Яков Ноевич Длуголенский Жили-были солдаты

Не потеряйте знамя. Рассказ



Однажды играли ребята в войну. Играли, играли, а потом надоело. И патроны кончились, и обедать позвали. Заключили они мир и побежали домой.

А знамя осталось.

Воткнутое в кучу песка.

Подошла к нему пожилая собака Альма, потрогала носом, знамя упало, и Альма наступила на него.

А в это время с работы шёл Мишин папа. Увидел забытое знамя, прогнал Альму и снова воткнул знамя в песок. А потом сел на скамеечку рядом.

Увидел Миша в окно папу и выбежал во двор.

— Ты что тут, папа, сидишь?

— Так, — сказал Мишин папа.

Удивился Миша и сел рядом.

Увидел Митька Соловушкин в окно, что Миша и его папа сидят рядом, и тоже вышел во двор.

— Вы что тут сидите?

— Так, — сказал Мишин папа.

Потоптался немного Соловушкин и тоже сел.

Тут возвращается из булочной Колька с пятого этажа, видит, что все сидят, и тоже подошёл.

— Можно, я посижу?

— Посиди, посиди, — сказал Мишин папа.

Колька, конечно, тоже сел.

А потом и другие ребята подошли. Посмотрел на них Мишин папа и вдруг спрашивает:

— Так кто у вас тут командир?

— Я, — отвечает Миша, — я командир.

— А знаешь ли ты, командир, что на твоём знамени Альма сидела?

— Знаю, — говорит Миша. — Она на нём всегда сидит. Она, наверно, его любит.

Ничего не ответил Мишин папа, только нахмурился.

— Тогда слушайте, что я вам сейчас скажу… Представь себе, Михаил, что ты — маршал, и ещё представь, что я — командир. Дивизия моя только что сформирована, привезли ко мне молодых солдат, отдали под моё начало. Всё теперь у меня есть: и пушки, и солдаты, нет только знамени. А без знамени дивизия — ещё не дивизия. И вот ты, маршал, приезжаешь вручать мне знамя…

— А на чём он приезжает? — спросил за Мишу Соловушкин.

— На коне. На чёрном, как порох, коне… Я встаю на одно колено, целую край знамени и говорю: «Клянёмся не опозорить это знамя!» И вся дивизия вслед за мной говорит: «Клянёмся!» И вот проходят годы, меняются люди в дивизии: одни погибают на фронтах, другие просто стареют, — а знамя остаётся. Не такое, правда, новое, как в первый день, но остаётся. И все по-прежнему отдают ему честь…

— Почему не такое? — спросил Миша. — Ты же сам говоришь, что я новенькое вручал…

— А что же тут удивляться? — сказал папа. — Люди стареют — вы не удивляетесь, дивизии стареют — вы не удивляетесь, а если знамя побывало в боях и остались на нём следы пуль — вы удивляетесь? Знамёна тоже стареют… Да только делаются ещё лучше. И вот наступает самый грустный день, когда приходит на пост к знамени молодой солдат и засыпает, стоя на посту… Вернее, не засыпает, а уходит домой обедать. А к одинокому знамени подбегает Альма, садится на знамя и начинает грызть его и трепать. И от знамени остаётся одно древко. А древко — это не знамя, древко — это просто древко.

— А я не уйду обедать, — сказал Миша. — Сяду вот тут и не уйду.

— И я не уйду, — сказал Соловушкин. — Сяду вот тут и не уйду.

— Я первый сяду, — сказал Коля и сел поближе к знамени.

Остальные ребята тоже сели.

Подождал немного Мишин папа и говорит:

— А помнишь, Михаил, когда вручал ты мне знамя, мы говорили, что без знамени дивизия — не дивизия, и говорили, что не опозорим?

— Ну, — хмуро сказал Миша, — говорили.

— Значит, не сдержали слова. И дивизию наказывают: зачёркивают боевой номер, а всех солдат и командиров отправляют по разным другим частям. И больше никогда не быть дивизии дивизией, не иметь своего знамени, а номер её никогда не появится в военных сводках, потому что опозоренный номер не захочет носить никакая другая дивизия… Вот что такое знамя! — Папа встал, подошёл к знамени и вытащил его из песка. — А теперь, товарищи бойцы, разрешите вручить вам знамя…

Миша сразу вскочил со скамейки, остальные ребята тоже, а Соловушкин ещё успел сказать Коле:

— Ты положи батон на скамейку… в строю с батоном не стоят.

Коля положил батон.

И Мишин папа вручил знамя. А потом отдал знамени честь и пошёл домой. И когда он совсем ушёл, Миша сказал:

— Эх вы, взяли и бросили знамя…

— Это ты сам бросил, — сказал Соловушкин. — Я-то не бросал. Я только на минуточку домой сбегал. А оно вон, смотри теперь, всё в песке…

— И я сбегал, — сказал Коля. — В булочную.

И Миша, видя, что все говорят неправду, тоже сказал:

— Пока ты бегал, я за ним из окна наблюдал… Я и во двор-то вышел, чтобы Альму прогнать…

— И я — чтобы прогнать, — сказал Соловушкин.

— И я…

— И я…

И тут им всем стало страшно неловко, что они говорят друг другу неправду, и они поскорее сели около знамени и стали стряхивать с него песок.

МИША ЕДЕТ К СОЛДАТАМ

Вечером Миша сказал папе:

— Папа, возьми меня к солдатам!

— Ладно, — сказал папа. — Возьму.

И Миша очень обрадовался, что увидит теперь настоящее знамя.

Утром они ехали в трамвае, потом шли пешком.

— А у тебя солдат много? — спрашивал Миша.

— Много.

— А пушки большие?

— Большие.

— А постреляем?

— Постреляем.

— Эх, — говорил Миша, — пушечки, мои пушечки, всё равно я буду моряком.

Тут они подошли к высокому забору, дверь перед ними открыли, и Миша увидел:

большой, как пустая площадь, двор,

несколько домиков на краю площади,

солдата под деревянным грибком,

ещё солдата, который, не торопясь, подметал площадь,

и солдата в переднике, с бачком в руках, который шёл по самому краю площади.

— Смирно-о-о! — вдруг закричал кто-то. И Миша вздрогнул от неожиданности.

И солдат под грибком вздрогнул.

И солдат, что нёс бачок, торопливо поставил свой бачок на землю.

А солдат, что подметал площадь, недошаркнул вдруг метлой и перестал подметать.

Мишин папа посмотрел на всё это и сказал:

— Вольно.

— Вольно! — опять закричал кто-то.

И солдат под грибком немедленно поставил карабин к ноге.

Солдат с бачком отправился дальше.

А солдат с метлой просто-таки затанцевал по площадке: «вжик-шик, — запела метла, — шик-вжик…»

— Вот мы и пришли, — сказал папа.

СУРГУЧНЫЙ ПАКЕТ

В штабе Мишиного папу ожидал пакет.

Это был настоящий военный пакет с тремя сургучными печатями и одной красной звёздочкой наверху.

Пока Мишин папа читал, Миша познакомился со всеми офицерами, а с одним офицером даже дважды: когда офицер был в плаще и когда офицер снял плащ. Конечно, они долго смеялись, что не узнали друг друга.

А потом Миша оглядел штаб и спросил:

— А ведь это штаб?

— Штаб, — сказали ему.

— А это карты?

— Карты, — сказали ему.

— И по ним воюют? Если это военная тайна, то можете мне не говорить. Прямо из штаба воюют?

— Прямо из штаба. Всё обдумают и вот, понимаешь, воюют…

— А лишних звёздочек у вас нету? — на всякий случай спросил Миша.

— Нету.

— И у вас нету?

— И у меня нету.

«Так, — вздохнул Миша, — лишних звёздочек, значит, ни у кого нету».

Тогда сказал один офицер:

— У меня есть блокнот. И я обязательно дам порисовать тебе, когда ты захочешь.

— А я уже хочу, — сказал Миша.

Офицер вытащил из стола хороший толстый блокнот и ещё две коробки цветных карандашей.

— Рисуй, — сказал он Мише.

Но только Миша сел рисовать и нарисовал пятерых солдат и пятерых матросов, часть из которых шла в атаку, а часть не шла, как Мишин папа сказал:

— Придётся тебе, Михаил, погулять одному. Около штаба — так, чтоб я тебя видел. А потом мы что-нибудь придумаем.

— А что мы придумаем? — спросил Миша.

— Кто с тобой будет гулять дальше. Показывать солдат и пушки.

— А ты? — спросил Миша.

— А я не могу. Видишь, пакет. И никто из офицеров не может. Надо быть на совещании. Погуляй, а то вон как тут накурено… — И папа стал разгонять дым, а потом закурил сам. — Только не исчезни.

— Не, — сказал Миша, — не исчезну…

Слез со стула и пошёл.

БРЫКИН

«Хотя с папой, конечно, интереснее, — думал Миша, — но без папы тоже хорошо. Будто один пришёл к солдатам и куда хочешь, туда и иди».

Миша походил немного под окнами, как просил папа, а потом решил посмотреть, что делается за углом.

За одним углом, например, двое солдат красили забор.

За другим — двадцать, а может, пятьдесят солдат разучивали, как правильно поворачиваться на месте.

Миша посмотрел и сам попробовал.

«Ничего трудного, — подумал Миша. — Раз попробовал — и получилось…»

А солдаты всё поворачивались и поворачивались. Наверно, у них ничего не получалось.

За третьим углом опять сидел солдат. Волосы у солдата на голове торчали «ёжиком». Рядом с солдатом сидела большая собака (ещё больше Альмы), и солдат, на коленях у которого лежала гимнастёрка, чистил собакой пуговицы. Собака жмурилась, а пуговицы на гимнастёрке блестели.

Миша даже рот раскрыл: «Неужели правда — собака пуговицы чистит?»

Тут солдат надел гимнастёрку и стал чистить собакой пряжку от ремня.

Миша подошёл поближе и сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — посмотрел на него солдат.

— А вы что делаете? — спросил Миша.

— Пуговицы чищу, — сказал солдат.

— А она что делает?

— Помогает, — сказал солдат. — Верно, Гашетка?

Собака посмотрела на Мишу жёлтым глазом и будто сказала: «Верно».

«Всё равно не поверят, — подумал Миша. — Ни Соловушкин не поверит, никто, что собака пуговицы чистит…»

— А ведь я тебя знаю, — сказал солдат. — Ты сын начальника штаба. Миша.

— Да, Миша, — удивился Миша. — А вы откуда знаете?

— Я всё знаю, — сказал солдат. — Я только одного не знаю: почему ты ходишь один, а не смотришь с папой солдат и пушки? Вот чего я не знаю…

— А папа не может, — сказал Миша. — Папе принесли пакет. И папа сказал: походи немного у штаба, а потом мы что-нибудь придумаем… А что он придумает?

Тут солдат отправил Гашетку в конуру («Карауль», — сказал).

— А вы правда всё знаете? — спросил Миша.

— Правда, — строго сказал солдат.

— А пушки какие, вы знаете?

— Зелёные, — сказал солдат.

— А почему зелёные, вы знаете?

— Знаю, — сказал солдат. — Потому, что зелёный цвет — защитный цвет. Для военных защитный цвет — очень важно. Вот тебе пример. Стоит красная пушка в зелёном лесу. Видно красную пушку в зелёном лесу?

— Видно, — подумав, сказал Миша.

— А вот тебе другой пример. Стоит зелёная пушка в зелёном лесу. Видно зелёную пушку в зелёном лесу?

— Не видно, — признал Миша.

— Солдат всё знает. А теперь давай пойдём к штабу, и ты позови: «Папа!»

— А дальше что? — смотря солдату в рот, спросил Миша.

— А дальше твоему папе скажу я. Кажется, я тот самый человек, который тебе, Миша, нужен. А то мне, понимаешь, неудобно кричать в окно: «Товарищ полковник, а товарищ полковник!»

Они пошли к штабу, и Миша сделал так, как говорил солдат.

— Что? — высовываясь из окна, спросил папа. Но тут увидел солдата, обрадовался и сказал: — А, это вы, Брыкин?

— Так точно, товарищ полковник, это я.

— Послушайте, Брыкин, — сказал папа, — что вы сейчас делаете?

— Он пуговицы чистил, — сказал Миша и хотел добавить про Гашетку, но подумал: «Может, нельзя?»

— А шефство над моим сыном не возьмёте? — спросил папа. — А то, понимаете, у меня совещание, и я никак не могу. Возьмите шефство над моим сыном, Брыкин, и покажите ему солдат и пушки. Справитесь?

— Так точно, — сказал Брыкин. — Справлюсь.

— А ты веди себя как следует, — сказал папа Мише. — Я потом проверю.

— Я буду вести себя как следует, — сказал Миша.

Тут Брыкин взял его за руку, и они пошли.

ПРОБА

— Что ты хочешь сначала посмотреть, — сказал Брыкин, — пробу, пушки, солдат или знамя?

— Пушки! — сказал Миша.

А потом подумал и сказал:

— Знамя!

А потом ещё подумал и спросил:

— Какую пробу?

— Как обед приготовили, — сказал Брыкин.

Они пошли к столовой, и там Брыкина ждал повар.

Военный повар был обыкновенным поваром. Военными у него были только сапоги.

Сразу было видно, как волнуется повар.

— Осторожно, Брыкин! Не упади, Брыкин! Здесь плохие ступени, Брыкин! Как здоровьице, Брыкин? Что пишут из дома, Брыкин?

Даже Мише, который вовсе не собирался снимать пробу, повар говорил:

— Ишь какой, Брыкин… Он с тобой, Брыкин? Ему дать компот, Брыкин? Он чей, Брыкин?

— Начальника штаба, — сказал Брыкин.

И повар сразу откликнулся:

— На, ешь компот.

Но Миша не стал есть компот, так как боялся пропустить, как Брыкин будет снимать пробу.

А Брыкин вымыл руки, надел белый халат и подошёл к плите.

— Хе-хе, — сказал повар, — щец — что надо…

Брыкин зачерпнул немного в тарелку, попробовал…

— Что надо? — спросил повар.

— Что надо.

Потом Брыкин попробовал гречневую кашу.

— Ты масло положи, — обиженно сказал повар. — Что же ты без масла пробуешь?

Брыкин положил. Каша оказалась тоже что надо.

А потом Брыкин попробовал компот.

— Ну, — тревожно спросил повар.

— Ну? — спросил Миша тревожно.

— Что надо, — сказал Брыкин.

И повар сразу потерял всякий интерес и к Мише, и к Брыкину. Стал командовать кому-то, чтоб резали хлеб. Раз вкусно, что же теперь беспокоиться? Надо теперь кормить.

Когда Миша и Брыкин вышли из столовой, Миша спросил Брыкина:

— А чего он вас про здоровье спрашивал? Вы что, болели?

— Нет, — сказал Брыкин. — Это он волновался.

— А чего он волновался?

— Вкусный обед или нет. Может, это только ему кажется, что вкусный, а я попробую и скажу, что нет… Вот он и волнуется. У него обеды всегда вкусные, но он всё равно волнуется. Такая уж должность — повар.

НЕРАЗГОВОРЧИВЫЙ ЧАСОВОЙ

Тут они подошли к домику, где хранилось знамя, вошли, и Миша сразу увидел знамя: оно стояло на возвышении, под стеклом, а рядом был часовой.

Брыкин отдал знамени честь.

Миша тоже хотел отдать честь, но, во-первых, постеснялся, а во-вторых, не знал точно: отдают моряки сухопутному знамени честь или не отдают.

Миша посмотрел на часового. А часовой посмотрел на Мишу. У часового шевельнулись только глаза — сам часовой не шевельнулся.

— Здрасте, — сказал ему Миша.

Часовой не ответил.

— А он что, не дышит? — спросил Миша.

— Что ты, дышит, — сказал Брыкин.

— А не шевелится почему?

— А потому, что он — часовой у знамени. У знамени часовой не шевелится.

— И давно не шевелится? — спросил Миша.

— Вот, — сказал Брыкин, — скоро уже два часа.

И тогда Миша подумал, что часовой устал, наверное, не шевелиться так долго, и сказал Брыкину:

— А давайте принесём ему табурет. Он посидит немного, отдохнёт, а потом опять встанет и опять не будет шевелиться.

— Нельзя ему это, — сказал Брыкин.

И Мише показалось, что часовой хотел улыбнуться, но не стал.

— Нельзя ему, — повторил Брыкин. — Сядешь на табурет и уснёшь. А тут, сам понимаешь, знамя…

— Да, — сказал Миша, — понимаю. Знамя.

И тут вспомнил, что рассказывал ему папа про знамя, и ещё вспомнил про Гашетку, испугался и сказал:

— Дядя часовой, а дядя часовой…

Но часовой опять только шевельнул глазами.

— Ему говорить тоже нельзя, — сказал Брыкин.

— А мне можно?

— Тебе можно.

— Тогда пусть он не говорит, — сказал Миша, — я ему сам скажу… важное. Он слышит?

— Слышит, — сказал Брыкин.

И Мише опять показалось, что часовой хотел улыбнуться.

Миша сказал:

— Часовой, а часовой… Я знаю один случай — про то, как собака знамя съела. Часовой ушёл, а она прибежала и съела… У вас тут Гашетка бегает; она не съест?

— Нет, — сказал часовой.

— Он говорит?! — удивился Миша.

— Это я говорю, — сказал Брыкин. — Он не говорит. У нас, Миша, знамя не пропадёт. У нас не такие солдаты. Да и Гашетка не будет его есть. Ведь это солдатская Гашетка, и понимает: самое дорогое у солдата — знамя. Разве будет она его есть?

Миша подумал и решил, что, конечно, не будет: разве военная собака станет знамя есть?

— А можно, — сказал Миша, — я посмотрю на знамя вблизи?

— Можно, — сказал Брыкин.

Они подошли к часовому совсем близко, под сильные лампы, которые освещали часового и знамя, и Брыкин приподнял Мишу, и Миша вдруг увидел на знамени дырки.

«От пуль!» — сразу догадался Миша. И ещё увидел на красном полотнище орден. А какой — Миша не знал.

— Какой это орден? — спросил Миша Брыкина.

— Суворова, — сказал Брыкин. — Не так уж много знамён, которые носят орден Суворова. А теперь — пошли. А то часовому попадёт, что мы около него крутимся. У знамени никто крутиться не может: ни ты, ни я, ни командир… У знамени может быть только часовой.

Миша сказал:

— До свиданья.

Брыкин отдал знамени честь.

И тогда Миша тоже отдал знамени честь. Про себя только.

«Так вот оно какое, знамя, — думал Миша. — Настоящее знамя. С орденом. И с дырками от пуль».

ЛЁША

— А теперь мы куда? — спросил Миша. — К пушкам?

— Пушки все одинаковые, — сказал Брыкин. — Одну посмотришь, а другие и смотреть нечего. Другое дело солдаты: разные все… В спортзал мы пойдём.

В спортзале стояли брусья, конь, турник и стол. Самый обыкновенный стол.

В углу смуглый солдат в синих трусах и белой майке поднимал штангу. На штанге было много блестящих никелированных «блинов», и солдат поднимал их все сразу.

— Это мой знакомый солдат Лёша, — сказал Брыкин.

— Сильный, — уважительно сказал Миша.

— Конечно, сильный, — подтвердил Брыкин. — Ты сядь на него — он и тебя поднимет. Да что тебя! Он знамя одной рукой несёт…

— Одной рукой? — не поверил Миша. — Сильный!

— Конечно. Чтоб держать знамя, надо быть сильным.

Миша хотел спросить, куда Лёша несёт знамя, но Лёша опустил штангу и сказал:

— Привет, Брыкин!

А потом объяснил, почему не сказал раньше «привет»: держать над головой штангу и говорить «привет» — тяжело.

— А стол вы поднимете? — подумав, спросил Миша.

— А стол ты поднимешь? — спросил Брыкин.

— За одну ножку? — понимающе спросил Лёша.

— Да, — радостно сказал Миша, — за одну.

Лёша подошёл, крякнул и поднял стол за одну ножку.

— Сильный, — уважительно сказал Миша.

— Конечно, сильный. Ты сядь на него — он и тебя поднимет.

— А вы? — спросил Миша.

— А я не могу, — сказал Брыкин и посмотрел в сторону, где солдат Лёша натирал руки чем-то белым.

— Почему не можете? — спросил Миша.

— Потому что я не сильный…

— Но вы же солдат? — горестно спросил Миша.

— Солдат, — горестно сказал Брыкин.

Тут Миша посмотрел» на Брыкина, сравнил, какой высокий Лёша и какой маленький Брыкин, и всё Мише стало понятно.

«Эх, — подумал Миша, — почему Лёша такой высокий и почему Брыкин не такой? Будь он высоким, обязательно нёс бы знамя. И стол за одну ножку смог бы тогда поднять…»

Мише стало ужасно обидно за Брыкина.

И Миша впервые усомнился в том, что солдаты всё могут.

ЧТО МОГУТ СОЛДАТЫ

От огорчения Миша не спросил даже про пушки, а только сказал рассеянно:

— А теперь куда?

— На полосу препятствий, — сказал Брыкин.

Миша пошёл за Брыкиным и увидел, что никакая это не полоса: просто за домиками, понастроены какие-то штуки, около них стоят солдаты, и офицер что-то объясняет им.

— Это и есть полоса? Тогда это у нас тоже есть, — сказал Миша, показывая на гимнастическое бревно. — Мы по нему бегаем, и не страшно. Только Митька Соловушкин трусит. Один во всём дворе.

— А чего он трусит? — спросил Брыкин.

— Так — боится…

Миша хотел рассказать про Соловушкина, но в это время двое солдат спрыгнули в окопчик, офицер сказал: «Внимание… марш!» — и солдаты снова выскочили из окопчика и побежали, пригибаясь к земле.

— Куда они бегут? — удивился Миша. — К проволоке?

Солдаты действительно бежали к проволоке. Это было странно, потому что проволока была натянута над самой землёй и в ней запутался бы даже кролик, вздумай он туда залезть.

— Они поползут под проволокой, — сказал Брыкин.

— Зачем? — удивился Миша.

— А если проволока в бою попадётся? Не проползут, запутаются… Уж лучше пусть сейчас запутаются.

И точно. Один солдат запутался.

— Не дёргайся! — кричали солдату, который запутался. — Не дёргайся! А то ещё больше запутаешься!

А второй солдат уже бежал по бревну, словно это было не бревно, а асфальтовая дорожка, потом перепрыгнул низенький заборчик, потом одолел высокий забор, потом спрыгнул в маленький окопчик и швырнул две гранаты в какую-то щель.

«Бабахнет сейчас!» — зажмурился Миша.

Но Брыкин сказал:

— Они не настоящие.

И Миша сразу тогда открыл глаза и как ни в чём не бывало поправил свою бескозырку.

Запутавшегося солдата вынимали из проволоки. У него съехала каска, и Миша вдруг увидел, что солдат — рыжий. Это почему-то так удивило Мишу, что он сказал:

— А солдат-то рыжий?

— Ну и что? — сказал Брыкин. — Красиво.

А второй солдат в это время подбегал уже к деревянному дому. Конечно, не к настоящему дому: вместо дома была стена и окошки — на первом и втором этажах.

— Сейчас полезет на второй этаж, — задрав голову, сказал Брыкин.

— На второй этаж по этой стене? — не поверил Миша.

— По этой.

— Но там же не за что держаться!

— Удержится, — сказал Брыкин. — Солдат есть солдат.

И точно. Солдат вскарабкался по голой стене и прыгнул со второго этажа.

— Всё? — зажмурился Миша.

— Бежит дальше.

— Ну, теперь-то просто, — открыв глаза, сказал Миша. — Теперь-то он перепрыгнет эту канаву. Там что, вода?

— Вода.

— А не перепрыгнет?

— Свалится в воду.

Солдат не перепрыгнул.

— Придётся ему начинать сначала, — огорчённо сказал Брыкин. — Не перепрыгнул.

— Он устал, вот он и не перепрыгнул, — сказал Миша. — Если б не устал, перепрыгнул бы…

— Верно, — сказал Брыкин. — И всё-таки придётся ему начинать сначала…

Солдат вылез из канавы, поднял свои ненастоящие гранаты и пошёл начинать сначала. Даже каска и автомат были у него мокрые, не говоря уже о сапогах, гимнастёрке и сумке с противогазом. Солдат снял каску и вытер лоб.

— Так ведь он тоже рыжий! — взвизгнул Миша. — А вы говорили — солдаты разные… Одинаковые все!

— А они братья, — сказал Брыкин. — Братьям можно быть одинаковыми.

Но Миша только недоверчиво покачал головой.

Как будут бежать солдаты второй раз — смотреть не стали.

Миша сказал:

— Вы тоже так бегаете?

— Тоже, — сказал Брыкин. — Я на этом деле зуб потерял. Пластмассовый вставили.

— Больно было? — спросил Миша.

— Больно, — сказал Брыкин. Но, увидев, что Миша как-то странно задумывается, добавил: — Да ты что? Солдатам огорчаться не положено. Ты же видел — они храбрые парни, и полоса препятствий для них, в общем-то, пустяк. А случайности бывают везде: идёшь-идёшь, например, и споткнёшься…

И хотя случайности бывают везде, Миша всё равно расстроился:, во-первых, из-за зуба, а во-вторых, из-за того, что солдатам приходится взбираться по стене, где нет даже ручек, а у них не всегда всё получается, и они устают.

— Ты не расстраивайся, — сказал Брыкин. — Ты ещё не знаешь, что могут солдаты.

— Ну, — сказал Миша. — Что?

— Всё. Реки переплывать. Заборы красить. Песни петь. Сапоги чистить. Дома строить. Из пушек стрелять. Всё могут! А ты расстраиваешься…

— И вы можете?

— И я могу. Я только штангу поднимать не могу. Вот чего не могу. — Тут Брыкин посмотрел на часы и сказал: — Идём, Миша, обедать.

КАК БРЫКИН ПОЧИНИЛ РУКУ

После обеда Брыкин сказал, что надо идти принимать больных.

— Каких больных? — сказал Миша. — Тут врач нужен. А вы ведь не врач.

— Врач, — сказал Брыкин. — Солдатский врач. Или, говоря проще, фельдшер. Как кто заболел — сразу ко мне, в санчасть.

Миша даже споткнулся от такой новости.

— Вот это да! — сказал Миша. — Вы и солдат, вы и фельдшер!

Такого от Брыкина, честно говоря, Миша никак не ожидал.

Не успели они прийти в санчасть, как Миша увидел в окно двух солдат, которые шли к санчасти, и один солдат поддерживал другого.

«Уже ранили кого-то, — испуганно подумал Миша. — К Брыкину ведут…»

И только хотел позвать Брыкина, как здоровый солдат сам позвал:

— Эй, Брыкин!

И Миша узнал солдат: это один рыжий брат привёл своего раненого рыжего брата.

«Эх, — огорчённо подумал Миша, — говорил я Брыкину: нельзя лазать по стене, где нет ручек…»

— Что случилось, ребята? — высунулся из окна Брыкин.

— Ох, Брыкин, — только и сказал раненый.

— С рукой у него что-то, — пояснил второй брат. — На полосе, понимаешь, гранату кинул, а после обеда с рукой у него что-то случилось…

— Проходите сюда, — сказал Брыкин.

Он поправил халат, вымыл руки и насухо вытер их полотенцем.

— Так что у тебя? — спросил Брыкин, осторожно щупая руку.

— Ох, Брррыкин, — снова сказал раненый.

— А ты не рычи, — посоветовал ласково Брыкин. — Не очень-то мы твоего рычания испугались. Верно я говорю, Миша?

«Верно», — хотел сказать Миша, но тут Брыкин как дёрнет руку.

— Ой, ма! — сказал солдат.

Мише показалось, что Брыкин оторвал руку. И солдату, видно, тоже показалось.

— Что же ты, Брыкин, делаешь? — чуть не плача, спросил он.

— А уже ничего, — сказал Брыкин.

Раненый недоверчиво пощупал руку. Рука шевелилась.

— Ох, Брыкин, — сказал он. — Уж не думал, что будет шевелиться.

— Зашевелится, — строго сказал Брыкин.

Тогда второй брат сказал:

— Ты ещё дёрни. Чтоб наверняка было.

— Нет-нет, — сказал бывший раненый. — Достаточно. Спасибо, Брыкин.

Брыкин засмеялся, второй брат тоже, и братья пошли.

— А полосу препятствий они пробежали? — спросил Миша Брыкина.

— Ты у них узнай, — сказал Брыкин. — Пока они не ушли.

Миша побежал за братьями, догнал их и спросил:

— А полосу препятствий вы пробежали?

— Пробежали, — сказал один брат.

— И нигде не запутались?

— Не запутались, — сказал другой брат.

— И в воду не упали?

— Не упали, — сказал первый брат.

— А рука работает? — спросил Миша.

Бывший раненый попробовал:

— Работает!

— В любую сторону?

— В любую!

И тогда Миша с удовольствием спросил:

— Это ведь Брыкин вправил?

— Он, — сказал солдат и покрутил рукой перед самым Мишиным носом. — Чуешь, какая работа!

Миша вернулся в санчасть, прошёлся несколько раз мимо Брыкина, который писал что-то в толстой тетради, а потом остановился и сказал:

— А полосу препятствий они пробежали…

— Вот видишь, — сказал Брыкин. — А ты сомневался… Тогда Миша ещё немного прошёлся и сказал:

— И рука работает…

— А в этом я не сомневался…

Тогда Миша опять прошёлся и сказал:

— Вы, Брыкин, конечно, не такой сильный, но вы, Брыкин, тоже сильный…

— Да, — удивился Брыкин. — Это ты верно сказал.

Тут Миша заметил на столе фотографию и спросил:

— Это кто?

— Сын, — сказал Брыкин.

— Ваш сын? А где он? — удивился Миша.

— Дома, — сказал Брыкин.

— А вы почему здесь? — ещё больше удивился Миша. — Или вы живёте тут близко?

— Нет, — сказал Брыкин. — Я живу там, далеко…

— А кто же ходит с ним в зоопарк? — спросил тогда Миша.

— Мама, наверно, — сказал Брыкин.

— И он с тех пор не спит?

— Почему не спит? — встревожился Брыкин. — Он всегда хорошо спит.

— А как вы уехали. Я, например, всегда не сплю, если папы нет дома… — Тут Миша подозрительно посмотрел на Брыкина и сказал: — А может, вы нарочно уехали?

— Стал бы я от него нарочно уезжать, — сказал Брыкин. — В армию меня призвали, вот я и уехал.

— А вы отпроситесь, Брыкин, — сказал Миша. — Отпроситесь. Скажите, что вам к ребёнку надо. Вас и отпустят. А хотите, я папе скажу.

— Нет, — сказал Брыкин, — говорить ничего не надо. У каждого солдата есть кто-нибудь дома. И если всех отпустят, кто же тогда будет охранять знамя?

Миша подумал-подумал:

— Правда, некому…

И вздохнул.

ПУШКИ ВЫПОЛЗАЮТ НА ПЛОЩАДЬ

По дороге к пушкам встретили они Мишиного папу. Мишин папа сказал:

— Я вас ищу-ищу…

— А мы никуда не терялись, — сказал Миша. — Можешь спросить у Брыкина.

— Очень хорошо, — сказал папа. — Тебе надо ехать домой!

— Почему домой? — сразу заныл Миша. — Я пушек не видел!

Но папа сказал:

— Домой.

И едва папа это сказал, как затрубила труба и из домиков стали выбегать солдаты. Миша и не думал, что в таких маленьких домиках спрятано столько солдат.

— Что случилось? — спросил Миша.

— Тревога, — сказал папа.

— Какая тревога?

— Учебная.

Миша посмотрел на Брыкина, но Брыкина на прежнем месте уже не было. Брыкин во весь дух убегал к себе в санчасть.

— Ты куда, Брыкин? — закричал Миша. — Ты куда?

— Что ты кричишь? — сказал папа.

Миша хотел объяснить, но тут раздался такой лязг и грохот, что задрожала от этого грохота земля и Мишины щёки, и Миша поскорее вцепился в папину руку.

«Что это?» — хотел спросить Миша.

И увидел сам:

здоровенные пушки, прекрасные пушки неизвестно откуда выползали на площадь, их тащили огромные тягачи, тягачи были похожи на танки, а пушки — одна на одну.

«Р-р-р-р», — хрипели тягачи.

«Ур-р-р», — урчали моторы.

«Да куда же это всё прятали?» — сам себя спросил Миша.

В это время из знакомого домика вынесли какую-то длинную штуку, завёрнутую в чехол. Нёс её Мишин знакомый Лёша.

«Знамя», — догадался Миша.

Чехол был зелёным.

Тягачи были зелёными.

Пушки были зелёными.

Солдаты были во всём зелёном.

«Защитный цвет», — вспомнил Миша.

Открылись огромные ворота в заборе, и поползли туда пушки, а за пушками — солдаты на машинах, а за солдатами — полевые кухни, а за ними — ещё машины. Зачем они — Миша не знал.

Миша дёрнул папу за руку и крикнул:

— Брыкин где?

— А? Что? — тоже крикнул папа.

— Брыкин!

Но папа только показал на свои уши: не слышу, мол.

И тут Миша сам увидел Брыкина.

Брыкин в каске.

Брыкин с автоматом.

Брыкин с санитарной сумкой на боку садился в машину.

— Брыкин! — закричал ему Миша. — Брыкин!!!

Да разве услышишь, когда такой шум?

— Папа, — жалким голосом заныл Миша, — папа, покричи Брыкина… Мне надо ему сказать…

— Что? А? — спросил папа.

— Брыкина! — крикнул Миша.

Но было поздно: машина, в которую сел Брыкин, поехала.

И когда скрылась за воротами последняя пушка, на площади наступила такая тишина, что Миша даже поковырял в ухе.

— Что ты хотел сказать? — громко сказал папа, всё ещё думая, что на площади не тишина.

— Про Брыкина, — тоже громко сказал Миша и опять поковырял в ухе.

— Ты мне скажи. Я ему передам.

А Миша и сам не знал, что хотел сказать Брыкину.

«Спасибо» — наверное, за то, что ходил с ним Брыкин целый день.

«До свиданья» — наверное, потому, что неизвестно, когда они ещё увидятся.

«Привет вашему сыну» — который находится где-то дома, и Миша не знает даже где.

И ещё многое хотел он сказать Брыкину.

Да разве скажешь всё?

ДОМА

Дома, во дворе, Мишу окружили ребята. Все уже знали, что Миша ходил к солдатам.

— Ну что? Ну как? — спрашивали все.

— А так, — сказал Миша. — Солдаты все разные, а пушки — одинаковые. А на знамени — дырки от пуль.

— Ну? — удивились ребята.

— А ещё там у них есть собака Гашетка, и она чистит пуговицы.

— Врёшь! — не поверили ребята.

Но Миша и сам знал, что никто не поверит.

Вечером приехал Мишин папа и удивился, что Миша не играет в свои солдатики. Солдатики лежат в коробках: пушкари к пушкарям, пехотинцы к пехотинцам, моряки к морякам.

— Ты что делаешь? — спросил папа.

— Думаю, — сказал Миша.

— Ага, может, ты тогда надумал, кем хочешь быть: артиллеристом или моряком?

— Брыкиным я хочу быть, — сказал Миша.

— Кем-кем?

— Брыкиным.

Папа озадаченно посмотрел на Мишу, а потом подумал: «Хм… Надо будет получше приглядеться к этому Брыкину…»

Но Мише-то папа ничего не сказал.

Мише папа только улыбнулся.

Загрузка...