Игорь Поляков Парашистай Книга четвертая Доктор Ахтин. Бездна

Видите ныне, видите, что Я,

Я – и нет Бога, кроме Меня:

Я умерщвляю и оживляю,

Я поражаю и Я исцеляю,

И никто не избавит от руки Моей.

Пятая книга Моисея. Второзаконие, 32, 39

Глава первая Направляясь к бездне

1.

Я бегу. Хотя, наверное, со стороны это выглядит в лучшем случае, как быстрый шаг. Неважно, – главное, дальше и скорее. Мне надо уйти от того места, где в результате столкновения микроавтобуса и железнодорожного состава погибли люди. И где я остался жив, хотя находился в той же машине, где и все остальные люди. Впрочем, думаю, что выжил не только я, но и тот человек, крик которого я услышал. Он поймет, что я жив и свободен.

А, значит, скоро начнется погоня.

Поэтому я бегу, хотя тело сопротивляется изо всех сил.

Правая нога болит. Надеюсь, что это всего лишь содранная до крови кожа на голени, а не перелом. Хотя, если бы это был перелом, то вряд ли я смог бежать.

Если тот быстрый шаг, которым я преодолеваю пространство, можно назвать бегом.

Сильно болит голова, – надеюсь, что это не сотрясение и не ушиб головного мозга. Сначала надо уйти как можно дальше в лес, а уж потом я поставлю себе диагноз. И проведу лечебные мероприятия, которые вернут мне здоровье. Ну, или иллюзию того, что я здоров.

Если смогу.

Если мой дар все еще со мной.

Я свободен. И это главное. Я думаю о том, что это лучшее, что может быть в жизни человека – знать, что ты можешь пойти или побежать туда, куда хочешь. Что ты не ограничен ничем, что нет тех, кто надзирает за тобой. Что ты можешь видеть чистое небо над головой и вдыхать вкусный лесной воздух.

Что ты просто можешь…

Вокруг меня смешанный лес: тонкие невысокие осины, редкие березы и раскидистые ели. Под ногами трава, ветки кустарников цепляются за одежду, поваленные деревья преграждают путь. Я переставляю ноги в стремлении быстро преодолеть пространство и думаю о том, что вопреки всему и наперекор обстоятельствам я здесь и сейчас могу делать то, что хочу, а не то, что должен.

Это и есть свобода.

И еще я размышляю над тем, что произошло на железнодорожном переезде. Что это было – везение или помощь высших сил? Фортуна улыбнулась мне или Богиня опять взяла меня за руку? Почему сотни и тысячи живых существ на планете расстаются с жизнью при абсурдных и глупых обстоятельствах, а я, как заговоренный, продолжаю жить, хотя совсем недавно сам искал смерть. Что есть справедливость на планете Земля, и какое у меня место в судьбоносной очереди на визит к Всевышнему?

Или, если я и есть Бог, то зачем мне всё это? Для чего я пытаюсь выжить, если мой каждый следующий шаг все равно неотвратимо ведет меня в райские кущи для Бессмертных?

Смерть для меня или я для смерти? Небытие – что это? Если я Спаситель, то должен знать это. Но я не до конца уверен в том, что Тростниковые Поля – то место, куда я попаду, когда умру.

Если умру…

Если я Бог…

Сухой ствол поваленной ели загораживает путь. Корявые ветки торчат, как пики многочисленного воинства, готового биться насмерть. Кора, как кольчуга. Мощный ствол, пораженный сухой гнилью. Упав на колени, словно испросив разрешения у мертвого дерева, вздрогнув от боли в ноге, я проползаю под препятствием, ощущая руками мягкость травяного покрова. И внезапно понимаю, что не могу встать.

Я устал, у меня болит нога и раскалывается голова. Я не знаю, почему бегу. И зачем живу той жизнью, которой существуют тени. Ведь всё просто, и я это знаю, – не надо суетиться, стремится оторваться от погони, рваться из затянутой на шее петли, если всё равно я приду туда, где моё место.

Тяжело дыша, я падаю на бок, затем перекатываюсь на спину, и, когда через пару минут моё дыхание постепенно успокаивается, я слушаю тишину.

Закрыв глаза, и на некоторое время, перестав думать.

Отключив память и сознание.

Далекий стук дятла. Щебетание какой-то лесной пичужки. Дуновение ветра и шелест осиновых листьев. Смесь из запахов травы, грибов и влажности. Писк комара. И еще сладковатый запах крови. Еле уловимый, но вполне явственный. Вспомнив о ране на ноге, я открываю глаза и сажусь. Приподняв разорванную брючину джинсов, я осматриваю ногу, и понимаю, что надо сделать повязку. Остановить пусть незначительное, но кровотечение.

Вернуть себе силы.

Убегать от погони.

Выжить.

И если я ощущаю запах крови, то, как же хорошо его будут чувствовать собаки, которые поведут преследователей. Надеюсь, что у того человека, который войдет в лес и поведет погоню, не будет этих умных животных.

Оторвав от футболки полосу ткани, я туго забинтовываю рану. Затем, сдавив голову руками, слушаю себя. И улыбаюсь, – всё в порядке, кроме раны на ноге и шишки на голове, никаких повреждений. Только от осознания этого, боль становится ощутимо слабее. Как же это здорово, – знать, что ты здоров и способен делать то, что хочешь, не ограничивая свое сознание мыслями о бесполезности выживания.

Я снова откидываюсь назад, и, лежа на земле, смотрю вверх. Слушаю тонкий писк комаров, которые нашли меня. Вечер погружает лес в непроницаемую тьму, но я в этом мраке чувствую себя замечательно. Мне не нужен яркий свет, чтобы найти дорогу. Вполне достаточно света далеких фонарей и теплой руки Богини.

Да, именно знание того, что я не один в этом мире, заставляет меня встать и двигаться. Я поднимаюсь на ноги и иду. Теперь я уже не бегу. У меня есть небольшой запас времени и ночь. Я практически здоров и полон сил. У меня есть возможность уйти далеко, оторваться от преследователей и выжить.

У меня есть Богиня, – сжав её руку, я иду на свет далеких фонарей.

Придет время, и я вернусь.

Если вернусь…

Если такое время придет…

Я слушаю лес.

И иду быстрым шагом, обходя препятствия и вглядываясь в ночь.

Эту жизнь я сам выбрал. И собираюсь пройти её до конца, никоим образом не призывая смерть раньше времени. Тростниковые Поля подождут, – они были, есть и будут. Бог я или нет, – неважно. Если я буду жить с осознанием необходимости дальше идти свой дорогой, и, главное, я буду неутомим и последователен в достижении цели, то рано или поздно, я приду туда, где меня ждут.

Где меня ждут и любят.

Однажды я, наконец-то, выйду из леса и стану самим собой.

Вечность никуда не денется.

Я преодолеваю пространство и время с улыбкой на лице и радостью в сердце.

Я жив и свободен.

А, значит, всё еще только начинается.

Сжимая теплую ладонь Богини, я иду и улыбаюсь. Здесь в ночном лесу я чувствую себя прекрасно, словно я никогда из него и не уходил. Словно я всегда жил среди этих мощных стволов, подпирающих темное небо, и защищающих густыми ветвями от внешнего мира.

2.

Капитан Ильюшенков снова был самим собой. Слезы высохли, горечь в горле и сознании ушла, – остались злость и ярость. Плотно сжав губы, он стоял и смотрел на разбитый горящий микроавтобус. Он думал. О том, что недооценил противника. О том, что если раньше он считал Ахтина обычным преступником, которого без особого труда поймает и посадит, то теперь этот упырь станет для него личным врагом, изловить которого станет для него делом чести. И памятью погибшим товарищам. Капитан без особого труда убедил себя в том, что вина за смерть оперативников целиком и полностью лежит на серийном убийце по имени Парашистай. И не важно, как это получилось, – вопрос о том, почему микроавтобус остановился на железнодорожном переезде, даже не возник в сознании капитана. Конечно же, во всем виноват Парашистай, который заманил их в ловушку и преспокойно ушел в лес. Да, именно так, – убийца усыпил его бдительность, легко дав себя поймать, и потом нанес ответный удар. Хитрый, ловкий и безжалостный убийца и маньяк! Вот почему майор Вилентьев так долго не мог его поймать и, в конце концов, погиб! А он, капитан Ильюшенков, да и другие следователи, посмеивались у него за спиной, – и чего это майор так уперся в этого Парашистая?! Всё оказалось до безобразия просто, – маньяк и убийца с самого начала был на шаг впереди. Если не на два шага.

Что же, первый раунд Парашистай выиграл.

Теперь всё зависит от него.

От капитана Ильюшенкова.

Он глубоко вдохнул. И выдохнул. Услышав звук сирены, капитан отвел взгляд от вялых языков пламени, которые продолжали плясать на черном остове микроавтобуса. По дороге со стороны города к нему мчалась целая колонна машин – впереди белая «Волга» полковника Никифорова, затем скорая помощь, две машины пожарников и два милицейских уазика.

Капитан знал, что полковник любит, когда ему докладывают четко и без лишних слов, поэтому, когда к нему приблизился начальник следственного отдела главного управления и вопросительно поднял брови, глядя на горящий микроавтобус, Ильюшенков отчеканил:

– Товарищ полковник! Сегодня мною был задержан серийный убийца Ахтин Михаил Борисович по кличке Парашистай. При транспортировке в город по неизвестной причине микроавтобус остановился на железнодорожном переезде и был сбит составом. Погибли пятеро оперативников и водитель. Я не был пристегнут ремнем безопасности, и успел выскочить до столкновения. И, к сожалению, Парашистай тоже смог каким-то образом выжить.

Капитан показал рукой в направлении погружающегося в вечерние сумерки края леса и продолжил:

– Скорее всего, при столкновении его выкинуло из машины, и он ушел в лес. Там кровь на траве, поэтому я думаю, что он ранен.

Полковник Никифоров, спокойно глядя на то, как пожарный расчет тушит огонь, кивнул. И спросил:

– Почему?

– Что почему? – уточнил капитан.

– Почему он выжил?

Ильюшенков пожал плечами. Он совсем не хотел говорить полковнику о своих иррациональных умозаключениях.

– Не знаю, товарищ полковник. Мне кажется, что от удара выбило заднюю дверь в микроавтобусе и его выкинуло наружу. Ему просто повезло.

– Ага. Если маньяку и убийце постоянно везет, то поневоле начинаешь задумываться о несправедливости этого мира, – вздохнул полковник, – сначала Вилентьев погиб, а теперь вот еще пятеро. А этому ублюдку хоть бы хны!

– Так точно! – кивнул капитан. – Однако я не думаю, что он мог далеко уйти. Надо организовать погоню.

– Да, конечно. Я уже дал команду, чтобы выделили кинолога с собакой. Но пойдете вы только с рассветом, и с вами пойдут бойцы спецназа. Кстати, вы не ранены?

Капитан сжал губы и помотал головой.

– Никак нет, не ранен.

– Вот, и ладно. Мне нужен рапорт обо всем, что произошло, а утром вы отправитесь в лес, – сказал полковник Никифоров и пошел к служебной машине.

– Есть! – ответил капитан.

И наконец-то почувствовал облегчение. Всё складывалось так, как он и хотел. Когда он догонит Парашистая, то не будет с ним церемониться. Пристрелит, как собаку, когда убийца будет оказывать сопротивление. И никто, – ни фортуна, ни дьявол, – ему уже не помогут.

Капитан пошел к одной из милицейских машин и, взяв у следователя бумагу, сел в кабину автомобиля и стал писать рапорт. Впереди была долгая ночь, но Владимир Владимирович прекрасно знал, что даже если бы у него была возможность поспать, он не сможет уснуть. Не сегодня, и не после того, что случилось здесь.

Теперь только он, капитан Ильюшенков, знает наверняка, как хитер и опасен Парашистай. Он описывал в рапорте события дня, и, проживая их заново, скрипел зубами от злости.

– Ничего, я достану тебя, – бормотал он, глядя во мрак наступившей ночи.

3.

Сосновый бор. Белый ягель хрустит под ногами. Прекрасный запах смолы и хвои. Тишина и спокойная уверенность вековых сосен. Я иду, периодически поднимая голову и глядя вверх, – там, в кронах деревьев царит свобода и ветер. Солнце закрыто плотными облаками. Кажется, что и время здесь застыло, став вязким и аморфным. Сосны, как огромные богатыри, плечом к плечу стоят на защите этих мест. И я, словно муравей, медленно ползу где-то внизу, осознавая свою малозначимость и бессмысленность существования. Здесь, в царстве вечности, я всего лишь травинка или чуть пробивающийся из земли росток, у которого нет будущего, потому что вечность – это не про меня.

Может, если бы я был одним из этих сосновых исполинов, я бы имел шанс жить вечно?

Я улыбаюсь – мысли о вечности, как обычно, приходят некстати. Мне надо выживать, а не думать о том, чего не может быть. Голод заставляет меня опустить голову и смотреть под ноги. Здесь должны быть белые грибы. И вот я вижу первую коричневую шляпку, наклоняюсь к ней и срываю боровик. Аккуратно сломав его у основания, – с детства я помню о том, что не надо повреждать грибницу, – я откусываю от шляпки. Наклонившись еще раз, я подбираю следующий гриб и иду дальше. Останавливаться нельзя. Я уверен в том, что преследователи уже идут по моим следам. И надо исходить из худшего – по следу их ведет собака. Пока я ничего не могу изменить, и только неутомимое движение вперед дает мне шанс на свободу.

Я думаю о том, что мне делать. Мало просто оторваться от погони. Надо еще решить куда идти и как жить дальше. Конечно, как только появиться возможность, я вернусь в город к Марии, но интуиция подсказывает мне, что это произойдет еще не скоро. Пока же я иду на север, потому что там значительно меньше человеческих поселений, – глухая тайга и отсутствие людей сейчас лучшее, что есть для меня. Мои преследователи были бы рады, если бы я пошел на юг или на восток. Но – только на север, пусть даже я знаю, что скоро осень и будет холодно. На мне джинсы и футболка, на ногах кроссовки, и я улыбаюсь.

Богиня ведет меня за руку. Я знаю, что когда придет время, когда придет осень, на мне будет теплая одежда и обувь. Пока же надо решить ближайшую задачу, – оторваться от потенциальных преследователей.

Я иду и вспоминаю. Это отвлекает от грустной реальности, словно я разговариваю с незримой собеседницей о том, что было в прошлом плохого и хорошего. Я вспоминаю свои детские годы, когда еще не до конца понимал, что произошло в зимнем лесу. Когда полностью не осознал значимость события, основным проявлением которого был свет далеких фонарей.

Я возвращаюсь к тому событию, которое навсегда отпечаталось в памяти, и которое я старательно пытался забыть. Конечно же, ничего не вышло, я не смог забыть, я всего лишь закрыл этот случай в дальнем тайнике памяти. Спрятал от самого себя, словно я играю в прятки со своим сознанием.

Я прекрасно помню, как мама вернулась после месячного отсутствия, – она уезжала в санаторий по путевке. Мне шесть лет. Я провел все лето во дворе и в близлежащем лесу, практически не вспоминая про отсутствие мамы. И вот – теплые руки мамы, счастливые глаза, в которых радость от встречи с сыном, она прижимает меня к себе, говорит о том, что скучала. А я вижу перед собой чужую женщину. Нет, где-то в глубине сознания я понимаю, что это моя мама, разум мне говорит, что никем другим она и не может быть, но – вдыхая изменившийся запах, чувствуя странное тепло тела, и ощущая необычную дрожь пальцев, сжимающих мои плечи, я думаю о том, что это не может быть моя мама. Нет, это не она. Ту маму, которая живет в моей памяти, я не спутаю ни с кем. Наверное, я улыбаюсь, пытаясь принять эту действительность. Наверное, я что-то говорю в ответ на её слова. Сейчас, конечно же, я не помню те мелочи и нюансы, которые заставили мои интуицию всё запомнить. Да, и не важно.

Ощущение чужеродности, идущее от родного тела матери.

Наверное, именно тогда я впервые столкнулся с иррациональным злом, которое почти невозможно победить. Тогда я не понял этого, – я был слишком мал, чтобы понять простую вещь: раковая опухоль, поражая организм, слишком много изменяет в процессах жизнедеятельности. Я еще не осознавал свою суть и свой дар, чтобы понимать и бороться. Я был мал не только ростом, но и сознанием.

И меня уже держала за руку Богиня.

Зачем мне пытаться что-то понять, когда есть та, которая ведет к свету далеких фонарей. И пусть мне еще шесть лет, где-то там, глубоко в голове уже созревает мысль – а зачем мне та, которая не знает, куда идти?

Мама или Богиня? Уже тогда мне надо было выбирать, и, мне кажется, я сделал этот выбор. Все эти годы я старательно прятал от самого себя простую истину, – это я виноват в смерти матери. Нет, конечно же, она курила всю свою сознательную жизнь, она не обращалась в поликлинику к врачам и не посещала флюорографический кабинет, она не заботилась о своем здоровье. Но – уже в шестилетнем возрасте я мог понять, что грозит маме. И мог хотя бы попытаться что-то изменить.

Однако я сделал свой выбор и постарался забыть то, что почувствовал. Я заставил себя поверить в то, что не мог в том возрасте понять и осознать. И улыбался маме так, словно ничего не произошло.

Однако я мог.

И должен был.

Теплая рука Богини и свет далеких фонарей, как мираж, который манит к себе и заставляет забыть ту реальность, где живут близкие тебе люди.

Хотя, возможно, я предъявляю себе слишком жесткие требования. Кто в шесть лет способен принимать такие важные решения? Может, я просто гипертрофирую те события? Может, я просто играю со своим сознанием и памятью в странные игры, где я сам себя загоняю в клетку, из которой нет выхода.

Хотелось бы верить, что я что-то забыл, что-то придумал, и за давностью лет, просто воздвигаю воздушные замки на песчаном пляже: сейчас со стороны моря налетит ветер, и разгонит чудовищные нагромождения в моем сознании.

Хотелось бы верить…

Сосновый бор заканчивается. Впереди неглубокий овраг, по дну которого бежит маленький ручей. Далее на том стороне оврага снова смешанный лес. Это именно то, что мне надо. Я спускаюсь вниз и сначала пью холодную чистую воду. Пью с удовольствием, загребая жидкость обеими руками, как ковшом. Наслаждаюсь прекрасным вкусом лесного ручья. Умывшись, и ощутив прилив сил, я иду дальше прямо по ручью. Начинает накрапывать мелкий дождь, который, судя по всему, будет идти весь день.

Пусть на время, но если по следу идет собака, то она потеряет мой след.

Пусть на время, но я хочу не думать о том, что я сам придумал свет далеких фонарей в темном зимнем лесу.

4.

Они вышли вчетвером. Кинолог с овчаркой, которая легко взяла след, и бежала впереди, натягивая поводок. Двое бойцов спецназа – лейтенант и рядовой. И капитан Ильюшенков.

Солнце еще не встало, они легко бежали в рассветных сумерках, и молчали. Капитан думал о том, как бы сделать так, чтобы у него была возможность на законных основаниях просто убить Парашистая, а не догнать, поймать и передать дело в суд.

Лейтенант думал о девушке, с которой вчера познакомился, и договорился встретиться сегодня вечером. Рядовой просто радовался тому, что он сейчас в лесу, пусть даже у него за плечами рация, а на плече автомат Калашникова.

А кинолог – сержант Коротаев – внимательно смотрел по сторонам, замечая те мелкие детали, по которым можно было понять состояние преследуемого преступника. И если в самом начале он предположил, что беглец действительно ранен, то примерно через полчаса он понял, что рана у него пустяковая. Однако пес по имени Дориан легко бежал, практически ни разу не потеряв след, и это вселяло в него осторожный оптимизм, – возможно, через несколько часов они смогут догнать преступника, а там уже работать будут спецназовцы, и этот капитан со злыми глазами.

– Дориан! Сидеть! – подняв руку, скомандовал сержант.

– Что такое?

Капитан Ильюшенков замедлил шаги и встал у поваленного дерева.

– Он здесь лежал, – сержант показал рукой на траву, – правда, совсем недолго.

Капитан посмотрел на указанное место, – да, трава слегка примята, но это практически невозможно заметить.

– И вот еще, видите там нитку. Скорее всего, он оторвал кусок ткани от одежды и забинтовал рану. Потом встал и побежал дальше. И это плохо.

– Почему?

– Рана у него пустяковая, – сказал сержант Коротаев, – если в самом начале по следам было видно, что он слегка прихрамывал, то затем он бежал нормально. Здесь он лежал не больше десяти-пятнадцати минут, а потом двинулся дальше, и я опасаюсь, что шел по лесу всю ночь. Следовательно, фора у него около шести часов.

– Блин! То есть до вечера мы его можем не догнать! – разочарованно простонал лейтенант.

– Если здесь стоять будем, то точно не догоним, – сказал капитан, – давай, следопыт, командуй своей скотине брать след.

– Его зовут Дориан, – спокойно сказал кинолог, защищая своего друга.

И они побежали дальше. Лейтенант Молчанов стал думать о том, что он скажет девушке с необычным именем Эвелина, когда сможет вернуться в город. Правду говорить нельзя, а неправду она наверняка заметит, и перестанет ему доверять. После этого можно будет уже и не пытаться наладить какие-либо отношения. А жаль, потому что Эвелина ему показалась девушкой умной и симпатичной, – и искорка в её глазах, когда он говорил о том, что ему было интересно: о книгах, написанных Стивеном Кингом. Многие его знакомые сразу отвергали произведения этого писателя, ставя штамп «ужастик». А она внимательно слушала, и он заметил в её глазах ту заинтересованность, которую уже давно не видел в глазах знакомых девушек. Только ради этого стоило попытаться придумать полуправду, и сохранить эту искорку в глазах.

Рядовой Николаев размышлял о преступнике, который выжил в аварии и бежал далеко впереди. Иногда это было очень любопытно, – попытаться представить себе, что бы он, Виктор Николаев, делал бы в подобной ситуации. Пусть рана не серьезная, вокруг тайга и ты свободен, но – ты должен понимать, что за тобой будет погоня. И совсем скоро осень и станет холодно. Куда бежать? Если бы он был на месте беглеца, то двинулся бы на юг. Там рано или поздно можно выйти к большому населенному пункту и затеряться среди людей. С другой стороны, именно там его и будут ждать, если они не смогут догнать беглеца сейчас. А еще есть такое понятие, как голод. Конечно, при желании в лесу в августе можно найти полным полно пищи, но не факт, что этот Парашистай знает, что можно, а что нельзя совать в рот. Николаев мысленно попытался вспомнить, что он знает о Парашистае, и, кроме того, что это маньяк-убийца и что он был врачом, ничего не обнаружил в своей памяти. Собственно, ничего другого он и не мог знать, – во-первых, по должности не положено, во-вторых, он совсем недавно пришел в спецназ, а перед этим проходил срочную службу в ВДВ.

Капитан Ильюшенков раз за разом рисовал в своем сознании примерно одну и ту же картину: обессиленный Парашистай спотыкается и падает, затем встает на ноги и поворачивается лицом к преследователям. В его руке суковатая дубина, и преступник бросается вперед. Он, капитан Ильюшенков, выхватывает пистолет и стреляет.

Один раз.

Точно в цель.

В голову Парашистая.

В этой картине всё было замечательно, кроме одного, – после лейтенант и сержант в своих рапортах напишут, что он застрелил практически безоружного беглеца, потому что та дубинка, которую он нарисовал с воем сознании, никак не может быть полноценным оружием. К тому же, Парашистай не настолько глуп, чтобы дать ему шанс застрелить его. Капитан плотно сжал рот, скрипнув зубами, и снова стал рисовать очередную картину в своем сознании.

Кинолог Коротаев натягивал поводок, не позволяя Дориану вырываться далеко вперед, и всё больше приходил к мысли, что поймать беглеца по кличке Парашистай будет очень не просто. Направление движения всё больше и больше забирало к северу в те места, где человеческие поселения встречаются редко, а низко висящие тучи обещали дождь, что сильно осложнит Дориану его работу.

Впрочем, может это и к лучшему. То, что сержант Коротаев знал о Парашистае, приводило его к мысли, что самым замечательным окончанием погони для них будет потеря Дорианом следа и возвращение домой. В конце концов, Парашистай не сможет находиться в тайге вечно, и однажды выйдет к людям.

Вот тогда его и поймают.

А им с Дорианом вовсе незачем рисковать жизнью.

5.

Я промок. Дождь не сильный, но бесконечный, – моросит мелкими каплями, и нет от него спасения даже в лесу. Уже вторая половина дня. Мелкие кровососы донимают, но я постепенно начинаю привыкать к ним. Я продолжаю передвигать ноги, и эти простые движения ведут меня не только к свободе, но и к жизни. Ручей привел меня к роднику, из которого брал начало, – здесь я снова вдоволь напился. И снова неторопливо побежал дальше – на север. Я понимаю, что мне пока не надо останавливаться, потому что, мокрый, я быстро замерзну, да и не так далеко оторвался от преследователей, чтобы расслабляться. Я, по-прежнему, думаю, что командир группы захвата, если он выжил, обязательно пойдет по моему следу.

И я продолжаю вспоминать.

Мне семь лет. Через две недели первое сентября. Мама практически всё приготовила для школы, – у меня есть тетради, карандаши, букварь, ранец. Надо купить костюм и белую рубашку. Но мама с отцом сидят на кухне, и мама плачет. Отец успокаивает её, но у него плохо получается. Я захожу на кухню и хочу сказать, что мы договаривались сегодня пойти в магазин, но – я стою и молчу. Наверное, именно в этот момент я понял, что скоро моя спокойная жизнь должна резко измениться, но это понимание казалось таким нереальным, что я сделал просто. Вышел с кухни и ушел в свою комнату. Сел у окна и стал смотреть на рябину за стеклом. Листья на дереве еще не поменяли цвет, но я твердо знал, что скоро это произойдет. Так же и с мамой, – еще ничего не случилось, но я знал, что это вопрос ближайшего времени. И когда у меня появилось это знание? Когда пришло осознание – год назад, полгода, месяц или пару минут назад? Конечно же, тогда в семилетнем возрасте я не думал об этом. Я просто начал создавать в своем воображении очередной мир, куда я мог спрятаться от неприятной действительности.

Я полагаю, что осознал факт неминуемой смерти матери в ближайшее время тогда, когда мама вернулась из санатория. Осознал, и сразу постарался спрятаться от этого знания. Сложил неприятную правду в дальний тайник памяти, чтобы уже никогда не извлекать.

В тот день мы все-таки пошли в магазин и купили мне костюм, белую рубашку и черные туфли. Мама улыбалась, глядя на меня. Отец одобрительно хлопал по плечу и восхищенно цокал языком. Я вертелся перед зеркалом, словно был несказанно рад обновкам. Но ощущение будущего праздника полностью отсутствовало, потому что улыбка у мамы была грустная, восхищение отца равнодушным, а моё веселье вынужденным.

В оставшиеся три месяца, пока была жива мама, я старательно прятал от самого себя простой факт – я непроизвольно мысленно считал уходящие дни, точно зная, когда мама уйдет навсегда. Я точно знал день её смерти, и не пытался что-то изменить. Да, тогда я еще не подозревал о силе своих рук. Но разве это оправдывает меня?! Для чего тогда дар предвиденья, если просто знать и ничего не пытаться изменить?

Я помню открытый гроб и белое лицо мамы. С одной стороны, я, по-прежнему, уверен в том, что это не моя мама, а посторонняя женщина, а с другой стороны, мне надо подойти и поцеловать её в лоб. Мне страшно сделать первый шаг к гробу. В сгустившейся тишине я стою, как столб, не замечая, как странно смотрят на меня люди. Они ждут от меня слез и безутешных рыданий, они уверены, что ребенок в моем возрасте должен показать всю глубину и невосполнимость утраты. Они ждут от меня всплеска эмоций.

Я бы так и стоял, не сдвинувшись ни на шаг, если бы не появилась Она.

Богиня появилась справа от меня. Я почувствовал тепло её ладони. Она сверху вниз посмотрела на меня и, поймав её взгляд, я вдруг начал беззвучно плакать. Слезы текли из моих глаз, словно я только сейчас понял, что мамы больше нет. Потом я подошел к гробу, положил левую руку на сложенные руки мамы и поцеловал её холодные губы.

Надо было в лоб, но Богиня сказала мне поцеловать в губы.

«Будь собой, если ты считаешь, что это посторонняя женщина, то целуй в губы».

Затем я отошел от гроба и остановился рядом с отцом. Он – слева, Богиня – справа. Отец положил мне на плечо руку, а Богиня просто держала меня за руку. Отцовская рука была тяжелой, а Её ладонь – нежной.

Маму похоронили, помянули в столовой, и мы с пьяным отцом вернулись домой. Он практически сразу уснул на диване, а я взял лист бумаги и карандаш. В тот вечер я нарисовал первый рисунок – белое лицо мамы в гробу. Нарисовал не совсем сам, – мне помогала Богиня. Иногда просто говорила, как вести карандаш, а порой накрывала мою руку своей и линия на бумаге получалась такой, какой нужно. И этот процесс – нанесения карандашных линий на бумаге – оказал на меня магическое действие, которое осталось со мной навсегда. Результат совместного рисования мне показался и красивым, и странным. На рисунке была мама. Да, не какая-то посторонняя женщина, а моя мама, та, которую я знал и любил. Она, как живая, лежала и, наверняка, просто спала. А та женщина, которую я сегодня целовал в холодные губы, действительно никакого отношения ко мне не имела. Похоронили не маму, а кого-то другого человека. Мама просто спит на рисунке.

Так мне сказала Богиня.

И я Ей сразу поверил.

Я иду быстрым шагом по лесу, который в сумерках кажется живым. Прямо передо мной в траве видны уши зайца. Вон тот густой куст, как медведь, который ждет, когда я подойду ближе. А в ветвях раскидистой ели затаилась рысь.

Я смело иду вперед, потому что знаю: самый страшный зверь – это человек.

Например, такой, как я.

6.

Когда они вышли из густого ельника и, перейдя через большую поляну, вошли в сосновый бор, сержант Коротаев повеселел.

– Люблю сосны, – сказал он, – они такие красивые. Воздух здесь чище и вкуснее.

– Лучше смотри вперед, может, увидишь ублюдка, – хрипло сказал капитан. Он устал, – отсутствие регулярных физических нагрузок и кабинетная работа делали своё дело.

– Нет, Дориан спокоен, значит, Парашистай еще далеко.

– Сколько мы уже бежим? – спросил капитан.

– В пять утра вышли, сейчас двенадцать, значит, семь часов, – ответил лейтенант.

Дориан остановился и стал обнюхивать землю. Сержант, подбежав к нему, присел и осторожно раздвинул мох.

– Что там? – капитан Ильюшенков обессилено привалился к сосновому стволу.

– Здесь он срывал грибы. Причем, делал это аккуратно, старался не повредить грибницу.

– Какая разница, – аккуратно он это делал или нет?

– Ну, – задумчиво ответил сержант, – вообще-то, это говорит о том, что он в лесу не новичок. Он знает, как выживать, он не кружит по лесу, а ровно держит направление на север. Мы преследуем его уже семь часов, и, судя по поведению Дориана, мне кажется, что между нами расстояние такое же, как и в начале погони.

После минутного молчания, капитан отрывисто сказал:

– Отдых пятнадцать минут.

Он сидел, привалившись к сосне, жевал плитку шоколада и думал. Всё оказалось не так просто, как он полагал: сил хватит еще на пять-шесть часов бега, Парашистай оказался вовсе не раненым зверем, а вполне даже здоровым скаутом, способным и пищу найти, и ориентироваться в пространстве. Это, конечно же, не повод, чтобы прекратить погоню, но теперь понятно, что быстро ничего не получится. А, значит, надо рассчитать свои силы и продолжать погоню.

Лейтенант задумчиво смотрел на низко висящие белые тучи. Кроны сосен под порывами ветра раскачивались, словно подметали белую неровную поверхность неба. Теперь, когда стало понятно, что к вечеру они не вернуться, он перестал думать о девушке по имени Эвелина, и просто и бездумно созерцал движение облаков по небу.

Рядовой съел половину шоколадной плитки, задумчиво посмотрел на вторую часть, и, пересилив себя, спрятал её в карман рюкзака. Вытащив флягу с водой, он сделал один глоток и завинтил колпачок. Он подумал о том, что у них есть нормальная пища и вода, а у Парашистая только то, что он сможет найти в лесу. И пусть он не новичок, у них больше шансов догнать, чем у него – уйти от погони.

Сержант Коротаев гладил Дориана по холке. Он думал о том, что им вряд ли удастся догнать Парашистая. Если он правильно понимает противника, то скоро беглец должен сделать всё, чтобы сбить преследователей со следа. И тогда им с Дорианом делать будет нечего.

– Всё, подъем! Вперед!

Капитан дождался, пока пес возьмет след и убежит вперед, и затем, вяло переставляя ноги, побежал за сержантом. Чтобы не думать о боли в мышцах и нежелании двигаться, он попытался вспомнить всё, что знал о Парашистае.

Убийства наркоманов, которые начались летом две тысячи шестого года. Он тогда был старшим лейтенантом в следственном управлении, и занимался делами значительно проще. Однако разговоры в курилке и слухи, гуляющие по управлению, давали достаточно пищи для ума. Маньяк убивал только ножом, выдавливал глаза и не оставлял никаких следов.

Вилентьев, тогда еще капитан, работал, как проклятый, но – убийства продолжались, а он не имел никаких версий. Они тогда со старлеем Ануфриевым поспорили на бутылку коньяка, поймает или нет Вилентьев маньяка. Пришла осень, убийства прекратились, Вилентьев никого не поймал, и Ануфриев принес бутылку коньяка, которую они вдвоем распили.

Затем следующим летом всё началось снова. И теперь маньяк не просто убивал и выдавливал глаза, но и извлекал из трупа какой-нибудь орган. Вилентьев рыл носом землю, жил в Управлении, но – помог, как всегда, случай. Убийство наркоманов в Москве, в котором одна из жертв, выжила. Этот парень и опознал по фотографии доктора Ахтина. Группа спецназовцев недооценила противника, и в результате – трое раненых, причем, один из них остался инвалидом. И Парашистай после огнестрельного ранения в коме. Теперь уже он, Ильюшенков, поставил коньяк.

Через несколько месяцев неожиданная новость – обезноженный маньяк сбежал из тюремной больницы. Что это было? Опять недооценили состояние здоровья убийцы или злой умысел?

Потом до лета две тысячи восьмого тишина, и снова начались убийства. Пусть вначале был подражатель, но после его поимки Парашистай снова вышел на охоту. И как оказалось после, доктор Ахтин преспокойным образом жил и работал в городе.

Капитан Ильюшенков внезапно подумал о том, что слишком много везения у маньяка-убийцы. Или в этом виноваты они, те, кто охотится на него. Сами о том не подозревая, мы даем ему шанс, которым он пользуется. Фортуна всегда благосклонна к тому, кто ищет выход из безвыходной ситуации.

Тогда возникает вопрос – что он сделал не так, когда задержал преступника рядом с санаторием? После удара по голове, Парашистай казался беспомощным и не способным к сопротивлению. Они погрузили его в автомобиль, причем, он сам проверил, как закрыты дверцы. А вот были ли у Ахтина наручники на руках?

Капитан споткнулся об ветку, но не замедлил движение. Неожиданная мысль застала его врасплох. Он не мог вспомнить, надел ли он наручники или убийцу просто закинули в машину? Когда прошлым вечером он писал рапорт, то этот нюанс даже не возник у него. Что было бы, если бы у Парашистая на руках были наручники, когда произошло столкновение с железнодорожным составом? Смог бы он сейчас быстро бежать по лесу?

Если бы, да кабы…

Скорее всего, ни он, ни сержант даже не подумали надеть на маньяка наручники, тем самым дав ему тот самый шанс, которым он воспользовался.

И еще один вопрос – почему микроавтобус остановился именно на железнодорожных путях? Почему именно там заглох двигатель, и водитель не смог завести мотор? Ни в поле, ни на повороте от санатория, ни вообще где-либо в другом месте, а именно на рельсах? Это игры Фортуны, или какое-то влияние Ахтина на водителя? Почему бы и нет? Он ведь слышал о каких-то необычных способностях доктора. Наверное, надо было внимательно присмотреться к тому, что по этому поводу писал Вилентьев в деле, а он махнул на это рукой, дескать, чушь всё это. После того, как Вилентьев был убит, он получил дело Парашистая и бросился в бой, размахивая шашкой.

Что же, надо признать, что это он, капитан Ильюшенков, виноват в том, что Парашистай снова на свободе. И Удача здесь не причем, – он сделал всё, чтобы маньяк смог выжить и уйти от погони.

– Ну, вот и всё, – услышал капитан голос кинолога. Замедлив быстрый шаг, он остановился на берегу ручья, бегущего в овраге.

– Дальше он побежал по воде. Дориан, конечно, найдет его след, но только когда он выйдет из воды. Вопрос лишь в том, куда он пошел – вверх по течению или вниз?

– Ты же сам говорил, – отдышавшись, сказал капитан, – что он идет на север. Соответственно, если север вверх по течению, значит, он пошел туда.

– А, может, он пытается таким образом сбить нас со следа? Всё это время он специально шел на север, а по ручью пошел вниз, на юг, – сказал лейтенант.

– Может быть, но я думаю, что он пойдет на север, – уверенно сказал капитан, – как показывает опыт, этот ублюдок достаточно последователен в своих поступках. Он в прошлые годы продолжал убивать даже тогда, когда вся милиция стояла на ушах. Он делал то, что считал нужным, невзирая ни на что. Поэтому, если он идет на север, значит, там у него есть место, где он может затаиться на некоторое время. Поэтому, идем вверх по ручью, пока не найдем место, где он вышел из воды, или пока не стемнеет. Мы с сержантом идем по левой стороне ручья. Ты, лейтенант, – по правой.

Когда они снова двинулись в путь, пошел мелкий дождь.

7.

Раннее утро. Я на ногах уже около тридцати часов. Усталость и голод заставляют меня идти медленно. Наверное, нужно отдохнуть, но я пока не уверен в том, что оторвался от преследователей на достаточное расстояние. И хотелось бы найти какую-нибудь пищу.

Ночью дождь прекратился. Мокрые еловые лапы неохотно пропускают меня, не позволяя сохнуть моей одежде. Под ногами мокрая трава и мягкий темно-зеленый мох. Над головой в просветах между деревьями серое небо. Тепло и влажно, как бывает летом после дождя. Судя по запаху, где-то рядом должны быть ягоды. Черника любит такие места – сырые слегка заболоченные пространства.

Да, вот и первые кустики.

Я наклоняюсь и срываю первую черную ягоду. Рот наполняется слюной. Заметив вдали еще кустики, усыпанные черникой, устремляюсь к ним. Помню, в детстве мы собирали чернику специальными приспособлениями – ковшик с торчащей, как расческа, стальной проволокой. Проводишь этим ковшом по кустику, и в нем остаются ягоды и немного листьев.

Я улыбаюсь, складывая двумя руками ягоды в рот.

Я наслаждаюсь вкусом из детства. Там и тогда я был счастлив, как могут быть счастливы дети, живущие простой жизнью, в которой они делают то, что хотят, а не то, что должны.

Мне девять лет. Ранним утром мы с отцом уходим в лес по грибы. Я искоса смотрю на трезвое лицо отца – в такие редкие моменты я его люблю. К тому же, я знаю, что эти совместные походы дадут мне больше, чем неделя самостоятельной жизни во дворе, где мне приходится быть не тем, кто я есть. Отец идет и молчит, и эта безмолвное движение по мокрой от росы траве лучше, чем самый душевный разговор. Мы не произносим ни одного слова, но именно сейчас я понимаю практически каждое его движение, словно отец говорит со мной. Остановившись у ели, он проводит рукой по мху, живущему на стволе, – и я понимаю, что он определяет направление движения. Нам нужно на юг. Когда отец проходит мимо мухомора, он не сбивает его ногой, – у каждого жителя леса есть своя роль и своё предназначение. И я тоже прохожу рядом. Встретив первый гриб, отец достает перочинный нож, неторопливо и аккуратно срезает гриб и складывает его в корзину. И я делаю так же, заметив красноватую шляпку, – нельзя повреждать грибницу. Лучше запомнить это место, и через несколько дней вернуться сюда, чтобы собрать урожай новых грибов.

Лес – это мир, в котором существуют определенные правила, которые надо выполнять. И тогда ты будешь своим: ты легко найдешь пищу, воду и крышу над головой. Смотри внимательно по сторонам и замечай те мелочи, которые тебе могут пригодиться. Вдыхай лесной воздух, – порой нос даст тебе больше информации, чем глаза и уши. Не отмахивайся от комаров, – это бесполезно. Дай им чуть-чуть своей крови, чтобы они смогли оставить потомство. Слушай звуки, например, далекий стук дятла лучшая из песен, которую ты сможешь услышать.

Так говорил мой отец, и я, как губка, впитывал его слова.

Я смотрел и запоминал. И я любил отца в такие мгновения.

Мне даже кажется, что я забывал о той, что вывела меня к свету фонарей.

Но – они были так редки, эти совместные с отцом походы в лес.

С почти полными корзинами подосиновиков мы идем дальше. Это еще не все дары леса, которые мы можем взять. Отец молчит, и я улыбаюсь. Потому что знаю, что мы идем за ягодами. Путь достаточно далек, но голубика заслуживает того, чтобы к ней долго идти. Крупная ягода с голубоватым отливом, висящая на кустиках, – непроизвольно сунув первую ягоду в рот, я с удовольствием ощущаю её вкус. Густой лес словно сомкнулся вокруг нас – мы собираем ягоды в окружении молодых и старых елей. Под ногами мягкий мох. Кустики с голубикой преобладают, но встречается и черника.

Отец улыбается, глядя на меня. И эта улыбка заставляет меня забыть о том, что мой отец – алкоголик, которого я ненавижу.

С полными корзинами грибов и ведром ягод мы возвращаемся домой. Я поздно замечаю, что мы идем другой дорогой. Когда мы выходим к первым деревенским домам, моя радость улетучивается. Счастье рассеивается, как дым из печной трубы. Я знаю, что будет дальше.

Отец идет туда, где его знают и где есть самогон.

Мне порой кажется, что отец в те годы ходил со мной в лес только лишь затем, чтобы потом свернуть к дальним родственникам, у которых можно выпить. Прошло больше двадцати лет, а у меня до сих пор стоит ком в горле, когда я думаю об этом.

Я переползаю от куста к кусту, от ягоды к ягоде. Я ем и отдыхаю. Даже если погоня идет по моим следам, это вовсе не повод бежать всё дальше и дальше. Ослабшего беглеца взять легче. К тому же, у меня есть запас времени, – почему то мне кажется, что мои преследователи не решились двигаться ночью по лесу.

Я лежу на спине. Я сыт, если можно это так назвать, – ягоды всего лишь дали ощущение, что я что-то поел. Очень скоро я снова проголодаюсь, но – это будет потом.

Открыв глаза и посмотрев вверх, я вижу, что солнце по-прежнему не может пробиться сквозь тучи. И это хорошо. Встав на ноги, я осматриваюсь. Со всех сторон мрачный и угрюмый лес, и только если смотреть на север, виден просвет. Я иду туда, потому что знаю, что найду.

Я выхожу из леса. Передо мной огромное пустое пространство.

Болото.

Бесконечное и бездонное.

То, что мне и надо.

Вдали, на горизонте виден редкий частокол деревьев. Там болото сливается с серым небом. Мой путь лежит через это гиблое место, – оно меня спасет, остановив погоню. Мои преследователи вряд ли решаться пойти следом за мной.

Да, я очень сильно рискую, но со мной Та, что вывела меня к свету далеких фонарей. Она показывает мне на тонкое деревце, из которого я сделаю длинную палку. Слега мне нужна, чтобы найти путь.

Я улыбаюсь.

Я делаю первые шаги, погружаясь по щиколотку в вязкий мох.

8.

Капитан Ильюшенков смотрел на огонь. Пляшущие языки пламени завораживали и давали тепло. Он протянул ладони к огню и, почувствовав жар, убрал их, снова сжав друг с другом. Дым от костра попал в нос, и он поморщился. Хотя именно этот дым отогнал комаров, избавив их от этой напасти.

Они сидели вокруг костра недалеко от родника. Дориан снова обнаружил след беглеца только, когда стемнело. Капитан хотел было идти дальше, но его спутники привели вполне разумные доводы в пользу отдыха.

– Здесь есть вода. Мы можем спокойно отдохнуть и на рассвете пойдем дальше. Теперь, когда Дориан взял след, мы не потеряем Парашистая, – сказал сержант.

Лейтенант Молчанов поддержал его. Теперь, когда спешить было некуда, он равнодушно смотрел на недовольное лицо капитана и говорил о том, что каким бы монстром ни был Парашистай, но и он, скорее всего, в эту ночь будет отдыхать, потому что невозможно идти без отдыха двое суток.

Рядовой Николаев, не сказав ни слова, сбросил рацию с плеч и пошел за хворостом.

Разогрев на огне консервы, они поели. Рядовой и лейтенант сразу после еды улеглись на траву и уснули. Сержант сидел рядом с псом и что-то тихо шептал ему на ухо. Капитан вздохнул. Пока всё шло не так, как он бы хотел.

Вот было бы хорошо, если бы можно было вернуть всё назад. Если бы у него сейчас была возможность отыграть время к тому моменту, когда он только подъехал к санаторию и увидел, что Парашистай схвачен. Он бы вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. С оперативниками можно было договориться. В рапорте написал бы, что застрелил преступника при попытке сопротивления. И все, кроме маньяка, были бы живы.

– Надеюсь, пистолет у вас на предохранителе?

Услышав голос сержанта, капитан пришел в себя и увидел, что сжимает правой рукой рукоять «Макарова». И целится в ночную тьму.

Сунув ствол обратно в кобуру, капитан посмотрел на сержанта:

– Извини, задумался.

– Я слышал, что Парашистай – маньяк-убийца, но что он сделал конкретно вам?

– Ты это о чем, сержант?

– Ну, я вижу, что для вас поимка Парашистая стала личной вендеттой. Причем, я думаю, что вы с удовольствием убили бы его, вместо того, чтобы поймать и отдать под суд. Например, если бы он сейчас здесь появился, вы бы его пристрелили. Вот я и спрашиваю, – почему? Что он вам лично сделал, что вы его так ненавидите?

Капитан подумал и сказал:

– Парашистай уже дважды смог сбежать. Сначала из тюремной больницы два года назад, и два дня назад, когда я вез его в город.

– Ну и что? Как убежал, так и поймаем.

– На железнодорожном переезде погибли наши товарищи.

– Парашистай в их смерти не виноват.

– Откуда ты знаешь?! – повысил голос капитан.

– Ниоткуда, – невозмутимо ответил сержант, – просто я полагаю, что это было стечение обстоятельств – заглох мотор микроавтобуса прямо на рельсах и тут же появился железнодорожный состав. Такое, к сожалению, бывает, и Парашистай никоим образом не мог как-то на это повлиять.

– Тогда скажи, почему ему повезло, и он выжил? Где здесь справедливость? Пятеро парней погибли, а ему хоть бы хны! Пятеро нормальных парней, которые совсем не заслуживали такого конца! И этот маньяк-убийца, который уже давно должен сидеть в клетке. Майор Вилентьев охотился за ним больше двух лет, и, в конце концов, погиб. Скажи мне, сержант, откуда такая несправедливость?! Нормальные люди уходят, а этот ублюдок живет.

– В этом мире нет, и никогда не будет справедливости, – спокойно сказал сержант, – потому что люди живут, не соблюдая законов природы. Они убивали и убивают друг друга, вопреки логике и необходимости. Совершенно противоестественное действие – убить из прихоти.

Сержант помолчал и продолжил тихим голосом:

– Я порой смотрю на Дориана, и хочу быть псом. Животные живут по справедливости, – хищник убивает только, когда голоден. О какой справедливости может идти речь, когда ценность человеческой жизни имеет определенный материальный эквивалент.

– Парашистай убивал не из-за денег, – сказал капитан, покачав головой.

– Я не об этом. Я никоим образом не оправдываю убийцу. Кто-то убивает за деньги, кто-то – за идею, кто-то подчиняется приказу, а некоторые делают это «за компанию». Я думаю, что у Парашистая тоже есть своя «причина» для совершения убийств. Это не главное. Человек на протяжении всей своей истории ведет постоянную войну с самим собой, и в этой битве выживают только те особи, которые способны безжалостно убивать себе подобных. Из поколения в поколение передаются и сохраняются гены жестокости и кровожадности, и выхода из этого замкнутого круга нет. Только полная гибель человечества может разорвать этот порочный круг. Может, только тогда на планете восторжествует справедливость.

Капитан смотрел на лицо сержанта, на котором отблески костра создавали странную картину – смесь спокойного равнодушия и яростного пафоса, полузакрытые глаза и пляшущие тени на щеках, сочетание умно построенных фраз и тихого голоса. Ильюшенков никак не ожидал от кинолога таких слов, поэтому смотрел и молчал.

– Подумайте сами, капитан, Парашистай – убийца и маньяк, которого ловит вся милиция. И вы, сотрудник милиции, мечтающий убить преступника, и, главное, уверенный в том, что поступаете абсолютно правильно, – разве вы тоже не являетесь убийцей? Разве имеет значение, кого вы лишаете жизни? Откуда возьмется справедливость, если человек убивает человека?

Кинолог помолчал и продолжил:

– Кстати, я читал статью в газете, когда доктора Ахтина поймали два года назад. Так вот, там писали, что он – очень хороший врач, и я думаю, что это так и есть. Убийца, который лечит людей и спасет им жизнь. Вам не кажется это странным сочетанием? Странным и необъяснимым. Такое впечатление, что понятия о добре и зле вывернуты наизнанку.

– Что вы предлагаете? – сам не зная почему, обратившись на «вы», спросил капитан.

– Его надо поймать и судить, чтобы хотя бы попытаться понять этого человека. Вот это и будет справедливость.

9.

Проверить слегой путь перед собой.

Сделать шаг.

Перенести вес тела на другую ногу и снова слегу вперед.

По лицу течет пот: как назло, солнце в зените и греет даже сквозь облака.

Непрерывный комариный писк, – мелкие кровососы пируют, я просто не успеваю отмахиваться. Впрочем, я и не пытаюсь, потому что это бесполезно. Укусы комаров всего лишь раздражают, но это меньше зло, которое может случиться.

Осторожность и внимание. Я знаю, что в любой момент я могу провалиться в бездну, и никто мне не поможет. Богиня рядом, но надо признать, что Она всего лишь помогает найти путь, но не сможет вытащить меня из омута. Она может держать меня за руку, но не сможет тащить.

Трясина коварна. Ряска и толстый слой моха может скрывать бездонные глубины.

Простые движения.

Проверить слегой.

Сделать шаг.

Перенести вес на правую ногу.

Я не оглядываюсь назад. И не смотрю вперед. Я живу этими простыми движениями, потому что именно от них зависит моя жизнь. Надо забыть обо всем, – о прошлом и будущем, о преследователях и солнце, о комарах и жажде, о той, которую я люблю и о тех, что тенями идут мимо моего сознания.

Внимательно смотреть. И чувствовать телом.

Слушать болото. И вдыхать его испарения.

Постараться не вспоминать, потому что погружение в глубины памяти может отвлечь меня от выживания.

Я думаю об этом, но у меня ничего не получается.

Я делаю следующий шаг.

И возвращаюсь в свое четырнадцатое лето. Отец десятый день в запое, я разозлился и ушел из дома. Взял небольшой рюкзак с продуктами, спички, нож и отправился в лес. Собственно, сейчас мне кажется, что если бы я тогда не ушел, то моей самой первой жертвой стал бы отец. Убил бы в одну из тех душных ночей, когда невозможно уснуть из-за пьяного храпа в соседней комнате.

Я смог прожить в лесу одиннадцать дней, и – возможно, это были одни из самых лучших дней в моей жизни. Разговоры с Богиней у вечернего костра, – с её помощью я стал лучше понимать окружающий мир. Общение с природой, когда скрип качающегося соснового ствола кажется ответом на безмолвный вопрос о смысле моего бытия. Ночная мгла, в которой каждый куст кажется хищным зверем, и победа над страхом, когда я иду через тьму навстречу предполагаемой опасности. Утренняя свежесть и чувство гордости в моем сознании, которые заставляют крикнуть солнцу победную песнь.

Уже на второй день я забыл о том, что ненавижу отца. Я просто забыл о его существовании. Я шел вперед, стараясь идти на восток – мне хотелось дойти до одной из вершин Уральских гор, взобраться на неё и посмотреть на мир сверху.

И Богиня одобрила мой план путешествия.

Наверное, на пятый день пути я вышел к небольшой заболоченной поверхности. Примерно метров пятьсот. Сейчас бы мне это показалось пустяковым расстоянием, но тогда я думал, что не смогу преодолеть это препятствие. Я обреченно смотрел на пустое пространство, посреди которого была совсем небольшая возвышенность, заросшая осинами, и первой моей мыслью стало желание обойти препятствие стороной. Я помню голос Богини, которая с усмешкой сказала о том, что только слабаки идут в обход, и если я сделаю так, то она будет разочарована.

Сжав губы, я срезал ножом молодую березку, сделал из неё ровную жердь и пошел через болото. Я знал, как нужно идти – мы с отцом однажды слишком глубоко углубились в болото, когда собирали ягоды, и он мне рассказал и показал, что нужно делать, чтобы выжить. Однако теория и практика, как оказалось, могут очень сильно отличаться. Каждый шаг мне давался с большим трудом, уже метров через пять я шел по пояс в грязи, потом прыгал с кочки на кочку. Я смотрел на островок твердой земли, но он словно удалялся от меня. Солнце, до этого медленно двигающееся по небу, стремительно покатилось к горизонту. Его край уже зацепился за лес позади меня, когда я понял, что островок совсем рядом. Я приободрился, прибавил шаг, и, поторопившись, оступился.

Барахтаясь по грудь в вязкой грязи, я вдруг подумал, что на этом всё и закончится, потому что чувствовал, как бездна снизу медленно, но верно, тащит меня за ноги. Так бы оно и случилось, если бы не Богиня.

Она склонилась ко мне и улыбнулась. Затем посоветовала перестать паниковать, схватиться за жердь, которая лежала поперек омута, и тащить себя из трясины.

– Ты сможешь, потому что ты сильный. Ты должен это сделать, потому что я тебя жду вон там, – сказала она и показала рукой на островок.

Я вылез из трясины. Обессиленный, добрался до твердой поверхности. И, наверное, уснул.

Во всяком случае, я ничего не помню до следующего утра.

На другой день я очнулся, обнаружил себя лежащим на траве и улыбнулся солнечным лучам, согревающим меня.

Оставшаяся часть болота оказалась значительно проще, – я преодолел его за час. Потом был еще день пути, и я вышел к небольшой реке, за которой высились скалы Уральских гор. И пусть они были невелики, – для меня она казались неприступными и величественными. Конечно, я взобрался на одну из вершин, и, глядя сверху на окружающий мир, рука об руку с Богиней улыбался выполнению своей мечты.

Я иду по болоту и вспоминаю путешествие моей юности. Замечательное время и масса новых впечатлений. Я рад был увидеть отца, который с трезвыми испуганными глазами спросил меня, где я был. Единственное, что омрачило моё сознание по возвращении домой, – я обнаружил, что находился в походе не одиннадцать, а тринадцать дней.

Я так и не понял, куда делись два дня.

Однако эта странность достаточно быстро перестала меня волновать. В конце концов, может, просто я неправильно считал дни в лесу.

10.

Они снова шли по следу. Ночной отдых и общение у костра оказали на капитана Ильюшенкова магическое действие. Он перестал постоянно думать о Парашистае и о том, как будет его убивать. Он просто быстро шел за кинологом и смотрел по сторонам. Как ни странно, ему, городскому жителю, в лесу нравилось. Капитан пока еще не понимал, что конкретно, но – было хорошо.

Идти и чувствовать, как работают мышцы.

Смотреть на зеленый цвет хвои и листьев.

Вдыхать необычно приятный воздух.

И иногда думать о словах сержанта.

И, действительно, чего это вдруг он так разозлился на Парашистая? Бывало и раньше, что гибли его товарищи при задержании преступника. Случалось, что не всегда складывалось так, как хотелось, и не всё получалось из задуманного. Если вспомнить, он даже наступал на одни и те же грабли, получая раз за разом по лбу, но это только раззадоривало, но никак не злило.

Чего это он вдруг так раздухарился?

В конце концов, доктор Ахтин всего лишь обычный убийца, которому везет, и он выворачивается каждый раз, но – сколько бы веревочка не вилась, но конец всегда будет. Будет и на их улице праздник. Если просто убить Парашистая, то это будет очень легким выходом для него. Да, сержант прав, его надо поймать и судить. Для него, капитана Ильюшенкова, неважно, почему маньяк убивает, гораздо важнее, поймать, судить и посадить, чтобы преступник всю оставшуюся жизнь провел за решеткой.

– Дориан волнуется, – сказал сержант, показав на пса, который вел их по следу. Овчарка постоянно оглядывалась на людей, словно хотела что-то сказать и, натягивала поводок, будто он ему мешал бежать вперед.

– И что это значит? – спросил капитан, хотя и так понимал, что это значит.

– Он уже недалеко.

– Прибавить шаг, – дал команду капитан, и они перешли на бег.

Ильюшенков автоматически посмотрел на часы, отметив время – двенадцать часов пятнадцать минут. Они вышли на рассвете и уже около пяти часов идут по лесу.

Дориан замедлил бег и, повернув морду, посмотрел на хозяина.

– Парашистай здесь ел чернику, – сказал сержант, наклонившись к кустикам с остатками ягод, – и это было совсем недавно.

– Вперед! – махнул рукой капитан. – Давайте уже догоним его!

И они бросились дальше. Когда впереди появился просвет среди деревьев, капитан даже обрадовался, – если сейчас будет поле, то он сможет увидеть Ахтина и понять, насколько он от них далеко. Он продолжал думать, что скоро преследование закончится, даже когда они выскочили на край болота и, действительно, увидели далеко впереди маленькую человеческую фигурку.

– Твою мать! – выругался сержант Коротаев. – Это болото!

– И что? – спросил капитан. – Парашистай же идет по нему.

– Это огромное болото, – уточнил сержант, – а, значит, его нахрапом не возьмешь. Можно пойти за Парашистаем и остаться в этом болоте навсегда.

– Но он-то ведь идет!

– У него выбора нет, – или вперед, или мы бы его поймали.

Лейтенант Молчанов поддержал сержанта:

– Зачем рисковать жизнью. Проще по рации вызвать вертолет и, пока этот ублюдок в чистом поле, взять его сверху.

– Когда еще прилетит вертолет, – отмахнулся капитан, – а Парашистай уже уйдет.

– Нет, не уйдет, он еще и половины не прошел. Давай, Николаев, – обратился лейтенант к рядовому, – настраивай рацию и вызывай центр. Запросим вертушку и возьмем его сверху.

Капитан посмотрел вдаль, еще раз прикинул расстояние и подумал, что, возможно, лейтенант прав. К тому же, присмотревшись к трясине, он решил, что товарищи правы, – совсем не нужно рисковать жизнью. Ему, городскому жителю, эта сомнительная неровная поверхность сразу напомнила кадры из многочисленных художественных фильмов, когда герой проваливается в трясину и медленно погибает.

– Товарищ капитан, вы будете говорить, или можно мне? – спросил лейтенант.

– Давай сам, – кивнул Ильюшенков и отошел в сторону. Сев на траву, он стал смотреть, как двигается по болоту маленькая человеческая фигурка.

– А он молодец, – сказал сержант, который подошел к нему и сел рядом, – такое впечатление, что Ахтин, кроме того, что хорошо знает лес, еще и умеет передвигаться по болоту.

– Молодец-холодец, – задумчиво пробормотал капитан.

– Что? – переспросил сержант.

– Я говорю, что далеко не уйдет, все равно поймаем.

– Оно, конечно, так, но поневоле начинаешь уважать того, кого преследуешь, если беглец не глуп, ловок и проворен.

– Сержант, ты на чьей стороне? Я вот слушаю тебя и удивляюсь, – такое впечатление, что тебе нравится Парашистай.

– Нравится – не нравится, – хмыкнул сержант, – не в этом дело. Он мою мать вылечил.

Капитан заинтересованно посмотрел на собеседника.

– Ну-ка, давай, рассказывай.

– Семь лет назад моей матери в онкологическом диспансере поставили диагноз – рак желудка. Сделали операцию, после которой доктора сказали, что у неё есть метастазы, которые невозможно удалить во время операции, и что она проживет не больше шести месяцев.

Сержант Коротаев с грустным выражением лица смотрел вдаль, словно вновь проживал события прошлого.

– Мама у меня женщина сильная, и решила бороться до конца. Принимала лекарства, выполняла рекомендации врачей, но – ничего не помогало. Она за два месяца похудела килограмм на пятнадцать. Потом появился асцит, ну, это скопление жидкости в животе, – заметив недоумение на лице капитана, пояснил свои слова сержант, – и она попала в терапевтическое отделение областной больницы. Лечащий доктор у неё был Ахтин Михаил Борисович. Не знаю точно, что он сделал, но мама через две недели вернулась домой и стала поправляться. Прошло семь лет, а она, вопреки прогнозам врачей, жива, – улыбнулся сержант.

– И почему ты думаешь, что это сделал Ахтин? Может, это произошло из-за хорошо сделанной операции?

– Нет. Онкологи, когда мама приходит к ним на плановые осмотры, до сих пор удивляются, как это могло случиться. И я знаю еще два подобных случая, когда после лечения у Ахтина люди выздоравливали. Поэтому я очень удивился, когда его арестовали и обвинили в том, что он маньяк-убийца.

Сержант вздохнул:

– Странно всё это, и непонятно.

Капитан Ильюшенков пожал плечами и снова посмотрел вдаль. Неожиданно вскочив на ноги, он приложил руку ко лбу и стал пристально всматриваться в пустое пространство болота.

Там ничего не было.

Маленькая фигурка исчезла.

Совсем.

11.

Похоже, солнце не двигается по небосводу. Или просто я его не вижу из-за облаков. Кроме того, что жарко, еще и светло. Здесь на болоте я ощущаю себя, как на сковороде – открыт всему миру. Приходи и бери меня тепленьким.

Сделав очередной шаг, я переношу слегу вперед и пытаюсь найти твердую поверхность. Жердь наполовину погружается в вязкую жидкость и только потом замирает, уткнувшись в препятствие. Я уже по грудь в липкой грязи, поэтому спокойно делаю шаг и погружаюсь в болото по пояс.

И снова погружаюсь в своё сознание. В свою семнадцатую весну. Там и тогда я в первый раз понял, что тотальное большинство людей вокруг меня не заслуживают того, что имеют. Они бредут от рождения к смерти, подчиняясь своим инстинктам, и даже не задумываются о своем предназначении. Они соблюдают законы общества, когда знают, что находятся на виду, и тут же нарушают их, когда уверены в своей безнаказанности. Живущие, чтобы поглощать пищу и исторгать из себя отходы жизнедеятельности. Презирающие слабых и преклоняющиеся перед сильным. Они панически боятся смерти, хотя наверняка знают, что их жизненный путь в любом случае закончится на кладбище. Они уверены, что знают разницу между добром и злом, но, как правило, принимают сторону темных сил, когда приходит время выбора, оправдывая себя тем, что этим самым они как раз и творят добро. Перевернув всё с ног на голову и тем самым сохранив своё душевное равновесие, они, довольные и жизнерадостные, идут дальше к своей неизбежной смерти.

Люди, которые в определенных условиях способны убить. И всегда находящие причину для своего собственного оправдания.

Хотя, если их спросить, они твердо и уверено скажут, что это невозможно ни при каких условиях. Убить человека – нет, ни в коем случае, это не про меня, я даже муху обидеть не могу.

Тени, бредущие по направлению к смерти. Именно тогда я в первый раз осознал, что в этой жизни почти все люди являются тенями, которые не заслуживают того, что имеют. Не заслуживают жизни.

Нет, еще далеко до того момента, когда я стал решать, кому жить, а кому умирать. Пройдут еще годы до моего первого убийства, но – один день из той весны изменил моё восприятие реальности.

Десятый класс школы. Экзамены позади. Мы всем классом решили отправиться в поход, причем с одним обязательным условием – никто не должен говорить родителям об этом путешествии. Собственно, зачем им об этом говорить, мы и сами уже взрослые. Я изо всех сил пытаюсь быть, как все – ничего не сказав отцу, собрал рюкзак и утром ушел из дома.

Поздняя весна. Утром еще прохладно, но днем уже тепло, как летом. Мы собрались на речной пристани, и за пять минут до отправления «Ракеты» поняли, что пришла только половина класса. Костя, высокий широкоплечий парень, с улыбкой сказал про отсутствующих:

– Уроды! Вот так всегда, на словах готовы горы свернуть, а как до дела доходит, сразу в кусты.

Никита угодливо засмеялся, а Катька добавила:

– Если бы в кусты, то можно было бы понять. А то к мамке, к юбке.

Я смотрю на группу молодых людей и непроизвольно оцениваю расклад. Семеро парней, вместе со мной, и пять девчонок. Костя – непререкаемый лидер в классе. Никита, Андрей и Вован сделают всё, что скажет Костя, и не из-за уважения к нему, а из-за боязни выпасть из обоймы, – сейчас они рядом с тем, кто верховодит в группе. Я и Серега – мы сами по себе, хотя пытаемся не отставать от группы.

И Антон. Точнее, Тоша. Так его однажды назвал Костя, и кличка приклеилась намертво. Худенький парень с красивым лицом. Кудрявые волосы, длинные ресницы, красивые глаза и пухлые губы. Робкий, стеснительный и вежливый. Я не знаю, зачем он вообще пришел на пристань? Может, было бы лучше, если бы он остался дома. Но – он пришел, стоял рядом с нами, и улыбался.

Из девчонок, кроме Кати, которая громко говорила и пыталась показать, что она – девушка Кости, были две Насти, Вера и Серафима. Они ничего собой не представляли, поэтому, честно говоря, я редко обращал на них внимание.

Забравшись на рейсовую «Ракету», мы поплыли вверх по Каме. Место для будущей стоянки выбирал Костя:

– Доплывем до Серыша, а оттуда пешком километра два. Там есть классное место на берегу, – чистый песок, скалы и вода. Поставим палатки, настроим удочки, вечером посидим у костра.

Оценив расклад на пристани, я сразу подумал, что ничего хорошего из этого вояжа не получится, но ничего не стал делать. Собственно, в течение трех лет, с тех пор, как мой отец перевел меня в эту школу, я пытался влиться в коллектив, и совершать какие-либо резкие движения мне совсем не хотелось, пусть даже я знаю, что совсем скоро наши пути разойдутся навсегда.

Пусть всё идет своим чередом, решил я, и стал смотреть на речные виды за окном. Кама – великая река, полноводная и широкая, я с удовольствие приходил к ней и сидел на берегу, созерцая спокойное движение воды. Вот и тогда, я отрешенно смотрел и не слушал, о чем говорят одноклассники.

Через два часа мы вышли на берег, и пошли дальше пешком. Костя с Никитой шагали впереди, и о чем-то говорили тихим голосом. Катька, как обычно, громко вещала о том, что день сегодня чудесный, и, вообще, впервые за последние годы она счастлива, потому что завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, ей не надо идти в школу.

– Эти паразиты, сидящие в учительской, высосали у меня всю кровь! – голосила она, размахивая полупустым рюкзаком. – Я с утра есть не могла, потому что боялась, что меня вырвет на математичку. И в обед я есть не могла, потому что сил никаких не было. Приходила домой и валилась на диван, ни рукой, ни ногой не могла пошевелить. Лежала, как бревно, пока Костян не позвонит. Потом мы с ним прошвырнемся, покувыркаемся, и я оживаю – думать могу, видеть, слышать и кушать.

– Наверное, поэтому ты такая худая, – сказал Тоша, и, заметив недоумение в глазах Катьки, добавил, – ну, кушать не могла. И не двигалась совсем.

– Ага, не двигалась она, – обернувшись, сказал Костя с ухмылкой, – и ела потом за двоих.

Девчонки захохотали. Катька, слегка покраснев, тоже засмеялась.

Место, куда нас привел Костя, действительно оказалось красивым – чистый речной песок шириной метров пять от воды, далее – небольшой ельник, и невысокие серые скалы.

– Супер! – выразила одним словом восхищение Вера.

– А то, – довольным голосом сказал Костя, – я же говорил, что будет классно. Так, мы ставим палатки, Никита занимается удочками, остальные собирают дрова для костра, – закончил он фразу, и почему-то сразу стало понятно, кого он имел в виду.

Солнце давно перевалило зенит, когда всё было готово. Мы сидим на двух бревнах у костра. Костя окликнул Никиту, наблюдающего за двумя поплавками на воде:

– Давай, иди сюда. Надо отметить начало нашей свободной жизни.

Он извлек из своего рюкзака бутылку водки. И я вдруг точно понял, что ничем хорошим этот день не закончится. Всё будет плохо. Или очень плохо.

Костя сковырнул пробку ножом, воткнул в бревно нож, шедро плеснул в кружку водку и мечтательно произнес:

– Чтоб каждый день, как этот миг.

И вылил жидкость себе в горло. Сморщившись, он резко выдохнул, помотал головой и улыбнулся. Снова налил и протянул кружку Никите.

Я смотрел на то, как пьют водку мои одноклассники и думал, как мне поступить. Отказаться – значит, противопоставить себя коллективу в самом начале похода. Согласиться – нарушить данное самому себе обещание, что никогда и ни за что.

Костя протянул кружку Тоше и с ухмылкой сказал:

– Ну, Тоша, давай, замахни водочки.

– Не, – помотал Тоша головой, – я не пью.

Я смотрю на парня с красивыми глазами и понимаю, что он не будет пить водку. Для него даже не возникает эта дилемма – пить или не пить. Неожиданная твердость в словах и глазах. Уверенность в том, что делает и говорит. Тонкие пальцы переплетены и сжаты.

Костя, как бы равнодушно пожав плечами и переглянувшись с Никитой, протягивает кружку Сереге.

Следующий – я. В мыслях хаос, в сознании – пустота. И я допускаю первый промах. Беру протянутую кружку. Теперь, когда сосуд с остро пахнущей жидкостью у меня в руке, говорить о том, что я не буду пить, просто глупо. И еще – я знаю, что эта ситуация продумана и разыграна, как по нотам. Я почти уверен в том, что знаю ход дальнейших событий. За доли секунды в моем сознании мелькают картины того, что свершиться в ближайшие часы.

И я медленно пью водку, как воду.

– Во дает, – восхищенно цокает языком Вован, – даже не поморщился!

– Молодца! – поддерживает его Костя. – Наш человек!

Споткнувшись, я чуть не падаю, и возвращаюсь из глубин своей памяти. Опершись на слегу, стою и смотрю вперед. Передо мной участок чистой воды, – вытянутый овал, подернутый по краям темно-зеленой ряской. Я знаю, что дна здесь нет, и единственный выход – обходить это место. Услышав далеко позади посторонние звуки, я спокойно оборачиваюсь и вижу далеко позади маленькие фигурки людей.

Я улыбаюсь.

Я вижу группу подростков на берегу широкой реки по имени Кама.

12.

Первым нанес удар Никита. И думаю, что распределение ролей в этом шоу продумано заранее. Никита просто и незатейливо ударил Тошу ногой в лицо, словно загонял мяч в ворота. Он ничего не сказал перед этим, – только глумливая улыбка на губах и пьяная муть в глазах.

Тоша падает на спину, затем поворачивается на бок, закрывает лицо руками и поджимает колени к животу. Такое впечатление, что он точно знает, что надо защищать голову и живот.

Вован с Андрюхой вскакивают с бревна и присоединяются к избиению лежащего на земле тела. Девчонки улюлюкают и хлопают в ладоши, словно на их глазах происходит что-то донельзя веселое и зажигательное.

Костя, дирижер этого веселья, спокойно сидит и смотрит на нас с Серегой.

– Давайте, парни, вы ведь тоже считаете, что Тоша – пидор.

Он не спрашивает, он утверждает. И эта спокойная уверенность заставляет меня сжать кулаки. Я чувствую, как мутнеет сознание – скорее всего, в этом виноват алкоголь, но мне казалось, что это закипает праведный гнев. Я смотрю на Костю и веселящихся девушек, и вижу перед собой тени. Возможно, он думают, что живы и всё еще у них впереди – сто дорог и все для них открыты, – но я твердо знаю, что мои одноклассники уже мертвы.

– Антон-пидорон, – невпопад каламбурит Серега, встает с бревна и присоединяется к избиению.

– А ты чего ждешь?

Костя как бы равнодушно смотрит в сторону, словно он уверен, как я поступлю, и всё происходящее его абсолютно не волнует.

Я молчу и улыбаюсь.

Наконец-то, он понимает, что со мной что-то не складывается, и смотрит мне в лицо. Моя улыбка расплывается до ушей. Его глаза удивленно расширяются, когда я, оскалившись, бросаюсь на него. Нож, как продолжение руки, – наверное, впервые в жизни я использую его, как оружие. Лезвие входит в тело, – легко и не встречая препятствий.

И я внезапно понимаю, что это мне нравится. Это ощущение – рука, сжимающая рукоять ножа, лезвие которого пронзает тело. В сознании поднимается волна, смесь ярости и восторга. Я смотрю в глаза Кости, где в зрачках расширяется ужас осознания смерти. Я наслаждаюсь этим видом, по-прежнему вдавливая лезвие в тело. Наверное, я что-то кричу, потому что внезапно всё замирает вокруг.

Когда тело Кости перестает шевелиться, я встаю. Повернувшись к одноклассникам, я вижу лица мертвецов, в глазах которых мое отражение выглядит пугающе красиво. Никто из них не пытается бежать, во всяком случае, до тех пор, пока я не убиваю Никиту. Просто подхожу к нему и резким движением рассекаю шею. Он зажимает рану руками, наверное, пытается кричать, кровь толчками вытекает сквозь пальцы.

Наконец-то, тени осознают, что пришла смерть, и начинают шевелиться.

Вован наносит удар кулаком, но промахивается, а мой нож точно находит цель.

Андрей поворачивается и хочет бежать, но резкий удар ножом в спину останавливает его.

Серега просто визжит, как свинья, когда я разрезаю живот снизу вверх.

Повернувшись к костру, я смотрю на замерших от ужаса девчонок. Их всего трое. Круглые глаза, дрожащие руки. Серафима потеряла сознание, Вера смотрит прямо перед собой мутным взглядом, Катя трясет тело Кости и что-то кричит в его мертвые глаза. Обе Насти уже далеко в лесу. Догонять я их не буду. Так же, как и не трону тех, кто остался у костра.

Я иду в сторону скал, по-прежнему сжимая окровавленный нож в правой руке. Солнце быстро катится к горизонту, но я успеваю взобраться на одну из вершин, и, удобно устроившись, смотрю на светило.

Я ни о чем не думаю. Просто смотрю. Этот вакуум в мыслях нужен мне, чтобы прийти в себя. Когда приходит Богиня, я уже могу спокойно говорить с ней. Вечерние сумерки переходят в ночную тьму, и, сидя на краю обрыва, я провожу свою первую бессонную ночь.

Помотав головой, я прогоняю воспоминания. Сейчас я на болоте. Мне надо идти дальше, но впереди препятствие, которое мне вряд ли преодолеть.

Круглое озерцо посреди болота.

Идеальный круг, как бы странно это не выглядело.

Ровная гладь бездны.

Зеркальная поверхность воды, скрывающая пропасть.

Я вижу свое отражение, и оно выглядит отталкивающе неприятно, словно изображение на бумаге, нарисованное безумцем. Я думаю о том, что вода – это тот холст, на котором Бог начинал рисовать свои первые рисунки. Пусть вначале они были простые, – солнечный круг, например, или мертвая планета. Затем Он вошел во вкус, и стал изображать более сложные картинки. Главное, – однажды Он нарисовал человека.

Надеюсь, что это было не мое изображение.

Бог знает, что рисунки обрели плоть и стали жить своей жизнью.

Смысл рисунков извратился, но это не вина Бога.

И не Его беда.

Это проблема теней, бредущих стадом в неизвестном направлении.

Я прекрасно знаю, что мой следующий шаг приведет меня к медленной смерти – погружение в трясину, как плавное падение в бездну. Обходить препятствие справа или слева? Или все-таки прямо?

Я улыбаюсь, потому что чувствую, что Она рядом. Богиня появляется справа от меня и легко шагает по ровной глади.

– Иди сюда, – говорит она, протягивая мне руку.

Узкое запястье, тонкие пальцы. Я сжимаю протянутую руку и делаю шаг вперед. Затем еще один. Я смотрю прямо в глаза Богини, потому что доверяю им на сто процентов. Ноги стоят на твердой поверхности воды, – мне даже не надо смотреть вниз, хотя сознание кричит, что я сейчас провалюсь в бездну и утону.

– Ты устал и хочешь отдохнуть, – говорит Она, и я подчиняюсь тихому голосу. Сначала я опускаюсь на колени, а потом ложусь на бок. Поджимаю ноги к животу. Подложив руку под голову, я закрываю глаза.

И перед тем, как уснуть, я вспоминаю.

Моё сознание завернуло дерьмо в красивую упаковку.

Всё было не так с того момента, как я взял протянутую кружку с водкой. За доли секунды я увидел всё, что будет дальше, если я выпью. Поэтому, не говоря ни слова, я выплеснул водку в костер, отдал кружку удивленному Косте, встал и, не слушая обидных слов в мой адрес, ушел в сторону скал. Наверху я провел одну из своих первых бессонных ночей, слушая крики пьяных одноклассников, которые издевались над Тошей.

Возможно, всё случилось неожиданно, и я был не готов к тому, что должно было произойти. Может, испугался своего видения – настолько четкого и ясного, что не усомнился в нем ни на секунду. Не могу исключить, что я просто испугался – пойти против Кости и его прихлебателей.

Но скорее всего, незримо присутствующая рядом со мной Богиня увела меня от костра, потому что знала, что мой путь еще только начинается. Она знала, что еще не время становится самим собой, еще рано выходить к свету далеких фонарей.

Загрузка...