Ребекка Тейт Хрустальный цветок

1

Праздник продолжался десятый час.

Еще с утра явились специально нанятые люди (обслуживающего персонала особняка Найтингейлов было явно недостаточно, чтобы охватить мероприятие подобного размаха), и в саду и доме закипела бурная деятельность. Под ветвями цветущих яблонь расставили длинные столы, накрыли их белоснежными скатертями, похожими на крылья лебедей. Затем за дело взялись сервировщики: это настоящее искусство — правильно и красиво расставить посуду. Джозеф Найтингейл нанимал лучших людей, поэтому все было сделано на высоте. Ножки бокалов обвивали тоненькие веточки плюща, посередине стола бежал цветочный ручеек, серебро сияло на солнце.

Пока сервировщики возились со столом, другие люди украшали сад: надували воздушные шарики, на каждом из которых имелась надпись «С днем рождения!», протягивали от дерева к дереву электрические гирлянды. Вечером разноцветные лампочки засияют, словно рой волшебных светлячков.

Другая команда уже два дня сооружала помост для танцев, и вот теперь он был готов: возвышение неподалеку от лазурного бассейна.

С помоста можно было произносить речи, по нему отец поведет свою дочь на первый танец. Так и задумывалось. Неподалеку располагался и помост для оркестра: двадцать музыкантов весь вечер будут услаждать слух гостей музыкой.

Нечего и говорить о том, что на кухне работа кипела уже несколько дней, ведь для создания ряда кулинарных шедевров требуется время. Но никто не сомневался в том, что все в итоге получится безупречно. Чем славились Найтингейлы, так это безупречностью.

Однако Вайолет об этом не думала.

Этим утром она проснулась достаточно поздно и долго лежала, блаженно зажмурив глаза и нежась в постели. Высокие створки окна были приоткрыты, издалека до Вайолет доносились звуки грядущего праздника. Ее праздника. Она ничего не знала о том, что на сегодня запланировано, отец велел не беспокоиться и положиться на него. Вайолет с удовольствием пошла у него на поводу. Ей не хотелось в этот день ничем заниматься, и она любила сюрпризы. Сама с удовольствием устраивала их отцу и друзьям, а сегодня ее день рождения, поэтому можно просто подождать и сполна насладиться праздником.

Так и получилось. К полудню начали собираться гости: погода радовала, синоптики обещали тепло всю неделю, и на небе не было ни облачка. Самое время для чудесного праздника в саду огромного поместья неподалеку от Вашингтона. И Вайолет, надевшая специально подобранное для этого дня платье — синее с серебром, — вышла к гостям.

Вайолет слыла общительной девушкой, и сегодняшний день доказывал это как нельзя лучше: приглашенных было полторы сотни, все — ее знакомые и друзья. Родственников у Найтингейлов было немного. Наверное к счастью, так как изредка возникавшие из небытия четвероюродные братья и сестры так и норовили сесть Джозефу Найтингейлу на шею. И свесить ножки. Джозеф до поры до времени терпел, а затем выставлял нахлебников, чем заработал себе репутацию весьма жестокого человека. Но Вайолет отца полностью поддерживала. Джозеф добился всего, что имеет сейчас, только своим трудом. Она пользовалась правами любимой и единственной дочери, а у остальных таких прав нет. К тому же Вайолет не собиралась на всю жизнь оставаться бездельницей. Ее привлекала история искусств, и она в этом году намеревалась поступать в университет, чтобы получить образование по нужной специальности. Отец не возражал, не настаивал, чтобы дочь непременно пошла по его стопам. Вайолет и так унаследует огромную «Найтингейл индастриз», а как управлять ею, уже учится. Если она не пожелает сделать компанию смыслом своей жизни — что ж, существуют наемные управляющие или будущий супруг, который справится с управлением. Так полагал Джозеф Найтингейл, и Вайолет считала эту позицию самой правильной на свете.

А сегодня… Сегодня ей исполнялся двадцать один год. Время перехода, новых свершений, открытий и дорог. Она вступала во взрослую жизнь гораздо более экипированная, чем многие ее сверстники. Ведь за ее спиной стоял всесильный отец, который готов был на что угодно ради счастья любимой дочери. Как ему удалось воспитать ее не капризной и не избалованной, оставалось загадкой. Нет, конечно Вайолет привыкла к определенному уровню жизни. К комфортному существованию. Но это не означало, что она ожесточилась и стала высокомерной. Во всяком случае, этих качеств в себе Вайолет не ощущала.

Хотя, может, это и есть высокомерие — считать, что ты не высокомерен…

Отец приготовил для нее чудесный праздник. Конечно, вряд ли он занимался подготовкой сам, скорее, как он любил шутить, осуществлял общее руководство. Для того чтобы праздник запомнился, нужно, чтобы заказчик этого действительно хотел. А Джозеф хотел — ради улыбки любимой дочери он пошел бы, пожалуй, даже на убийство, не то что на пикник. Впрочем, назвать этот огромный, яркий хоровод впечатлений пикником было бы приуменьшением.

Вайолет окунулась в атмосферу торжества, как в теплую летнюю воду. Здесь были друзья, с которыми она проводила немало времени, приятели и партнеры отца и даже те самые бедные родственники, которые уже прошли испытание гостеприимством Найтингейлов и теперь жадно озирались по сторонам, жалея, что оно ускользнуло. Вайолет не была наивной дурочкой и замечала завистливые взгляды. Люди часто отравляют себя завистью — к богатству, молодости, красоте. Тяжелые, выматывающие чувства, которые разъедают душу, как ржавчина разъедает железо. Вайолет видела такое, но сама не стремилась испытать.

Да и кому ей было завидовать? У нее имелось все, чего она хотела. Кроме матери…

Она стояла в окружении подруг, весело щебетавших о какой-то ерунде, когда накатила вдруг эта грусть. Извинившись, она отошла, чтобы отыскать отца. Тот сидел за столиком вместе с двумя своими постоянными партнерами и вел с ними конечно же деловые разговоры, так как в мире бизнеса нельзя терять ни минутки. Вайолет улыбнулась отцовским собеседникам (обоих она знала с детства) и попросила разрешения на минуту украсть у них Джозефа. Тот взял дочь под руку, и они вместе отправились глубже в сад, туда, где не было гостей.

Отец и дочь медленно шли по дорожке, вымощенной шестиугольными розовыми плитками. Все вокруг окутывал сладкий весенне-летний запах, пчелы с жужжанием кружились над чашечками цветов, а музыка, смех и громкие голоса лишь едва доносились сюда. Некоторое время Вайолет и Джозеф молчали. Наконец отец заговорил:

— Тебе нравится?

В его вопросе был искренний интерес. Вайолет в который раз молча про себя порадовалась, что судьба обошлась с нею так милосердно, подарив любящего отца. Даже если бы у него не было огромной финансовой империи, Вайолет все равно любила бы его, потому что он ее обожал. И потому что его нельзя было не любить.

Джозефу Найтингейлу едва исполнилось пятьдесят; он был высок, подтянут, играл в теннис, а его лицо с умными живыми глазами и резко очерченным квадратным подбородком до сих пор притягивало взгляды женщин. Да и то сказать, в наши дни пятьдесят не возраст, жизнь только начинается. Однако Джозеф оставался верен памяти матери Вайолет, хотя и случались у него любовницы. Об этом Вайолет знала, как знала и то, что отец очень сильно любил свою покойную жену. Так сильно, что ни одна женщина на земле ее не заменит.

— Мне очень нравится, — тихо ответила Вайолет, — спасибо, что ты устроил этот праздник для меня!

— Двадцать один год бывает только раз в жизни, — шутливо заметил Джозеф.

— А ты что делал в двадцать один год? — полюбопытствовала Вайолет. — Я помню, что компанию ты начал создавать позже. А о своих более юных годах всегда высказываешься туманно…

— Ну-у, — протянул отец, — теперь ты окончательно и бесповоротно взрослая, поэтому можно тебе рассказать. В двадцать один я был полон мечтаний и находился в творческом поиске. Конечно, учился в университете, не без этого. Но, когда сдал летнюю сессию, отправился в Париж…

— В Париж? — удивилась Вайолет. — Ты мне не рассказывал.

— Да… Хм… В жизни каждого мужчины, как и каждой женщины, может и даже обязана быть небольшая тайна! Я в те времена был человек небогатый. Так что на эту поездку я копил деньги целый год, зато мог себе ее позволить. И вот я полетел в Париж, который меня сразу очаровал. Еще бы! Город любви, город муз.

— А еще дождя и круассанов, — припомнила Вайолет свой последний визит во Францию.

— Это уж как повезет. Тогда стояло лето, и Париж для меня был полон романтики, хлещущей через край. Я бродил по улицам, подолгу стоял на мостах через Сену и все никак не мог наглядеться на эту реку, этих людей… Они все казались мне прекрасными, хотя позже я понял, что так не бывает.

— Бывает, если верить.

— Возможно. Мир бизнеса жесток, он заставляет забыть о подобных чувствах. Но я не забыл. Я поселился на Монмартре, снял комнатку под крышей. Ты себе не представляешь, что это была за дыра! Скошенный потолок, который к тому же протекал, в углу письменный стол, кровать и шкаф, старше меня приблизительно вдвое. На большее у меня не хватило денег. Я там жил два месяца, купил себе синий берет, как монмартрские художники, познакомился с владельцами булочных и шоколадниц, ходил к Сакре-Кёр встречать рассветы. Там-то, на ступенях собора, я и встретил Ноэми.

— Кто это? — нахмурилась Вайолет.

— О, чудесная девушка. Она жила неподалеку, приехала в Париж из Нанта, училась на скульптора. У нее были очки, которые все время съезжали на кончик носа, вечно растрепанные рыжие волосы и руки, перепачканные глиной. Кажется, мы влюбились с первого взгляда. Я плохо говорил по-французски, а она — по-английски, французы вообще не очень хорошо знают наш язык. Но мы друг друга понимали, так как для некоторых вещей слова не нужны. Мы с Ноэми валялись на травке в саду Тюильри и целовались. Отстояли очередь к «Джоконде», и именно тогда, увидев знаменитую картину и улыбку Моны Лизы, я понял, что такое истинная тайна. Та самая, что должна быть в женщине… Да. Что еще мы делали… Запускали разноцветных воздушных змеев. Ели мороженое — одно на двоих… Париж в те мгновения принадлежал нам. А кровать, — отец усмехнулся, — кровать в моей комнате немилосердно скрипела, и соседка снизу, склочная старая дева, колотила в потолок ручкой от швабры.

— Папа! — весело воскликнула Вайолет.

— Что — папа? В то время я еще не был знаком с твоей матерью, а у каждого человека в жизни должно быть подобное приключение. Иногда оно становится любовью на всю жизнь, но в случае со мной и Ноэми с самого начала было ясно, что это не так. Мы были слишком разные. Я хотел раздвинуть горизонты, она — сузить до стен одной-единственной мастерской, где можно предаваться своим фантазиям и отпускать их, крутя гончарный круг. Я желал, чтобы мне принадлежал весь мир, она готова была довольствоваться магазинчиком и парой комнат над ним. Мы с самого начала говорили на разных языках, и я имею в виду вовсе не французский и английский. Но нас бросило друг к другу, между нами, как принято говорить, пробежала искра. От этого казалось, что сам воздух насыщен электричеством. С тобой такое уже случалось? Ты ведь почти год встречалась с Брендоном.

— Это было не электричество, — созналась Вайолет. Теперь, когда вся история с Брендоном уже немного отодвинулась в прошлое, можно было судить практически беспристрастно. — Мы только хорошо проводили время. Всего лишь.

— Понимаю. Тогда тебе еще предстоит это ощутить, и я тебе почти завидую. Мне кажется, такое случается лишь один раз! Во всяком случае, мне довелось испытать лишь один.

— А мама?..

— Вайолет, не стоит сравнивать ручеек с океаном. Ты можешь выкупаться в прохладном ручье и получить удовольствие, но когда ты видишь океан и знаешь, что он весь принадлежит тебе… Спутать невозможно. — Отец мечтательно улыбнулся.

— Так что же случилось с Ноэми? — подтолкнула его Вайолет.

— Ничего. Надеюсь, что-то хорошее, так как мы не виделись после того лета в Париже. Когда я уезжал, она была довольна и спокойна, а я обещал писать ей. Мы и правда обменялись парой писем, а затем все заглохло. Я же говорю, мы с ней были слишком разные…

— Значит, в двадцать один ты совершал безумства! И мне можно?

— Почему бы нет? Только осторожно. И не говори, что хочешь улететь в Париж и поселиться в каком-нибудь клоповнике.

— Я пока сама не знаю, чего хочу. — Вайолет помолчала. — На самом деле, я украла тебя ненадолго, чтобы поговорить о маме. — Она смотрела на отца сбоку и все равно заметила, что его улыбка стала горькой.

— Твоя мама… Ты знаешь, как я ее любил. И как я безумно сожалею, что сегодня она не может быть с нами и видеть, какой ты стала. Хотя в глубине души я убежден, что она все видит и все знает и не покидает нас. Смешно, потому что я человек неверующий. Но, мне кажется, ее душа где-то поблизости.

— Я ее не помню, — тихо произнесла Вайолет, — но от этого не меньше люблю.

— Она была достойна любви, и лучше женщины я не встречал. — Отец остановился и развернул Вайолет лицом к себе. — А ты так на нее похожа! Те же черты, только и от меня чуть-чуть досталось. Вот уши — определенно мои! И волосы у нее были, как у тебя, сплошной горький шоколад. — Джозеф осторожно дотронулся до головы дочери, но гладить по волосам не стал — испортил бы прическу. — И глаза. Я думаю, сегодня она радуется, глядя на нас с тобой.

— Мне почему-то кажется, что ты прав и что я чувствую ее присутствие…

— Значит, так оно и есть. Ты у меня самая красивая и самая лучшая.

— И единственная, — уточнила Вайолет.

— Конечно. А теперь, моя лучшая и единственная, вернемся к гостям. Не стоит надолго лишать их твоего очаровательного общества.

Загрузка...