять негде будет, но и места, чтобы просто жить, не останется. Причем вырывать желательно с корнями».

Он решительно зашагал к машине.

Засадные места напротив дома Гуталиева в усадьбе Черткова заняли заранее. Осень стремительно набирала силу, после 23.00 заросли вокруг домов погрузились в густую темноту. Это было на руку казакам и бойцам наркоконтроля. Но все равно, чтобы невзначай раньше времени не попасть на глаза цыганам и не провалить еще не начавшуюся операцию, прошли к Черткову с соседней улицы, договорившись с хозяином огорода, граничащего с наделом Захара Васильевича. Там прибывших поджидал Юра Гойда. Вместе быстро перепрыгнули низенький штакетник, разделяющий два участка, и, пригнувшись, пробежали за ним по тропке мимо качающих голыми ветками еще не обрезанных яблонь, груш, вишен и еще не известно чего. Сад у бывшего Атамана был знатный. Двор к удовлетворению спецназовцев оказался огорожен со всех сторон плоским шифером, почти двухметровая ограда надежно скрывала от любопытных все, что происходит за ней. Отряд встретил Самогон. Колька махнул рукой в сторону приготовленных для спецназовцев и казаков лавочек, выстроенных вдоль стены дома, и снова повернулся к закрепленному в заборе инфракрасному прицелу. Мужики беззвучно последовали на указанные места и расселись. Сам Захар Васильевич, чтобы не нарушать привычный для себя и соседей режим, ушел в дом еще час назад. Вскоре он потушил свет, и сейчас только в одном окошке, выходящем на огороды, тихо светился, меняя цвета, экран телевизора. Во дворе ночную темень ничего не разбавляло. Юра коротко доложил Атаману и примкнувшему к нему капитану Гришину обстановку:

— Тихо. Днем Чертков видел, к нему пришли человек пять цыган и, похоже, до сих пор сидят там. При нас практически никаких движений не было.

Атаман кивнул, а Анатолий взял Юру за рукав:

— Уточни, совсем движений не было или что-то все же видел?

— Ну, — Гойда немного смутился, — так, ничего особенного. Один раз баба егошная выглянула, воду из ведра на дорогу вылила и тряпку на забор сушиться повесила.

— Тряпку, надеюсь, не трогали? — Гришин строго посмотрел на казаков.

— Да на кой она нам? — удивился Юра.

Атаман наклонился к капитану:

— Думаешь, знак?

— Наверняка. Вот только что означает, узнаем не сейчас, а, — он взглянул на светящийся в темноте циферблат «командирских» часов, — минут через сорок. В лучшем случае.

Тихо подошли Митрич, Калашников и Куров. Митрич пригибался — боялся, что увидят его затылок через забор и оттого казалось сутулится.

Виктор Викторович спросил горячим шепотом:

— Ну, что тут нового?

Никита Егорович также шепотом ответил:

— Все нормально. Ждем.

— Пошли на лавочки, — капитан махнул рукой, приглашая за собой, — чего тут стоять.

— И то верно, — Атаман шагнул за Анатолием. За ним последовали остальные.

Свежело. Неослабевающий ветер не в такт стучал какой-то деревяшкой за домом, шелестел кустами в палисаднике. На затянутое тучами небо выплыла порожняя луна и, изредка проглядывая в просветы, заблестела дорожками на стылой земле. Временами она пропадала за невидимыми громадами туч, и тогда становилось совсем темно и будто даже холодней. Казаки и бойцы наркоконтроля плотнее закутывались в бушлаты и куртки, супились, ругали про себя и этого Гуталиева, и его наркотики, и, может быть, еще кого-то или чего-то, но вслух не говорили ничего — в гулкой осенней ночи гуляющий ветер легко мог унести неосторожное слово на ту сторону улицы. Виктор Викторович, измучившись вынужденным бездельем, наконец не вытерпел и поднялся. Молча поднял левую руку Гришина и взглянул на светящийся циферблат. Стрелки показывали половину первого. Анатолий тоже в который уже раз повернул часы к луне и вгляделся. Виктор Викторович вздохнул и, посматривая на блестевших глазами казаков, осторожно шагнул к Юре Гойде, устроившемуся на наблюдательном посту у прицела. Рядом на пенечке прислушивался к звукам, долетавшим изредка со стороны станичных улиц, Колька. Вывернула из-за угла какая-то машина, осветила фарами на повороте забор Гуталиева, но не остановилась. Насторожившийся было Самогон сел обратно.

— Давай сменю, — прошептал на ухо Гойде механик.

Тот молча уступил ему место.

Он приник к окуляру. Несколько секунд привыкал к зеленоватому изображению. Резкость не наводилась. Он вопросительно оглянулся на стоящего рядом Гойду

— Плотней прижмись к прицелу, — посоветовал из-за спины Колька.

Виктор Викторович послушался. И сразу будто выплыли из зеленой темноты очертания деревьев напротив, бетонный столб с вывернутым фонарем, ворота двора Гуталиева и открывающаяся калитка.

— Оппа, — механик поднял руку, — кто — то выходит.

К нему тут же подскочил Самогон. Отодвинул растерявшегося Гойду и приник к щелке в заборе.

— Кто выходит? — Юра наклонился к уху механика.

В этот момент в приоткрытую дверцу выглянула голова, покрутилась во все стороны — вероятно, проверила наличие посторонних в радиусе видимости, затем калитка открылась шире, и из нее выскользнула щуплая фигура. И тут же короткими перебежками рванула по улице, стараясь держаться ближе к посадкам. Рассмотреть, кто это был, даже в прибор ночного видения не получилось.

Быстро подошли Атаман и командир спецназа.

— Что там? — шепотом спросил Анатолий.

Виктор Викторович отстранился от окуляра и потер бровь — на ней наверняка остался округлый след. Его место, опередив Самогона, шустро занял Юра Гойда. Николаю ничего не оставалось, как снова прижаться лбом к забору и прищуриться в щелку. Что он сразу же и сделал.

— Тип какой-то вышел из ворот и убежал, — так же тихо ответил механик.

— Куда рванул? — Гришин сосредоточенно массажировал ладони.

— Туда, — Калашников махнул рукой.

— Похоже, выслал казачка проверить маршрут. — Капитан повернулся к Атаману. — Там у нас въезд в станицу со стороны района? Правильно я понимаю?

— Правильно, — Никита Егорович кивнул, забыв, что его почти не видно в темноте. — Значит скоро?

Гришин шагнул к скамейке. Там уже никто не сидел. Четверо бойцов натягивали шапочки-маски с прорезями для глаз и губ и сосредоточенно поправляли амуницию. Казаки друг за другом бесшумно двигались навстречу.

— Что там? — поинтересовался Митрич, идущий первым.

— Готовность номер один. Ждем. Наверное, скоро поедут.

— Давно пора, — Василий Иванович сунул ладони под мышки, — застудят совсем, падлюки.

Алексей Митрич приблизился к забору и стукнул Гойду по плечу:

— Дай посмотреть.

Тот неохотно отступил:

— Нет никого. Тихо там.

— Это пока, — Митрич сунул нагайку в карман и наклонился.

Не успел он приникнуть к окуляру, как из — за поворота выскользнула светящаяся змейка фар. Невидимая машина притормозила на рытвине, мазнула фарами по деревьям улицы и… свернула к цыганскому дому. Все застыли. Атаман переглянулся с командиром спецназа.

— Похоже, не соврал ваш Мокрый.

— Скоро узнаем.

Ворота открылись сразу же, как только машина приблизилась к ним, словно кто-то за ними до секунды знал время ее прибытия. Или стоял за забором, прислушиваясь и поджидая транспорт. Фургон, а это был именно фургон — Митрич разглядел точно — не остановился и сразу заехал во двор. Ворота без скрипа закрылись.

— Смазали петли, — Алексей отстранился от прицела, — готовились, видать.

Во дворе Гуталиева замелькал тонкий луч света.

— Фонарик, — продолжил комментировать Митрич.

Анатолий оглянулся на своих бойцов и сделал два жеста рукой, означающих: «Позиция за калиткой», «Ждем команду». Спецназовцы без звука переместились в указанное место и там застыли с поднятыми автоматами.

Калитка у дома напротив открылась вновь, выпуская человека. Тот оглянулся по сторонам и, ни кого не заметив, быстро пошагал по улице. Анатолий взял за руку одного бойца.

— Пакуем его. Только не здесь.

Атаман резко шагнул в их сторону:

— Подождите. Давайте мы своими силами возьмем. Это, скорей всего, водитель — Мокрый. Мы справимся сами, вам же главное дело делать.

Гришин думал пару секунд:

— Хорошо, берите.

Жук тут же повернулся к казакам. Самогон и Виктор Викторович уже стояли у него за спиной.

— Брать тихо, не калечить. Догадываешься, кто это?

— Мой крестник, наверняка, — он скинул куртку, бросил ее на руки Юре и быстро выскочил в калитку. Механик не отстал.

Человек шел уже метрах в двадцати впереди. Казаки, стараясь не шуметь, двинулись за ним.

Атаман склонил лицо к голове капитана, внимательно всматривающегося в циферблат часов:

— Когда пойдете?

— Через тридцать секунд. Двадцать пять…. Вы за нами не сразу идите. Минут через пять, если раньше сигнал не дадим. — Он бросил левую руку вниз и резко выпрямился. — Пора! — и коротко махнул ладонью вперед.

Кто-то из бойцов толкнул калитку и четверо бойцов по очереди выскочили на улицу. Анатолий аккуратно прикрыл дверцу и последовал за ними. За воротами они перестроились и вперед двигались, уже рассыпавшись и прикрывая друг друга. Атаман решительно отстранил от прицела занявшего место наблюдателя Гойду (тот хотел было возмутиться, но, увидев Жука, проглотил возмущение) и сам приник к окуляру. Казаки, уже не особо скрываясь, выставили головы над шифером. Еле видимые в кромешной темноте фигуры бойцов в камуфляже подскочили к забору Гуталиева, дружно закинули за спину автоматы и, не останавливаясь, перепрыгнули высокую, из металлического профиля ограду. Гришин исчез из видимости казаков последним.

Митрич толкнул калитку и встал в проеме, прислушаясь. Атаман подошел и остановился рядом, привалившись плечом к столбу. Какое-то время было тихо. Ни звука, ни блика не долетало из двора напротив. И вдруг пространство взорвалось криками боли, женским визгом, звоном битого стекла. Залаяла свирепо собака, по густому лаю — кавказец. «Откуда она там? Прошлый раз не было». Раздался гулкий выстрел из автомата, и собака стихла, будто выключили звук. Вспыхнул свет во дворе, затопали тяжелые шаги, свирепый мат грохнул и оборвался стоном. Атаман с Митричем, не сговариваясь, бросились к усадьбе Гуталиева. Жук успел краем глаза заметить, как со стороны улицы в их сторону метнулась чья-то тень. На бегу он обернулся.

— Самогон? — узнал Жук.

— Я. Мокрого взяли. Викторович ведет.

За спиной запыхтели чуть припоздавшие Василий Иванович и Гойда. Вместе подскочили к воротам. Митрич уже толкал запертую калитку. С первого раза не поддалась. Он толкнул плечом — дверь держалась. Тогда Митрич чуть отошел и с силой грохнул в нее ногой. Деревянная калитка планером влетела во двор. Казаки рванули следом. И оторопело остановились, будто уперлись в препятствие, впрочем, так оно и было — двое бойцов наркоконтроля в масках направляли на них дула автоматов.

Самогон снял кепку и вытер пот со лба. Атаман поднял руку, словно останавливал ожидающийся выстрел. Напряжение повисло в воздухе.

— Тьфу ты, — сплюнул один из спецназовцев, — казаки, мать вашу. Кто вас звал?

— А чего нас звать? — пробасил Митрич, — мы сами приходим.

Как по команде все задвигались и заговорили.

— Чуть не пристрелили, — выдохнул Гойда.

— Вполне могли, — авторитетно заявил Самогон.

— Надо было стрельнуть.

— Чтоб не пугали.

Бойцы опустили автоматы.

— Ладно, помогайте, раз пришли, — спецназовец кивнул на повернувшие головы в их сторону распластанные тела с руками на затылках — вяжите, — и кинул Алексею веревки.

Из дома третий спецназовец выволок еще одного. Тот сопротивлялся и пытался упираться ногами. Боец просто приподнял цыгана и головой вперед, будто тюк с тряпками, бросил рядом с остальными на асфальт двора. Он грохнулся ощутимо больно, оцарапался коленками и щекой, взвыл и заматерился.

— Принимайте до кучи, — спецназовец снова скрылся в доме.

Бойцы тоже развернулись, порекомендовали смотреть за «этими» повнимательней и в три шага скрылись за углом дома.

— Сараи смотреть пошли, — определил Самогон.

Казаки разобрали веревки, заранее нарезанные на равные отрезки, и принялись за дело. Всего на земле затравленно поглядывали на казаков пятеро цыган. Все в хорошей одежде, чистых куртках и туфлях.

— Как думаешь, Василий Иванович, кто такие? — Атаман распутал веревку и стряхнул ее.

Чапай пожал плечом, задумался.

— Распространители, — опередил его Колька.

— Если и распространители, то не рядовые, — решил Василий Иванович, — одеты шибко хорошо для рядовых.

— Возможно.

Как только казаки склонились над задержанными, крайний в ряду лежащих цыган, тот самый, которого спецназовец только что притащил из дома, попытался вскочить. Но тут же грохнулся, прогибаясь: жесткий удар Самогона подошвой ботинка в заднюю часть спины бросил его на землю.

— Ух ты, шустрый какой! — Колька бесцеремонно прыгнул на него сверху.

— Эййй, — взвыл цыган, — покалечил, козел. Придурок, убью, слезь с меня…

Крепкий удар ладонью по затылку остановил поток слов. При этом он звучно стукнулся лбом об асфальт. Другие справились без происшествий. Выпрямились, огляделись. Из дома выставил голову спецназовец:

— Никита Егорович, зайди к нам.

— Ждите здесь, — Атаман шагнул к двери.

В сопровождении бойца он прошел темный коридор и очутился в большой освещенной комнате. Высокий потолок, наверное, больше трех метров, пальмы по углам, у дальней стены ажурная лестница на второй этаж. «Хорошо устроился, сволочь». В центре комнаты боком к столу сидел Гришин, напротив него согнулся со связанными за спиной руками Гуталиев. Еще один боец наркоконтроля слизывал с кончика кинжала белый порошок. На столе лежал прозрачный пакет грамм на пятьсот с таким же содержимым. Тут же валялись разбитые электронные весы.

— Оно! — спецназовец выплюнул остатки порошка. — Герыч.

— Проходи, Никита Егорович, раз пришли, — Гришин сделал широкий жест, — Я за вами и сам уже собирался посылать. Вы меня опередили. Кто там с тобой?

— Да все, кроме Викторовича. Он того казачка конвоирует. А, может, тоже уже здесь. А где эти все, его которые, семья?

— В подвале закрыли, чтоб не мешали, — Анатолий поднял взгляд на бойца, который привел Атамана, — кликни там еще кого-нибудь. Понятыми будут.

Боец молча вышел.

— Ну, что, Атаман, принимай работу. Все чин по чину. Наркотики, наркоторговцы, распространители.

Гуталиев зло глянул в его сторону:

— Это еще доказать надо.

Гришин усмехнулся.

— Что, скажешь не твое?

— Конечно, не мое. Кто-то из гостей моих принес, сука. А мне не сказал. Я думал — мука.

Гришин развеселился.

— Нет, ну ты смотри, какой наглый…

В комнату вошли и с интересом заоглядывались Василий Иванович и Юра Гойда. Атаман обернулся к ним:

— Кто с теми остался?

— Да все там, — Василий Иванович извлек замерзшие руки из карманов и подул теплом на красные ладошки, — Викторыч своего привел, рядом уложили, и наши с засады вернулись — еще одного поймали — огородами уходил, ну и бойцы ваши, — он кивнул подбородком в сторону капитана, — тоже там.

— Гады, — выдавил Гуталиев, — но вы еще попляшете у меня. А с тобой, Атаман, — он скривился, как от зубной боли, — мы еще разберемся, кровавыми слезами заплачешь. Зря ты сюда влез.

Боец, стоявший рядом, нагнулся и поднес к носу цыгана здоровый кулак:

— А вот это ты видел. Руки коротки.

Поднялся Гришин, подошел.

— Ну ты, мразь. Мы же до тебя в любом случае доберемся. Никакие «крыши» не помогут. Они нам все пофигу будут, когда мы в свободное время после работы тебя, гада, искать пойдем.

Жук усмехнулся и, не поворачиваясь, проговорил:

— Юра, кликни там Митрича, пусть подойдет, и нагайку чтоб не забыл.

— Это я мигом, — отозвался Гойда и убежал.

Гришин подошел к кожаному дивану в углу комнаты, скинул подушки.

— Подойдет?

— Скамейка для вип-персон? В самый раз. Развяжете его? А то неудобно так. Ни штаны снять, ни за руки подержать.

Гришин мотнул головой бойцу. Тот вытащил из ножен на поясе кинжал.

— Ах, падлы, — рыкнул цыган, но тут же сник — боец жестко ухватил его пальцами, словно клещами, за шею и придавил вниз. Одним движением перерезал веревки.

— На диван его, — скомандовал Гришин.

Боец потащил согнувшегося Гуталиева к дивану. Вошел Митрич, за ним у входа столпились остальные казаки.

Атаман отправил Гойду и Самогона на помощь бойцу. Втроем уложили извивающегося Гуталиева на диван, вытянули и зажали руки и ноги, кто-то стащил штаны.

Цыган подвывал и грозился умертвить всех находящихся в комнате. Его никто не слушал. Митрич распустил плетку, щелкнул, проверяя. В следующий момент воздух разрезал натянутый струной свист и яростный крик Гуталиева: «Аа…аа, сволочи..!»

Выстрелы в лесу

Отряд девятиклассников остановился на ночлег на небольшом пятачке — полянке в чаще Черного леса. Судя по многоразовому кострищу и бревнам-скамейкам вокруг, это место давно облюбовали их предшественники. Метрах в ста от стоянки уродливым шрамом лес разрезал неглубокий овраг, по дну которого сбегал тонюсенький ручеек, начинающийся из родника. Дальше балка углублялась, но и в самом глубоком месте оставалась проходимой с достаточно пологими откосами. Про нее рассказывали самые невероятные вещи, и будто глубина ее доходила когда-то до ста метров. Возможно, когда-то такое и было, но годы сделали свое дело и со временем она обмелела. Казаки это место знали, сюда и вели детей.

Остановиться решили часов в восемь вечера. Школьники к этому времени заметно подустали, во всяком случае, смеха и шуток в их рядах к вечеру слышно уже не было. Самый хулиганистый Витька Осанов из первой школы, внук и тезка начальника штаба казачьего войска, первым предложил идущей рядом Нине, его однокласснице, понести ранец. Та мило улыбнулась и охотно скинула лямки с плеч. Через час уже добрая половина девчонок шла налегке. Мальчишки терпеливо тащили по два набитых всякой всячиной баула. Сопели, потели, но не признавались в том, что тяжело. Темп передвижения Линейный задавал приличный. Спортсменам терпимо, остальным тяжело. Никто, к счастью, не отставал. Уже к середине дня группы школьников перемешались, и, не знай Линейный и Смагин своих земляков в лицо, вряд ли бы они смогли отличить павловцев от курских.

Под руководством казаков сбегали за водой, насобирали сушняка и, пока варился в большущем, литров на десять, казане ужин, быстро разбили палатки.

— Лес этот с самых давних времен, с тех самых, когда казаки начали заселять берега Лабы, считался прибежищем непримиримых черкесов. Сколько за полтора столетия в нем произошло стычек и сражений, пролито крови и отсечено голов и других частей тела, счету не поддается. Тут почти с каждой балкой, пригорком или лесной дорогой связана какая-нибудь история. Вот только рассказчиков не осталось, — Трофим Семенович подбросил полено в костер и вытер слезящийся от дыма глаз, — кто сам помер, кого раскулачили, кого расказачили. Некому стало рассказывать о казаках. Да и не принято это было. При советской власти люди стеснялись называть себя казаками. Ругательное слово было.

— А как называли? — перебил учителя Гриша Журавлев, однофамилец участкового станицы, спортсмен-наездник и просто любознательный парень.

Смагин заметил, с каким интересом глянула на него сидящая рядом Валя Иванова — весьма симпатичная девушка из Павловки. Она раскинула длинный волос по плечам и слегка прислонилась к Грише. Он сделал вид, что так и должно быть, но легкая краска на кончиках ушей внимательному наблюдателю выдала бы его с головой.

Линейный не обиделся:

— Как называли? Да по всякому. А больше никак не называли. Мужик, девушка, тетенька. Никак!

Василий Никитич Смагин помешал в котелке гречневую кашу с тушенкой, набрал в ложку, подул. Поднял голову и кивнул в сторону Осанова:

— Вот у деда его когда-то были тетради с записями историй казачьих, да одна ярая коммунистка выкинула их лет двадцать назад.

Дети с интересом посмотрели на Витьку. Тот слегка покраснел. Вытянутый, как жердь, Петро Ботвиньев, товарищ Витьки по всяким далеко не всегда благовидным затеям, толкнул его в бок:

— И что совсем ничего не осталось, никаких историй?

Витька сложил руки на коленях:

— Так, дед иногда вспоминает кое-что. По мелочам.

— А ты записывай, потом книгу напишешь, — посоветовала Нина.

— Писателем станешь, денег кучу заработаешь, Чехов, хи, хи… — Антон Петлюс, хорошист и вредина, не упустил случая поддеть товарища. Тем более, что на глазах у взрослых Витька ничего ему сделать не мог.

Витька насупился и многообещающе глянул на Антона.

— Интересно, а про нас, павловцев, кто-нибудь собирал истории? — Володька Гриценко, плечистый, спортивный парень из Павловки, поднялся и подкинул в костер отскочившую головешку.

Линейный помахал ладошкой, отгоняя дым:

— Про ваших летописцев нам ничего не известно. Но, думаю, должны быть. Наверняка, кто-то что-то записывал или и так помнит, на крайний случай, только показывать и рассказывать не могли.

— А почему? — не удержался внимательно слушающий разговор Дима Долгов, щупленький отличник, тоже из Павловки.

— Почему? Времена такие были. Шибко не любили власти, все что с казаками было связано.

— А… — снова открыл было рот Дима, но его бесцеремонно перебили:

— Ну что там, скоро готово будет? — это племянник председателя поселковой администрации, самый пухлый в отряде Генка Парамонов и потому, наверное, самый голодный не утерпел и придвинулся поближе к котлу. Но тут же отвернулся, пряча лицо от налетевшего дымного ветра.

Школьники хмыкнули.

— Пару минут и готово, — Смагин последний раз перемешал исходящую паром кашу, плотно прикрыл крышкой и снял с огня, — готовьте инвентарь.

Ребята бросились к рюкзакам за посудой. Сразу стало шумно и весело. Замелькали ложки, зазвенели тарелки. Достали термоса с чаем. Разлили всем. На какое-то время разговоры стихли.

После сытного ужина все разбрелись по компаниям. Но посидеть подольше, как хотелось бы некоторым, не получилось — слишком устали с непривычки за день, проведенный на ногах. Разбили ночь на двухчасовые смены, потом ребята выбрали дежурных — по два человека от павловцев и курских. Расставили по жребию. На самые сложные утренние часы Василий Никитич назначил самого себя. Решили, что Линейный возьмет утро на следующий день.

Только сумерки сгустились над полянкой, Трофим Семенович отправил на пост у костра выбранного жребием дежурить первым Журавлева — в его обязанность входило поддержание огня. Тут же скомандовал отбой. Дети без пререканий принялись разворачивать спальные мешки и теплые одеяла. Вскоре полянка опустела — все лежали под брезентовыми крышами. Казаки еще раз прошли по лагерю. Было тихо. Шуршала под ногами прелая листва. Кое-где в палатках еще раздавались приглушенные голоса, но их можно было услышать, только встав рядом. Ветер затих вместе с заходящим где-то за облаками солнцем. Небо постепенно затянуло хмарью, посыпалась легкая морось. Погода ухудшалась.

Смагин накинул капюшон и подтянул молнию.

— Холодает, однако.

Линейный задумчиво разглядывал нахохлившуюся фигуру Журавлева у костра. Неожиданно к дежурному приблизилась девушка. С окраины лагеря не было видно кто это, но казаки, от которых не укрылся взаимный интерес парня и девушки, и так догадались — Валя. Присела рядом, развернула зонтик. Под его пологом они прижались плечами и затихли.

— Ну, вот и контакты с павловцами налаживаются.

— Глядишь, лет этак через пять и переженятся.

— Дай-то Бог.

Постепенно подошли к своей палатке, стоящей крайней в ряду, у первых деревьев.

Линейный зевнул и откинул полог палатки, заглянул туда. Раскинутые спальные мешки манили прилечь.

— Ну что, спать идем?

Смагин взглянул на часы, нажал кнопку, включившую освещение циферблата:

— Да, пора уже, завтра рано вставать.

Линейный первый пролез в палатку. За ним, оглянувшись еще раз на притихшую у костра парочку, в темное отверстие нырнул Василий Смагин.

***

Атаман проснулся от смутной тревоги. Он приподнял голову и прислушался. Рядом мирно посапывала жена. Тикали приглушенно часы в зале. В открытую форточку слышно было, как где-то на окраине станицы гулко брешет овчарка. Мирные привычные звуки. «Все, как всегда. Почему же тогда тревожно?» — Никита Егорович медленно, чтобы не разбудить Веру, откинулся на подушку. Попытался заглушить не дающие расслабиться ощущения. Вроде стало получаться. Мысли незаметно перепрыгнули на события вечера и ночи, но обдумать их не успел. Где-то далеко-далеко, на грани слышимости, но все же различимо пробубнила длинная автоматная очередь. Николай Егорович резко вскинул голову, вслушиваясь в тишину. Он уже почти не сомневался, что где-то стреляют. Но еще слабая надежда, что, может быть, померещилось, трепетала в сердце. Очередь снова разлилась в ночи, ее повторили еще три или четыре, более короткие. Сомнения развеялись без следа. Жук осторожно поднялся, вышел из комнаты. У вешалки накинул на плечи куртку и мягко повернул ключ во входной двери.

Ночь хмурилась. С затянутого серым неба летела неприятная мокреть. Фонари, как обычно, не горели. Луна пряталась в недоступной вышине, укрытая темной простыней ночного неба. Он остановился на крыльце, запахнулся. Еле слышимые выстрелы продолжали бубнить, только теперь далекие стрелки перешли на одиночные. Стрельба доносилась откуда-то из-за Лабы, со стороны Черного леса. «Там же наши дети! — Атаман вздрогнул от этой мысли. — Как раз сегодня они должны были остановиться на ночлег у балки. Там, где, говорят, по ее дну течет ручей, если не пересох еще». Стреляли в той стороне.

— Вот, блин, отправили детей, — Никита Егорович решительно повернул в дом. Спать он больше не собирался.

В темноте нащупал вещи, повесил на руку. Жену будить не стал. Чмокнул полусонную и вышел. «Зачем ей лишний раз беспокоиться?» На крыльце попробовал набрать номер Линейного. Тот оказался недоступен. Точно такой же ответ он получил, и набрав номер Смагина. Чертыхнувшись, Атаман открыл ворота гаража.

В шесть утра Атаман уже подъезжал к проходной автоколонны. Он и в обычные дни приходил на работу всего на полчаса позже. Привыкший к его раннему началу дня, охранник не заподозрил ничего необычного. Никита Егорович остановился у проходной. К окну «Нивы» подошел крепкий молодой парень. Атаман не сразу узнал дежурного — он устроился в колонну всего неделю назад. Володя Смирнов месяц как из армии. Служил водителем и работать желал бы, конечно, по специальности. Никита Егорович не хотел терять перспективного специалиста, но свободной машины для него пока не нашлось. А тут как раз один из охранников ушел на пенсию, и парня взяли в охрану. Он наклонился к опускаемому стеклу.

— Доброе утро, Никита Егорович.

— Доброе. Ночью выстрелы слышал?

Володя выпрямился и поправил слегка перекосившийся бушлат — наверное, увидел машину начальника перед воротами и одевался в спешке. Но лицо не выглядело заспанным. «Значит, караулил, — определил Жук, — молодец, парень».

— Слышал.

— Что думаешь?

— Где-то в Черном лесу стреляли. Далеко. Километрах в 15, не меньше.

Атаман постучал пальцами по баранке:

— А как ты определил, что километрах в 15?

— А у нас в армии полигон примерно на таком расстоянии от части был. Так вот мы примерно так выстрелы и слышали. И то не всегда. А когда в воздухе какая-то гулкость появлялась. Наши заметили, лучше слышно во время перемены погоды.

— Ясно. В том районе, насколько я представляю, никто не живет. Так?

— Так. Это где-то около балки.

— Ты что, те места знаешь?

— Пацанами не раз бегали. И в горы мимо балки ходили, я в туристическом кружке занимался.

— Это хорошо, — задумчиво проговорил Атаман. — Ты, это, если что, с нами пойдешь? Дорогу покажешь?

— Покажу, — слегка удивился парень.

— Ну, ладно. Дежурь пока, если понадобишься, я позову, — Никита Егорович плавно прижал педаль газа. «Нива» медленно тронулась. Он проехал к своему постоянному месту за зданием конторы, поставил машину на стоянку.

Открыл ключом контору, включил свет в коридоре, а потом в своем кабинете. Пустое здание выглядело неуютным и казенным. Никита Егорович не любил свой кабинет и старался находиться в нем как можно меньше. Только по производственной необходимости. При любой возможности он старался покинуть его: работать в цеху, на улице, в машине на ходу. Но сейчас он меньше всего думал о своем кабинете и почти не замечал обстановку вокруг. Ноги сами пронесли его привычным маршрутом. Атаман прошел к столу, присел на стул и задумался: «Кто там мог стрелять среди ночи? Где дети? Попали в беду? Или обошлось? С ними опытные умные казаки. Линейный вообще офицер в отставке. По-моему, еще и пограничник. Не должны просто так, за здорово живешь пропасть. Что же там случилось?» Он еще раз набрал по очереди номера мобильных Смагина и Линейного. Равнодушный голос оператора вновь повторил, что абоненты недоступны или выключили телефоны. «Вот же связь, едрит ее». Мысли скакали и никак не приходили к общему знаменателю. За окном крепилась темнота, до рассвета оставалось чуть около трех часов. В окно летела уже не мокреть, а, судя по рассыпчатому звуку, то ли мелкий снег, то ли град. В коридоре затопали знакомые шаги. Вторым на работу обычно приходил Василий Иванович Куров.

Чапай стряхнул с плеч белое сырое крошево и остановился у распахнутой двери:

— Приветствую, Егорыч. Что невесел?

— Привет. Ты выстрелы ночью слышал?

Василий Иванович посерьезнел и потер переносицу:

— Слышал что-то, но думал, показалось. Так это точно, выстрелы были?

— Стреляли. Где-то в Черном лесу.

Василий Иванович механически стянул кепку, прошел в кабинет и присел на стул напротив Атамана.

— Там же где-то Линейный с детьми.

Атаман покрутил в пальцах скрепку:

— Вот я и сижу думаю, что делать.

— Да… — протянул Василий Иванович, — надо казаков поднимать.

Атаман пристально вгляделся в лицо второго механика.

— Предлагаешь самим идти, без милиции.

— Так ты же сам понимаешь, пока с ними сговоришься да убедишь, может, уже поздно будет.

Никита Егорович подпер ладонью челюсть, задумался. В коридоре застучали женские каблуки, оживленные голоса враз заполнили пустое здание. «Девчонки» пришли», — автоматически отметил Атаман. Одна за одной они заглянули в кабинет, оценивающе присмотрелись и, женским чутьем уловив напряженную обстановку, быстро поздоровались с начальством и исчезли.

Василий Иванович, что-то вспомнив, наклонился к столу:

— Надо в Павловку звонить.

— Точно. Корнелия предупредить. Хотя, что мы ему скажем? Что где-то стреляли ночью?

— Не где-то, а в Черном лесу, там, где дети должны быть.

— Ладно, правильно. У меня был его номер. Сейчас найду.

Корнелий не спал и рубку взял с первым звонком:

— Я слушаю.

— Утро доброе, Корнелий Петрович.

— А Никита, привет. Рад тебя слышать.

— Ты ночью выстрелы слышал?

— Какие выстрелы? — голос Заболотного построжал, — где?

— Ночью сегодня из автоматов стреляли, где-то в районе Черного леса, предположительно километрах в 15 от станицы.

— Да ты что? Там же наши должны находиться.

— Вот в том-то и дело. Сидим с Иванычем кумекаем: сразу казаков поднимать или чуть погодить.

— Поднимай и даже не думай. Я своих сейчас же в ружье. Максимум через час будут у вас. У тебя какое-нибудь оружие есть?

— Да так, кое-что.

— Собирай все. Я тоже по охотникам пошукаю.

— Договорились. Жду ваших.

— До встречи.

Атаман прижал пикающую короткими гудками трубку к щеке:

— Сколько времени?

Василий Иванович с легким изумлением оглянулся на настенные часы, висевшие у него за спиной, а значит, прямо напротив Жука. Но он их не видел.

— Без пятнадцати восемь.

— Значит, Жигулев должен быть уже на месте. — Жук отыскал в телефонном справочнике — стареньком блокноте — нужный номер. Несколько раз крутанул пальцем диск телефона. Трубку долго не брали. Он уже хотел сбросить и набрать заново, но тут где-то в эфире закашлял прокуренный голос и недовольно выдавил, прокашлявшись:

— Жигулев слушает.

— Доброе утро, Семен Семенович. Жук беспокоит.

— Доброе утро, Никита Егорович. Слушаю тебя.

Атаман поднял глаза на Чапая, словно за поддержкой. Тот слушал внимательно, склонив голову на бок.

— Тут такие дела, Семен Семенович. У нас ночью за речкой стреляли. Километрах в пятнадцати от станицы.

Трубка замолчала. Жигулев осмысливал сказанное.

— Ты не ошибся?

— Ни один я слышал.

— А кто еще?

— Например, охранник наш на проходной. Вот и Василий Иванович тут сидит, тоже слышал.

Жигулев, похоже, колебался и не особо верил:

— А вы вчера там ничего не праздновали?

— Семен Семенович, ты что-то не то городишь.

— А чего ты сразу обижаться? Я же должен все версии продумать, а эта самая простая и самая распространенная, к сожалению.

— Продумывай быстрее. Хотя мне так про милицию и говорили, мол, пока вас уговоришь, объяснишь все, может, уже поздно быть.

— Ладно, не ершись, почему поздно-то?

— У нас вчера утром отряд казачат через Черный лес в поход пошел, к Лику. И сейчас по всем прикидкам должен где-то там и находиться, в районе стрельбы.

— Так… — протянул начальник РОВД, — час от часу не легче. С этого и надо было начинать. С ними связь есть?

— Да там в лесу какая связь? Пробовал я набирать — недоступен.

— В общем, так, ничего не предпринимай. Скоро подъеду.

— Только ты уже не один подъезжай.

— А с кем? — не понял Жигулев.

— С ОМОНом, с кем же еще?

— Посмотрим. В общем жди.

Трубка запикала отбой.

Никита Егорович аккуратно опустил ее на рычаги, посидел, глядя в стол:

— Ну, что думаешь?

Василий Иванович расправил пальцами переносицу:

— Что тут думать? Он, конечно, подъедет, но, скорей всего, один. Надо самим готовиться. Отряд собирать.

Атаман пожевал губами, всмотрелся в окно:

— Ладно. Так и сделаем. Кто у нас сегодня свободен?

Василий Иванович поднял голову, припоминая.

***

— Нет, ну ты как наивный, право слово, — Семен Семенович Жигулев поднялся и, волнуясь, прошагал по полупустому кабинету участкового из угла в угол, — кто же мне позволит без реальных оснований отряд ОМОНа использовать? Да еще неизвестно где, в лесу! Наши омоновцы если что и умеют, так это недовольных граждан разгонять, причем, в городе. А там лес. Там спецназ надо привлекать, как минимум. А вдруг там банда каких-нибудь ваххабитов? А они не мальчики для битья, между прочим, а волки еще те.

— Прежде всего, там дети. И они, между прочим, в опасности. Это в лучшем случае. — Никита Егорович тоже поднялся и застегнул куртку. — О другом варианте и думать не хочется. В общем, ты, как хочешь, а мы пойдем. У нас в отличие от тебя выбора нет. Там же наши дети, не твои.

Участковый, скромно молчавший все это время, вскочил:

— Никита Егорович, меня возьми, я пойду.

Начальник РОВД взорвался:

— И этот туда же. Ну и что вы там сделаете, без оружия, как вы вообще без официальных прав что-то делать собираетесь? Голову под пули подставите? Так кому от этого польза будет?

— Что ты предлагаешь?

— Что я предлагаю? — Семен Семенович бухнулся на стул у стены, — а то и предлагаю. Сейчас приеду к себе и доложу ситуацию в Краснодар, буду настаивать, чтобы прислали специалистов. Пусть они занимаются.

— Докладывай куда хочешь, а мы больше ждать не можем, — Атаман развернулся к Журавлеву, — ты идешь?

— Иду, — он загремел связкой ключей. Быстро открыл сейф, извлек из него пистолет, заглянул внутрь и достал пачку патронов. — Я готов.

— Пошли.

— Дураки, ох, дураки, — Жигулев возмущенно качнулся на стуле, — хотя запретить я вам не могу, да и не послушаетесь все равно. Ладно, делайте, что решили, а я буду по официальным каналам пробиваться. Дай вам Бог, шишек не набить и живыми вернуться. И с детьми.

Вышли вместе. У крохотного, похожего на железнодорожную будку милицейского пункта горел одинокий фонарь. Атаман поднял голову. На востоке чуть посветлел уголок серого горизонта. Скоро рассвет. С неба по-прежнему сыпало. Мокрый снег сразу таял на раскисшей земле. Широкие лужи растеклись по асфальту. Перепрыгивая водяные линзы, добрались до транспорта. Никита Егорович указал Журавлеву на место впереди. Уселись в машины, одновременно хлопнули дверцами. Атаман резко рванул «Ниву» с места. Позади разворачивался УАЗик Жигулева. И только Жук отъехал от станичного отделения, зазвонил мобильный телефон. Никита Егорович, не останавливаясь, глянул на экран, нажал кнопку. Звонил Куров.

— Слушаю, Иваныч.

— Никита Егорович, тут к тебе Чехерды подъехал, говорит очень срочное дело. Нам не рассказывает.

— Я скоро буду. Пусть ждет.

— Хорошо, — отозвался Чапай и отключился.

Атаман издалека заметил перед шлагбаумом припаркованный старенький «Пассат». Въехал во двор, поставил «Ниву» на стоянку. Отправил Петра Журавлева к «девчонкам», попить чайку, сам прошел к себе.

Дверь в кабинет, как обычно, была распахнута, Чехерды сидел на стуле у стены, комкал кепку, разглядывая свежевыкрашенные половицы пола. Один. Увидев Атамана, спешно поднялся, протянул руку. Жук пожал ладонь:

— А где все наши?

— Ваши с Калашниковым и с Митричем только что ушли куда-то, просили передать, что скоро будут.

— Ясно. — Николай Егорович занял место за столом. — Чехерды, извини, совсем нет времени. Давай покороче, что хотел.

Он уселся, хмуря брови.

— Попробую. Но тут такое дело. Конфликт может разгореться.

— Так, что за конфликт?

Чехерды помялся, колеблясь. Но тут же решился и словно махнул рукой.

— Банда у нас в лесу появилась. Араб какой-то возглавляет. Ваххабиты. Все не наши, грузины, чечены. Слышал, нет, ночью стреляли?

— Допустим.

— Так вот, они наших парней из аула вчера приглашали, ночью показательные стрельбы устраивали, трассерами.

— Чего хотят?

— Да все того же. Победу над неверными. А для этого им молодежь наша и нужна.

Атаман поднял брови:

— Это что же они на виду у всех агитируют ваших в банду? И никто ничего?

Чехерды отвел взгляд:

— А кто что скажет? У них человек десять бойцов, да не какие-то там первогодки, все волки стреляные, явно повоевавшие. И все вооружены до зубов. Да еще и исламом прикрываются. Кто против пойдет? А эти, дурни молодые, рады стараться. Видел я их час назад — возвращались из леса, довольные. Им там, наверное, шоколадных гор наобещали… А о том, что матери потом их мертвых оплакивать будут, вряд ли сказали.

— Ты один так думаешь, или еще кто есть?

— Наши аксакалы так решили.

— Когда успели-то? Они ведь только сегодня ночью стреляли?

— А ты думаешь, они тут первый день что ли отираются? Уже неделю как появились. По аулам ездят. Агитируют.

— А что в милицию не пошел?

— В милицию нельзя ходить, у них там свои люди, причем, на самом верху. Кроме тебя и не к кому. У казаков сейчас сила, а милиция что? Одно название осталось.

— А зачем пришел-то?

— Зачем? — Чехерды разволновался и заговорил с акцентом. — А зачем нам здесь еще одна Чечня? Никому не нужна, ни вашим, ни нашим. Живем спокойно. По-соседски. Дело у всех, работа. Семьи, дети. Зачем нам террористы, война? Пусть у себя в Аравии воюют, а не на нашей земле…

— Подожди, — Атаман поднял руку, останавливая адыга, — это понятно. От нас что надо?

Чехерды поднялся.

— Ничего не надо. Так просто рассказываю. Они у крутой балки стоят, в осиннике. Километрах в пятнадцати отсюда. Подъехать можно со стороны нашего аула. Если что, младшего сына дам, он покажет. Правда, близко дороги нет. Километров десять еще надо будет топать. — Он натянул кепку на брови. — Я все сказал, а ты, Атаман, думай. — И, не прощаясь, вышел.

В дверях он чуть не столкнулся с толпой казаков. Митрич посторонился, пропуская адыга.

— Можно, Егорыч?

— Заходите, что спрашиваете? — он махнул рукой и подскочил. Не сиделось, Сказывалось нарастающее с каждой потерянной минутой напряжение.

— Все собрались? Сколько штыков?

Казаки столпились у входа, Атаман, сам того не замечая, не пускал их дальше.

Впереди всех возвышался крепкий Митрич с автоматом на плече, в руке он сжимал полный подсумок. Он же и ответил.

— Одиннадцать здесь.

— Смирнов?

— Здесь я, — отозвался Володя из коридора.

— Дорогу будет показывать, — пояснил Атаман на вопросительный взгляд Митрича.

— Хорошо.

— С оружием что?

— Автоматы, само собой. Пять ружей нашлось.

Вперед выбрался начальник штаба Виктор Иванович Осанов.

— Я саблю из музея для тебя, Егорыч, захватил.

— И что я с ней делать буду?

— Ты знаешь, а ведь это, похоже, та самая сабля, ваша семейная. Я как про малахитовое вкрапленье вспомнил, так сразу в музей побежал. Вот он, самый настоящий малахит. — Виктор Иванович повернул рукоятку к лампочке, и на ее поверхности чуть блеснул зеленью дорогой камень.

Никита Егорович осторожно взял одной рукой старинную саблю, другой ножны, поднял перед собой, разглядывая, и в этот момент в коридоре загрохотали десятки каблуков.

— А ну, казаки, дайте пройти, — громовой голос Корнелия Заболотного легко перекрыл легкий шум курских.

Казаки раздались, и вперед пробрался Корнелий, за ним шагал его заместитель по войску Афанасий. Атаман так и не вспомнил его фамилию. По пути Корнелий пожимал руки станичников. У обоих за плечами висели дулами вниз охотничьи ружья.

— Приветствую тебя! — Никита Егорович вложил саблю в ножны и тоже пожал крепкую ладонь.

— Здорово. Ну что? — он оглянулся, — вы готовы, я смотрю.

— А вы?

— И мы готовы. Привел под твое командование десяток штыков.

— Оружие есть?

— Обижаешь. У всех ружья. Ну, про остальное я не говорю.

— Добре. Тогда не будем тянуть. — Жук оглянулся в диспетчерскую. Женщины стояли в проходе, тревожно поглядывая на казаков.

— Антонина, звони дежурному, пусть автобус подгоняет к крыльцу, — и повернувшись к казакам пояснил, — До Лабы доедем, а там пешком.

— Лады, — Корнелий увидел на плече Алексея Митрича АК—47 и заинтересованно зацокал языком.

Третий рейд Жука

— Петро, проснись, — Витька Осанов нагнулся к самому уху друга и зашептал, обдавая горячим дыханием, — вставай, тут такое… просыпайся уже.

Тот замычал спросонья:

— Ммм, чего? Кто тут?

— Я это, Осанов. Вставай быстро.

— Что случилось? — Петро уже скидывал с себя одеяло и нащупывал рукой куртку рядом.

— Жду на улице, — Витька выскочил наружу.

Проснулся сосед Ботвиньева Антон Петлюс.

— Ты чего?

— Ничего, спи. — Петро, наконец, нащупал куртку и, схватив ее, выскочил из палатки.

Антон не стал заморачиваться происходящим — очень хотелось спать, снова опустил голову и почти в тот же миг заснул.

Витька ждал рядом. Он подхватил ничего не понимающего друга под руку и потащил к лесу. Тот на ходу пытался застегнуть змейку куртки. Ничего не получалось.

— Куда ты меня тащишь? Подожди, — он остановился и опустил голову, стараясь разглядеть застежку молнии.

Витька снова наклонился к его уху:

— Тише говори, понял? — зашептал он, — там кто-то есть.

— Где, там? — Ботвиньев наконец застегнулся.

— Там, — Витька неопределенно махнул рукой в сторону оврага. — Ветром какие-то звуки приносит. То смеются, то кричат что-то.

— Тебе показалось, наверное, — не очень уверенно проговорил Петро.

В этот момент налетевший порыв холодного ветра сыпанул в лицо мальчикам что-то сыпучее, влажное, и вместе с ним до их слуха донесся отрывок какой-то команды. По крайней мере, интонация была явно повелительная, хотя слова они не разобрали.

— Ну, слышал?

— Слышал. Точно — говорят. А слова понял?

— Не. Не разобрать. Надо поближе подобраться.

— Да ты что? А если это бандиты какие-нибудь? Наркоторговцы. Прибьют и все. Надо взрослых будить.

— Да ты что? Что их будить? Быстренько смотаемся туда и обратно, а вдруг это тоже отряд туристов, такой, как и мы. Что учителей зря по пустякам беспокоить? К тому же у меня вот, — Витька извлек из штанины старинный кинжал со светлой даже в темноте, похоже, костяной ручкой, — кинжал есть.

— И чем он тебе поможет, особенно если там мужики здоровые?

— Поможет, не сомневайся. Я же в казачьем кружке лучше всех ножи метаю. Видел же на соревнованиях?

— Ну, допустим, — Петро почесал затылок, — даже не знаю. Не видать же ничего. В такой темнотище глаз выколоть или шею сломать раз плюнуть. Даже луны нет.

— Ну и хорошо. Нас не заметят.

Петро колебался, поэтому промолчал.

— Трусишь, так и скажи, — неожиданно разозлился Витька, — я один пойду. А ты тут тогда оставайся. Вместо меня будешь дежурить. Только в костер не подбрасывай. Не надо отряд демаскировать.

— Ну, уж нет, — Петро решился, — идти, так вместе.

— Отлично, — Витька успокоился и решительно напялил кепку на самые уши, — Пошли. Только тихо. Не известно, кто там.

Мальчишки, стараясь ступать бесшумно, впрочем, без особого успеха, двинулись в сторону оврага. Первым шел Витька, за ним, удерживая в зоне видимости его спину, крался Петро. Передвигаться ночью в лесу — занятие не из легких. В этом ребята убедились буквально с первых же шагов. То ветка неожиданно хлестанет по глазам, то нога провалится в невидимую то ли нору, то ли просто яму. Или внезапно вырастет перед поднятой ногой не угаданный пригорок, как только что перед Витькой, и он, шепотом чертыхнувшись, повалился носом в листья. Петро помог другу подняться. Они вышли к склону оврага и, посовещавшись, двинулись вдоль него. Чем дальше они продвигались, тем яснее и разборчивее становились доносящиеся временами голоса. Вскоре стало понятно, что говорят по-русски, но с очень сильным акцентом. Правда, иногда прорывались фразы, сказанные на чистом русском языке. Примерно через полкилометра они поняли, что разговаривают уже совсем близко и голоса прилетают откуда-то снизу, похоже, со дна неглубокого здесь оврага. Мальчишки решили тоже спуститься вниз. Пологий склон позволил им выполнить задуманное довольно быстро и без особых усилий. Правда, в следующий же момент они пожалели о том, что сделали. Дно оврага мало того, что оказалось сырым, и ноги сразу же стали проваливаться в жидкую грязь почти по щиколотки, так оно еще и было завалено разщеперистыми корягами и ветками, резко замедлившими их и без того тихое передвижение. Через минуту они подошли к полутораметровой высоты завалу. Хрипло дыша, остановились. Препятствие, завалившее весь овраг по ширине, выглядело непреодолимым. Петро задрал голову на склон оврага. Склон круто поднимался вверх, а по его краю надвисал над оврагом травянистый козырек. «Пожалуй, здесь не выбраться». Ребята поднялись на первые сучья завала, осмотрелись. Поднялись еще сантиметров на пятьдесят и утвердились на толстой балке. «Можно перелезть», — определил повеселевший Ботвиньев.

Неожиданно Витька грубо схватил друга за шкирку и дернул его за собой вниз. Петр больно ударился бровью о какую — то деревяшку, но вытерпел без звука, понимая, что без веских оснований Осанов не стал бы его так резко валить на ветки. Витька выкинул снизу руку и, нащупав ладошкой губы Ботвиньева, немного нажал. Петро понял это как сигнал молчать. Но приподнять голову и немного осмотреться друг ему не запретил. Петро так и сделал. Несколько лучей от фонарей мелькали в овраге, приближаясь. Ботвиньев почувствовал, как мгновенно вспотели ладошки и пересохло во рту. Он медленно сполз с немного отодвинувшегося в сторону Витьки и хотел было упереться руками о карягу под боком, но рука вдруг соскользнула и почти по плечо провалилась в какую-то щель. Кое-как Петро нашел упор, используя в его качестве руку друга, и вывернулся оттуда.

— Там дырка какая-то, — прошептал он.

— Посмотри еще — мы пролезем? — мигом сориентировался Осанов.

Ботвиньев наклонился над отверстием и пошарил рукой по краям. Полуметровый слой слежавшейся травы с трудом, но удалось разгрести.

— Пролезем, — обернулся Ботвиньев.

— Ну, так лезь, что ждешь?

Петро выглянул из-за завала. Фонари приближались. Уже можно было разглядеть плотные плечистые фигуры. И решился. Спустил ноги вниз — они повисли, не достав дна — оттолкнулся и прыгнул. Дно оказалось совсем рядом. Может быть, в тридцати сантиметрах. Спустившись вниз, он присел и посторонился. К счастью, нора оказалась достаточно широкой, чтобы в ней без труда поместились двое худеньких подростков. Следом рядом с Ботвиньевым сполз Осанов. Он тут же развернулся и, схватив попавшие под руки ветки, начал закладывать проход над головой. Петро сгреб осыпавшиеся, но еще плотные лиственные брикеты и принялся помогать другу. Через полминуты проход в яму оказался почти наглухо закупоренным. И только мальчики, невольно прижимаясь друг к другу плечами, присели на сырую землю, как прямо над их головой раздался грубый голос с кавказским акцентом.

— Вано, ты слышал? Шум какой-то.

— Не. Какой шум? Кому тут шуметь?

Яркий луч фонаря пробежал по завалу, осветил на миг щели ненадёжного убежища мальчиков и убежал дальше.

— Может, какой хорёк шуршал.

— Ну, может. — Успокоился первый голос. — Здесь хороший место. Здесь будем пострелять.

— Эй, земляки, давай сюда. Тут можно стрелять. Ночные учения будут.

Мальчикам показалось, что над их головой глухо загрохотали десятки подошв. А тут же они чуть не оглохли — тишину распорола гулкая трассирующая очередь, улетевшая в небо.

***

Смагин и Линейный подскочили одновременно. Эхо длинной автоматной очереди еще затихало над палатками. Они переглянулись.

— Ты слышал? — Василий Никитич протер глаза и потряс головой, словно стряхивая остатки сна.

— Стреляют где-то рядом.

Казаки на коленках бросились наружу и на удивление легко проскочили впритирку вдвоем узкий проход палатки. Ночь кинула в лица казаков пригоршни мокрого снега, обдала пронзительным ветром. Они выскочили и остановились, осматриваясь. Костер не горел, но еле заметные огоньки углей еще теплились на кострище. Плотная темнота висела над поляной, но в ней угадывались еще более густые силуэты палаток, из многих выглядывали встревоженные головы девятиклассников. Внезапная автоматная очередь, казалось, загрохотала прямо над головой. Смагин даже присел от неожиданности. Небо расчертила цветная полоса трассеров. Стреляли совсем рядом, не далее чем в полукилометре выше по оврагу. Трофим Семенович внезапно развернулся и опять нырнул в палатку. Пока Смагин соображал, зачем он это сделал, Линейный уже выбирался наружу, держа в руках две куртки.

— Держи, а то замерзнем и простынем. А нам сейчас, похоже, не до болезней.

— Спасибо. — Смагин накинул куртку и только в этот момент заметил, что весь мелко дрожит. И даже зубы выбивают марш, но отнюдь не победы.

Они рысью проскочили вдоль ряда палаток и загнали все любопытные головы внутрь.

«Сидите на месте, узнаем, что происходит, расскажем».

Вдвоем подбежали к кострищу. Около него никого не было. Судя по тлеющим уголькам, охранник ушел отсюда как минимум полчаса назад. Но куда? Еще одна очередь разукрасила мутное небо над деревьями. Казаки задрали головы. Трассеры опадали на верхушки голых осин и дубов, будто блуждающие метеориты.

— Ты смотри, что делается? Учения что ли какие-то? — Василий оглянулся и погрозил кулаком очередной выглянувшей голове. Неизвестно, увидела неизвестная голова кулак тренера или нет, но результат оказался положительным — она исчезла. Еще громыхнула очередь. А когда смолкла, в тишину словно начали забивать разрывные гвозди гигантским молотком — застучали одиночными.

— Нет. Не может тут никаких учений быть. Это что-то из другой оперы. Но меня сейчас больше волнует другое.

— Что?

— Куда делся дежурный.

— Давай вспоминать, чья сейчас очередь дежурить. Время — полпятого утра, — Смагин наклонился, поднял полусгоревшее полено и хотел подбросить в костер.

— Стой. Куда? — Линейный поймал его за руку.

— А чего? Пока огонь не потух…

— Какой огонь? — Неожиданно Трофим Семенович перешел на шепот, — пока не узнаем, кто там стреляет, нельзя себя выдавать. Как они нас вообще не почуяли раньше?

— Да кто они-то?

— Если б я знал.

Василий Никитич облизал палец и поднял перед собой.

— А потому и не почуяли, что ветер от них тянет.

— Ладно. Будем считать, что пока повезло, но я бы сильно на это не рассчитывал. Твоя вахта с пяти утра, так?

— Так.

— А перед тобой кто?

— Осанов. Блин! — Смагин о чем-то догадался, — неужели туда побежал?

Линейный наклонился и выбрал в груде собранных с вечера дров дубинку побольше.

— Жди здесь. Смотри, чтобы никто по дури за мной не ломанулся. Если вдруг что — уводи детей. По зарубкам иди, не заблудишься.

Всю дорогу сюда Линейный делал на стволах продолговатые зарубки. Василий несколько раз посмеивался над товарищем: «Тут и заблудиться-то негде». Но тот упорно, не замечая смешков Смагина, работал топором, примерно через каждые двадцать метров. Оказалось, не зря работал. Ночью заблудиться даже в знакомом перелеске нетрудно, а тут — лес. Не тайга, конечно, но и далеко не городской парк.

— Смотри, осторожней.

Линейный молча растворился в темноте. Василий Смагин несколько секунд размышлял. Потом решился и направился к ближайшей палатке. Там услышали шаги и кто-то выглянул. Василий наклонился и прошептал:

— Тихо собирайтесь и сидите на месте. Чтобы в случае чего быстро снять палатки и свалить.

— А кто это стреляет, Василий Никитич?

— Пока не знаю. Трофим Семенович пошел проверить. А вы собирайтесь-собирайтесь.

Смагин обошел все палатки и в них сразу зашевелились, закачали бортами. В одной из палаток он узнал Гришу Журавлева и отправил его на окраину леса — на пост. Тот без возражений умчался. Сам отправился к своей палатке, нырнул внутрь и, включив фонарик, тоже начал спешно собирать вещи в два рюкзака — в свой и Линейного.

Постепенно выстрелы раздавались все реже и реже, пока совсем не затихли. Василий набил рюкзаки, выключил фонарик и отправился к потухшему костру. Ветер по-прежнему сыпал в лицо сырость, вместе с ним до слуха Василия Никитича изредка долетали смутные обрывки фраз. Где-то несомненно говорили мужики и делали это громко, никого не стесняясь и не опасаясь. Это тревожило и заставляло внимательно следить за собой и другими, чтобы никто даже не подумал зашуметь.

У палаток толпились дети, шепотом обсуждали стрельбу. Увидев Василия Никитича, они закидали его тревожными вопросами. Он, как мог, постарался успокоить ребят. Хотя беспокойство в душе нарастало. Поразмышляв, Смагин решил, что будет не лишним полностью подготовиться к возможному отступлению. «В данном случае, лучше «перебдеть». Если страхи окажутся ложными, не трудно будет снова поставить палатки на место». Он помахал рукой, привлекая внимание школьников:

— Казаки, девчата. Давайте-ка и палатки тоже свернем. Может так случиться, что эти минуты спасут кому-нибудь жизнь. Вдруг там бандиты. Добро?

Дети молча и дружно рассредоточились. Не прошло и пяти минут, как все палатки были свернуты и уложены в рюкзаки. Когда школьники снова окружили Смагина, в его голову неожиданно пришла следующая трезвая мысль. «Надо их пересчитать, может, еще кого-то нет». Он вновь собрал ребят вокруг себя и в полголоса распорядился построиться по отрядам, как стояли в станице.

— Посчитаю вас, — коротко прокомментировал он невысказанный вопрос.

Школьники торопливо, но молча построились. Смагин поймал себя на мысли, что он первый раз видит, как тихо и в то же время быстро занимают места в строю ученики 9-го класса.

— Оглянулись вокруг, посмотрели друг на друга. Кого нет?

— Осанова нет, — раздался девичий голос. Это Нина увидела, что отсутствует сосед.

— Петьки тоже нет, Ботвиньева.

— Так, — протянул Смагин и мысленно выругался, — вдвоем убёгли.

***

Трофим Линейный испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, его не могли не тревожить загадочные выстрелы полпятого утра в центре Черного леса. А особенно то обстоятельство, что позади него в палаточном городке в эти минуты переживали и волновались, не ведая, что происходит, без малого три десятка подростков, за которых он, Трофим, в ответе. С другой стороны, пробираясь сейчас через ночной лес и держа курс на овраг, он будто вернулся лет на десять назад в свои лейтенантские пограничные годы, что провел в горах Таджикистана. Насыщенность чувств бодрила и навевала ностальгические воспоминания. Увлекшись ими, он чуть не пропустил острый сук, направленный прямиком в живот. Только в последний момент, когда он уже коснулся обломанным концом одежды Трофима, тот резко затормозил, краем глаза заметив серый вытянутый сгусток тени внизу. Остановившись, он вытер внезапно выступивший пот на лбу, и тихо проговорил: «Так, с ностальгией надо заканчивать».

Деревья расступились внезапно, и он очутился на краю оврага. Ни секунды не сомневаясь в правильности действий, он с разбегу скатился на его сырое дно и только там остановился, чтобы принять следующее решение. Одиночные выстрелы гремели все реже. Он понял, что стреляли со дна оврага, метрах в трехстах впереди. Дальше Линейный двинулся пригибаясь и стараясь слиться со стенками оврага. Под ногами хлюпало, ступни скользили по глине. Временами только сук в руке, служивший теперь посохом, спасал Трофима от неминуемого падения.

— Стоять!

Негромкий голос с характерным акцентом, раздавшийся за спиной, прозвучал для мгновенно оценившего всю проигрышность позиции Линейного как приговор. Он замер, сжимая бесполезную теперь палку. Где-то в желудке бешено колотилось испуганное сердце.

— Палку ложи. Руки подними.

Трофим медленно наклонился и положил сук на землю. И в тот же миг он понял, что нужно делать. Он обернулся. Контролируя каждое его движение, в лицо смотрело дуло автомата. Линейный набрал полную грудь воздуха и, падая на спину, закричал во всю силу легких:

— Вася, бегите!

Автоматная очередь заглушила последний слог.

***

Автобус высадил вооруженных казаков за станицей на малоезжей полевой дороге. В просветах голого кустарника виднелся хлипкий мостик через Лабу. Выпрыгивали быстро, без лишних разговоров. Прежде чем выдвигаться, отправили Самогона на разведку — Атаман не хотел попадаться кому-нибудь из станичных на глаза. Конечно, такое событие, как сборы двух десятков казаков в боевой поход, удержать в тайне невозможно, но хотя бы задержать распространение новостей можно было попробовать. Самогон скорым шагом выскочил на мостик, быстро осмотрелся и махнул оттуда рукой — путь свободен. Казаки рванули бегом. На одном дыхании перескочили по его раскачивающимся и временами прогибающимся жердочкам и, не сбавляя хода, понеслись дальше. Заросли начинались сразу после узкой полосы травянистого берега. Всей толпой без строя они тут же скрылись в прибрежных перелесках. Тропок здесь встречалось немало, они выбрали более-менее подходящую по направлению и на первых порах передвигались с комфортом, по крайней мере не лезли в крапивные заросли. Через минуту никакой случайный прохожий, если бы таковой имелся, не смог бы уже разглядеть даже их спины в утреннем полумраке. Постепенно светало. Погода, испортившаяся накануне, продолжала испытывать казаков мокрой холодной сыпью и пронизывающим ветром. Впрочем, холода они не чувствовали. Напротив, когда минут через пятнадцать стремительного бега Атаман дал команду перейти на шаг, от всех валил пар. Кое-кто даже расстегнулся. Пробежка многим казакам далась непросто. В отряде собралось немало возрастных казаков. Василий Иванович, еле дождавшись остановки, схватился рукой за сердце и дальше шел с ощущением боли в груди. Но крепился. К Атаману приблизился Корнелий Петрович. Он шумно дышал, и часто сплевывал:

— Слышь, Атаман.

Никита Егорович и сам порядком запыхавшийся обернулся.

— Я вот, что думаю. Пока мы — старые пердуны, тут пыхтим потихоньку, отправим молодежь вперед? Пусть разведает, что там к чему. А то и помочь нашим успеют. Может, там счет на секунды идет, кто знает.

Жук одобряюще кивнул:

— Правильно говоришь. Кого из своих отправишь?

— Трое у меня из молодых и шустрых. Главный Тишков у них.

— Ну, и у меня столько же наберется.

Атаман подозвал Самогона.

— Коля, сам видишь, мы тут отстаем. Так что давай бери молодых, у кого сил полно, и рысцой вперед. Может, там дети в нашей помощи нуждаются. Мы по вашим следам пойдем.

Николай поправил ремень автомата и, кивнув, убежал вперед, на ходу подзывая казаков:

— Володя Смирнов, Привольнов, ко мне.

Казаки быстро подбежали к Николаю. Он коротко объяснил задачу. Махнул рукой троице павловских, приближающихся шагом. Те ускорились.

— Семен, — представился подбежавший первым совсем молодой парень, наверное, лет двадцати.

— Николай, — пожал руку Самогон, — в армии служил?

— Месяц как дембельнулся.

— Войска?

— Пехота, мотострелки.

— Чему-нибудь учили?

— В атаку бегал, стрелял немного.

— Понятно. А с тобой кто?

— Пацаны доармейские. Этой осенью призваться должны, — Тишков улыбнулся, — они боевые, не сомневайся.

— Я не сомневаюсь. Рванули?

— Рванули.

Самогон побежал вперед. За ним пристроились остальные. Молодежь догнал участковый Журавлев и тоже побежал рядом. Очень быстро они исчезли из видимости. Атаман немного отдышался и оглянулся на казаков. Большинство тоже восстановили дыхание.

— Бегом марш, — сжимая в руке ножны с семейной саблей, Никита Егорович побежал первым.

Следы семерки молодых разведчиков хорошо пропечатались на раскисшей тропке. Ориентироваться было несложно. До тех пор, пока они не свернули в лес. Похоже, Самогон не особо заботился о своих старших товарищах и пер напрямую, перепрыгивая валежины и ямы. Казаки старались поддерживать высокий темп, но надолго их на хватало. В очередной раз Никита Егорович перевел свой возрастной отряд на шаг. Рядом шумно дышал Корнелий. Его заместитель Афанасий сплюнул тягучую слюну и прохрипел:

— Вернусь живым — курить брошу.

Корнелий снял кепку и помахал на себя, не замечая порывов холодного ветра.

— Ловлю на слове. Смотри — народ слышал.

Митрич его поддержал:

— Бросай и правда эту отраву. Наш Атаман видишь, не курит, так летит, не догонишь.

— Если бы, — улыбнулся Никита Егорович. Он вытер, насколько получилось, о траву налипшую на подошвы грязь вместе с листьями и отошел немного в сторону. Отряд растянулся метров на пятьдесят. Последним ковылял согнувшийся Василий Иванович. Никита Егорович приостановился и подождал, пока с ним не поравняется распахнутый Виктор Викторович Калашников. Тот кашлянул и проговорил:

— Я тоже, вроде не курю, а дыхалки никакой.

Атаман придержал его за рукав.

— Витя, там, похоже, Чапаю нехорошо. Еле идет. Задержись, проконтролируй его.

Калашников оглянулся и вытянул шею.

— Понятно, — он остановился и сразу отстал.

Атаман пошел быстрее и вскоре снова занял место впереди отряда.

— Ну, что, казаки, есть еще порох..? — Ему не нужно было особо напрягаться, чтобы докричаться до замыкающих, получалось само собой.

— Пороха нет, Атаман, — отозвался из середины колонны Михаил Гаркуша, — патроны есть.

— Еще немного, и мое ружжо меня придавит, — пошутил Генка Тишков из Павловки.

— Вижу сил полно, раз шутить пытаетесь, — Атаман подтянул молнию куртки к самому подбородку, — бегом марш! — и первым перешел на бег. Казаки, покряхтывая, потянулись за ним.

***

Крик Трофима и очередь долетели до ушей Василия Смагина почти одновременно. Как назло в этот момент, громко топая ногами, прибежал с поста на окраине поляны Журавлев.

— Тихо, — остановил он готовые сорваться с губ Гриши слова.

— …беги… — ветер донес до Смагина обрывок фразы, которую тут же перечеркнула гулкая очередь, без трассеров. Во всяком случае Василий Никитич в небе ее не увидел. А это говорило о многом. «Трофим попался», — определил он и прочистил горло.

— Так ребята, кто что услышал, быстро?

— «Беги», кричали, — отозвалась Валя, будто невзначай подходя к растерянно оглядывающемуся Грише Журавлеву.

— По-моему, «Вася» первое слово было, — Петлюс поднял руку, как на уроке, — Вам кричал, наверное.

И тут Василий все понял. Он раскинул руки, собирая детей к себе ближе.

— Так, ребята. Уходим. Рюкзаки на плечи, и все за мной шагом марш. Быстрым шагом, — Он закинул на спину два рюкзака. — Журавлев — замыкающий. Гриша, проследи, родной, чтоб никто не отстал.

Рюкзаки подпрыгивали в такт прыжкам через ямы и буераки и с размаху били по спине. Котел тихо в пределах допустимого позвякивал на бауле Линейного. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. В самом начале пути он два раза упал. К счастью, без последствий. Разве что немного щека саднила — оцарапал в темноте. Василий мгновенно вспотел. «Долго мы так не продержимся, — мелькали мысли в голове, — Эх, Трофим, как же ты попался? Спасибо тебе от всех нас — крикнуть успел. Хотя, рано благодарить… Еще не известно, что дальше будет. Но все равно, буду надеяться, что удастся сказать это тебе лично. Когда все закончится».

На ходу он оглянулся. Мальчики держались рядом, за спиной, а вот все девочки, похоже, сгрудились в хвосте отряда.

— Так не пойдет, — проговорил в полголоса Василий, притормаживая, и скомандовал, — казаки, давайте все назад, забирайте у девчонок сидоры, и если понадобиться самих на руки берите. Но только, чтобы не отставали. Идем быстро, но аккуратно. А то так и ноги переломать недолго.

Мальчишки сразу приостановились. Девочки и правда уже еле двигались. Журавлев взгромоздил на себя дополнительный рюкзак, кроме своих двух, но это не могло помочь делу — и сам резко сбавил скорость, и остальные отставали по-прежнему. Так что дружная помощь от ребят пришла как нельзя вовремя. Пока снимали-одевали рюкзаки, Василий отошел чуть в сторону и прислушался. Тишина. Шуршал ветер, поскрипывали стволы старых деревьев, сыпало на голову. Кепка уже намокла, и когда он тряс ее, на землю летели крупные брызги. Куртка на плечах тоже придавливала сыростью.

«Лишь бы не заболели, — Василий ускорился и снова пристроился в голове колонны, — хотя, говорят, на войне никакая хворь не пристает».

После перераспределения тяжестей внутри отряда школьники заметно прибавили ходу. Василий посмотрел на часы. В таком темпе они передвигались уже около часа. Погони слышно не было. Это и тревожило, и придавало оптимизма одновременно. «Плохо, если они подойдут бесшумно, — размышлял Василий, оборачиваясь и подгоняя уставших ребят, — впрочем, что изменится, если они подойдут шумно? Нет, надо, что бы они вообще к нам не приблизились. А для этого поспешим, — он усмехнулся. — Вот будет номер, если окажется, что за нами никто не гнался!»

Часа через полтора ускоренного хода ребята стали отставать. Василий увлекся, погрузился с головой в мысли и понял это, лишь когда оглянулся и не увидел за спиной никого. Ближайший подросток — Володя Гриценко — тяжело переставлял ноги шагах в пяти позади. Смагин остановился. Скинул рюкзаки и прижался спиной к ближайшему дереву. «Половина седьмого. До рассвета часа полтора. А до Лабы еще километров десять. Это если мы километров пять прошли. Может, зря мы так спешим? Кто бы знал… — он тяжело вздохнул. — Ладно, надо хоть чуть-чуть отдохнуть».

Школьники подходили по два, по три, реже группой. Поравнявшись с тренером, ребята сбрасывали котомки и падали на траву. Благо, в темноте вся она казалась чистой и густой. Девчонки, несмотря на то, что не несли тяжестей, выглядели не менее уставшими, чем мальчишки, и тоже валились в траву без сил. Последним подошел, кое-как удерживая на плечах съехавшие на бок рюкзаки, Журавлев. Отдуваясь, он кинул их в кучу и упал рядом с одноклассниками. Дети хрипло и громко дышали.

Смагин оттолкнулся от дерева спиной и опять прислушался. Порывы ветра несли в спины мокрую пыль и звуки. Пощелкивали ветки, заплетались, раскачивались. Что-то стукнуло вдалеке, там, где они недавно прошли. Будто дерево о дерево. Приглушенно. И снова тишина. Приклад? От напряжения слуха у Смагина выступили слезы.

— Тихо все! — Школьники послушно замерли и затаили дыхание.

Где-то в глубине леса за самыми дальними деревьями вдруг блеснул короткий луч и пропал. Смагина обдало холодным потом.

— Все ребята, шутки кончились. За нами идут. И, наверняка, не для того, чтобы пригласить на чай.

— А кто идет? — бестолково шепотом поинтересовался Дима Долгов.

— Не знаю кто, но идет — точно — фонарь вон там блеснул. — Дети обернулись в указанном направлении. А первые, самые сообразительные, уже поднимались, торопясь. Глядя на них, заторопились и остальные. У кучи рюкзаков мгновенно образовалась легкая толчея.

— Отставить, — хрипло прошептал Василий Никитич, — рюкзаки бросаем здесь. Живы будем — вернемся за ними. А сейчас все за мной. Журавлев — замыкающий. — Тот кивнул. — Казаки, если у кого из девчонок сил не останется, как хотите — хоть несите их. Но чтобы не останавливаться. От вашей дыхалки сейчас не оценка — жизнь зависит. Бегом марш! — Смагин сразу взял рваный темп. Где местность позволяла, он тут же переходил на бег, А там где деревья, валежник или высокая трава не давали разогнаться, Василий Никитич сбавлял скорость, но всегда старался держать ее максимально высокой. Он рассчитывал на то, что и их преследователи тоже далеко не «бетмены» и им приходится также тяжело, как и его отряду. Все это время он легко выдерживал направление на станицу — помогали предусмотрительно оставленные зарубки, сделанные Трофимом. «Эх, Трофим, Трофим, спасибо тебе»! Свежие, они еле — еле белели на темном фоне деревьев. Василий легко находил следующую зарубку, но только потому, что знал, где искать. Отсчитывал двадцать шагов от предыдущей и поднимал голову. Находил очередную памятку от Трофима, которые Линейный наносил с поразительной точностью, и шел дальше, уверенный, что найдет заметку и еще через двадцать шагов. Он только один раз не сразу обнаружил метку и то потому, что обходил в темноте подозрительный провал в траве — может, блиндаж Великой Отечественной, и немного сместился вправо. Всего метра на три. К счастью, он вовремя понял свою промашку. Сейчас ошибаться было нельзя. Смагин очень надеялся, что преследователи не заметили подсказок от Линейного и идут только по их следам. Это давало шанс оторваться.

«Им же приходится иногда останавливаться, отыскивать, разглядывать с фонарем отпечатки подошв на сырой листве, — размышлял Василий Никитич, — к тому же они не знают, кто идет впереди. Понятно — дети, да и то, не обязательно, что понятно. У современных подростков ступни ничуть не меньшего размера, чем у взрослых. Цыплячий вес и легкие отпечатки? Но чтобы это разобрать в ночном лесу да сделать верные выводы, нужно обладать, по меньшей мере, талантами Чингачкука. В общем, шанс уцелеть есть и вполне реальный».

Не останавливаясь, он несколько раз оглядывался, пытаясь что-нибудь разглядеть в ночном лесу, но кроме бесконечного ряда ближайших деревьев не видел ничего. Дети держались кучно, стараясь двигаться за Смагиным. Они шумно дышали и вообще шли громко, загребая листву ногами, ломая валежник, попадающий под ноги. В густой темноте, когда сырость летит и из-под ног, и с черного неба, трудно было идти по-другому. Василий понимал это и не требовал от них бесшумного передвижения. «Это всего лишь дети, не спецназ», — останавливал он себя всякий раз, когда очень хотелось сделать кому-нибудь замечание. К счастью, даже ветер пока находился на стороне беглецов и продолжал упорно дуть им в спины.

Минут через сорок Смагин объявил короткий привал.

— Не ложиться, — поднял он интонацией двух тут же упавших девочек — не разглядел кто. — Лучше походите немного, восстановите дыхание. Журавлев!

— Здесь я, — тот уже сам приближался к Смагину.

— Отставших нет?

— Нет. Все здесь.

— Еще бы пару минут, и были, — Нина тяжело дышала, опершись рукой о дерево.

— Потерпите, девчата. Вот в такой мы поход вляпались. В самый настоящий боевой. Зато будет что вспомнить и подружкам рассказать.

— Это точно, — согласилась Нина. — Если выберемся.

— Выберемся. Не сомневайтесь, — он глянул на часы. Стрелки уже были видны без подсветки. — Восемь утра. Часа за полтора доберемся. Ну, все. Отдохнули?

Дружное «нет» было ему ответом.

— Значит отдохнули. В том же порядке вперед! — Смагин приподнял все-таки присевшую у дерева Нину и рысцой тронулся с места. «Еще чуть-чуть, и нас будет видно издалека, надо добавить».

Ребята молча заняли уже привычные места в колонне.

***

Казаки во главе с Самогоном вынырнули из-за деревьев так неожиданно, что задумавшийся Смагин вздрогнул и окатился холодным потом.

— Фу ты, напугали, головастики. Вы как здесь?

Дети радостно окружили взрослых дядь и тихо затарахтели, заговорили. Мальчики уважительно разглядывали автомат за плечами Николая.

— Тихо, — он выставил руки, — что у вас произошло?

— За нами идут, Николай. Кто — не знаем, но они стреляли в Тимофея до того, как он успел крикнуть: «Бегите!». Вот мы и бежим?

Подошли остальные бойцы, скучились около Самогона и Смагина. Василия Никитича взял за плечо участковый Журавлев.

— Насколько оторвались, можешь сказать?

— Точно не могу, но где-то час назад видел свет фонаря — метров пятьсот — семьсот до него было примерно. Правда, с тех пор мы приударили. Наверное, теперь дальше ушли. Может, около километра есть.

— Хорошо бы, — Николай переглянулся с участковым, — овражек видел? Пять минут как прошли.

— Предлагаешь там засаду устроить?

— Да. Отличное место. Овраг старый, широкий. Они никого со стороны не ждут, вряд ли будут его края проверять.

— Согласен.

— Василий, свою задачу понял?

— Все понятно. Пойдем с детьми через овраг.

— Тогда давайте, быстро! — он оглянулся. — Казаки, бегом к тому овражку по нашим следам. Только чтобы в сторону не ступать. — Бойцы тут же развернулись и побежали назад. — А ты, — Самогон сосредоточенно глянул на Смагина и внимательно слушающих его детей, — иди строго за нами, следы наши топчи.

— Затопчем, дядя Коля, — Володя Гриценко солидно махнул рукой.

— Вот и славно, — Николай умчался догонять казаков. Отряд школьников быстрым шагом двинулся следом.

Рассвело. Наконец прекратился сыпавший последние сутки то ли мокрый снег, то ли мелкий дождь. Тучи быстро плыли по серому небу. Было зябко и неуютно. Николай Самогон повернулся к пристроившемуся рядом на пропитавшейся влагой траве Семену Тишкову и качнул головой в сторону входа в овраг. Семен молча прищурился. Из-за деревьев появились бородатые фигуры в камуфляже. Самогон тихо начал считать. Получилось восемь. Они шли ходко, поглядывали под ноги и совсем не обращали внимание на склоны оврага. У каждого за плечом весел автомат Калашникова с рожками, перемотанными изолентой. На поясе приторочены какие-то подсумки и ножны с кинжалами.

— Моджахеды, — прошептал Николай.

— Вижу, — отозвался одним губами Тишков и вставил патрон в заранее раскрытый ствол берданы, но защелкивать не стал, опасаясь обнаружить себя щелчком, — что будем делать?

— Сейчас разберемся, держи их на прицеле. — Николай снял автомат с предохранителя и поднялся во весь рост. — Стоять. Кто та… — договорить ему не дали. Три или четыре автоматные очереди скрестились на том месте, где только что стоял Самогон. Николай, предвидевший такой «ответ», успел упасть за козырек оврага на миг раньше выстрелов.

В ответ сверху со всех сторон по моджахедам открыли огонь из охотничьих ружей казаки. Снизу застрекотали по карнизам автоматные очереди. Когда Николай сумел заглянуть в овраг, на его дне, не двигаясь, лежали три тела, еще один моджахед отталкивался одной ногой, пытаясь на спине вползти на пологую стенку. У него не получалось, но он пытался снова, бешено оглядывая противоположный склон и направляя туда автомат. Николай, нисколько не мучаясь сомнениями, одним выстрелом в грудь пристрелил раненого. Тот вытянулся и затих, медленно сползая вниз по склону. В следующий момент рядом с головой Самогона взорвались земляные фонтанчики, сопровождаемые короткой очередью. Самогон пригнулся. Стреляли из-за крохотного кустика на дне. Рядом глухо грохнула бардана Тишкова.

— Еще один дострелялся, — прокомментировал Семен выстрел.

Николай снова поднял голову и внимательно оглядел все пригорки оврага. Укрыться там было сложно, тем не менее где-то еще прятались трое врагов. «Где же они?» — Колька снова приподнял голову, пристально до белых пятен в зрачках разглядывая кочки и впадины широкого дна оврага. Краем глаза он уловил какое-то движение в самом конце балки, будто шевельнулась трава. Самогон еще приподнял голову. И тут метрах в пятидесяти ниже по оврагу резко вскинулись три камуфляжные фигуры и бросились дальше по оврагу, грамотно качая «маятник». Николай выстрелил, раз, другой. Мимо! Загремели выстрелы казаков. Фигуры, словно заговоренные, продолжали убегать, пара секунд, и они скрылись за поворотом балки. С досады Николай выпустил им вслед все оставшиеся пули рожка.

— Эх, гады, ушли… — он вскочил и рванул по краю оврага в сторону скрывшихся врагов. Туда же, сжимая в руках ружья, уже бежали и другие казаки по обоим краям балки. Рядом семенил и пытался на ходу попасть патроном в ствол Семен Тишков. Внезапно впереди загремела длинная, на весь рожок, автоматная очередь. Коротко бухнули охотничьи ружья, три или четыре, и все стихло. Николай поддал жару и вскоре, обогнав по пути Привольного, оказался на краю оврага, делавшего здесь поворот. Казаки бежали по противоположной дальней стороне, им нужно было миновать большее расстояние, чтобы достигнуть этого же места с другой стороны. Самогон притормозил и осторожно заглянул вниз. Толпа тяжело дышащих казаков сидела по краям оврага, направив ружья в его центр. Атаман, оголив саблю, караулил возможное движение неестественно выгнувшихся на земле бандитов, а Митрич переворачивал за плечо лежащего ничком без признаков жизни боевика.

— Казаки! — обрадовался Самогон и сиганул вниз. Следом прыгнули Тишков и Привольнов. С другой стороны балки сыпанули вниз Журавлев, Смирнов и еще двое павловских, с которыми Самогон так и не успел познакомиться.

***

Отстреляв все патроны в рожках, боевики собрались у завала на дне оврага. Кто-то сел прямо над головой мальчишек. Рядом включили несколько фонарей. Стало опасно светло. В щели между веток и листьев мелькал кусочек камуфляжной куртки, когда бандит откидывался назад. Мальчишки сжались в комочки и старались даже дышать беззвучно.

— Оружие, мужики, это вам не игрушка, — услышали они совсем рядом знакомый голос, владелец которого несколько минут назад чуть не обнаружил их, — это серьезный вещь. Сегодня мы постреляли маленько, так это тренировка. Все, кто с нами останется, будут стрелять не по деревьям, а по врагам — неверным. Хватит уже терпеть их на своей шее. Пора поставить этих свиней на то место, где им и место — в свинарнике. И вместе мы это сделаем. Правда, Вано?

— Конечно, Гаир. Наши братья сейчас на всем Кавказе воюют с неверными. Они сделали так, что у них земля под ногами горит. Да, что на Кавказе, в самой Москве в правительстве наши люди сидят. И не просто сидят, а помогают…

У Петра затекла нога. Он крепился из последних сил уже минуты три.

— Витька, — шепнул он на ухо другу, — У меня нога онемела. Терпеть не могу. Если сейчас не вытяну — закричу.

Осанов молча оскалился и прислонил резкий кулак к носу Ботвиньева.

— Убью сразу.

Петро с легким свистом втянул воздух, зажмурился и, стиснув зубы, замер.

Яркий луч скользнул по «крыше» их ненадежного убежища, и оба сразу притихли. По завалу полезли несколько боевиков. На головы мальчишкам опять посыпались ветки и листья. Они пригнулись и замерли. Перебравшись на ту сторону, боевики прокричали оставшимся у завала:

— Пока, мужики.

— Пока, пока, — ответили им прямо над головами мальчишек, — завтра заходите еще.

— Придем. Обязательно.

Топот многих ног стал удаляться. Но над головой еще долго тихо разговаривали несколько человек.

— Сделай что-нибудь, — Петро наклонился к уху Витьки, я больше не могу терпеть.

— Терпи через не могу, — прошипел Петро еле слышно.

И в этот момент дальше по оврагу, может, метрах в пятидесяти закричал Трофим Семенович — мальчики безошибочно узнали его голос: «Вася, бегите». Ученики в ужасе напряглись. Петро мгновенно открыл глаза. Очередь из автомата оборвала крик учителя на последнем слоге. Воспользовавшись ее грохотом, Петро быстро приподнялся и с помощью рук выкинул онемевшую ногу куда-то под Витьку.

— Уммм, — облегченно промычал он еле слышно вместе с оборвавшимися выстрелами.

Наверху сорвались с места, застучали сапоги, запрыгали с кхеканьем через завал боевики и умчались в сторону выстрелов.

Витька приподнялся и попробовал выглянуть в щелку. Но в сгустившейся мгновенно темноте можно было увидеть разве что собственную ладонь, осторожно раздвигавшую ветки, да и то очень смутно. В стороне замелькали фонари, и до их слуха долетели встревоженные и злые голоса боевиков. Разобрать, что говорили, не удалось. Внезапно голоса смолкли и перестали раскачивать пространство оврага лучи желтого света. Одна узкая полоса от фонаря мелькнула по склону балки, направилась в их сторону и начала приближаться, раскачиваясь в такт шагам невидимого хозяина.

— Идут, — шепнул Витька и медленно сполз на дно ямы.

Петро прошипел:

— Тише, ногу отдавишь.

Витька молчком поерзал и устроился так, чтобы не мешать другу.

— Как нога?

— Отходит чуть-чуть. Уже легче.

— Шагай быстрее, — донесся до них недовольный голос боевика.

— А то мы тебе вместо перевязки второе плечо прострелим, — подхватил другой и хохотнул в одиночестве.

Зашуршали листья рядом с завалом, прохрипел тихий матерок и на слабое перекрытие их норы упало что-то грузное. На головы мальчикам посыпалась листвяная труха, ветки хрустнули, и это «что-то» наверняка свалилось бы сейчас вниз прямо на учеников, если бы Витька не среагировал и не подставил под него плечо. «Грузное» простонало и голосом Трофима Семеновича выдавило: «Скоты».

— Слышь, ты, чмо вонючее, за «скотов» ответишь, — первый боевик наклонился, — подсвети, — попросил он товарища и крепко приложился прикладом к ране в плече Линейного.

Тот крякнул, взвыл и выгнулся, придавив еще сильнее держащего его Витьку. Осанов скривил голову вниз.

— Помогай, что сидишь.

Петро тут же подскочил и, суетясь, подставил свое плечо под тело учителя с другой стороны. Осанову сразу стало легче, и он облегченно выдохнул. Учитель еще дернулся и притих.

— Эй, ты чего? — забеспокоился первый боевик.

— Ты что, его убил что ли? — в голосе второго тоже появилось беспокойство.

— Да ну, какой убил? — без прежней уверенности отозвался первый, — так, отрубился, наверное. Ну, да, — сказал он чуть позже, успокоенный, — дышит. Эти гяуры, живучие.

— Ладно, но ты больше его не трогай, нам его вообще-то приказали перевязать. Значит живым нужен.

— Хочешь — перевязывай, я не буду об него руки пачкать.

— А мне что, больше всех нужно? И так не сдохнет. А подохнет — туда и дорога. Лучше, давай костер разведи.

— Ладно, а ты его охраняй пока.

— Да, что его охранять? Куда он денется?

— Посвети мне, а то тут дров много, а не видать ничего.

Свет фонаря переместился в сторону и закачался на другом краю завала. Захрустел выдираемый из кучи валежник.

Витька нащупал рукой связанные за спиной руки учителя и сжал его скрюченные пальцы. Пальцы ответили крепким до судороги пожатием. Осанов опустил ладонь вниз и очень медленно вытянул из ножен кинжал. Устроил его режущую часть на бечовке, стянувшей запястья Линейного и начал, не торопясь, пилить. Острый кинжал легко перерезал одну веревку, другую. Руки Трофима Семеновича оказались свободны. Почувствовав это, он зашевелил пальцами, разминая, и ухватился за лезвие кинжала. Витька понял, что кинжал нужен учителю и послушно отпустил его.

В этот момент рядом чиркнула спичка, и слабый огонек осветил груду дров на земле.

— Ты не на меня смотри, — проворчал первый боевик, подкидывая мелкие палочки в разгорающийся костер, — а на этого.

— Да чего на него смотреть? — второй щелкнул сломанной веткой, — труп лежачий.

— Посмотри — дышит вообще, нет.

Второй хрустнул костями в коленках — поднялся.

— Эй, ты! Урус! Живой?

Мальчики почувствовали, как дернулся учитель, выхватывая руку с кинжалом из-за спины. Глухой «чмок», короткий стон, падение. Трофим Семенович подскочил, оттолкнувшись от плеч учеников. Протяжный удивленный крик «Аааа..», перешедший в утробное «бульк». Они услышали, как тело боевика завалилось на бок, потом слабый вскрик учителя — похоже, больную руку задел… Наконец усталый прорывающийся сквозь боль голос Трофима Семеновича произнес:

— Вылезайте уже, бродяги.

Глупо улыбаясь, мальчики бросились в наполовину развороченное отверстие норы.

Школьная линейка

У школьного забора стояли в ряд милицейский УАЗик и незнакомая дорогая иномарка. Из-под ее открытой дверцы выглядывала нога в штанине с лампасом. Рядом пригнувшись, ритмично кивал головой начальник районной милиции Жигулев. Увидев приближающегося Атамана с казаками, он махнул Жуку рукой:

— Никита Егорович, подойди на секунду.

— Подождите меня в школе, я быстро, — оглянулся Атаман.

— Может, с тобой пройтись? — Корнелий встал рядом с Жуком.

— Не стоит. Сам разберусь.

Митрич вышел вперед и задержал Атамана за руку:

— В самом деле, Егорыч, давай мы с тобой к милицейскому начальству прогуляемся.

— Да что вы в самом деле? Дети же ждать будут. Начинайте без меня. Я подойду. Виктор Иванович, ты как, выступишь, если что?

Осанов покряхтел:

— Я-то выступлю. Но там, Атаман, твоего слова ждут. Так что не задерживайся.

Семен Семенович Жигулев снова нетерпеливо замахал рукой.

Атаман кивнул и шагнул к иномарке. Казаки, подозрительно оглядываясь на милиционеров, не торопясь, потопали к школе.

— Никита Егорович, ну ты чего так долго? С друзьями расстаться не можешь?

Атаман, не отвечая Жигулеву, приблизился, пожал потянутую ладонь и заглянул в салон машины. На него хмуро поглядывал лысоватый с пузиком, явно армянин, полковник милиции. Он качнул головой в сторону салона:

— Садись, Атаман, разговор есть.

Никита Егорович распрямился и сунул руки в карманы форменных казачьих штанов с красными галунами:

— А почему бы здесь не поговорить? На свежем воздухе. Но только учтите, у меня времени в обрез. Дети ждут.

— Долго не задержу, — полковник выжидающе глянул на начальника РОВД. Тот отвернулся, сделав вид, что его этот разговор не касается.

Полковник осуждающе цокнул:

— Какие вы все… — он неожиданно шустро выставил вторую ногу и вывернулся из машины. Хлопнул дверцей сильней, чем надо было, и повернулся к Жуку:

— Ну, давай на свежем воздухе, тоже вариант. Майор, здесь подожди. Мы с Атаманом пройдемся немного. — Он первым шагнул по асфальтовой тропинке вдоль школьной ограды. Жук пошел рядом.

Мимо них проскочили двое мальчишек без курток — наверняка, курили за углом и опоздали на построение. Никита Егорович демонстративно глянул на часы.

— Разговор у меня к тебе недолгий, — милиционер смотрел вперед, — дело в том, Никита Егорович, что ты в такие серьезные игры залез, что я даже не знаю, вылезешь ли ты из них живым или не вылезешь.

— Для начала, прежде чем угрожать, можно было бы и представиться.

Милицейский начальник хмыкнул:

— Полковник Цикарян тебе не угрожает, а наоборот, переживает за тебя. Угрожать тебе будут другие люди, конкретные.

— Что от меня хочешь услышать?

— Да что теперь от тебя можно услышать? Мне просто самому интересно, как ты на этих боевиков-то вышел? Кто рассказал? Ты так об этом нигде и не упомянул.

Жук вытащил руки из карманов и остановился:

— Я все, что знал, вашим людям еще вчера рассказал. И объяснительную написал. Там все изложено. А кто рассказал — то вас не касается. Сорока на хвосте принесла.

Цикарян остановился напротив и запахнул китель:

— Читал я твои… «записки путешественника». Там ни про какую «сороку» не сказано. И вообще, ты там многое не договорил, я так понял.

— Например?

— Например, не ясно, из чего вы стреляли. Если только из охотничьих ружей, то почему в трупах пули 7.62? От китайских «Калашниковых»?

Атаман молчал, глядя в сторону. Не дождавшись ответа, Цикарян продолжил:

— И еще как-то непонятно ты написал, с чего это вы вообще начали стрелять по людям?

— Как это с чего? — Атаман склонил голову набок и прищурился, — потому что по нам стреляли. Мы защищались. Или у вас другие сведения?

Полковник помолчал, разглядывая прутья железного забора.

— Да как тебе сказать. Есть у нас сомнения, что защищались. Свидетелей-то нет.

— Как нет? Да у нас десятки свидетелей.

— Дети что ли? Да какие из них свидетели? Не один суд их слова не примет.

— А казаки, вам что, тоже не свидетели?

— Казаки, может, и свидетели, — полковник упер тяжелый взгляд в переносицу Атамана, — но это смотря для кого. Я вот, например, им не верю.

Атаман выдержал взгляд милиционера и хмыкнул:

— Кто ты такой, чтобы не верить?

Полковник будто потерял интерес к происходящему.

— В общем, я тебя предупредил. Можешь рассчитывать на большие, — полковник выделил интонацией это слово, — неприятности. Можно сказать, вручил тебе «черную метку». А ты теперь думай.

— Да я уже все подумал. Можешь этой меткой утереться.

Глаза у полковника превратились в две злобные щелки.

— Смотри, Атаман, как бы тебе не ошибиться…

— Сорок пять лет уже смотрю. Напугал, аж коленки дрожат.

Полковник скрежетнул зубами, матернулся и, круто развернувшись, зашагал к машине. Жигулев растерянно поглядывал то на Жука, то на приближающегося решительно полковника. Цикарян махнул рукой майору: «Заводи, поехали» и плюхнулся на место водителя. Жигулев торопливо побежал к своему «УАЗику». Атаман плюнул под ноги и направился к школьному крыльцу. Позади завелись две машины и резко рванули с места. Он не оглянулся.

Настроение после непонятного разговора с милицейским начальником упало. Впрочем, увидев полный спортзал, забитый школьниками и взрослыми, он отбросил все неприятные мысли и, улыбнувшись, смело прошел к группе казаков, кучковавшихся за спиной директора и учителей. Директор Анна Станиславовна Тихомирова, пожилая с высокой прической и строгим взглядом, который не смягчала даже искренняя улыбка, увидев приближающегося Никиту Егоровича, закруглила речь и полуобернулась к казакам.

— А теперь мы предоставим слово Атаману казачьего войска станицы Курской Никите Егоровичу Жуку.

— Вовремя ты, — улыбаясь, бросил Митрич.

Никита Егорович снял папаху и, держа ее в руках, смело вышел в центр зала. Дети смотрели на него широко открытыми глазами. В этот момент он не понял — почувствовал, что они ему верят и все, что бы он сейчас ни сказал, они примут как образец для подражания, как слово-действие, как истину. И сейчас надо очень ответственно подойти к собственным словам.

— Друзья, казаки! Ну, во-первых, день добрый, — начал Атаман, и его фраза прозвучала для школьников как команда «вольно». Во всяком случае они расслабились и заулыбались. Краем глаза он заметил, как в стоящей несколько в стороне делегации школьников из Павловки Валя Иванова махнула ему ручкой, а Витька Осанов уже из середины строя низким басом проговорил:

— Добро Атаману.

Его возглас подхватили остальные, и Никите Егоровичу пришлось секунд десять пережидать, пока они, наконец, успокоятся.

— Благодарю, друзья, за поддержку, — он поднял руку, и дети стали понемногу затихать. Дождавшись тишины, Никита Егорович продолжил. — Несколько дней назад мы вернулись из похода, вы знаете об этом?

— Знаем! — отвечали ему множество голосов.

— И знаете, что произошло в Черном лесу?

— Знаем.

— Еще расскажите…

— Рассказывать не буду, чтобы время ваше не занимать, товарищей своих расспросите, если еще не расспросили. Я хочу сказать, что то, как девятиклассники повели себя в самых настоящих боевых условиях, когда за ними шли бандиты-боевики-наемники, говорит о многом. Например, о том, что нам, казакам, есть на кого опереться. И смена нам растет… — он улыбнулся — не хотелось говорить банальность, — нормальная в общем смена. Мы можем гордиться нашими станичниками, несмотря на то, что они еще дети. Хочу высказать благодарность нашим соседям — уважаемым школьникам из Павловки, которые наравне с нашими курскими ребятами достойно вынесли все тяготы неожиданно сложного и опасного похода. — Павловские заулыбались, курские с интересом заоглядывались на соседей, а Корнелий Петрович показал своим землякам большой палец. Никита Егорович оглянулся на Василия Смагина, держащего в руках папку. Позади него выглядывал заместитель павловского атамана Афанасий с несколькими пакетами в руках.

— Василий Никитич, Корнелий Петрович, попрошу вас помочь мне.

Смагин развернул папку и подошел к Атаману. Довольный Заболотный взял у Афанасия пакет и тоже встал рядом.

— Вот в этой папке, — Атаман постучал ладошкой по ее содержимому, — Почетные грамоты, которые мы сейчас и вручим. А вот в этих пакетах, — он показал рукой, — скромный подарок, который для вас, ребята, подготовили наши соседи и друзья из казачьей сотни станицы Павловской. Скажу по секрету — здесь макет настоящего казачьего поста, который вы можете поставить себе на стол. И он будет напоминать вам, кто вы есть и что вы можете и должны сделать согласно своему казачьему происхождению. А чтобы никто не сомневался — казак он или не казак, мы вас сейчас примем в нашу сотню. А двоих из вас. Вы, наверняка, уже знаете, о ком я говорю, мы наградим особо. Хотя, по-хорошему надо бы им сначала всыпать хороших… но у нас, как говорится, победителей не судят. — Он усилил голос. — Для тех, кто, может быть, еще не слышал подробностей — они ребята скромные — скажу: мальчики спасли вашего раненного в плечо учителя Трофима Семеновича и помогли ему отбиться от двух боевиков. Сейчас Линейный в безопасности и передавал всем привет из больницы. — Он оглянулся на Осанова, — Виктор Иванович.

Вперед выбрался и остановился по правую руку от Жука начальник штаба, в руке он сжимал две новенькие нагайки.

Смагин подал Атаману первую грамоту.

— Итак, награждается Почетной грамотой «Достойный казак» ученик девятого класса Курской школы номер один Осанов Виктор.

Под бурные аплодисменты вывалился весь красный от смущения Витька и, опустив голову, проковылял к центру спортзала. Неловко перетаптываясь, он ухватил двумя пальцами грамоту, осторожно принял пакет и взял как драгоценность свободной рукой нагайку от деда. Виктор Иванович, сам чуть не прослезившийся, взъерошил Витьке белокурый чуб, чем ввел того в еще большее смущение.

А Атаман держал в руках уже следующую грамоту:

— Почетная грамота вручается … Петру Ботвиньеву.

Расталкивая товарищей, из заднего ряда вывалился худой и длинный Петр. Смущенно улыбаясь, он двинулся к Атаману. В зале зааплодировали.

Залетные

Незнакомую подержанную «девятку» на своей улице Атаман заметил еще в обед, но занятый мыслями о делах автоколонны поначалу значения ее появлению не придал. Мало ли кто может подъехать к соседям. Густо тонированные стекла «жигуленка» делали их полностью непроницаемыми, и Никита Егорович, мазнув через окно «Нивы» взглядом по припаркованной в начале улицы на «ничейной» земле машине, тут же о ней забыл.

Прежде чем зайти в контору, Атаман свернул к развалинам животноводческого комплекса напротив автоколонны. Последние пару недель казаки работали тут по сменам. Ходили, как на дежурство, в патрули. Подремонтировали одно самое целое здание — барак шесть на десять метров. В нем планировали разместить первых двух лошадей, которых колхоз по цене мяса продал войску, все равно бы их отвезли на живодерню. Прошел через завалившуюся ограду, подумал, что пора бы уже заняться и ею, мельком кинул взгляд на брошенные у входа два велосипеда — один показался ему знакомым, и остановился в распахнутых дверях сарая. И сразу услышал гулкие молодые голоса, доносящиеся из одного восстановленного отделения — дощатого загона — в дальнем конце пустого барака. Он пошел на голоса.

— Не так, — донесся до него поучительный голос сына Степана, — мягче три, но уверенно, вот так.

Атаман невольно пошел тише. У загона он заглянул через прясло. Степан натирал щеткой недавно еще колхозного, а теперь казачьего коня, который вздрагивал кожей и умным глазом одобрительно поглядывал на юношей. Рядом со щеткой в руках стоял и внимательно следил, как он это делает, Семен Тишков из Павловки. В соседнем отделении, волнуясь, переступала кобыла. Атаман улыбнулся и, старясь не нашуметь, отступил. Осторожно ступая, он вышел из барака и только завернул за угол, как чуть не столкнулся с Ивановым. Рука у Алеши первый раз срослась неправильно, и ему ломали ее повторно в больнице. Но теперь все неприятности были уже позади. Недавно ему сняли гипс, и он уже несколько дней ходил на работу. За плечом у Алексея висел мешок.

— Здравствуйте, Никита Егорович, — Иванов остановился и сбросил мешок на землю. В нем звякнуло.

— Привет. — Жук невольно заинтересовался содержимым мешка. — Что у тебя там?

Алеша наклонился и развязал веревку:

— Вот, с отцом делали.

Из холстины выглядывали новенькие подковы.

— Неужто сами? — Атаман присел и взял в руки увесистую подкову. Покачал и бросил назад.

— Сами, конечно. Отец в основном стучал. Из меня еще слабый помощник.

— Перековывать будете?

— Да, надо бы. Старые совсем постирались.

— Кто будет подковывать?

— Да я. Отец научил. Справлюсь. Ничего сложного.

— Ну, хорошо. Действуй. Мальчишки там еще, коня чистят. — Он кивнул и пошел дальше. Иванов закинул мешок на плечо.

Атаман вышел на улицу. «Когда они успели конюшню заселить? — размышлял он по дороге, — и Степан ни словечком не обмолвился. Наш главный коневод Андрюха Роденков, наверное, подсуетился. Ну, молодец! Впрочем, я в последние дни так замотался, что и немудрено было что-то пропустить. — И уже перед шлагбаумом он сообразил, что его больше всего пару минут назад удивило и обрадовало: система-то работает, шестеренки крутятся, решения принимаются. И уже не всегда в этом хорошо отлаженном механизме требуется его, Атамана, личное участие. Значит, если даже, не дай Бог, конечно, с ним что-то случится, или придется уйти из Атаманов по каким-то причинам, то казачье войско не развалится. Будет работать по плану, а дел ими намечено на несколько лет вперед. Вот, например, по весне решили взять землю у колхоза в аренду, гектаров десять. Засадить арбузами и помидорами. Если получится, то можно будет со временем и весь колхоз, а точнее, Акционерное общество, под казачью власть забрать. Все равно все паи у наших станичников в руках. Соберем собрание и переизберем председателя. Со временем можно так развернуться! Настоящую народную власть организовать». Никита Егорович мечтательно прищурился и ускорил шаг. В приподнятом настроении он миновал проходную.

На территории колонны у ангара его встретили два возбужденных механика: Виктор Викторович и Василий Иванович. У Чапая серьезно прихватило сердце на пробежке в лесу. Калашников тогда проводил его до дома и обратно к казакам уже не побежал, справедливо рассудив, что к основным событиям не успеет. Правда, потом он Жуку не забыл эту свою обиду высказать. Никита Егорович обиды не принял, поинтересовавшись: «Что, по-твоему, пусть Куров помирает там, в лесу? А ты зато в войнушку бы в это время поиграл?» Возражений на такой убийственный аргумент Калашников не нашел.

Атаман разрешил Василию Ивановичу несколько дней отлежаться дома, в больницу тот все равно не собирался, и вот сегодня с утра он уже носился по автоколонне, а сейчас ругался с коллегой.

— Как ты себя чувствуешь? — перебил его Жук.

— Да пойдет, — отмахнулся он, — ты послушай, Егорыч, трал на Песчаной площади опять накрылся, надо срочно выезжать — смотреть, что с ним, а этот — Викторович — не пускает.

— Что говорит? — благодушно поинтересовался Жук.

— Что говорит? — сбавил напор Чапай, — говорит, делать, мол, там нечего, не пущу и все. Еще один начальник выискался.

— Конечно, нечего, — подтвердил Калашников, — что ему там делать? Там у нас водитель толковый — сам разберется. Ночью трал встал — водитель с рассветом начал возиться. Я уже мастеру Голубятнику позвонил, тот говорит, что справятся своими силами.

— Да какими своими силами?

— Стоп, — Никита Егорович поднял руку, — ты горячку-то не пори, Василий Иванович. Правильно он говорит. Нечего там делать. Тем более мастер сам сказал: справятся. Ты что, Голубятнику не доверяешь?

— В нашем деле, как в разведке в тылу врага, никому нельзя доверять, — проворчал Чапай, — только расслабишься и… получай и расписывайся.

— Ну, ладно, — Атаман положил ему руку на плечо. — Тоже мне Штирлиц нашелся с Мюллером вместе. У меня к тебе вообще-то дело.

— Какое дело? — Василий Иванович заинтересованно повесил на нос очки и уставился на Атамана внимательными глазами.

— Ты мне когда еще обещал музей показать, а все никак не кажешь.

— Так тебе же все некогда.

— Отговорки все это, — усмехнулся Атаман, — вот как раз сейчас время есть.

— О, ну так пошли. — Василий Иванович обрадованно снял очки и торопливо уложил их в походный футляр, — Я тебе и расскажу, и покажу. По-моему, очень интересно получилось.

Атаман подмигнул на редкость уравновешенному Виктору Викторовичу и, приобняв Курова, рассказывающего про замечательное помещение, которое им выделил Парамонов в сельсовете, направился вместе с ним мимо шлагбаума к своей «Ниве».

Атаман собирался заскочить в музей минут на пять, а пробыл там не менее сорока. Василий Иванович незаметно увлекся и с такой горячностью рассказывал Жуку о собранных здесь старинных саблях, горшках и прялках, что Никита Егорович невольно заслушался.

— Музей собирали со всей станицы, — делился Куров, — несли охотно, все, что осталось от тех времен. У них пропадает. А у нас все-таки делу послужит. Часть я принес. Но самую ценную лепту внес дед Митрич. Он и седло притащил настоящее казачье, и саблю старинную, и плетку, которой еще его, мальцом когда был, пороли.

Жук остановился у необычного старого кинжала с белой костяной ручкой. Ручка от времени потрескалась, обоюдоострое лезвие потемнело, но, удивительно, ржа его не тронула.

— А это кинжал с двумя историями, — заметив его заинтересованность, Чапай снова надел очки, — его нам вчера внук начальника штаба Осанова принес, Витька. По его словам, нашел на развалинах мельницы, в полузасыпанном подвале. Не знаю, чей, но кинжал, несомненно, интересный. Той давней его истории мы, к сожалению, не знаем, имя его прежнего хозяина нам тоже неизвестно, но новую историю сейчас расскажу. Этим кинжалом Витька перерезал веревку на руках Трофима Линейного, а потом тот им же двух боевиков жизни лишил. На нем даже кровь еще оставалась. Я смыл, — пояснил Чапай, заметив, что Атаман наклонился, пытаясь ее разглядеть. — Правда, эту историю всем рассказывать нельзя — Витька кинжал от ментов заныкал, а сказал, что потерял. Если они узнают, то, наверняка, реквизируют для своих следственных экспериментов. А там, как пить дать, или пропадет, или еще что-нибудь.

— Интересно… — протянул Атаман, — с удовольствием послушал тебя. А что школьники сюда ходят?

— Ходят. У нас уже график составлен. Все потихонечку пройдут. Ну, тут дело в том, что у нас два казачьих музея в станице получилось: у нас и в клубе. Думали мы с Виктором Ивановичем соединить их в один. Но потом отказались от этой идеи.

— Почему?

Василий Иванович оторвался от разглядывания кинжала:

— Во-первых, все экспонаты ни в то, ни в это помещение не поместятся. А выставлять по частям — это не дело. А, во-вторых, мы решили, что у каждого музея будет как бы своя специализация. Собственно оно так само собой и сложилось. В том музее больше рассказывается о знатных станичниках, о фронтовиках, о Жигалове — Герое Советского Союза, председателе колхоза Зарецком. А о казаках там как бы во вторую очередь. А здесь вся экспозиция посвящена истории казачества в станице. Мы, может быть, со временем вообще сделаем музеи полностью тематическими. Там — знатные станичники и через них — история последнего столетия. А здесь — все, что связано именно с казаками и укладом жизни до революции. Думаю, что о геноциде казаков, что был организован в двадцатых-тридцатых годах прошлого века, тоже здесь расскажем. Сделаем отдельную экспозицию.

— Добро! — Атаман подошел к дверям. — Надо. Надо нашим школьникам свою историю знать. И плохую и хорошую. Благодарю за интересную лекцию, Иваныч. Мне очень понравилось. И вот еще. — Никита Егорович пригладил густые усы и почесал подбородок. Несмотря на атаманскую должность и положенную по этому случаю бороду, Жук никак не мог решиться на смену облика. Он так привык к своему голому подбородку, что просто не мог заставить себя не трогать вечером бритвенный станок. Ноги сами топали в ванну, а руки тянулись к помазку и бритве. Тут еще и супруга сразу же начала активно возражать против повышенной волосатости на лице мужа. Считала, что это его состарит. Единственное, на что он смог решиться сам и договориться с женой — это отпустить усы. Но и к ним, хоть и носил уже второй месяц, никак не мог привыкнуть. — Я, наверное, свою семейную саблю в музей принесу. В пользование, так сказать. Если вдруг куда понадобится, то заберу. Пойдет так?

— Отчего не пойдет? Неси саблю. Про нее у Осанова история есть и не одна, пожалуй. Так что это хорошая мысль.

— Ну, добро, — Атаман приоткрыл дверь, — ладно, поехал я, дела ждут.

— Ехай, прощаться не будем.

Никита Егорович вышел в коридор. В его конце в одном из кабинетов работала Вера. Пока он раздумывал заглянуть к ней или не стоит беспокоить, в кармане зазвонил телефон. Определитель номера высветил абонента — Камарин.

— Слушаю.

— Ну, привет, геройский Атаман, — голос Камарина звучал невесело, — наслышан о ваших подвигах, хорошо поработали. Можно сказать, несколько террористических актов предотвратили.

— Это дела уже прошлые, что у тебя нового?

— Новости не радостные, — он покряхтел в трубку, — Гуталиева отпустили.

Атаман от неожиданности крякнул:

— Вот это да! Как отпустили? У него же наркотики нашли. Целый пакет.

— Ну что тебе на это сказать? Разговор не телефонный. Как-нибудь подскочу к тебе, поговорим поподробней. А сейчас я звоню предупредить, чтобы держался настороже.

— Это как, настороже?

— Как-как… Маленький что ли? Такие люди, как цыган ваш, слов на ветер не бросают. Если сказал, что отомстит, значит, так и сделает. Тем более, что сказано-то было при свидетелях. Ему теперь отступать некуда — уважение потеряет. Ты последнее время ничего подозрительного не замечал?

— Преувеличиваешь ты, по-моему. — Атаман между делом подошел к «Ниве» и сейчас доставал ключи из барсетки, прижав трубку к уху, — забыл он, поди, давно про угрозы свои. Да и в моей станице — что он мне сделает, здесь все на виду.

— Не скажи, — не согласился Станислав Юрьевич, — эти ребята на таких рэкетирских делах собаку съели. Ну, в общем, я тебя предупредил, а ты думай. И по сторонам внимательно смотри. Заметишь, что подозрительного, ну там, человечка какого-нибудь неизвестного пару раз подряд или машину незнакомую, всю затонированную, что около твоего дома стоит несколько часов, на ус намотай и проверь-таки. Ты же не один живешь. У тебя жена есть, дети. Они, может, тебе и ничего не сделают, а вот родным твоим могут попробовать — тебе же так еще больнее будет. Так что тебе решать.

Никита Егорович присел на сиденье:

— Ладно. Тут ко мне на днях еще один интересный типчик приезжал. Тоже угрожал.

— Кто такой? — голос Камарина стал строже.

— Полковник один, милицейский.

— Не Цикарян случайно?

— Он. Как догадался?

— Очень интересная новость. Но не неожиданная. Мы к нему по нашей части уже второй месяц присматриваемся. Хитрый гад. Все никак близко подойти не получается. У него в верхах какой-то покровитель высокий обосновался. Ну, ничего, доберемся и до него, и до его московского покровителя. Ты, главное, к совету моему прислушайся. Ох, чует мое сердце, разворотил ты муравейник. Теперь пойдут события, только бы не опоздать.

Никита Егорович уже вставил ключ в скважину системы зажигания и собрался заводить, но вдруг замер, вспомнив незнакомого «жигуленка» на улице.

— Ладно, Юрьевич, благодарю за предупреждение. Буду смотреть внимательней. А когда ты подъехать-то собираешься?

— Точно не знаю, думаю — завтра-послезавтра.

— Предупреди заранее. Рыбалку на Лабе организуем, если погода позволит. Я-то сам уже несколько месяцев собираюсь да никак не соберусь. А так хоть повод будет.

— Договорились, — Камарин улыбнулся в трубку, — до встречи.

— Прощевай.

Кинув трубку мобильного телефона на переднее сиденье рядом, Никита Егорович спешно завел машину и выехал на дорогу. Этот затонированный «жигуленок», пригретый осенним солнцем на родной улице, словно змея на груди, занозой засел в голове, и, чтобы убедить самого себя, что тревога напрасна, Атаману просто необходимо было взглянуть на него еще раз. Он быстро добрался до своей улицы и перед поворотом сбавил скорость. На улицу он выворачивал медленно, внимательно поглядывая по сторонам. Подержанная «девятка» стояла на старом месте. Николай Егорович на второй скорости проехал мимо, стараясь особо не приглядываться к ее окнам, чтобы не вызвать подозрения. Тревога кольнула в сердце. Что-то с этой машиной было не так. Уже миновав ее, он понял что вызвало его беспокойство — от нее исходило напряженное недоброе внимание. Чужой взгляд будто тронул его через темное стекло, оставаясь невидимым. Атаман невольно поежился. Но зато теперь он почти не сомневался, что в машине враги, и они приехали за ним.

Дети еще не пришли. Степан, как Жук недавно убедился, работал на конюшне, дочка ходила на продленку и возвращалась домой не раньше четырех. Стрелки на часах показывали только начало четвертого. Атаман припарковался у ворот своего дома и, не торопясь, вошел во двор. Открыл ключом дверь и толкнул ее. Дома было тихо, в коридоре стоял «запах спокойствия». Он достал трубку мобильного телефона и решительно набрал номер Митрича.

— Слушаю, Егорыч, — голос энергетика, как всегда, казалось, был полностью лишен эмоций.

— Алексей, тут такое дело. У меня на улице какой-то подозрительный «жигуленок» стоит, с самого утра.

— Проверить что ли? — Митрич признавал только конкретные действия.

— Наверное, надо бы. Мне тут недавно Камарин звонил, нашего общего друга выпустили сегодня утром.

— Гуталиева?

— Его.

— Они что там с ума сошли? Там же улик взвод хватит посадить, — спокойствие Митрича как рукой смахнуло.

— Взвод может и хватит, а вот одного цыгана, наркотой, считай, в открытую торгующего, мало оказалось, как видишь.

— Ну, ничего, мы к нему еще разок наведаемся. Хорошо поищем, еще найдем что-нибудь. Не может быть, чтобы у него гадости какой-нибудь в доме припрятано не было.

— Ладно, об этом потом подумаем. Как будешь действовать с «жигуленком»?

— Да что там думать? Сейчас возьму ребят, подкатим к ним, всех, кто есть, из машины вытряхнем, да и расспросим хорошенько.

Атаман подтянул табуретку из кухни и уселся в коридоре.

— Подожди. Так в лоб, пожалуй, не надо.

— План есть? Говори.

— План-не план, так размышление. А если они упрутся и ничего не скажут. Что с ними делать?

— Ну, постараемся, чтобы не уперлись.

— Что, ты их пытать что ли будешь? Нет, тут надо по-другому действовать. Потому как если спугнем их сейчас, в следующий раз они по-другому к этому вопросу подойдут, а как именно — мы можем и не узнать заранее. Надо их на деле брать.

— Что предлагаешь?

— Думаю так. Для начала надо своих обезопасить. Отправь человека в сельсовет. Пусть супругу заберет, я ей сейчас позвоню, потом дочку из школы заедут возьмут, и куда-нибудь их отвези на время, от дома подальше главное. Пусть посидят у… хотя бы у Веры Петровны. Она сейчас дома должна быть. Но только одну не оставляйте. Пусть кто-нибудь из казаков подежурит с ними. И сына предупреди. Он в конюшне напротив автоколонны с лошадьми возится. Пусть, пока все не закончится, домой не суется.

— Добро, а ты что будешь делать?

— Дома посижу.

— А мне что?

— А ты подъезжай ко мне по соседней улице со стороны огорода, там Василич, хороший мужик, объяснишь ему — он пропустит. Забора у нас там нет — межа. Возьми с собой пару казаков покрепче. Самогон должен быть в колонне, его и еще кого-нибудь.

— Все понял, выезжаем.

— Да ты не торопись. Пока светло они вряд ли на что-нибудь решатся. Думаю, если через час подъедете, в самый раз будет.

— Хорошо, — Митрич отключился.

Никита Егорович опустил руку с телефоном между колен и задумался, глядя в окно. Солнце сегодня так и не выглянуло. Серое небо хмурилось. Качались голые кусты орешника под окном. «Нет, просто так сидеть столько времени и ничего не делать, не для меня». Атаман вспомнил, что еще не позвонил жене. И даже обрадовался — хоть какое-то занятие. Быстро разулся и прошел в дом к стационарному телефону. Вера взяла трубку после первого звонка.

— Верочка, привет, — Никита Егорович постарался придать голосу беззаботность, но жена с первых же слов что-то почувствовала.

— Привет, что случилось?

— С чего ты взяла? — он несколько искусственно усмехнулся, — все нормально.

— Если все нормально, то что у тебя с голосом?

— Ты у меня как Шерок Холмс, не обманешь. Но ты не волнуйся, все пока нормально.

— Пока? — теперь она серьезно забеспокоилась.

Атаман мысленно обругал себя. Ну не умеет он успокаивать женщин, особенно если эта женщина — его супруга, знающая все его интонации лучше его самого.

— Короче. Правда, пока ничего не случилось, обыкновенная предосторожность. Просто тут рядом около дома какая-то машина припарковалась подозрительная. Вся затонированная и стоит с самого утра. Я решил, пока мы ее проверять будем, вы с Настей в гости сходите. К тебе сейчас казаки подъедут, с ними и поедешь.

— А Настя где? А Степан?

— Настя еще в школе. Вы за ней сначала и заедете. А Степан тоже под присмотром наших. За него не переживай.

— Легко сказать, не переживай, — супруга помолчала, громко дыша в трубку. — Я все поняла, ладно, сделаю. Что, прямо сейчас уезжать? А что я Парамонову скажу?

— Скажи, что я велел. Он не откажет.

— Ну, хорошо, — сдалась супруга, — ты там сам только поосторожнее. А то я после вашего рейда в Черный лес еще не отошла.

Он хмыкнул:

— Тут совсем другое дело, ребята сейчас подъедут — мы машину проверим и все.

— Ну, хорошо, жду твоего звонка.

— Целую.

— И я целую.

Атаман отключил телефон и тяжело вздохнул. «Самая сложная часть плана выполнена. Осталась ерунда — вычислить киллеров».

Митрич вместе с Николаем Самогоном и Володей Смирновым явились через один час и семь минут после звонка. Николай Егорович весь извелся. Исходил все комнаты, постоял около всех окон. Сделал несколько важных звонков. Когда увидел марширующих через огород казаков, бросился им навстречу с такой радостью, будто год их не видел. Но к казакам подошел с серьезным лицом — не та обстановка, чтобы улыбаться. Митрича он сегодня уже видел, в отличие от Самогона и Смирнова, но поздоровался со всеми по очереди.

— Быстренько пройдемте в дом, чтобы тут не маячить. Огород хоть и закрыт от улицы забором, но береженого, как говорится… — он кивком головы указал направление, пропустил товарищей вперед и сам поспешил следом.

— Ну, что, Атаман, делать будем? — поинтересовался Митрич, когда они, не разуваясь — Никита Егорович настоял, — прошли в комнату и уселись на диван и кресла.

— А что тут думать? — Николай упер ладонь в коленку, — сейчас пойдем да проверим этих загадочных.

— Ну, а если они просто так сидят, ждут кого-то, — не согласился Смирнов, — что тогда ты им предъявлять будешь.

— Во что, — Самогон выставил здоровенный кулак с наколкой в уголке «ВДВ».

Жук, волнуясь, сел, потом поднялся, прошелся по комнате, остановился у двери.

— Спокойно, казаки. Уже все делается, — он оттянул левый рукав полувера, — через двадцать минут начнется.

— Что начнется? — не понял Митрич.

— Пока вы шли, я кое-что придумал. — Атаман уселся на краешек стула. — Сейчас Степан — сын и с ним Тишков Семён из Павловки будут небольшое представление устраивать.

Казаки, не перебивая, слушали.

— В общем, я решил, что надо этих наблюдателей, если они там есть, как-то из машины выманить. Семён подойдет к ним, притворится пьяным и немного подмочит им репутацию, в смысле, колесо. Думаю, могут купиться.

Митрич хмыкнул:

— Могут. Вполне. А тут мы их в оборот и возьмем.

Николай, довольный планом, улыбнулся. Володя покачал головой.

— А по-моему рано их брать. Достаточно рассмотреть будет кто такие. Опять же, я повторяюсь, что им предъявлять?

— Не торопись, Володя, — Атаман задумчиво постучал ладонью по ноге. И вдруг поднял руку, — пожалуй, мы немного рискнем, — он выхватил телефон из кармана, — секундочку.

Никита Егорович быстро выбрал из списка «набранных» абонента. Тот сразу же взял трубку.

— Степан, как у вас? — выслушал ответ и продолжил, — попробуйте вызвать этих из машины на скандал. Пусть пошумят. Не переживайте, мы рядом будем. Ну, все, можете уже начинать, мы тоже готовы. Только осторожнее, пожалуйста, на рожон не лезьте. — Он отключил трубку. — Так, казаки, готовьтесь — патрулем пойдете. Если там кто есть, заберем их от греха подальше в наше КПЗ. Пусть ночку посидят, а там видно будет. Может, с утра к Гуталиеву наведаемся, поспрошаем, как ему вывернуться удалось.

Казаки уже спешили к выходу.

На удивление все прошло как по-писаному. Только у машины раздались разгорячённые голоса, Митрич уверенно дернул калитку и вышел со двора в сопровождении двух «дружинников». Атаман остался ожидать своей очереди за воротами. Шум голосов какое-то время нарастал, он услышал приблатненное: «Ну ты чо, пацан, нюх обморозил?» Потом громкое Митрича: «А ну стоять, гарны хлопцы. Что это у тебя в руке? А ну покаж». Атаман выждал еще секунд пятнадцать и выскочил из калитки. Оказавшись на улице, он одернул себя и дальше пошел, хоть и быстро, но не сломя голову. Самогон уже скручивал руку одному, наверное, самому ретивому, прижав того лицом к капоту машины. Второй — здоровенный амбал с бритой головой, из славян — растерянно оглядывался на своего выгнувшегося и мычащего что-то невразумительное спутника. С двух сторон к нему приближались Смирнов и Митрич. Позади него спокойно ожидали развязки Семён и Степан. Передние дверцы «жигуленка» были распахнуты, из-за одной из них, загородившей амбала до пояса, Никита Егорович не видел его ладоней. Вдруг амбал поднял правую руку и выставил в сторону Митрича нож. Тут же развернулся и направил его на Смирнова.

— Стоять, суки, — прохрипел он, спиной наступая на парней.

Парни, похоже, тоже растерялись и шагнули назад. Володя Смирнов развел руки в стороны, словно пытаясь его поймать, и начал потихоньку наступать на амбала. С другого боку то же самое проделал Алексей Митрич. Самогон продолжал крепко держать первого задержанного, тот дергался, обещая всех пристрелить, прирезать и утопить в Лабе одновременно. Николай не обращал на его слова внимания, лишь крепче выкручивал кисть и тревожно поглядывал в сторону казаков. Атаман стремительно приближался. На глаза попался булыжник — кто-то из соседей обкладывал клумбу. Никита Егорович быстро подхватил камень. До машины оставалось шагов десять, он, не сближаясь, прицелился и метнул булыжник в голову амбала. Булыжник, будто пущенное из пращи ядро, просвистел мимо носа бритоголового. Тот дернул головой и вздрогнул. Этого мгновения хватило Митричу и Смирнову, чтобы броситься вперед и выбить нож из руки бандита. Митрич тут же повалил здоровяка на землю и заломал руку.

— Вяжи их, — Никита Егорович уже подбегал, вытягивая на ходу ремень из брюк. Он кинул его Самогону, и сам, наступив коленкой на спину первому бандиту, накрепко зажал ладонями его запястья. Николай ловко намотал на руки ремень и стянул его. Вдвоем они поставили задержанного на ноги. Тот тихо матерился.

— Ну, суки, капец вам, — он зло прищурился, — вы не знаете, кого связали…

Самогон коротко и молча ткнул ему под дых. Он загнулся, хватая ртом воздух.

— Скоро расскажешь, и мы все узнаем.

Тем временем Митрич с помощью Смирнова подняли второго бандита. Тот ошарашенно молчал и только оглядывался по сторонам, словно надеялся на помощь. Но помогать ему было некому.

— Грузите в машину, — распорядился Атаман, — Алексей, Николай, отвезете этих в колонну. Можете начинать допрашивать. Я сейчас подъеду. А вы, парни, молодцы! — он обернулся к молчаливо стоящим в сторонке Тишкову и сыну, — спасибо вам. Без вас бы мы не справились.

Ребята счастливо улыбнулись.

Самогон закинул своего охнувшего «крестника» на заднее сиденье «Жигулей». Сверху Митрич аккуратно затолкал коленкой второго. Стукнули дверцы. За руль «трофейной» машины уселся Митрич и сразу дал по газам.

— Вы сейчас куда? — Николай Егорович открыл дверь «Нивы».

Ребята переглянулись.

— Я обратно, на конюшню, — отозвался Степан.

— Ну и я туда же, — Семён Тишков улыбнулся, — коней дальше чистить будем.

Атаман вспомнил, что не закрыл дверь в доме.

— Садитесь пока, подвезу, — и убежал во двор.

Николай Егорович закинул парней на конюшню, но сам выходить не стал, решив заехать сначала за женой и дочкой и лично доставить их домой. Перед домом Веры Петровны на лавочке лузгал семечки Юра Гойда. Увидев машину Атамана, он выбросил кожуру в траву и вытер ладонь о штанину. Никита Егорович выбрался из «Нивы», поздоровался.

— Ну, как тут, тихо?

— Тихо, Егорыч. Никого не мае.

— Ну, ладно. Спасибо, что подежурил. Можешь идти, я своих сам заберу.

— Что там с машиной, кто такие, выяснили?

— Выяснили. Залетные какие-то. Сейчас у нас в КПЗ сидят. Завтра разбираться будем.

— Ну, тогда я пошлепал?

— До завтра.

— До завтра.

Атаман поднялся по крепким, ни разу не скрипнувшим ступенькам крыльца. Петровна, несмотря на то, что жила одна, о доме своем заботилась, как и другой мужик не справился бы. Он постучался, дождался «Войдите» и толкнул дверь. Они сидели на кухне, которая фактически продолжала коридор. Вера, увидев мужа, обрадовалась, улыбаясь, поднялась навстречу, но в глазах читалось беспокойство. Дочка Настя подбежала и прижалась к отцу. И сразу затараторила:

— Папа, представляешь, а мне Васька сегодня старинную деревянную куклу подарил, говорит, такие казаки раньше делали, — она задрала голову, — пап, правда делали, или он все врет? Не знаешь?

— Правда делали, не врет Васька. — Он погладил дочку по голове. — Вечер добрый, Вера Петровна. Пойдем, Вера, домой, все нормально.

Вера Петровна тоже поднялась из-за стола, где женщины чаевничали.

— Что там, Никита Егорович? Сказывают, у тебя там сложности?

Атаман приобнял прижавшуюся к нему Настю:

— Уже нет сложностей. Все решили. Сидят пару хлопцев бандитского вида у нас в КПЗ и каются Митричу, я так думаю, во всех грехах, начиная с детского сада.

— Что за бандиты, зачем приезжали? Разобрались? — Вера взяла прислушивающуюся к разговору взрослых Настю за руку и медленно пошла к выходу.

— Разобрались. Не наши, из города. Хату присматривали, какую ограбить. Вот у нас и застряли — дом соседский им приглянулся. Решили, раз два этажа, значит, есть, что брать. Так что никаких сложностей. Завтра поучим их маленько да передадим милиции. Пусть она с ними вошкается.

— Слава Богу, что так все обошлось, — Вера Петровна перекрестилась, — сколько же этой швали-то поразвелось нынче.

— И не говорите, Вера Петровна. Ну, ничего, мы их ряды проредим. — Уже в дверях он остановился, — благодарю, Петровна, что моих присмотрела.

— Да не за что. Всегда помочь рада.

— Всего хорошего, Петровна.

— И вам всего хорошего.

Атаман усадил своих в «Ниву» и взял направление к дому. Помаленьку супруга успокоилась, и, когда машина остановилась у родной калитки, разговор уже шел о том, что приготовить на ужин.

На все дела у него ушло около часа, и когда он снова подъехал к шлагбауму автоколонны, рабочий день уже закончился. В конторе еще горел свет, и Атаман направился туда. Дверь в его кабинет была распахнута, оттуда раздавались сдержанные голоса. Выделялся бас Митрича, его перебивал скороговоркой Виктор Викторович. Атаман вошел, казаки сдержанно кивнули. Никита Егорович ответил на приветствие, кинул кепку на стол, но куртку снимать не стал — задерживаться здесь в его планы не входило, и прошел к своему стулу. Помимо Митрича и Калашникова в кабинете находился и Василий Иванович Куров. Он стоял у стола начальника и рассматривал макет Казачьего поста — творчество Сеньки Василюка.

— Ну, что нового?

Василий Иванович оторвался от разглядывания макета и присел на стул у стенки.

— Молчат, как партизаны. — Виктор Викторович подскочил и встал напротив стола, размахивая руками. — Я предлагаю не откладывать дело на завтра. Вытрясти из них всю информацию прямо сейчас, пока они тепленькие и еще ничего не сообразили. Плетка у Митрича есть.

Атаман повернулся к насупленно молчавшему Митричу:

— А ты, Алексей, что, не согласен?

— Я-то как раз согласен. Вон, — он кивнул в сторону Курова, — Иваныч не согласен.

Василий Иванович, не торопясь, поднялся.

— Да. Не согласен. Мы что, архаровцы какие, чтобы без суда и следствия лупить первых встречных? Надо же разобраться сначала. А еще лучше милицию пригласить. Им по должностям положено — вот пусть и разбираются: кто такие? чего у нас делают?

— Да ты что, Иваныч. Да милиция твоя их отпустит сразу и все. Мы же их фактически незаконно задержали. Прав-то у казаков задерживать нет. Потому что общественная организация. Это у них, у бандюг, все права: и резать нас, и стрелять, а мы единственное, что можем, это когда уже убили, при последнем издыхании трубку снять и милицию вызвать. Поскольку до тех пор, пока на тебя нападения не произошло, преступления нет. А то, что они вооруженные, — он повернулся к Атаману и сбавил напор, — кстати, под сиденьем «жигуленка» обрез нашли. Так вот это все ерунда для милиции. Максимум, что им грозит, это «хранение оружия». Да и то после нашего самоуправства их любой адвокат отмажет. Скажут: подкинули. А то, что они собирались Егорыча грохнуть или покалечить на худой конец, так это мелочи… Прав я или нет, Егорыч?

Атаман хмыкнул:

— К сожалению, прав на все сто. Так что здесь я полностью на стороне казаков, Иваныч. Извини, но ты не прав.

Куров прошелся по кабинету:

— Может, и не прав. А, может, и прав. Дискутировать сейчас смысла нет. Все равно вы сделаете, как решили. Но милицию, в смысле, участкового нашего, пригласить все равно бы не помешало.

— Пригласим. Завтра. — Митрич многообещающе глянул на Курова из-под густых бровей.

Никита Егорович поднялся и сжал в кулаке кепку:

— Ну, что, казаки, пошли разбираться с говнюками. Леша, нагайка далеко?

— Не далеко, — он поднял куртку, кинутую рядом на сиденье, и вытащил из внутреннего кармана нагайку.

— Отлично. Иваныч, ты с нами?

Василий Иванович задумался. Виктор Викторович потянул его за рукав:

— Пошли, не ломайся.

— Да я не ломаюсь, — сдался Василий Иванович и пошел за Калашниковым.

— Ну и добре. Давайте в цех. Там пусто и лавка есть. Викторович, один приведешь первого, или помощь нужна.

— Не. е, — протянул Калашников, — один боюсь. Леха, давай со мной.

— Иду. — Митрич привычно склонил голову в низком для него проеме.

Казаки вышли из конторы и разбрелись в разные стороны.

Фонари будут гореть

Как казаки и ожидали, против нагайки приезжие гастролеры продержались недолго. Первого привели амбала, с него и начали. Миртич и Калашников толкнули презрительно щурившегося бандита к лавке:

— Ложись, красавчик.

Тот нахраписто оглянулся:

— Вы кого толкаете, мудаки?

Виктор Викторович развеселился.

— Нет, ну какой придурок? — он сильней толкнул его в живот и тот сел на лавку.

Митрич молчком повалил дернувшегося бандита и навалился ему на плечи, придерживая:

— Витя, смени меня.

Калашников подскочил и сел сверху на морщинистый загривок амбала. Тот охнул и заверещал:

— Вы что, делаете, падлы?!

За его ноги схватился скривившийся Василий Иванович и с силой придавил. Атаман, не брезгуя, подтянул к мясистой шее бандита кофту вместе с майкой и одним движением стянул штаны до колен. Он остался в узких плавках. Митрич любовно распустил нагайку.

— А ну-ка, поглядим, что ты за фрукт, — тугой свист нагайки оборвался плаксивым воплем.

Трех ударов хватило, чтобы молодой крепкий мужик, рыдая навзрыд, запросил пощады. Немного растерявшиеся казаки отпустили амбала. Алексей, задумчиво разглядывая наложенные на спину мясистые «швы», свернул нагайку. Тот сел, вытирая отнюдь не скупые слезы ладошкой. Атаман обошел лавку и остановился напротив:

— Вопросы такие. Кого высматривали? Кто послал? С какой целью?

Митрич будто невзначай присел рядом и уложил нагайку на колени. Амбал с опаской покосился на свитый из жилок старинный кнут.

— Ну, что молчим? Или повторить? — Алексей взялся за ручку орудия наказания.

— Нет, ты что? Все скажу, — он глотнул слезы и испуганно уставился на Атамана, — спрашивайте.

— Итак, кого высматривали?

Амбал вытер сопли ладошкой:

— Тебя высматривали. Надо было тебя увезти куда-нибудь в укромное место и там проучить хорошенько. Без спешки.

— Хорошенько, это как? — Василий Иванович сзади поставил ногу на лавку и облокотился на нее.

Амбал повернул голову, чтобы увидеть, кто его спрашивает.

— Ну, — он отвел глаза в угол ангара, — там как пойдет. Он нас не ограничивал. Покалечим, так покалечим. А прибьем, так тоже неплохо.

— Нормальное дело, — Митрич поерзал.

— Погоди, — остановил его Жук, — кто не ограничивал?

Бандит пожал плечом:

— Да кто его знает, цыган какой-то. Нашел нас через главного нашего в районе. Заплатил пять «штук» сразу, еще столько же потом обещал. Как дело сделаем. — Он поднял жалобный взгляд, — а что вы со мной делать будете? Мы же ничего не сделали.

Виктор Викторович хмыкнул:

— Не сделали. Это просто мы вам не дали.

— Ты тут овечкой не прикидывайся, — Митрич не удержался и треснул его по загривку.

Амбал втянул голову в плечи.

— Приехали откуда? — Никита Егорович продолжил допрос.

Бандит поднял полный робкой надежды взгляд.

— Мы из района. У нашего шефа рынок там, ну и так по мелочам по станицам кое-что.

— А вы что делаете?

— Охрана мы его.

— Сидел?

— Так, по малолетке.

— Ну, так сядешь по-взрослому. — Атаман выпрямился.

— Алексей, давайте этого в КПЗ. А второго сюда. А ты, Василий Иванович, вызывай участкового. Не надо до завтра тянуть. Оформлять будем.

Казаки кивнули и молча устремились к выходу. Амбал, опасливо оглядываясь на казаков, спешно шагал впереди. Руки ему уже не связывали.

К Гуталиеву собрались на следующий день с утра. Бойцов наркоконтроля решили не привлекать. Хватит и участкового. Обещал подъехать Камарин. Правда, попросил его не ждать и начинать акцию по мере готовности, поскольку не знал, во сколько сможет вырваться. У него утренняя планерка проходила и по выходным.

Вчерашних бандитов рано утром отправили в район. Для этого Журавлев вызвал оттуда «воронок». Бандиты выходили из КПЗ понурые и тихие. Знакомство с нагайкой Митрича явно не прошло для них бесследно.

Была суббота. Капал мелкий нудный дождь. Голые деревья, заборы, стены домов покрылись мелкой водяной пылью, которая стекала тонкой капиллярной сетью, почти незаметно, но лужи у стволов, оград и стенок скапливались полные и широкие. Срочных дел на работе не намечалось, и Атаман объявил сбор у ворот дома Гаркуши, который жил метрах в пятистах от цыганской усадьбы, достаточно далеко, чтобы тот ничего не заподозрил.

Завтракали вместе с женой. Та поднялась вместе с супругом, чтобы потом не садиться за стол одной. Кофе пили в тишине. Мысли тревожили и его и ее, но не совпадали. Потому и молчали.

— Ты Ивана давно видел последний раз? — наконец прервала Вера затянувшуюся паузу.

Никита Егорович отставил чашку, вытер губы салфеткой и только тогда ответил:

— Неделю назад, он сегодня возвращается с заездки.

Вера подперла щеку кулаком:

— Увидишь, скажи, чтобы зашел. Скажи, не буду я ему ничего про его Светку говорить.

Никита Егорович поднялся и подошел к шкафчику с одеждой:

— Скажу. Но только не знаю, подействует на него что-нибудь. Он вообще слушать последнее время ничего не хочет.

— Скажи, мать соскучилась. Пусть уж приходят, с ней, с этой… Не чужие же, сердце болит за него.

— Ладно, — Атаман натянул кепку и вышел во двор.

Не торопясь, подчиняясь до автоматизма доведенным движениям, почти не замечая, что делает, вывел машину из гаража. Хмурясь и иногда шепотом что-то бормоча под нос, завел «Ниву» и выехал на улицу. И даже не заметил, что забыл, пожалуй, первый раз за много лет закрыть за собой ворота.

Он выехал с запасом времени и потому не спешил. «Нива» легко покачивалась на знакомых рытвинах, заполненных водой. У магазина снизил скорость, бездумно разглядывая народ, выходящий и входящий в его двери. И вдруг что-то екнуло в груди. Он нажал на тормоз и заглушил двигатель. По тротуару удалялась от него Света — подруга сына. Без головного убора, по мнению Жука, слишком худая. Мокрый потемневший волос падал на тонкую спину. Света шла как-то не твердо, словно в перевалочку. Атаман пригляделся.

«Ба, а ведь эта женщина, похоже, на сносях». Он решительно выскочил из машины и быстро нагнал ее:

— Света, погоди.

Она оглянулась. Узнала Атамана, слегка смутилась. Никите Егоровичу понравилось ее смущение.

— Домой идешь?

— Домой, — кивнула она.

— Пойдем подвезу. Пока дойдешь, промокнешь вся.

Она сжала губы.

— Не надо, я и сама дойду.

Никита Егорович без церемоний взял ее за руку и буквально с силой потянул за собой.

— Сама она пойдет. Тут два километра, наверное. Вымокнешь, — ворчал он, увлекая уже несопротивлявшуюся Свету к машине, — садись. — Заметив, что она опять колеблется, он слегка прикрикнул. — Садись, и без разговоров. Иван сегодня приедет, а ты в каком виде его встречать будешь? С соплями и температурой?

— Ну, хорошо, — согласилась она и аккуратно присела на сиденье.

Атаман завел двигатель и глянул на часы. Если по-быстрому, он вполне успевал к Гаркуше.

— В магазин что ли ходила? — спросил Жук, когда они немного отъехали, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— В магазин, — она с легким любопытством глянула на него, — а Вы знаете, где я живу?

— Я в станице всех знаю, кто, где живет. По должности положено.

— Это по какой должности?

— По казачьей. Атаману все про всех известно…

— Так уж и все?

— Ну, это я, конечно, загнул малость. Но все-таки не совсем.

Атаман завернул у небольшого скромного домика под шиферной крышей.

— Спасибо, — женщина с трудом открыла дверцу.

— Не за что, — он тоже вышел из салона.

Она остановилась, неловко перебирая ручки пакета с продуктами.

— Ты это, Ивану передай. В общем, мать его навестить зовет. Пусть придет, ладно?

— Я передам.

— Ну. И… того, — он коротко глянул на ее чуть-чуть выпирающий живот.

Она поймала его взгляд и смущенно склонила голову.

— В общем, вдвоем приходите. Или нет, втроем, конечно, с сыном. Что это я? — теперь пришла очередь смутиться Атаману.

— Ладно, я передам. До свидания, — Света повернулась к калитке.

Атаман быстро заскочил в «Ниву». Повернул ключ и тихо улыбнулся. На душе у него было светло.

Толпу казаков Атаман заметил еще при подъезде к улице. Рядом со двором рядком выстроились легковушки. Казаки дружно оглянулись на подъезжающую Ниву. Атаман припарковался за «жигуленком» Гаркуши и легко выскочил из салона.

— Ну, ты, Егорыч, прямо как швейцарские часы, — встретил его улыбающийся Виктор Викторович, — в нуль-нуль подъехал.

Здесь собрались пятеро одетых по форме казаков: Алексей Митрич, Василий Иванович Куров, Виктор Викторович Калашников, Николай Самогон, Михаил Гаркуша плюс участковый.

Атаман поздоровался со всеми по очереди. Последним подошел участковый Журавлев. Атаман одобрительно кивнул участковому, который был при форме и кобуре на поясе.

— Никита Егорович, — Журавлев оглянулся на казаков, — Вы там смотрите уже, чтобы без самоуправства. А то ведь даже если что найдем — опять выпустят. Сколько же его раз сажать будем.

— А пока не прекратит грязным делом заниматься, — Атаман потер косточки кулаков, — сколько раз они его будут выпускать, столько же раз мы его будем сажать. Тебе что трудно с нами до «уважаемого» человека прогуляться?

Журавлев отвернулся:

— Да нет, не трудно. Но я же не один в милиции. У меня начальство есть.

— Я же тебе сказал, что не дадим с голоду помереть. Значит, не дрейфь, лейтенант.

Никита Егорович выделил взглядом Василия Ивановича и подозвал кивком головы:

— Иваныч, давай организовывай. Двинулись.

Василий Иванович с готовностью обернулся, но командовать не пришлось — казаки услышали Атамана и уже сами подходили к нему. Никита Егорович поправил кепку.

— Вперед, казаки. По коням! — и сам пошел первым. Рядом пристроился участковый.

Уже при подходе к усадьбе Гуталиева Атамана посетило ощущение дежавю. Вот только недавно врывались к нему во двор, и опять те же самые действия. На этот раз казаков ожидало несколько сюрпризов. Во-первых, цыган сменил калитку — вместо старой деревянной на петлях висела высокая металлическая. И, во-вторых, Виктор Викторович углядел на столбе ворот мини-камеру. За ними наблюдали. Гуталиев явно сделал выводы после их первого визита. Ну что ж, неожиданным визит казаков уже не будет, но это не повод, чтобы его отменить.

Атаман толкнул дверь — заперта и крепко. Никита Егорович кулаком с силой забарабанил в железную калитку. Не услышать было не возможно. Во дворе определенно кто-то находился. Казаки четко услышали, как забегали легкие ноги, вероятно, детские, стукнула невидимая щеколда, скорей всего на внутренней калитке, ведущей в огород, кто-то громко цыкнул, призывая к тишине, и … все стихло. Атаман потер покрасневшую тыльную часть кулака и поднял вторую руку. И тут в глубине двора раздался нарочито недовольный голос пожилой женщины:

— Ну, кто там еще? Чего надо?

Атаман опустил занесенную руку.

— Открывай, казаки пришли.

— Опять казаки. Уже ж приходили. Чего ходите, чего ищете? Нету у нас ничего, — голос ворчал, но приближался.

Наконец, звякнул откидываемый засов, и дверь распахнулась. Старая цыганка в выцветшем платке, строго уставилась на казаков.

— Ну, чего надо?

— Хозяин дома?

— Ну, дома. Спит.

Услышав, что хотел, Атаман не стал тратить время на переговоры. Плечом мягко, но настойчиво оттер ее от прохода и быстро вошел во двор. Казаки решительно последовали за ним. Двор оказался пуст. Но шторки в окне коттеджа кое-где слегка колыхались.

— Вы чего наглеете? — цыганка попыталась восстановить контроль над ситуацией.

Атаман сделал вид, что не слышит ее:

— Так, казаки, рассредоточились. Вы сюда уже пару раз заходили, так что знаете, что делать. Алексей, пошли со мной. — Атаман и для себя не смог бы объяснить, что в этот момент толкнуло его заглянуть первым делом за дом, в огород.

Он открыл невысокую калитку, миновал длинную стену дома и остановился перед огородом, заросшим пожелтевшим бурьяном. Все, как в прошлый раз. Митрич встал рядом, вопросительно поглядывая на Атамана.

— Где смотреть будем, в сарае?

Никита Егорович засунул руки под ремень форменной куртки и осмотрелся. Что-то тревожило его. Незаметное, как чужой недобрый взгляд в спину. Он даже оглянулся. Но вокруг никого не было. Стекала мокреть по кирпичной стенке. Мелкий дождь посыпал пылью густую переросшую траву в огороде, еле заметную тропинку, уводящую в заросли. Никита Егорович удивленно хмыкнул.

— Зачем здесь тропинка? Куда ей ходить? — Он высвободил руки из-под ремня и молча сделал несколько широких шагов. На пути попалась перевернутая проржавевшая консервная банка. Никита Егорович пнул ее. Банка улетела в бурьян. На комке травы под ней лежали несколько крохотных пакетиков с белым порошком.

— Вот тебе и на, — Митрич потянулся пятерней к затылку.

Камарин приехал в сопровождении двух сотрудников. Атаман успел звонком застать его в кабинете, и тот прихватил специалистов. Оставив участкового и сотрудников наркоконтроля оформлять задержание, Камарин отвел Жука в сторону.

— Ну, поздравляю еще раз, — он разглядывал ссутулившегося Гуталиева с завязанными руками за спиной, который, похоже, уже начал привыкать к такому положению. Во всяком случае, не возмущался и сидел тихо. Он не поднимал головы и лишь односложно отвечал на вопросы милиционера. Когда Гуталиева вывели из дома, он попытался наброситься с кулаками на самого невысокого и узкоплечего из казаков — Калашникова. И просчитался. Виктор Викторович одним коротким ударом в челюсть свалил цыгана с ног. А там уже и другие казаки подоспели.

— Да не за что. Теперь ваша задача — упрятать этого татя за решетку. Да желательно, чтобы больше не вышел.

— Думаю, теперь получится. На его главного защитника Цикаряна вчера прокуратура дело открыла. Он пока под подпиской о невыезде. Но, наверняка, ненадолго. Похоже, в этот раз влип он серьезно.

— Дай-то Бог. То-то цыган такой тихий сидит. Не угрожает.

— Ему теперь самому бы до суда дожить. Покровитель в таких свидетелях не нуждается.

К Атаману приблизился Митрич, стряхивая капли сырости с нагайки.

— Егорыч, пороть будем?

Жук оглянулся на понурого цыгана:

— Пожалуй, не стоит. Толку не мае, а шуму против нас на весь край поднимется. И адвокаты опять же.

— Как скажешь, — Алексей не смог скрыть легкое разочарование.

Потирая ушибленные косточки кулаков, подошел Виктор Викторович. Рядом с ним держались Гаркуша, Василий Иванович и Николай Самогон.

— Слышь, Егорыч, — Калашников оглянулся на товарищей, — тут предложение поступило.

Никита Егорович расслабился и улыбнулся:

— Ну, что за предложение?

— Тут уже все равно делать нечего. А я на Лабенке место с вечера прикормил. Как вы насчет рыбалки?

Василий Иванович поддержал:

— Давно ведь собираемся уже. И все что-то не получается.

Гаркуша выбрался вперед:

— У меня снасти готовы. В машине лежат. Всем хватит.

— Заедем за Осановым. Его с собой возьмем. Он обещал истории разные порассказывать, — Самогон вопросительно глянул на начальника наркоконтроля.

Атаман повернулся к Камарину:

— Ты как, Станислав Юрьевич? Не против рыбалки?

Камарин заколебался:

— Так днем клев разве будет? Да еще и в такую погоду?

Михаил Гаркуша выставил вперед ладошки, отмеряя сантиметров тридцать воздуха.

— Больших шибко не обещаю, но вот таких, — он прицелился глазом и чуть уменьшил расстояние между ладошками, — карасей гарантирую.

Камарин усмехнулся.

— Ну, если только таких… то я не против.

Атаман пристукнул его по плечу.

— Вот и славно. Тогда давайте собираться. Журавлев, — он окликнул поднявшего голову участкового, — у вас долго еще?

— Да нет. Уже закончили.

— Мы не нужны больше?

— Нет. Все уже. — Он поднялся, собирая листки протокола в папку. Сотрудники службы наркоконтроля подняли вялого цыгана и повели в УАЗик.

— Петр, с нами на рыбалку поедешь? — Никита Егорович поднял подбородок.

Он пожал плечами:

— Отчего не поехать, можно.

— Тогда давайте все по машинам.

Казаки шумно двинулись в сторону дома Гаркуши.

По дороге Атаман обернулся к Самогону.

— А что, Зинаида больше продукт не гонит?

Николай задумался.

— А что-то я упустил этот момент. Надо заглянуть.

— Давай завтра.

— Хорошо.

Пока, не торопясь, рассаживались по «жигуленкам», Михаил Гаркуша вытащил из дома объемистую банку с опарышем и довольный встряхнул содержимое.

— Во. Жирные какие. Карась такие любит.

Вскоре три машины выстроились друг за другом и взяли курс на окраину станицы. На улице Мира кавалькада объехала припарковавшийся у обочины ЗИЛок с поднятой к столбу ЛЭП телескопической вышкой. Рабочий в желтой спецовке, привязанный страховочным ремнем к перилам люльки, вытащил из кармана куртки отвертку и проследил взглядом за удаляющимися машинами.

— Везет же людям, катаются себе. А тут ни выходных-ни проходных. — Он вздохнул и потянулся рукой с инструментом к фонарю, закрепленному на столбе. — И чего это вдруг начальство решило отремонтировать все фонари в станице? Да еще в такую погоду? Делать им что ли нечего?

Загрузка...