В. Н. Максаков Глубокий рейд Записки танкиста

1. Новое задание

Я открыл глаза и, еще не понимая, что могло меня разбудить, сел на стоявшую рядом с кроватью скамейку. Из соседней комнаты доносился голос моего водителя, старшины Закирова. Он с кем-то ругался. Временами через плотно прикрытую дверь слышался лишь сдержанный шепот, но чаще вспыльчивый старшина не выдерживал и резко повышал тон.

По-русски Закиров говорил неважно, особенно, когда волновался или был рассержен. Вот и теперь, около самой двери в мою комнату, он отчитывал кого-то на своем замысловатом языке:

— Мы уже говорил вам один раз — будь любезна, не лезь, не можем пускать. Понимать нада, что говорят.

— Я все понимаю, старшина, и сочувствую, но ведь меня послали звать его не на гулянку, а к командиру бригады, — спокойно, с легкой хрипотцой в голосе возражал пришедший. — Наш комбриг понапрасну в полночь людей тревожить не будет. А раз вызывает к себе, машину прислал, значит того требует обстановка.

— Какой-такой обстановка? Командир один сутка не спал, другой сутка воевал, ему отдыхать нада. А ты — обстановка! Обстановка приказал спать! После говорить можна. Садись, чай кушать будем, — переходил на шепот Закиров. — Водка пить будем. Полчаса кушаим — командир спит. Потом — будить станем.

Но посыльный не поддавался на уловку Закирова и уже официальным тоном потребовал:

— Прошу, товарищ старшина, разбудить старшего лейтенанта. Приказано через час быть в штабе бригады.

Я уже понял, в чем дело, и начал быстро одеваться, продолжая прислушиваться к «дружеской» беседе в соседней комнате. Закиров стал кипятиться и резко повысил тон.

— Вы кто есть? — Сержант! Мы кто есть? — Старшина! Зачем махаешь перчаткам перед нашим носом? Устав не знаем? За нарушений строевым ходить заставлю! На улицу, шагом арш!

Видя, что дело принимает серьезный оборот, я захватил планшет с картами и поспешил на выручку к посыльному. Сержант доложил, что комбриг срочно вызывает меня в штаб бригады и машина ожидает во дворе.

Страшно болела голова. Глаза слипались, но нужно было ехать. Закиров, продолжая недовольно бурчать себе под нос, грозно посматривал на посыльного и вслед за нами вышел во двор. Мы с сержантом сели в машину и тронулись по заснеженной, разбитой гусеницами танков и колесами орудий фронтовой дороге.

— Сердитый у вас ординарец, — оказал сержант.

— Да какой же он ординарец, — возразил я. — Это механик-водитель моего танка. И какой водитель! Мы с ним давно вместе воюем, во многих боях побывали, привыкли друг к другу. Он чудесный товарищ, — прибавил я, чтобы сгладить плохое впечатление, произведенное Закировым на сержанта. — Двое суток мы с ним глаз не смыкали, меня будить не дает, а самому, небось, ох как спать хочется. Он обо всех так заботится. Не раз и меня, и товарищей выручал в трудные минуты. Хороший, опытный танкист. Машину свою любит, понимает каждую ее жалобу, каждый каприз.

— Без того на войне нельзя нашему брату-водителю, товарищ старший лейтенант. Машина — что человек, за добро добром платит, а без машин воевать сил не хватит.

— Хорошая пословица, сержант, — сказал я и, несмотря на сильную тряску, записал изречение шофера в блокнот. «Пригодится для моего замполита, — подумал я, — у него большой запас народных поговорок, а этой я от него еще не слыхал».

Разговаривать было трудно, и мы замолчали.

Живо представилась мне первая встреча с Закировым в марте 1943 года под Белгородом, После тяжелой контузии и месячного томления в госпитале я прибыл туда командовать ротой танков Т-34, командир которой погиб в бою. Закиров был водителем командирского танка, он сразу мне пришелся по душе, этот невысокого роста, смуглый, скуластый, уже немолодой человек. Его добрые темно-карие глаза словно отыскивали в окружающем то, к чему бы мог он приложить свои силы и умение.

Закиров родом был из Казани. В раннем возрасте лишившись отца и матери, он воспитывался в детском доме. Там, в коллективе, мальчик научился крепко дружить и приобрел трудовые навыки. Особенно полюбилось ему слесарное дело.

После четырехлетней работы в судоремонтных мастерских он плавал по Волге на буксирном пароходе сперва машинистом, а потом механиком. Война дала ему новую специальность. Он стал танкистом и вот уже побывал во многих сражениях.

Старшина Закиров и по возрасту, и по опыту работы механика, по пристрастию к боевой и политической учёбе заметно отличался от своих товарищей по роте. Он, например, любил иной раз изъясняться целыми параграфами Боевого устава.

Товарищи уважали его, но и побаивались. Зная необыкновенную любовь Закирова к машине, однажды кто-то из них вздумал пошутить над ним:

— Закиров, ты спать уже лег? — спросил он не ожидавшего подвоха старшину.

— Угу, спим.

— А ты, перед тем как ложиться, не ходил к своей машине?

— Не ходил. А что?

— Как же ты, братец, забыл ее на ночь поцеловать?

Это не возмутило Закирова. Но пошутивший башнер был не рад своей шутке, потому что ему пришлось выслушать получасовую речь старшины об отношении танкиста к доверенной ему боевой технике.

Так, в размышлениях о Закирове, я забылся и даже задремал.

В штабе бригады меня встретил начальник штаба майор Степанов, пожилой человек q поседевшей уже головой. Мелкие морщинки избороздили все его лицо. Под глазами синели круги — печать многих бессонных ночей. Это был исключительно трудолюбивый и выносливый человек. Каждая, пусть даже небольшая операция, разрабатывалась им со всей тщательностью. Времени для отдыха не оставалось. Он довольствовался тем, что в момент непреодолимой усталости откидывался на спинку стула, вытягивал ноги и дремал так в мертвой неподвижности тридцать-сорок минут.

— Ругаешься? Опять не дали тебе как следует отоспаться. Ну, раздевайся. Сейчас сообразим чайку с перчиком, а потом приступим к делу. Кстати и комбриг к тому времени подъедет, — прервав мой доклад, сказал Степанов.

Быстро появились на столе фляжка, консервы, десяток аппетитных дымящихся картофелин и другая снедь, а возле раскаленной докрасна чугунной печки пыхтел пузатый старинный самовар. Однако не успели мы приступить к чаепитию, как майор был вызван к телефону. Через две минуты он вернулся.

— Ты, Владимир Николаевич, побыстрее закусывай да поедем-ка вместе со мной в штаб. Звонил сейчас командир бригады и приказал быстрее привезти тебя. Он-то, оказывается, уже там.

Минут через тридцать мы были на месте и вошли в комнату, где за столом, с раскрытой на нем картой, сидели начальник штаба, наш командир бригады, пехотные подполковник и капитан.

Майор Степанов доложил о прибытии. Через несколько минут начальник штаба приступил к докладу. Он обстоятельно обрисовал обстановку, изложил задачу, которую нам в скором времени предстояло выполнить.

Это новое задание было для меня не совсем обычным. Моя танковая рота, усиленная самоходными орудиями, десантом в составе взвода автоматчиков и отделения сапер, должна была прорваться через передний край обороны противника. Громя на своем пути штабы, автоколонны и склады врага, уничтожая небольшие подразделения и гарнизоны, она должна была пробиться на 60–70 километров в тыл гитлеровцев, в район железнодорожной станции Янков, находящейся в 36 километрах северо-западнее Винницы.

Станция Янков — важный магистральный узел путей, по которым противник снабжал этот участок фронта войсками, техникой, боеприпасами, горючим. Здесь рота должна перерезать дорогу, взорвать пути и привести их в такую негодность, которая бы затормозила движение к линии фронта людских пополнений и техники противника на несколько дней, навела бы сумятицу в его тылу, сбила бы с толку командование гитлеровцев перед наступлением наших войск в направлении Казатин, Проскуров, Тарнополь.

Долго продержаться в тылу врага с такой горсткой людей и танков, конечно, было невозможно. Да командование на это и не рассчитывало. После выполнения задания мы должны были прорваться обратно.

Для подготовки группы к рейду в тыл противника нам давалось пять дней.

— Задание сложное и ответственное, — сказал в заключение командир. — Командование придает большое значение успешному проведению рейда. Я уверен, вы свою задачу выполните с честью. Тщательней подберите экипажи. Людей можете взять и из других подразделений бригады. Ненадежные машины мы вам заменим вполне исправными. Там, в тылу врага, малейший технический недочет может привести к потере танка и гибели экипажа. Особых наставлений давать вам не буду. Вы командир опытный и всю сложность и ответственность задачи понимаете. Вам идти в тыл — вам и карты в руки. Необходимая помощь при подготовке будет в любое время оказана. Отправляйтесь отдыхать, а затем — к делу.

Уже приближался рассвет, когда я вернулся в расположение подразделения. Постоянное недосыпание давало себя чувствовать. Глаза слипались, мысли в голове путались, поэтому я решил сначала как следует выспаться, а затем уже приступить к подготовке рейда. До девяти часов приказал себя не будить, раздевшись, лег в кровать и мгновенно погрузился в глубокий сон.

Очнулся я от толчков и криков Закирова. Больше тридцати «юнкерсов» летело на нашу деревню, и оставаться в избе, было опасно.

Я быстро натянул сапоги, набросил на ходу полушубок и выскочил на улицу, В ясном солнечном небе, на светло-голубом его фоне, отчетливо вырисовывался строй вражеских бомбардировщиков.

Вблизи летящих машин появились хлопья разрывов снарядов наших скорострельных зениток. Небо прорезали зеленые трассы пуль. Меткий заградительный огонь заставил вражеский строй расколоться.

Но вот «юнкерсы» один за другим стали нырять вниз, сбрасывая бомбы. Сквозь шум ревущих моторов, беспрерывную стрельбу пушек и трескотню пулеметов послышался сначала слабый, а затем быстро нарастающий вой стремительно приближавшихся к земле бомб. Кругом загрохотали взрывы, облака дыма и поднятой в воздух земли нависли над деревней, закрыв все непроницаемой мглой. Я бросился к машине.

В деревне вспыхнули пожары.

Экипажи укрылись хорошо. Под днищами танков были отрыты щели, и только прямое попадание могло вывести людей из строя.

Кругом все дрожало от разрывов бомб. На смену первым вражеским бомбардировщикам прилетело еще штук восемнадцать, и бомбежка усилилась. Теперь уже казалось, что все горит и рушится и что этому не будет конца. Я боялся, как бы не пострадали мои машины. Но все это прекратилось так-же внезапно, как и началось, Наступила томительная тишина. Ноги как будто приросли ко дну окопа, и очень не хотелось выходить наружу, не хотелось видеть страшной картины разрушений.

Однако, выбравшись из щели, я был несказанно удивлен и обрадован. Несмотря на то, что на месте деревни осталась лишь груда развалин, ни одной нашей машины повреждено не было.

До десяти танков во время бомбежки вырвались в поле и там рассредоточились. Остальные, стоявшие в садах и огородах, остались невредимыми. И только у одного танка бомбой, разорвавшейся почти рядом с ним, сорвало ленивец, два катка, да изуродовало гусеницу и фальшборт. Не верилось глазам, что все обошлось так удачно.

Скоро пришел приказ переехать к новому месту расположения. Поврежденную машину взяли на буксир, я в рассредоточенной колонне двинулись в путь.

* * *

Неподалеку от деревни Марьяновки начинался глубокий лесистый овраг, тянувшийся вдоль высохшего русла извилистого ручья до самого совхоза имени Крупской. У начала оврага и предстояло расположиться нашей роте. Место для подготовки рейда группы танков в тыл противника было очень удобным. До нас здесь уже стояла какая-то часть, и мы очень обрадовались, увидев готовые, добротно сделанные землянки. Во многих из них были сложены небольшие печурки.

Двух часов оказалось вполне достаточно, чтобы освоиться в новых условиях и чувствовать себя, как дома. Землянки мы быстро привели в порядок, очистили от снега ведущие к ним дорожки, на нары натаскали свежей соломы. Заправив коптилки из сплющенных снарядных гильз, расселись у потрескивающих камельков, обсуждая подготовку к рейду.

Декабрь выдался в том году холодный. Чтобы не загустела смазка в моторах, машины приходилось все время держать на подогреве. Члены экипажей по очереди дежурили в танках, поддерживая их в боевой готовности. Остальные забирались в землянки и с наслаждением протягивали заскорузлые от мороза и масла руки к докрасна раскаленным печкам.

Короток зимний день. К четырем часам хмурый полумрак сгущался в сумерки, а затем быстро наступала и темная ночь. Я прилег на застланные соломой и брезентом нары и, нежась в тепле, вытянул ноги. После дня, проведенного на морозе, лежать в теплом месте — истинное блаженство.

В землянке собралось человек пятнадцать свободных от дежурства людей. Никто из них и не думал ложиться отдыхать, а все сбились в тесную кучку поближе к огню. На почетном месте, поодаль от растопившейся печки, где было и достаточно тепло, и в то же время не припекало, на перевернутом на попа чурбане сидел автоматчик сержант Овчаренко. Сегодня он прибыл к нам связным из подразделения автоматчиков той части, которую мы давно уже поддерживали в боях.

Белобрысый и худощавый, с никогда не угасающим смешливым огоньком в глазах, он рассказывал что-то такое, отчего все хохотали так заразительно и задорно, что и мне, не слышавшему, о чем идет речь, невольно хотелось вместе со всеми смеяться.

Овчаренко был общим любимцем. Любили его не только за простой веселый нрав, но и за храбрость, поразительную выносливость, честность. Несмотря на свои девятнадцать лет и мальчишескую хрупкость, он мог по трое суток не спать и при этом оставаться веселым и бодрым. Он мог незаметно пробраться к немцам, снять их часового и притащить «языка» в штаб подразделения. Он мог в любую минуту пойти за товарища в огонь и воду.

Хорошо воевать, имея в подчинении таких солдат! Конечно, Овчаренко — не исключение. Бодрых, смелых и самоотверженных людей у нас было достаточно.

Разомлев от тепла, под веселый говор и смех я незаметно задремал, но скоро проснулся от песни, заполнившей тесную фронтовую землянку. И казалось, что не простые слова песни, а сами солдатские сердца, молодые и любящие, рвутся наружу, стремятся туда, где ждут ребят и тоскуют по ним любимые, бесконечно дорогие и любящие их девушки.

Высоким, чистым, тихим и мечтательным голосом младший сержант Бердник выводил всеми любимую фронтовую песенку, слова которой навевали легкую грусть, будили воспоминания:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Когда дело дошло до припева, я не выдержал и вместе с другими подхватил его:

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти — четыре шага.

Кончилась песня, а солдаты долго сидели молча, посматривая на огонь. Уже совсем стемнело, пора было выставлять на ночь караулы. Я доложил командиру о размещении роты и, получив разрешение дать отбой, отпустил людей отдыхать.

Скоро все погрузилось в сон. Издали доносилось лишь легкое поскрипывание снега под ногами часовых, прохаживавшихся между танками, поставленными в капониры.

Загрузка...