1

Книга взята с сайта http://temaknigi.ru/ - Блог тематической литературы.



Люди на улице редко прислушиваются к тому, что про­исходит в подъезде: звуки внутри дома будто изолирова­ны от их ушей криками играющих во дворе детей, гулом проходящего неподалеку шоссе и самим воздухом улицы, наполненным шумом. Но в тот момент человек, помыв­ший старенький «Москвич», передумал хлопнуть дверью багажника, собиравшаяся войти в дом женщина остано­вилась, притихли старушки у соседнего подъезда.

— Бьют, что ли, кого-то?

— Да, похоже, убивают!

Не было ни грохота, ни криков — только глухие уда­ры и одинокое рычание мужчины, старающегося удержать­ся в дверях парадного, Можно было подумать, что он пытается разрушить стены подъезда огромным мешком картошки. Люди на улице замерли в ожидании. В следую­щий момент от сильного толчка в спину мужчина спотк­нулся о порожек и упал, ударившись о ступеньки. Следом за ним из подъезда шагнула высокая, худощавая, коротко стриженная девушка в широких светлых джинсах и гру­бом свитере. Благодаря изящной шее, поднимающейся из высокого ворота, и нежному овалу лица издалека ее мож­но было бы принять скорее за красивого юношу, чем за женщину под тридцать, каковой на самом деле она была.

Если бы несчастный не упал, Кирш — так звали моло­дую женщину — повторила бы удар в спину: и длина ко­нечностей, и спортивная растяжка позволяли ей без труда доставать ногой, причем любой, не только до поясницы, но и между лопатками. Когда-то она выше всех задирала ноги, танцуя капкан. Совсем маленькой Кирш водили на занятия в хореографический кружок на Беговой, через полгорода. Всегда опаздывали: мама, прибежав с работы, наспех надевала на дочку цигейковую шубку, подпоясы­вала ее обычно перекрученным ремешком и, уже на ходу нахлобучив кроликовую ушанку, тащила Кирш за руку. В будущем мама видела дочку балериной (в розовых пуан­тах, пышной пачке, с богатым женихом и зарубежными гастролями). Но в балетную школу Кирш не приняли, ог­ласив ее маме вердикт: «Тяжелая кость — не ровен час, про­ломит сцену…»

Потерев нос сжатым кулаком, Кирш остановилась над упавшим. Они встретились взглядами. Лица мужчины ник­то из посторонних увидеть не мог, по Кирш его выраже­ние явно не понравилось, и она, не раздумывая, добавила два удара ногами. От первого мужчина скорчился, схва­тившись за живот, после второго резко распрямился от боли в спине.

– Да как же не стыдно! Человека бить ногами… Ми­лицию надо позвать! — метнулась к Кирш от соседнего подъезда отчаянная старушка.

— Уже позвали! — огрызнулась та и сплюнула кровь.

Старушка испуганно отшатнулась и передумала при­ближаться, махнув рукой, отошла в сторону, где стояли еще несколько зевак.

Мужчина попытался встать с земли, и тут же массив­ный красный ботинок девушки вновь сверкнул у его голо­вы. Мужчина схватился за лицо, застонал и рухнул ниц. Кирш развернулась и пошла в подъезд, чувствуя, как пле­чи сводит неприятный озноб, Буркнув: «Блин!» — она про­игнорировала лифт, пошла по лестнице пешком: от зло­сти сердце колотилось так, что всему телу еще требова­лось движение.

Завибрировал мобильный.

— Алло? — Не зная Кирш, можно было бы охаракте­ризовать ее голос просто как низкий, на самом же деле у нее было два голоса: вот этот— резкий, чуть хриплый, задиристый и другой — нежный, чуть обиженный. Впро­чем, этот второй звучал резко — во всяком случае, обыч­ные знакомые не слышали его никогда.

— Чего такая злая? — спросила ее трубка.

— Кто это? — Шатая через две ступеньки, Кирш ока­залась у двери своей квартиры.

— Это Кот. Ты пьяная, что ли?

— Короче.

— В «Перчатку» пойдешь?

— Нет. У меня другое мероприятие. Пока.

Кирш не любила долго объясняться по телефону с не­приятными людьми или будучи в дурном настроении, Она была уверена, что тактом всегда можно пренебречь ради… Впрочем, относительно возможных мотивов Кирш лука­вила – на самом деле она боялась даже интонацией вы­дать свою слабость. Болтливые люди расплачиваются за инерцию слова, умные понимают его потенцию, а значит, предвидят последствия сказанного; Кирш не была увере­на в своих силах и осторожничала со словами, «Самый громкий крик— тишина…» — как пелось в ее любимой песне старой питерской группы «Пикник», Кирш напева­ла эти слова себе под нос, открывая дверь своей квартиры (она пела, присвистывала или отстукивала мелодии, ког­да хотела успокоиться, никогда — в хорошем расположе­нии духа).

Драка была ни при чем: в кафе «Перчатка», традици­онное место сбора таких, как она сама, Кирш сегодня не собиралась по другой причине.

В этом не особенно известном для несведущих людей клубе Кирш привыкли видеть по четвергам и субботам. Это обычно. Но уж если там случались любительские бои по кикбоксингу, на ринге Кирш появлялась и в другие дни. Благодаря своим длинным ногам она вела бой на длин­ной дистанции, и зрители восторженно приветствовали, когда она уверенным джебом нокаутировала измотанно­го вконец суетливого партнера. Несколько влюбленных взглядов по ту сторону ринга отмечали при этом, что по­ведение Кирш на ринге мало отличается от ее тактики об­щения в обычной жизни. Ей нравилась дистанция, и она знала о неизбежности удара. Плохо знающие Кирш люди удивлялись ее привычке дышать на собственный кулак. Кирш была скульптором и художницей. Руки являлись частью профессии, и, когда они были перепачканы крас­кой, глиной или тисом, они казались Кирш не частью ее самой, а таким же инструментом, как кисть или карандаш. Но если руки были сжаты в кулаки, они принадлежали лишь ей, и тогда художник в ней мгновенно преображался в бойца. И она считала, что это совершенно правильно, потому что так уж устроено все на свете; есть идея, слово, и есть действие, кулак. И пусть слова — это смысл, пусть они даже могут строить или рушить, зато кулак чаще, чем сло­во, способен что-то защитить. Она не раз в душе радова­лась, что эти два качества так органично сочетаются в ней…

Из всех знакомых Кирш, пожалуй, только Лиза не по­нимает этого, только она не способна отстаивать что бы то нибыло кулаками, но в этом как раз и была ее для Кирш прелесть. И вот у этой прелести как раз сегодня был день рождения; вечером она собирала у себя гостей. Другие зав­сегдатаи «Перчатки» отмечали все праздники в клубе, Лиза же была домоседкой: единственный день, когда она могла себе позволить выход в свет, была суббота. Кирш каза­лось, что этот день — день рождения Лизы, должен быть для всех спокоен, как и она сама и, конечно, Кирш не пла­нировала сегодняшнюю драку. Теперь, когда слегка ныли ноги и болела кисть правой руки, Кирш поняла, что нуж­дается в пяти минутах тишины и темноты. Она свалилась на кровать и накрыла голову подушкой. В этот момент дальше всего от нее были подъезд с недавней дракой и клуб «Перчатка» с боями на ринге и в зале.

То, что тянет людей в прокуренные клубы, да еще к открытию — часам к шести, называется скукой. Только скука может развеяться там, где одиночеству становится еще более жутко… Девицу, назвавшую себя Кот, неудер­жимо влекло из дома.

Когда волосы уже взъерошены с помощью геля, таким людям, как Кот, кажется естественным ни на мгновение более не засиживаться на месте. И вот все готово. На се­кунду застыв с недовольным лицом перед дверью, Кот не выдержала, оглянулась в сторону телефона. После корот­кого разговора с Кирш ей понадобилось сделать еще пару звонков, чтобы вернуть прежнее расположение духа и же­лание сходить в клуб.

От метро до «Перчатки» было пять минут ходу боль­шими шагами. Охранники, еще не готовые к наплыву на­рода, лениво общались возле арки-металлоискателя, мо­лодой гардеробщик болтал по телефону, а на лестнице, ведущей на второй этаж, шаги отзывались одиноким эхом — клуб еще не проснулся для ночи. У входа в зал матросской походкой, сунув руки в карманы, прогулива­лась местная вышибала, она же управляющая делами, Настена.

— Настен, здравствуй!

— Здорово, Кот.

Они пожали друг другу руки. Настена — женщина с длинным седым хвостом — была на голову выше, чем Кот, много шире в плечах и к тому же старше лет на двадцать.

По четвергам в «Перчатке» обычно мало посетителей, можно не бронировать столик заранее, и в этом был не­сомненный плюс, было меньше накурено. По зато случа­ется просидеть всю ночь, так и не встретив никого путно­го или мало-мальски интересного. Так что Настена по чет­вергам скучала, контролируя выдачу входных билетов. Посетители отдавали Настениной помощнице деньги и получали бумажки, на которых по четвергам стоял штамп: «100 р.» (по субботам это было уже «150р.»). Иногда на эти билетики выдавалось пиво от заведения, но вообще-то они обеспечивали только одно право: бесплатно вер­нуться в клуб, если вдруг захотелось выйти на улицу.

Было только начало седьмого, в диджейской, покури­вая, беседовали двое, музыка играла сама по себе, а на пустом танцполе в центре зала неприкаянно чередовались пятна света из разноцветных фонарей. У столиков вдоль стен сидело несколько парочек, трос стояли спиной к бар­ной стойке, потягивая пиво и поглядывая на вход.

Когда дверь в зал, выпустив на улицу новую порцию музыки, закрылась за Кот, она увидела, как от бара реши­тельно отошла Фекла, успев сунуть бармену деньги за го­товый заказ. Вообще-то она была Фаина, но с тех пор как был придуман компьютерный ник «Фекла», ее по имени никто не называл. «Фекла» появилась с легкой руки Кирш: «Как там ее зовут… На «Ф» как-то, вроде Феклы…»

Коренастая Фекла с неизменным взглядом исподлобья была из тех людей, что открыто демонстрируют неудов­летворенность своим контактом с миром и относятся к жизни как к костюмированному бою. У нее были корот­кие красные волосы с наискось выстриженной длинной челкой и многочисленный металл на разных частях тела. Для таких «пропирсингованных» с ног до головы существ металлоискатели должны быть сущим адом. В «Перчат­ке» его вообще стоило бы убрать от входа.

Уже захмелевшим бесцветным взглядом Фекла с тру­дом смогла поймать взгляд Кот: темные, глубоко посажен­ные глаза на вытянутом лице смотрели куда-то мимо.

— Ко-о-от! К-о-г-о я в-и-ж-у! Что, не удалось вытащить Кирш? — Фекла по-приятельски сунула ей стопку, просле­дила, как Кот глотает водку, и тут же пододвинула пиво.

Кот выпила и его, посмотрела на Феклу через гране­ное стекло кружки и повеселела.

— Прямо жизнь вернулась!..

Фекла взяла пустую кружку, Кот посмотрела через ее плечо, рассмеялась, заметив какую-то пару у барной стой­ки, и вдруг ответила на слова Феклы о Кирш:

— Да там у Лизы, кажется, день рождения. У меня со­всем из головы вылетело.

— Ну-ну.

Фекла была ветеринаром, Кот — рекламным агентом в журнале, У них были только две общие темы; секс и Кирш,

Фекла развернулась, чтобы вернуться к барной стой­ке, но, увидев, что Кот направляется к администраторс­кой, собралась тоже последовать за ней. Кот жестом оста­новила Феклу;

— Мне комп нужен, сейчас вернусь.

Фекла шлепнула перед барменом пустую кружку, тол­кнула к нему рюмку и уселась на стул, ссутулившись над стойкой, — человек с богатым воображением наверняка отметил бы, что в этот момент голова Феклы напоминает красного дикобраза, вышедшего на прогулку по черной горе — ее спине. Она выпила еще водки, скрестила руки и положила на них голову — дикобраз тут же исчез.

Кот тем временем плюхнулась в кожаное кресло перед компьютером. Девица из администрации, отвечавшая в тот момент на телефонный звонок, удивленно уставилась на нее;

— Вам разрешили?— и через паузу повторила уже с сердцем; — Вам разрешили пользоваться компьютером в кабинете?

— Ага, Настена разрешила, как всегда. Ты новенькая, что ли? — Все это Кот проговорила неприятным голосом на одной ноте, не поднимая головы: она уже входила в дебри Интернета, да и девушка не показалась ей симпа­тичной.

Ожидая возвращения Кот, Фекла развернулась-таки лицом к танцполу (в дни боев именно он становился рин­гом). Теперь к танцу цветных лучей присоединились три девушки. Фекла исподлобья наблюдала, как белый топ на одной из них неестественно светится в ультрафиолете: де­вушка явно не пользовалась нижним бельем и, очевидно, гордилась своим телом; она то и дело отбрасывала с гру­ди длинные черные пряди и с вызовом ловила взгляды слу­чайных зрителей.

— Ничего бикса, да? На Деми Мур в «Стриптизерше» похожа… — сказала подсевшая к Фекле хрупкая девушка с имиджем «милитари»,

— Ты про кого? Про эту клаву в белом? Так себе, не в моем вкусе.

Фекла смотрела мимо танцпола: вдоль стены по на­правлению к бару шла Кот, поглядывая на танцующих. Девушка-«милитари» пожала руку Кот.

— Пойду спрошу, что за бикса новенькая. Фекла вон не заценила.

Кот похлопала Феклу по плечу:

— Вкуса нет, не любит она красивых: ей подавай особ полупедического вида!

Фекла обиженно отмахнулась:

— Сама-то…


Sms: «Привет, Киршик! Скучаю без твоих рук! Давай встретимся! Д.».

Sms: «Сколько лет, сколько зим! Привет. Извини, до­рогуш, некогда».

Sms: «Ты по-прежнему мой самый сладкий!»

Кирш усмехнулась и снова села за толстую тетрадь.


«Не стоит лукавить: на Земле живут только два по-на­стоящему отличающихся друг от друга человека: мужчи­на и женщина. Хотелось бы прислушаться к тем, кто толкует о «личностях», «индивидуальностях», — но если го­ворить честно, все «личное» и «индивидуальное» больше похоже на собрание случайностей, которые мутируют из поколения в поколение, выстраивая, как мозаику, геноти­пы и фенотипы — всего лишь маски, искажения на двух разных смыслах. В остальном люди ничем не отличаются друг от друга; просто вращаются на разных орбитах, где под влиянием разных обстоятельств набивают разные шишки и рождают разные идеи. Стоит нам поменяться орбитами, и мы поймем, что ничем не отличаемся друг от друга. И если есть внутри бессмертные, неповторимые души, то и это не отличие, а признак нашего единства — кусочки одной разорванной когда-то души; и что с того, что эти кусочки получили разные искажения… Люди раз­делили Землю на разные театры искажений: один вышел более многочисленным, другие — поменьше; тогда один стал главным, диктующим правила игры, другие, возмож­но, справедливо стали театрами-изгоями, где даже вечные драмы с классическими сюжетами разыгрываются совсем по другим правилам.

Главный театр столь велик, что его актеры не видят границ сцепы и забывают о том, что они — в спектакле…»

Кирш надо было выйти из дома в семь, чтобы быть у Лизы в восемь, успев купить цветы. Она стояла под ду­шем, смывая шампунь, когда услышала из комнаты стран­ный звук. На душе было тревожно: прислушалась… ока­залось, всего-навсего чего-то требовал загрузившийся ком­пьютер, про который Кирш уже успела забыть. Есть та­кой вид эксцентричной рассеянности, когда человек спе­шит сделать одновременно несколько дел, начинает их и не озадачивается продолжением. Так убегает оставленное на плите молоко, сгорают утюги и вода переливается че­рез край ванны. Но прогресс работает именно на таких людей, и Кирш, как дитя своего времени, была приучена к идеологии запуска: нужно только нажать на кнопку, а ос­тальное— дело техники. Перед тем как идти в ванную, Кирш включила чайник и компьютер и предоставила их самим себе. К счастью, современные чайники выключа­ются сами, а компьютер может терпеливо дожидаться хо­зяина сколько угодно.

Кирш едва успела надеть шорты, когда в дверь посту­чали. Не найдя поблизости футболку, она наклонилась, быстрым движением рук смахнула с волос воду и, прикрыв грудь одной рукой, открыла дверь со словами:

— Чего стучишь, Ир, звонок же работает!

За порогом стояла женщина с ребенком на руках — жена того самого мужика, которого Кирш только что вы­кинула на улицу. Кирш отступила, пропуская растрепан­ную соседку в квартиру, но та осталась стоять у лестницы, с интересом разглядывая широкие голые плечи встретив­шей ее соседки. Женщина кокетливо пригладила волосы и вдруг, опомнившись, посмотрела на Кирш с ужасом, буд­то та поймала ее на месте преступления.

— Кирочка! Спасибо тебе большое! Приехала все-таки милиция за этим сумасшедшим… — Женщина заплакала, потрясла ребенка, добившись того, что тот тоже захныкал, прижала его к себе еще крепче и продолжила, шмыгая но­сом: — Убил бы нас Толян, если б не ты, точно убил бы!

— Да чего толку-то! Опять ведь заявление заберешь, и этот алкаш всех вас четверых замочит. Детей-то пожалей: он же уже с топором на них бросается, твой Толян!

Ира потупилась, опять потрясла ребенка и смущенно посмотрела на Кирш.

— Спасибо, если б не ты… Кирюш, может, я тебе по­стираю или приготовить чего, а?

— С ума сошла? — Кирш смутилась. — Детям вон го­товь!

Соседка в конце концов ушла, несколько раз виновато оглянувшись на уже закрывшуюся дверь.

Мы не всегда сами выбираем компанию для своей жиз­ни: шумные соседи становятся ее частью помимо нашей воли. Но одно дело, когда такие люди за тонкой стеной или над потолком вызывают только ярость игрой на пиа­нино, потопами и шумным выяснением отношений. Со­всем другое, если им приходится сочувствовать. Несколь­ко раз Ира просила Кирш посидеть часок-другой с ее деть­ми, пока она бегала к врачу; детей приходилось то и дело сажать на горшок или менять подгузники, что Кирш дела­ла с отвращением. Кирш ненавидела соседство с Ириным семейством, потому что, слыша шум за стеной, приходи­лось засыпать с болью в сердце («Не убьет ли этот мужлан-пропойца свое безропотное семейство?»). Она накры­вала голову подушкой, потом откидывала ее и молотила ногой к ним в стену; часто после этого пьяный Толян за­тихал, если нет — приходилось повторять «личное обще­ние», происходящее по одной схеме: Кирш влезала к сосе­дям через балкон, Ира хватала детей в охапку и пряталась в комнате, Толян набрасывался на Кирш со стулом в руке, а потом хорошо получал от нее и иногда был изгоняем ею из квартиры. Трезвым Толян был труслив, но однажды собутыльники подговорили его на месть, подкараулили Кирш в подъезде и попробовали избить. Она тогда полу­чила сотрясение мозга, но и «мстители» больше не захоте­ли повторить налет. Прочие соседи называли ее «супер-менкой», не догадываясь, как в одиночестве Кирш умеет плакать, сидя за закрытой дверью на корточках.

Когда муж был в запое, Ира радовалась такой соседке, как Кирш, по стоило ему протрезветь, пустить крокоди­лью слезу и признаться ей в любви до гроба, как Ира на­чинала сторониться Кирш и посматривать на нее искоса. Только Ирины дети, мелюзга, улыбались Кирш, даже ког­да та называла их «спиногрызами».

Закрыв за Ирой дверь, Кирш подошла к большому зер­калу и с помощью пальцев и расчески, что называется, при­дала голове форму. Потом взяла со столика очки (без ко­торых редко выходила на улицу), надела и ухмыльнулась своему отражению: с этими очками менялось даже выра­жение лица. Узкая оправа, подчеркивающая скулы, слег­ка тонированные стекла — очки делали для нее мир не­приятно четким, а ее для мира неприятно циничной. Ин­дейцы, выходя на тропу войны, для устрашения против­ника наносили на себя боевой раскрас, Кирш перед выхо­дом в люди просто надевала очки. Она сожалела лишь о том, что в них нельзя оставаться во время драки или боя (что в принципе одно и то же). В других же случаях Кирш не ощущала в них острой необходимости; окулист реко­мендовал их «только для походов в театр и телевизора». Но хотя она и дружила с актерами, ходила в театр, она совсем не любила телевизор. Кирш стянула очки, швыр­нула их на кровать и приблизила лицо к зеркалу: для двад­цати девяти — слишком ребяческое лицо и глаза как у щенка, слишком открытые. Только маленькая морщинка на лбу и еще по нескольку с обеих сторон— возле рта. Сама про себя Кирш всегда думала одно и то же; «Они меня не знают. Почему? Потому, что я так хочу?»

Накануне человек, который был заведомо слабее ее, обозвал Кирш «крысенышем» и «сучьим кукловодом»… Жаль, что нельзя было парировать кулаками. Кирш еще посмотрела в собственные глаза. Потом подняла подбо­родок и, состроив надменно-задумчивую мину, закрыла зеркальную дверцу шкафа. Сделав это, Кирш бросила взгляд на часы и, спешно подвинув стул к компьютеру, «оседлала» его и принялась торопливо щелкать мышкой. Так, оперевшись подбородком на спинку стула, она про­водила перед монитором по полчаса в день: пятнадцать минут ночью, чтобы кинуть сообщение на тематический сайт или отправить письмо, и столько же днем, чтобы про­смотреть свою почту.

Было два письма. Сегодняшнее не произвело на Кирш никакого впечатления:

«К © Ты, конечно, сволочь, НО — мое тебе бесконеч­ное ЛЮБЛЮ! © К».

Вчерашнее насторожило Кирш:

«Кирш… Хреново не по-детски. Уже нет сил пытаться попять себя. По поводу операции — это была ложь: Мне в ней отказали. Моя жизнь — это тупая ненавистная работа да девки-однодневки. Девочки, которые милые, нежные, с ними мне страшно: ущербный урод, что я могу им дать?! Я даже себе не могу ответить, кто я. Обхожу их, Кирш, ищу дешевок, С ними как в пьяном угаре: без мыслей, с ощущением собственной крутости, по тюремному девизу: «Кто е . . т — тому и мясо!» Меняю их, меняю — они не ангелы, спасающие от одиночества, а инъекции времен­ного действия. Все обесценивается, Кирш, с космической скоростью. И я не представляю никакой ценности. Про­сти, что сливаю тебе все это: больше некому. Рэй».

«Блин…» — протянула Кирш и подвинула к себе теле­фон. Раздались короткие гудки. «Болтает — значит, не все потеряно». Кирш знала, что девушка, подписавшаяся как Рэй, была человеком безоружным и самокритичным толь­ко с другом, то есть с ней. И, написав эти несколько строк о своей никчемности, она преспокойно могла сидеть сей­час на диване, закинув ноги на стену, и вещать в телефон­ную трубку очередной подружке о том, что «не может жить ни с кем на одной территории, ибо она — волк-одиночка, отшельник, который не привязывается к людям».

Кирш закурила, одной рукой доставая из шкафа чис­тые джинсы и джемпер. В дверь позвонили. Кирш броси­ла одежду на кресло, быстро надела наручные часы, мель­ком взглянув на циферблат. «Кого там еще принесло…» Дверной глазок приблизил крупного мужчину лет сорока пяти, он был в кожаном пальто нараспашку и держал в руках большой пакет. В жизни Кирш этот мужчина по имени Денис олицетворял спокойствие и надежность, он мог появляться на пороге как нельзя более вовремя или совершенно некстати, но при этом никогда не вносил в ее существование дискомфорт. Что-то подсказывало Кирш, что это качество Дениса было знакомо только ей: еще не­давно он был опером убойного отдела, а значит, нежела­тельным гостем для многих порогов…

Кирш открыла дверь, кивнула Денису и дальнейшее приветствие произнесла, удаляясь прочь по коридору:

— Проходи, Ден. У меня пять минут. Чего хотел-то? Мужчина, не торопясь, вошел. Кирш исчезла в своей комнате, затушила сигарету и начала одеваться,

— Да вот, вернулся утром из Финляндии, из команди­ровки,

— Л, да, точно, Денис. Ты ж уезжал куда-то… — Кирш пролетела мимо гостя в ванную.

— Говорю же — в Финляндию… Торопишься куда-то?

— Да, на день рождения, — ответил голос из-за двери.

— А я думал, к Максимке тебя свожу, я тут привез ему кое-что… У тебя мобильный не отвечал, вот я и заехал на­угад… Так, может, завтра?..

Максим был маленький сын Кирш. Она вышла, нако­нец встретилась с Денисом взглядом, потом заглянула в пакет, покопалась в вещах и благодарно закивала:

— Здорово! Спасибо большое! Да, может, завтра. Со­звонимся, хорошо? Слушай, ты сейчас на машине? Под­бросишь меня?

Уже в машине Кирш предприняла еще несколько тщет­ных попыток дозвониться Рэй, думая машинально о том, что живет в мире страшных имен. Вот Рэй — вообще-то она Лена, но кто уже об этом помнит? Ее собственное имя – Кира — тоже было совершенно забыто ею самой: с детства ее звали исключительно «Кирюша». Лет десять назад Кира оказалась на джазовом фестивале в Швейца­рии, в небольшом городке Вилизау. Как-то утром она бро­дила по пустынному дому: спали хозяева, спала даже при­слуга, а голова нестерпимо болела от водки и наркотиков. Кира перерыла все шкафы на кухне и нашла несколько графинов с жидкостью, приятно пахнущей спиртом и виш­ней; это было кстати. Когда Кирш допивала стакан, во­шедшая кухарка всплеснула руками, замотала головой и, сбиваясь, начала объяснять, что пятидесятиградусный швейцарский самогон из вишни сами швейцарцы употреб­ляют только двумя способами: добавляя по чанной ложеч­ке в кофе или макая в него сахар. Последнее является на­стоящей народной забавой; на столе стоит блюдце с этим напитком, а собравшиеся макают в него кусочки сахара и вскоре оказываются совершенно пьяными; пить такой крепкий алкоголь глотками — самоубийство, Так же по-немецки Кирш объяснила швейцарской кухарке, что рус­ские пьют даже спирт, а в нем не то что пятьдесят— все девяносто шесть градусов. Кухарка округлила глаза и в тот же день рассказала о сумасшедшей русской всему дому, за спиной у Киры то и дело звучало шепотом: «Кирш!» Так она с тех пор и стала представляться.

В клубе, в «Перчатке», Кирш тоже окружали в основ­ном не имена, а прозвища: Фекла, Кот, Рэй, Ли Лит, Лати­нос и так далее.

С Ли Лит (Олсй) они дружили еще с юности — с пер­вой «плановой» компании, когда они слушали Роллинг стоунз, курили травку и считали себя богемой. Оле нрави­лось считаться порочной, и она с удовольствием зацепи­лась за комментарий знакомого астролога к ее гороскопу; «У тебя черная лупа — Лилит — в Скорпионе. В прошлой жизни ты занималась черной магией или была насильни­ком». В такой же восторг Олю повергла притча о Лилит — «неправильной» женщине, слепленной Богом до Евы. Имя «Лилит» зачаровало Олю, и среди своих она стала назы­ваться именно так. Естественно, все обращались к ней про­сто «Ли», и имя разделилось на две части, выгодно вмес­тившие многие пристрастия Оли; детскую влюбленность в Брюса Ли, несколько запомнившихся каникул в Литве и Литературный институт.

С прозвищем Рэй все было проще: почему Лена стала Рэй, никто не знал, даже она сама. Можно было бы Рой, но, возможно, в глубине души иногда ей хотелось быть Рэйчел.

Рэй была транссексуалом. Она с детства отвергала пла­тья, играла с мальчишками в футбол, говорила про себя: «Я пошел» и «Л сказал», а в двенадцать лет влюбилась в девочку-одноклассницу. Позже, когда другие девчонки начали красить губы, ходить на каблучках и делать при­чески, Рэй брилась наголо, носила свободную тельняшку и по-мужицки плевала через плечо.

– Это мальчик или девочка? — перешептывались люди у нее за спиной.

Услышав это, она с вызовом разворачивалась и кри­чала:

— Сами, что ли, не видите, что мальчик!

Когда Рэй было восемнадцать, умерла ее мама. С тех пор больше никто не называл Рэй «Леночкой». Отец все­гда обращался к ней: «Лейка!» и отлавливал по двору с ремнем в руках. Мама, когда была жива, умоляла его не трогать девочку, а тот в ответ кричал: «Вот когда внушу ей, что она — «девочка», тогда перестану лупить!» После смерти матери Рзй стало страшно возвращаться домой: она запирала комнату на ключ и боялась разговаривать с уг­рюмым отцом. Если им все-таки случалось столкнуться, когда отец был пьян, Рэй выскакивала из квартиры и ча­сами бродила по городу. Если тоска была нестерпимой, Лена бежала на кладбище, садилась у маминой могилы и плакала, иногда просто молчала, но уходила всегда с чув­ством, что мир успокоился и заснул у ее ног. Вес это пре­кратилось неожиданно.

Однажды Рэй шла вдоль оград и вдруг резко вскинула голову: прямо перед ней возвышался уходящий из земли в небо светящимся столб. Ее охватила дрожь: сначала пока­залось, что вот теперь наконец ее (его?) заберут отсюда туда, далеко, где ее пол уже не будет иметь никакого зна­чения. Через секунду Рэи решила, что просто сошла с ума, и отец прав, пытаясь пристроить ее в психиатрическую больницу. Столб не исчезал, Рэй попятилась, отвернулась и бросилась бежать прочь от кладбища. С тех пор она бо­ялась ходить на могилу и обращалась к маме лишь в мыс­лях перед сном.

За охапкой цветов была видна только темная челка Кирш:

— На, это тебе, Лиз…

— Ой!.. — Лиза всплеснула руками и потянулась за бу­кетом. Розы были точно такого же цвета, как ее новая ру­биновая стрижка с прядями, огибающими овал лица. Лиза была в сабо на высоких платформах, но все равно чуть привстала на цыпочки, чтобы поцеловать Кирш. Та увер­нулась и прошла в квартиру, «Когда не любишь человека, поцелуи это слишком много, когда любишь — слиш­ком мало, к чему они вообще?» — кажется, так Цветаева писала в повести «Сонечка», которую, кстати, дала про­честь Кирш именно Лиза

Кирш остановилась в коридоре и смерила взглядом именинницу: мелкими шажками гейши маленькая Лиза под большим букетом удалялась на кухню.

— Красивые штанишки, тебе идут. — Кирш присло­нилась плечом к стене, обитой мешковиной, и заплела ногу за йогу.

Лиза выглянула, улыбаясь, и, выпятив нижнюю губу, похлопала себя руками по бедрам.

— Если бы немного здесь убрать, сидели бы велико­лепно…

Кирш надменно цокнула и указательным пальцем по­правила на носу очки.

— Чего убрать?! Мадам, вы и так гном!

Лиза снова юркнула на кухню. Кирш сняла очки и по­пробовала так же невинно выпятить губку, как Лиза. Ей показалось, что со стороны она должна сейчас смотреться довольно забавно и куда глупей, чем кто бы то ни было, сделавший такую гримасу. Лиза казалась ей милой, доб­рой и красивой и имела право дурачиться, говорить глу­пые нежности и вот так выпячивать губу. Себя Кирш ви­дела угловатой и непривлекательной, ее единственным достоинством была броня. Только эта броня держала и интриговала свиту неровно дышащих людей, всегда вью­щуюся вокруг Кирш. Говорят, даже знаменитые полковод­цы и императоры могут страдать от комплекса неполно­ценности; настоящие комплексы не видны постороннему глазу, и Кирш казалась всем до безобразия, до восхище­ния самоуверенной. Конечно, с ней было нелегко: боль­ная самооценка — это театр одного актера, который тре­бует от самых верных зрителей постоянных жертвоприно­шений.

Заверещал домофон, и Кирш резко оторвалась от сте­ны, быстро пригладила пальцами прореженную челку и развернулась к книжным полкам, успев скользнуть взгля­дом по зеркалу, Пока гости будут подниматься на двенад­цатый этаж, она успеет почувствовать себя запятой, — Кирш вытащила с полки зеленый сборник и открыла на­угад.

…Как голову мою сжимали Вы,

Лаская каждый завиток.

Как Вашей брошечки змалевой

Мне губы холодил цветок.

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком.

Как я Вам нравилась такой.


Лиза сделала несколько «ритуальных» движений, с по­мощью которых женщины наспех прихорашиваются пе­ред зеркалом: махнула рукой по волосам, одернула блуз­ку, стряхнула какие-то невидимые крошки с бедер, втянув при этом живот, и выпрямилась, глядя на себя вполоборо­та. Потом взглянула на Кирш и сказала, кивнув на книгу:

— Классная она, да?

— Так, замороченная,,. — зачем-то равнодушно отве­тила Кирш,

В квартиру ворвался гул; шелест букетов, стук каблу­ков и два колоратурных сопрано с куртуазными поздрав­лениями — это явились Ли Лит и Стелла. Лиза благода­рила, Кирш удивленно приподняла бровь: обе дамы не поддерживали между собой дружеских отношений, пото­му что им совершенно нечего было получить друг от дру­га. Увы, но каждая дружба корыстна: циник должен дру­жить с романтиком, легкомысленный с серьезным, жест­кий с мягким… В противном случае в мире ис будет равно­весия. Двум стервам нечем поделиться друг с другом. Кирш называла Ли Лиг «порядочной» стервой, а Стеллу — «не­порядочной», и разница была только в этом. Поэтому, разумеется, войти вместе в квартиру они могли, только слу­чайно встретившись у подъезда:

Ли Лит кивнула Кирш и среагировала на ее удивлен­ную бровь:

— У Стеллы машина сломалась, она попросила за ней заехать.

Стелла была плохо знакома с Лизой, но уверенно про­следовала в комнату, оставив хозяйку позади.

— Елизавета, ты посещаешь салоны? Могу порекомен­довать…— Эту фразу Стелла произнесла уже из кресла, изучая по очереди Лизину комнату и свой маникюр. По­чему-то именно эти слова упрямо выстукивала память Кирш, когда позже она вновь и вновь вспоминала этот вечер. Ничего не предвещало.,. Так получается, что пово­ротные события в жизни вкрадываются в нее незаметно, как тени гостей, пришедших, когда праздник уже в разга­ре. Сами праздники начинаются одинаково, но не всегда заканчиваются как праздник.

Обычное начало; голоса, смех и музыка. Последние го­сти (это были Лизина младшая сестра с приятелем) при­шли, когда в доме уже было накурено, несколько голосов на кухне говорили на повышенных тонах, а кое-кто из при­шедших раньше уже успел отправиться восвояси. Вновь прибывшие были встречены недоуменными взглядами и уселись в углу.

Уже позже, когда все случилось, Кирш мучительно пы­талась вспомнить каждого гостя в отдельности: ничего по­дозрительного, никого, кто мог бы иметь претензии к Лизе, хотя… Большинство из гостей были их общими знакомы­ми по клубу и в основном давними приятельницами Кирш, поневоле столкнувшимися с существованием ее подруги. Замкнутая и спокойная Лиза, работающая администрато­ром в тихой и благочинной гостинице Академии наук, просто не могла быть знакома с таким количеством лю­дей. Кирш называла Лизу «чертенком из тихого омута»: ее связи с миром были малочисленны, не выглядели подо­зрительными, но словно вызывали к жизни то не самое лучшее, что прятала ее душа…. У Кирш все было наобо­рот: в ее дом были вхожи воры-рецидивисты, пациенты с психиатрическим диагнозом, люди опустившиеся, оступив­шиеся и признанные обществом неблагонадежными. Они были отвергнуты прочим миром, только поэтому их не отталкивала Кирш. Лиза журила подругу: «Пьесу Горь­кого «На дне» можно писать с твоей жизни!»

— Слушай, Лиз, я в дерьме по уши, но от дерьма бегу, а ты ж, моя девочка, вроде как специально к нему тянешься!

Лиза била Кирш подушкой и обиженно восклицала:

— Страшнее тебя все равно никого не встречу!

— Да, было большой ошибкой связаться со мной! — шутила Кирш,

— Роковой ошибкой! — смеялась Лиза.

И вот Лиза действительно совершила роковую ошиб­ку, за которую расплатилась страшнее, чем могла ожидать. По подробности стали известны Кирш уже потом, хотя и вовсе не годы спустя — много раньше, но в другой жизни, где Лиза стала уже просто трагической тенью.

Их навсегда разделила маленькая ссора и двадцатими­нутный перекур.

Одна из девушек делала свой фирменный коктейль, Стелла вызвалась помогать.

Лиза обещала Кирш, что не выпьет за вечер больше одного бокала: ее мать умерла от алкоголизма, и ей самой пора уже было бороться с нарастающей зависимостью. Кирш не любила коктейли и, почувствовав изжогу одновременно с легким раздражением от обсуждения гинеко­логических проблем, вышла курить на кухню.

Она сидела на табуретке, отстукивая широко расстав­ленными ногами какой-то ритм, курила, положив руку с сигаретой на подоконник, и листала все ту же зеленую книжку. Ли Лит подошла к ней со спины и, нагнувшись, пои курила у псе.

— Что читаем, Киршик? Уау! Цветаева?! Небось цикл «Подруга»?!

— Отстань! Кирш увернулась от светских объятий захмелевшей Ли Лит. Та переступила с ноги на йогу, сло­жив руки, облокотилась на плечи Кирш и жеманно про­цитировала:

«Не женщина и не мальчик, — но что-то сильнее меня!»

— Ой, Ли, отстань! — Кирш встала и, закрыв книгу, стряхнула пепел с сигареты.

Ли Лит нисколько не обиделась: Кирш, конечно, мог­ла и нахамить, но если к ней случалось обращаться за по­мощью — она отдавала последнее и сочувствовала искрен­не. Пару лет назад Ли Лит попала в аварию вместе со сво­ей любимой собакой. Никто из родственников не озада­чился спасением жизни несчастного пса, только брезгли­вая Кирш, не признающая, кстати, домашних животных, выходила Дика; возила к ветеринарам на рентген, поку­пала лекарства, делала уколы и промывала раны. Когда Ли Лит вышла из больницы. Кирш привезла ей Дика со словами: «Забирай свою ужасную собаку, мне надоело вставать ни свет ни заря, чтобы ее выгуливать!» При этом Дик благодарно вилял хвостом, а Ли Лит только улыба­лась — она давно заметила, что Кирш стесняется своей наготы и доброты. Почему бы не позволить хорошему человеку изредка говорить тебе: «Отстань!»

…На кухню вошел друг Лизиной сестры, кажется, его звали Антон. Он был старше обеих сестер, вместе взятых, и работал в каком-то эзотерическом журнале. Такие люди любят мистику, потому что она кажется им интересней реальности, увлекаются наукой, чтобы потом от нее пуб­лично отрекаться, и ищут спасение от всего в противопо­ложном поле. В лице Лизиной сестры Антон нашел благо­дарного слушателя и преданную поклонницу.

В тот вечер Кирш видела Антона второй и, скорей все­го, последний раз в жизни, если у них и есть шанс пере­сечься на старости лет, они вряд ли вспомнят друг друга. Ее раздражала манера Антона литературно изъясняться, она испытывала дискомфорт от того, с какой легкостью этот человек путешествует в каких-то непонятных измере­ниях, не используя при этом никакого допинга. Кирш во­обще легко забыла бы про Антона, если бы не состоялся тот короткий разговор на кухне. Женщины не любят рас­суждать о своей неполноценной природе, не разглядев за ней источник загадочной силы. Странный приятель Лизи­ной сестры дал подсказку, которая показалась Ли Лит эффектной, а Кирш — убийственной.

— Позволите к вам присоединиться, дамы? Совершен­но непонятно, почему все присутствующие так активно из­бегают мужского общества…

Ли Лит присела на диванчик-«уголок» и положила ногу на ногу.

— А у нас как на Лысой Горе!

Антон сел на другой край диванчика и достал из че­хольчика курительную трубку,

— О да, женщины опасны!

Кирш, устроившись на подоконнике, сощурилась на Антона:

— Ничего себе… Знаешь, если не будить в женщине ведьму, она вполне безобидное существо! А мужчина все­гда активен, а значит, совершает больше ошибок и опасен более, чем она.

Антон вздохнул.

— Зато у мужчины все свое, заработанное. Он более предсказуем и имеет индивидуальный порог подлости. А женщина – существо бездонное, поэтому если что — под­нимает из своих глубин всю мирскую гниль!

Кирш недовольно цокнула, Ли Лит с любопытством подалась вперед:

– Это что за «если что»? Если — что?

Антон закурил— по кухне разлился приятный запах черносливовой «Амфоры».

— Хотите маленькую зарисовку, дамы? С одной сторо­ны, она — сидящая у колыбели, поет тихую-тихую песню, за ушком — завиток, в руках — вязание. И вот она перево­дит взгляд за окно: там просто дождь и ветер гнет деревья. А она понимает, что хочет что-то сказать, что-то сказать… Но что она может? Ведь она— существо несвободное. — Антон снова попыхтел трубкой и продолжил: — Это Адам появился на Земле отдельно от всего, с разумом, способ­ным развиваться, а она… Брошенная на землю кость, став­шая диковинным растением, вросшая всем существом в дре­во познания и не способная оценить того, что проходит через нее. Если она будет молчать, качать колыбель и петь тихую песню, может быть, она будет слышать проходящую через нее Вселенную. Но если созерцать и чувствовать ей мало…

Стоит ей захотеть говорить, действовать «по велению ее разума», мир перевернется, сама она тут же станет су­ществом с комплексом «ребра Адама», а те недра, к кото­рым она допущена (в отличие от того же Адама) взорвут­ся, как лаборатория химика-самоучки. А до тех пор, пока она поет тихую-тихую песню, Вселенная пост ее голосом. Разве этого мало?!

Антон широко улыбнулся и задумчиво пососал труб­ку, обнимая ее правой ладонью.

— М-да… — Ли Лит, не встречавшая ранее Антона, смотрела на него с удивлением.

— Типичный мужской взгляд, — холодно отрезала Кирш, — Впрочем, похоже на правду. Я, с вашего позво­ления, пойду к народу.

Кирш вышла с кухни, оставив Ли Лит с философству­ющим собеседником.

…В комнате сразу почувствовалась накаленная атмос­фера: гости шептались по углам. Кирш глазами нашла Лизу: та сидела рядом с креслом на ковре и была очевид­но пьяна. Быстро подойдя к подруге, Кирш резко подняла ее за руку и потянула за собой в маленькую комнату. «На­пилась-таки, дура!»

Лиза не стояла на йогах, Кирш уложила ее на кровать И вышла, чтобы молча взять бокал и вернуться. Она сто­яла над Лизой с каменным лицом и нервно глотала терп­кий коктейль.

— Мне плохо, Кирш, — жалобно прошептала Лиза. Под глазами у Лизы обозначились синие круги, глаза закатывались, она теряла сознание.

— Тебя к унитазу тащить или тазик сюда принести? — Кирш присела на корточки возле кровати. — Два пальца в рот — и никаких проблем, проверено.

Глядя на закрытую дверь, Стелла вздохнула и объяс­нила окружающим:

— Последствия: они вчера поссорились, кажется.,.

Лизина сестра молчала в углу, удивляясь, как можно было так опьянеть с одного бокала: видимо, действитель­но сказался заложенный в их генах алкоголизм… Кирш открыла окно.

— Сейчас таз притащу.

Лиза попыталась замотать головой и, протянув к Кнрш руку, тут же уронила ее и прошептала:

— Спать буду,,.

Кирш вышла, хлопнув дверью. Гости услышали толь­ко ее злое: «Блин!»


Когда Лизина сестра и еще одна сердобольная девушка решились пойти посмотреть, как там пьяная именинница, остальные гости уже почти забыли о ее существовании, толь­ко Кирш пыталась найти по всем полками стенного шкафа какой-нибудь безобидный абсорбент, вроде «Полифепана».

Дверь снова хлопнула: сердобольная девушка пробе­жала мимо Кирш в туалет, а Лизина сестра тихо констати­ровала:

— Лиза, кажется, умерла… — Съехала по стене и об­хватила плечи руками, глядя в пространство перед собой,

Было непонятно: кто вызвал милицию, почему подо­зревают Кирш и откуда взялся героин. Впрочем, все это позже разъяснилось и стало неважным. Непонятным и абсурдным для Кирш осталось одно: смерть. Почему ей позволено являться так некстати, вкрадываться так тихо и забываться так по-будничному?

С этого происшествия для Кирш началась новая жизнь, в которой Лизе уже не было места. Лизина смерть стала грустным трамплином, перекинувшим Кирш в иное изме­рение…

Загрузка...