Вашингтон Ирвинг ДЬЯВОЛ И ТОМ УОКЕР

Недалеко от Бостона, в Массачусетсе, есть глубокая бухта: раскинувшись вдоль побережья от Чарльз-Бей, она, петляя, вдается в материк на несколько миль и заканчивается густо заросшим болотом, даже, скорее, топью. По одну сторону бухты тянется прелестная тенистая роща, другой берег от самой воды круто берет вверх, образуя гребень, на котором высятся несколько очень древних могучих дубов. Согласно легенде, именно там, под сенью этих гигантских деревьев, морской разбойник Кидд зарыл свои сокровища. Темной ночью он тайно на лодке доставил деньги и драгоценности прямо к подножию гребня; с высоты холма хорошо было видно, не следит ли за ним кто-либо; к тому же приметные деревья служили хорошим ориентиром, с помощью которого в будущем он смог бы без труда найти тайное место. Старинные предания еще добавляют, что руководил им сам Князь Тьмы, будто бы обещавший охранять клад. Впрочем, дьявол, как известно, всегда так поступает, когда речь идет о сокровищах, особенно о тех, что нажиты нечестным путем. Как бы там ни было, Кидду не удалось вернуться за своим богатством. Вскоре его арестовали в Бостоне и переправили в Англию, где он был осужден за пиратский промысел и повешен.

Около 1727 года, того самого года, когда в Новой Англии случилось землетрясение, заставившее немало грешников пасть пред Богом на колени в раскаянии, поблизости жил один доходяга, прижимистый малый по имени Том Уокер. Жена была ему под стать. Жадность обоих доходила до того, что они постоянно норовили друг друга надуть. Все, что попадало в руки алчной супруги Тома, немедленно пряталось в ее тайники; бывало, курица едва прокудахчет, как она тут как тут, чтобы завладеть свежеснесенным яйцом. Том неизменно обыскивал дом в поисках ее потаенных запасов, и им случалось довольно часто и горячо спорить о том, что надлежит считать общей собственностью. Том с женой обитали в ветхом домишке на отшибе, вокруг которого витал дух голодной смерти. Рядом росли несколько красных кедров, символизирующих, как известно, бесплодие; из трубы дома никогда не вился дымок; ни один путник не стучался в дверь этого неприглядного жилища. Жалкая кляча, у которой ребра торчали как прутья рашпера,[1] степенно бродила по полянке и пощипывала чахлый мох, надеясь таким образом утолить мучивший ее голод. Время от времени она выглядывала из-за изгороди и жалобно смотрела на прохожих, будто умоляя их увести ее из этого обреченного на голод места.

О доме и его обитателях ходила дурная молва. Жена Тома была на редкость сварливой, вздорной, болтливой, да к тому же тяжела на руку. Во время семейных перебранок ее вопли нередко оглашали окрестности; а по характерным отметинам на лице мужа можно было догадаться, что супружеские ссоры далеко не всегда заканчивались словесной дуэлью. Поэтому никто не осмеливался вмешиваться в их разборки. Одинокий путник, заслышав из дома крики и брань, норовил побыстрее миновать это средоточие раздора и, если еще не успел жениться, благодарил судьбу за то, что она избавила его от прелестей семейной жизни.

Однажды Том Уокер забрел далеко от дома и на обратном пути решил срезать — пройти через болото. Как известно, большая часть так называемых коротких путей ничего хорошего не сулит. Вот и этот путь оказался неудачным. Болото заросло большими угрюмыми соснами и тсугами[2] высотой до девяноста футов, оттого даже в полдень здесь было сумрачно. Лесной полумрак — излюбленное место для сов, которые слетались сюда со всей округи. Почва была неровной, на каждом шагу попадались ямы и трясины, местами покрытые травой и мхом; по беспечности можно было обмануться, угодить в трясину и уже никогда не выбраться из черной вязкой жижи; попадались тут и лужи с темной стоялой водой, населенные головастиками, лягушками и водяными змеями; а догнивавшие в этих лужах полузатопленные стволы сосен и тсуг походили на дремлющих аллигаторов.


Довольно долго Том осторожно блуждал по предательскому лесу, стараясь не угодить в коварные ловушки, перепрыгивал с одной тростниковой кочки на другую (хотя их трудно было назвать надежной опорой посреди глубокой топи) или по-кошачьи плавно двигался вперед по стволам поваленных деревьев, вздрагивая всякий раз от крика выпи либо кряканья дикой утки, взметнувшейся с уединенного озерца. Наконец он добрался до твердой почвы, полуостровом уходившей в самое сердце топи. Этот клочок земли был цитаделью индейцев в период их борьбы против первых колонистов. Они возвели нечто вроде форта и, надеясь на его неприступность, прятали здесь своих жен и детей. Впрочем, от индейского укрепления почти ничего не сохранилось, разве что фрагменты насыпи, которая от времени почти сровнялась с землей и заросла дубами и другими деревьями, резко выделявшимися яркой листвой на темном фоне болотных сосен и тсуг.

Когда Том Уокер добрался до старого форта, уже близились сумерки. Он решил немного передохнуть. Любому другому интуиция подсказала бы не задерживаться в этом глухом, навевающем тоску месте — не случайно о нем ходили недобрые слухи еще со времен войны с индейцами; поговаривали, что здесь было капище, где шаманы творили заклинания и приносили жертвы злым духам.

Но Том Уокер был не из тех, кого можно испугать байками подобного рода. Расположившись на поваленном стволе тсуги, он от нечего делать под кваканье древесной лягушки стал палкой ковырять кучку черной земли у своих ног. Без всяких мыслей взрыхлив очередной пласт почвы, Том почувствовал, что палка уперлась во что-то твердое. Том разгреб изобилующую перегноем землю и… ну и ну! Перед ним лежал расколотый череп с вонзившимся в него томагавком. Судя по ржавчине, роковой удар был нанесен давным-давно. То было мрачное свидетельство кровавой драмы, разыгравшейся между воинами-индейцами в их последней твердыне.

— Хм! — буркнул Том Уокер, пнув череп ногой, чтобы стряхнуть с него налипшую грязь.

— Оставь череп в покое! — раздался чей-то грубый окрик.

Том поднял глаза и с удивлением увидел широкоплечего черного человека, сидевшего напротив на пне. Том был весьма поражен тем, что не заметил и не услыхал, как тот появился; но еще большее изумление охватило его, когда он разглядел, насколько позволяли сумерки, что человек этот не принадлежал ни к негритянской, ни к индейской расе. В грубой наполовину индейской одежде, подпоясанный красным поясом или, вернее, кушаком, издали незнакомец мог бы сойти за индейца, но лицо его не было ни черным, ни медно-красным. Оно казалось смуглым, грязным или вымазанным сажей, как у людей, постоянно работающих у горна. Собранные на затылке черные волосы незнакомца — какие же еще могли быть у такого типа?! — торчали из пучка во все стороны; на плече он держал топор.

Какую-то минуту его сердитые красного цвета глаза внимательно изучали Тома.

— Что ты делаешь на моей земле? — чуть ли не прорычал хриплым голосом черный человек.

— На твоей земле? — переспросил Том с презрительной усмешкой. — Не больше твоей, чем моей; она принадлежит дьякону Пибоди.

— Будь он проклят, этот дьякон Пибоди! — отреагировал незнакомец. — Надеюсь, что так и случится, если он не начнет размышлять о своих прегрешениях и не перестанет искать бревно в глазу ближнего. Взгляни вон туда и поймешь, каковы дела у дьякона Пибоди.

Посмотрев в указанном направлении, Том увидел большое дерево. С виду красивое и здоровое, оно полностью прогнило внутри и было подрублено с одной стороны, так что могло упасть при первом же резком порыве ветра — это не вызывало сомнений. На его коре было вырезано имя дьякона Пибоди — человека в здешних местах влиятельного, в свое время неплохо поживившегося на торговле с доверчивыми индейцами. Оглядевшись вокруг, Том обнаружил, что почти все крупные деревья помечены именами известных состоятельных колонистов и в той или иной степени надрублены. Дерево, которое Том выбрал для отдыха, очевидно, было повалено совсем недавно. На нем красовалось имя Кроуниншильда. Том припомнил надутого гордостью крёза, кичившегося своими деньгами. Ходили слухи, что Кроуниншильд разбогател, занимаясь флибустьерским промыслом.

— Этот пойдет на дрова! — злорадно заметил черный человек. — Неплохо, знаешь ли, запастись на зиму топливом.

— По какому праву, — возмутился Том, — ты рубишь лес дьякона Пибоди?

— По праву первенства, — ответил его собеседник. — Этот лес принадлежал мне задолго до того, как сюда ступили первые представители вашей бледнолицей расы.

— Осмелюсь спросить, — проговорил Том, — кто ты?

— О, у меня множество имен! В одних странах меня зовут Диким охотником; в других — Черным рудокопом. В здешних краях я известен как Черный дровосек. Я тот, кому краснокожие посвятили этот клочок земли; здесь они мне поклонялись и время от времени поджаривали ради меня белого человека, — перед столь сладостным запахом я не мог устоять и благосклонно принимал подобные жертвы. С тех пор как вы, белые дикари, истребили краснокожее племя, я ради забавы руковожу преследованием квакеров и анабаптистов;[3] кроме того покровительствую работорговле и возглавляю орден Салемских ведьм.[4]

— Судя по всему, именно тебя в просторечии обычно зовут сатаной, если я не ошибаюсь? — ничтоже сумняшеся спросил Том.

— Он самый, к вашим услугам! — ответил черный человек, небрежно сымитировав легкий кивок, как того требуют правила учтивости.

Вот так, согласно преданию, начался их разговор; впрочем, напускная непринужденность в поведении Тома вызывает сомнения в том, что именно так все и было. Иной возразит, что встреча со столь исключительной личностью, да еще в такой дикой, пустынной обстановке, потрясла бы до глубины души любого; однако Том был твердолобым парнем, отнюдь не из пугливых, и к тому же он так долго терпел свою сварливую женушку, что ему сам черт был не страшен.

Рассказывают, что после такого зачина они еще долго беседовали на серьезные темы, так что Том не скоро вернулся домой. Черный человек поведал ему о несметных сокровищах, зарытых пиратом Киддом под дубами на высоком берегу, недалеко от болота. Все эти богатства находятся в его власти, и он охраняет их с помощью своей силы. Без его на то дьявольского позволения найти сокровища никто не сможет, а он не часто дарует кому-то свою благосклонность. Впрочем, проникшись к Тому особой симпатией, дьявол предложил отдать сей бесценный клад ему, разумеется, на определенных условиях. Нетрудно догадаться на каких, хотя Том никогда об этом прилюдно не говорил. По-видимому, условия сделки показались Тому не такими уж простыми, ибо он попросил время на обдумывание, хотя не привык мешкать без серьезной причины, если речь шла о деньгах. Когда они подошли к краю болота, незнакомец замедлил шаг.

— Чем ты можешь подтвердить правдивость своих слов? — обратился к нему Том.

— Вот тебе моя подпись, — сказал черный человек, приложив ко лбу Тома указательный палец. Затем свернул в болотные заросли и, если верить. Тому, медленно погрузился в трясину — сначала по плечи, а потом и с головой.

Уже дома Том обнаружил у себя на лбу черный, точно выжженный, отпечаток, который невозможно было стереть.

Не успел он вернуться домой, как жена сообщила ему о внезапной кончине Абсалома Кроуниншильда, богача-флибустьера. Газеты с подобающим случаю пафосом доводили до всеобщего сведения, что «Израиль лишился великого мужа».

Том припомнил дерево, которое черный человек собирался пустить на дрова. «Что ж, жарься, старый разбойник! — подумал он. — Кому до тебя есть дело!» Однако теперь странная встреча на болоте обрела реальность и уже не казалась игрой его воображения.

Том, надо заметить, никогда не посвящал жену в свои тайны; но эта была столь необычной, что волей-неволей пришлось ей все рассказать. Стоило ему упомянуть о золоте Кидда, как она тут же дала волю своей неуемной жадности и стала подзуживать его принять условия черного человека, сулившие им безбедное существование. Хотя Том и сам был не прочь продать душу дьяволу, все же он решил уклониться от этой сделки, дабы не потакать прихотям жены. В общем, он наотрез отказался из одного лишь духа противоречия. Словесные пререкания перешли в жаркую схватку, и чем больше жена приводила доводов, тем тверже становилась позиция Тома, не желавшего быть проклятым в угоду скаредной супруге.

Наконец она решила самостоятельно провернуть это дельце и, если выгорит, все богатства присвоить себе. Будучи по натуре, как и Том, не робкого десятка, она, выбрав денек, ближе к вечеру отправилась к старому индейскому укреплению, а когда спустя несколько часов вернулась, мрачная как туча, была замкнута и на вопросы не отвечала. Правда, вскользь упомянула, что уже в сумерках встретила черного человека, который в тот момент рубил под корень высокое дерево. Но он был чем-то рассержен и не пожелал говорить с ней о каких бы то ни было условиях; придется ей идти снова, на этот раз с подношением, чтобы завоевать его расположение. С каким? Об этом она умолчала.

На следующий день вечером она вновь отправилась на болото, неся в переднике что-то тяжелое. Том долго дожидался ее возвращения, но тщетно; наступила полночь, затем утро… Миновал день, и вновь ему на смену пришла ночь, однако жена так и не появилась. Том уже начал беспокоиться не на шутку, особенно после того, как обнаружил, что она прихватила с собой серебряный чайник, ложки и другие ценные предметы, которые могла донести. И еще одна ночь миновала, но и в это утро жена не вернулась. Короче говоря, с тех пор о ней и слух простыл.

Никто так и не узнал, что же произошло с ней на самом деле, хотя версий было немало. Эта история приобрела столь широкую известность, поскольку в свое время заинтересовала многих краеведов. Одни утверждали, что несчастная женщина, заблудившись в лабиринте болотных кочек и топей, угодила в яму, где ее засосала трясина; другие, более злорадные, языки высказывали подозрение, что она просто сбежала со всеми ценностями, какие были в доме; третьи робко предполагали, что дьявол-искуситель заманил бедняжку в непроходимую топь, рядом с которой якобы нашли ее шляпку. В подтверждение сей гипотезы приводили свидетельства некоторых людей, будто бы видевших в тот роковой вечер, когда она ушла из дому, огромного черного человека с топором на плече, идущего со стороны болота. В руке он нес завязанный в узелок клетчатый фартук, а лицо его выражало злорадное ликование.

Согласно наиболее распространенной и наиболее вероятной версии, Том Уокер, изрядно встревоженный за судьбу жены и собственного имущества, отправился на их поиски к индейскому форту. Всю вторую половину долгого летнего дня он бродил по этим мрачным местам, однако супругу так и не нашел. Несколько раз он громко выкликал ее имя, но в ответ слышал лишь крик пролетавшей мимо выпи да печальное кваканье гигантской лягушки из соседней лужи. Наконец, если верить тому, что рассказывают, в предсумеречный час, когда начинают перекликаться совы и вылетают из гнезд летучие мыши, его внимание привлекла стая ворон, с карканьем круживших над кипарисом. Он посмотрел вверх и увидел на ветке завязанный в узел передник жены, а рядом большого грифа, который, казалось, его сторожил. Узнав передник, Том даже подпрыгнул от радости; он не сомневался, что домашние ценности все еще там.

«Вещички, слава богу, целы, — подумал он с облегчением, — а без жены как-нибудь обойдемся».

Подождав, пока Том влезет на дерево, гриф расправил могучие крылья и, издав пронзительный крик, улетел вглубь темнеющего леса. Том схватил узел, но в нем… — страшно подумать! — были лишь человеческие сердце и печень.

Вот, собственно, и все, что осталось от жены Тома, согласно старинному и наиболее достоверному преданию. Вероятно, она попыталась заключить с черным человеком сделку так же бесцеремонно, как обычно вела себя с мужем; и хотя, считается, что сварливая женщина черту ни в чем не уступит, на этот раз, похоже, ей здорово досталось. Впрочем, она встретила смерть мужественно; не случайно рассказывают, что Том нашел под деревом множество глубоких отпечатков копыт и клок черных волос, вырванных, надо полагать, из жесткой шевелюры сатаны. Том не понаслышке знал, на какое геройство была способна его жена в состоянии отчаяния. Оглядев место побоища, он смог только пожать плечами и посочувствовать бедолаге-черту, попавшему в такую передрягу.

Лишившись добра, Том — человек твердого духа — утешился тем, что вместе с пожитками сгинула и жена. Он даже испытывал нечто вроде чувства благодарности к Черному дровосеку, поскольку считал, что тот сделал для него доброе дело. И потому он решил возобновить знакомство с Князем Тьмы, но успеха это намерение не имело; старый плут вздумал поиграть в прятки. Что бы там ни говорили, дьявол отнюдь не спешит являться по первому зову: уж он-то знает, как повыгоднее распорядиться своими козырями.

И вот, рассказывают, когда Том окончательно потерял терпение и был готов на любые условия, лишь бы получить обещанные ему сокровища, однажды вечером он наткнулся на черного человека, который в простой одежде дровосека, с топором на плече разгуливал неспешным шагом у болота и мурлыкал под нос какую-то мелодию. В ответ на предложение Тома развить отношения он сделал вид, что это его мало интересует, буркнул что-то в ответ и продолжил путь, напевая свою песенку.

Однако Том мало-помалу все же вынудил его заговорить о деле, и они принялись торговаться, обсуждая, что черный человек хочет получить взамен, если согласится передать ему пиратский клад. Среди основных условий хитрый чертяка не преминул указать и то — не станем его здесь называть, — которое подразумевается при любых обстоятельствах, когда он проявляет к кому-то благосклонность. Но и менее существенные пункты этот опытный деляга отстаивал с завидным упрямством и требовал даже, чтобы полученные благодаря ему деньги Том тратил в его, дьявола, интересах. В частности, он хотел, чтобы Том вложил их в работорговлю, к примеру, снарядил корабль для перевозки черных невольников. Тем не менее эти требования Том напрочь отверг: по совести говоря, он и без того порядочно нагрешил за свою жизнь, а потому даже дьявольские ухищрения не могли склонить его к работорговле.

Убедившись, что щепетильность Тома в этом вопросе непреодолима, Черный дровосек перестал настаивать на своем условии, но вместо этого высказал пожелание, чтобы Том сделался ростовщиком; он был весьма заинтересован в увеличении сей братии, поскольку связывал с ними особые надежды.

Это предложение не вызвало у Тома возражений, так как в душе он и сам мечтал заняться чем-нибудь подобным.

— Через месяц ты откроешь в Бостоне маклерскую контору, — принялся наставлять его дьявол.

— Если хочешь, я могу сделать это хоть завтра, — ответил Том Уокер.

— Ты станешь ссужать деньги под два процента в месяц.

— Ей-богу, я буду драть с них по четыре! — воскликнул Том Уокер.

— Ты будешь добиваться выплаты по векселям, отказывать в праве выкупа просроченных закладных, доводить коммерсантов до банкротства.

— Я готов доводить их до самого черта! — радостно воскликнул Том Уокер.

— Да, такой сумеет распорядиться моими денежками! — с удовольствием признал черный плут. — Когда бы ты хотел получить деньги?

— Сегодня.

— Что ж, сказано — сделано, — подвел черту нечистый.

— Сказано — сделано! — повторил Том Уокер. На сем порешили и ударили по рукам.

Всего через несколько дней Том Уокер восседал в собственной конторе в Бостоне.

Вскоре о Томе по городу и дальше разнеслась молва, что он всегда готов ссудить деньги под солидную компенсацию. Все мы помним, каково жилось при губернаторе Белчере,[5] когда образовался дефицит наличных денег. Это было время кредита. Страну наводнили государственные банкноты, был учрежден знаменитый Земельный банк; все помешались на спекуляциях; люди как обезумевшие носились с планами основания новых поселений, возведения городов на пустом месте; повсюду сновали земельные маклеры с планами землеустройства, участков, отведенных под городское строительство, и новых «эльдорадо»,[6] невесть где расположенных, но весьма заманчивых для покупателей. Одним словом, спекулятивная лихорадка, которая то и дело поражает нашу страну, в те годы стала просто пугающей, — ведь буквально каждый бредил о том, чтобы сколотить состояние сразу и из ничего. Но рано или поздно всякая лихорадка ослабевает; наваждения улетучились, а с ними исчезли и воображаемые богатства; приступ эйфории сменился скорбью и унынием, и страна огласилась всеобщими стенаниями о «тяжелых временах».

Практически все оказались в стесненных обстоятельствах, а для Тома с его новыми проектами более подходящего момента и придумать было нельзя. В это время он как раз открыл контору в Бостоне. Вскоре ее уже осаждали жаждущие кредита. Среди них — и просто бедствовавшие, и авантюристы, и биржевые игроки, и не в меру увлекшиеся земельные спекулянты, и расточительные лавочники, и коммерсанты с пошатнувшимся кредитом, и… короче говоря, все те, кто готов был на любые жертвы, чтобы раздобыть денег.

Вот так Том заделался другом нуждающихся и с тех пор вел себя как подобает «истинному другу», который «познается в нужде»; попросту говоря, он давал деньги под хороший процент и надежное обеспечение. Жесткость условий напрямую зависела от бедственного положения просителя. Он скапливал долговые обязательства и закладные, потихоньку переходя к прямому шантажу должников, коих не выпускал из своих цепких рук до тех пор, пока не выжимал из них, как из губки, все до последней монеты.

На этом поприще Том весьма преуспел; он стал богатым, влиятельным и на биржу являлся с гордо вздернутой головой в треуголке. Как водится в таких случаях, Том обзавелся просторным домом, но побороть свою скаредность не сумел, и потому большая часть здания осталась недоделанной и необставленной. Побуждаемый тщеславием, он даже завел карету, однако лошадей почти не кормил, а несмазанные колеса на деревянных осях издавали такие душераздирающие стоны и визги, что казалось, то вопиют души бедных должников, которых он пустил по миру.

С годами Том все чаще размышлял о своей судьбе. Обеспечив себя благами этого мира, он стал беспокоиться о благах будущей жизни. Теперь он сожалел о заключенной сделке с черным приятелем и пытался придумать, как бы увильнуть от выполнения условий договора. Он вдруг начал регулярно посещать церковь. Молился громко и усердно, точно надеялся докричаться до Небес. По его молитвенному рвению на воскресной службе можно было судить о том, много ли он нагрешил за прошедшую неделю. Тихие, скромные христиане, неторопливо, но упорно карабкавшиеся по лестнице благочестия в горний Сион, горько упрекали себя за нерадивость при виде быстрых успехов этого неофита. В вопросах религии Том проявлял ту же непреклонность духа, что и в делах денежных, и прослыл суровым блюстителем общественных нравов. Он как будто вел бухгалтерию собственной жизни и верил, что любой грешок ближнего обернется для него своеобразным кредитом, и даже поговаривал о целесообразности возобновления гонений на квакеров и анабаптистов. Одним словом, религиозный пыл Тома, как и его богатство, стал притчей во языцех.

И все-таки, несмотря на строгое соблюдение церковных обрядов, Том не мог избавиться от зародившегося где-то в глубине сердца мучительного страха, что дьявол потребует с него расчета по долгам. Не желая быть застигнутым врасплох, Том, говорят, всегда носил в кармане сюртука миниатюрную Библию. Еще одну, огромного формата, он держал на конторском столе и регулярно читал, о чем свидетельствуют клиенты, не раз застававшие его за этим занятием. В таких случаях он закладывал зелеными очками страницу в том месте, где остановился, и переходил к обычным ростовщическим будням.

По некоторым сведениям, на старости лет Том слегка спятил: ему чудился близкий конец света. Он велел заново подковать лошадь, оседлать как положено, надеть узду и в таком виде закопать вверх ногами, поскольку вообразил, что в этот день мир перевернется, и лучше будет на всякий случай иметь лошадь наготове — ибо по-прежнему надеялся улизнуть от своего старого дружка хотя бы перед светопреставлением. Все это, впрочем, можно списать на старушечьи небылицы. Если он в самом деле предпринимал подобные меры предосторожности, то они ему нисколько не помогли; так, по крайней мере, утверждает подлинная история Тома Уокера, которая заканчивается следующими событиями.

Однажды жарким днем пополудни — лето было в самом разгаре — на небе появилась страшная грозовая туча. Том сидел у себя в конторе; на нем были белый льняной колпак и утренний халат из индийского шелка. Он рассматривал просроченную закладную, по которой собирался взыскать причитающееся с одного земельного спекулянта — как считали, его лучшего друга, — что привело бы того к полному разорению. Бедняга маклер умолял об отсрочке на несколько месяцев. Том вспылил от негодования и настаивал на немедленном погашении долга, не желая ждать ни дня.

— Вы оставите мою семью без гроша, — взмолился маклер. — Мы будем вынуждены жить за счет церковного прихода.

— Своя рубашка ближе к телу, — парировал Том. — В эти трудные времена я должен заботиться в первую очередь о себе.

— Вы заработали на мне столько денег… — увещевал его земельный спекулянт.

Тут Том потерял терпение, позабыв о правилах благочестивого поведения:

— Черт меня побери, если я заработал на вас хоть фартинг![7]

В этот момент в дверь громко постучали три раза. Том поднялся глянуть, кто там. На пороге стоял черный человек. Он держал под уздцы вороного коня, который ржал и от нетерпения бил копытом о землю.

— Я за тобой, Том, собирайся! — грубо приказал нечистый.

Том в испуге отпрянул, но было уже поздно; маленькая Библия так и осталась лежать в кармане сюртука, а большая — на столе, прикрытая просроченной закладной: для Тома, как, впрочем, и для любого другого грешника в подобной ситуации, все это оказалось полнейшей неожиданностью. Черный человек перекинул его через седло точно ребенка, подхлестнул коня и умчался галопом в самый центр бушевавшей грозы. Служащие соседних контор, заложив перья за ухо, изумленно наблюдали странное зрелище: по улицам города летел Том; его белый колпак болтался из стороны в сторону, халат развевался на ветру будто знамя, а у коня из-под копыт летели искры. Когда же клерки наконец обратили внимание на черного человека, он пропал из виду.

Тому Уокеру не суждено было довести иск по закладной до конца. Один фермер, живший на краю болота, потом рассказывал, что в разгар грозы услыхал со стороны дороги яростный топот копыт и дикий вой. Он подбежал к окну и увидел ту же картину: странная фигура мчалась верхом на бешеном коне через поля и холмы, не разбирая дороги, прямиком к старому индейскому укреплению, что стоит посреди поросшей тсугами черной топи. Вослед всаднику ударила молния, и сразу запылал лес.

Добронравные бостонцы лишь покачивали головами и пожимали плечами; хорошо, что с первых дней основания колонии они вдоволь насмотрелись на призраков, колдунов и всевозможные дьявольские фокусы, так что все эти ужасные события не произвели на них шокового эффекта, как можно было ожидать. Специально назначенные приказчики взялись распорядиться имуществом Тома, но выяснилось, что распоряжаться-то нечем. При вскрытии его ящиков и денежных сундуков обнаружилось, что все векселя, закладные и другие ценные бумаги превратились в пепел. В специальном железном ящике для хранения золота и серебра были только щепки да стружки. В конюшне вместо двух заморенных чуть ли не до смерти лошадей лежали два скелета. А на следующий день в большом каменном доме Тома случился пожар, и он сгорел дотла.

На этом заканчивается история жизни Тома Уокера и его неправедно приобретенного благосостояния. Пусть она послужит уроком всем скаредным маклерам, комиссионерам и им подобным. Правдивость ее не вызывает сомнений: под дубами до сих пор сохранилась яма, откуда Том выкопал сокровища Кидда, каждый желающий может в этом самолично убедиться; а на близлежащем болоте около старого индейского укрепления в ненастье нередко можно видеть всадника в халате и белом колпаке. Вероятно, душа почившего ростовщика никак не обретет покоя. С тех пор эта история фактически стала притчей, на основе которой потом были сложены другие народные предания, в том числе и столь популярная в Новой Англии легенда о «Дьяволе и Томе Уокере».

Загрузка...