Виктор Мануйлов «Иду на вы!»

Льву Николаевичу Гумилеву, исследователю и популяризатору истории Руси и народов, на ее территории обитавших, и Вадиму Валериановичу Кожинову, литературоведу, публицисту, историку, работами которых пользовался автор, посвящаю этот роман.

«Уважение к минувшему – вот черта, отделяющая образованность от дикости».

А.С.Пушкин

Часть первая

Глава 1

Над Днепром, на высоком холме, над морем густых лесов вознесся Вышгород, окруженный двойной стеной из могучих дубовых стволов. Стволы обожжены, чтобы не брала их гниль и не заводился древоточец. Промежуток между стенами засыпан глиной и камнем – защита от стенобитных машин. По весне наружную стену обмазывают глиной, зимой поливают водой, намораживая лед, – защита от огня. Многочисленные башни с бойницами, с котлами на самом верху для разогрева смолы, чтобы лить ее на головы штурмующих крепость, двое дубовых же ворот, укрепленных толстыми железными полосами, крутые склоны холма, многочисленная дружина – все это надежно охраняет город от незваных гостей. Издалека видны его угрюмые стены и башни, чешуйчатые маковки церкви Святого Ильи, будто парящие в небе.

Солнце только что поднялось над степными просторами левобережья, растворяя в прохладном весеннем воздухе тонкое покрывало тумана. В Вышгороде открылись скрипучие ворота, выпуская скотину на пастбища; коровы, козы и овцы шли, оглашая воздух мычанием и блеянием, над стадами поднимался пар от их дыхания, щелкали кнуты пастухов, скулила жалейка из коровьего рога, лаяли собаки, перекликались хозяйки, пахло печеным хлебом и парным молоком.

Но вот над всеми этими звуками, подавляя их и поглощая, разнесся первый гулкий удар церковного колокола, веселым трезвоном малых колоколов наполнился воздух, и звуки эти потекли по лесам, скатились к Днепру с крутого обрыва, ласточками разлетелись по полям и лугам левобережья. Православные христиане отрывались от своих дел, по языческой привычке поворачивались лицом к солнцу, крестились, бормоча тоже привычное: «Помоги, спаси и помилуй».

Деревянная церковь Святого Ильи не велика, в нее едва поместится десятая часть обитателей города, однако многие из них идут к ней, желая видеть, как прошествует к заутрене княгиня Ольга с лучшими людьми, с которыми она делится своими планами и советуется, как эти планы воплотить в жизнь.

А вот и сама княгиня вышла на крыльцо своих хором, остановилась, окидывая внимательным взором небольшую площадь, стала спускаться по ступеням, придерживая подол длинного льняного платья, расшитого узорочьем. Русую голову ее покрывает аксамитовая накидка, на ногах византийские башмачки на высоком каблуке. Сорокашестилетняя княгиня, смиренно потупив взор, будто плывет над землей, не касаясь ее ногами, – так неподвижна ее стройная фигура, лишь подол платья едва колышется, да серо-голубые глаза зыркают по сторонам, все примечая, все запоминая. За ней следом движется небольшая процессия.

Колокола отзвонили, двери церкви закрылись, возле них встала стража, что делается внутри, не видно. А внутри грек диакон в черном облачении воздает нараспев моленье богу христиан на греческом же языке о ниспослании кары на головы врагов Руси и Византии, и в первую очередь на головы правителей Хазарского Каганата.

Княгиня Ольга, в крещении Елена, принявшая православие во время своего посольства в Константинополь в 945 году, внимает молитве, крестится, держа в одной руке зажженную свечу. На нее и ее спутников взирает со стены суровое лицо Спасителя, стоящего в окружении апостолов. Пахнет ладаном и воском.

Народ расходится по узким и кривым улочкам, прислушиваясь к протяжным звукам голоса муэдзина, обращенного к мусульманам-хорезмийцам, состоящим на службе у княгини, к бухающему гулу бубнов и барабанов, вою и визгу берестяных рожков, вскрикам волхвов, кружащихся в буйном танце, взывающих к своим богам: Сварогу, Перуну, Хорсу, Дажьбогу и многим другим.

Но все это длится не долго, и через малое время в дальнем углу от детинца, где расположен квартал оружейников, задымили плавильные печи, засипели горны, потянулись в небо дымы, забухали тяжкие молоты, подгоняемые звонкими ударами молотков. Время тревожное, на границах неспокойно, Хазарский Каганат то и дело сотрясают восстания покоренных народов, и ни одному из богов не ведомо, чем все это обернется для Руси. Потому и стучат молоты, хрипят меха и гудят горны, раскаляя до красна железо, чтобы выковать из него новые мечи, наконечники копий и стрел.

Глава 2

После молебна и завтрака княгиня Ольга поднялась на смотровую башню детинца. Отсюда далеко влево и вправо виден широко раскинувшийся Днепр, сверкающий в лучах солнца; далеко видны заднепровские поля и луга, дороги, ведущие на восток и юг, шатры кочевников, пасущиеся табуны лошадей, стада коров и бурты овец. Весна в полном разгаре. Где пашут под всякую овощ, где по весенним полям ходят сеяльщики жита, проса, гороха и овса. Глянешь на все это бездумно – тишь да гладь, да божья благодать. Ан нет ни того, ни другого. Все обман, лишь видимость одна спокойствия и мира. И на душе у княгини Ольги тоже нет спокойствия. Вторую неделю ждет она гонца от своего сына Святослава, от имени которого вот уж без малого двадцать лет правит Русью. Был гонец от него еще в конце апреля, сообщивший, что князь вышел в поход из Невогорода с большим войском, набранным среди северных народов, и движется на юг путем из варяг в греки.

Конечно, путь от моря-озера Нево, на берегу которой стоит первая на Руси каменная крепость, построенная еще Олегом Вещим при впадении в озеро реки Волхов, не близок. Войско идет водою, перетаскивая ладьи из одной реки в другую. Воды по весне много: половодье. И не везде еще стаял снег и сошел на реках и озерах лед. Дважды до этого и сама княгиня проделала путь от Киева до Невогорода и обратно, поэтому хорошо знает, каких трудов стоит эта дорога.

Первая ее поездка туда была связана с опасностью, которая грозила ее десятилетнему сыну в Киеве. После путешествия княгини в составе посольства в Царьград в 945 году, когда между нею и императором Константином Багрянородным был подтвержден договор о взаимопомощи, заключенный еще ее покойным мужем князем Игорем два года назад, каганбек Хазарский Иосиф потребовал от княгини к себе Святослава в качестве заложника, заверяя, что мальчику при его дворе ничто не будет угрожать, он усвоит все науки, какие усваивают дети самого каганбека, и станет достойным правителем Киевской Руси. Ольге было ясно, что за науки преподадут ее сыну в Итиле и кем он станет, пройдя этот курс, – иудеем, для которого Русь перестанет быть родиной, а превратится в хазарскую провинцию, управляемую послушным Итилю князем. Она долгое время отделывалась от настойчивых требований отправить сына в Итиль со стороны наместника царя Иосифа в Киеве то болезнью сына, то собственным недомоганием, то плохой погодой, то опасностями дальнего пути через беспокойные степи. Но наместник, так прочно обосновавшийся в столице Южной Руси со своим войском, сборщиками дани, купцами и ремесленниками, что даже купеческие суда, идущие по Днепру из греков в варяги и обратно, облагал пошлиной, не делясь ею с правительницей Руси, был неумолим, и даже перешел от уговоров к угрозам. И когда в княжеских хоромах как-то обнаружили игрушку со встроенным в нее маленьким капканом, острые зубья которого были отравлены ядом, медлить дольше стало опасно, и Ольга решила убрать сына подальше от хищных лап наместника – это-то и позвало ее в столь дальнюю и трудную дорогу. К тому же северные народы с каждым годом все отдалялись и отдалялись от своих законных правителей, и это требовало от Ольги решительных действий для подтверждения своей власти над Северной Русью и наведения порядка в сборе дани.

Вторая поездка Ольги в Невогород состоялась в 957-м году от рождества Христова и была связана с женитьбой Святослава, достигшего к той поре совершеннолетия. Конечно, с женитьбой можно было бы и не спешить, но жизнь молодого князя всегда полна опасности: от вражеского меча или стрелы никто не заговорен, а князь всегда стоит впереди своего войска, и все стрелы, все копья и мечи направлены на него. Нужен был наследник, потому что, не дай бог, случись что с князем, Русь может расколоться вновь, и этим воспользуются не только хазары, но и соседи помельче, которые всегда готовы кинуться на ослабевшую страну, как шакалы на смертельно раненного зубра.

Не с пустыми руками отправилась Ольга во второй раз на север: рядом с нею трудности дальней дороги безропотно делила молодая невеста для князя Святослава, Малуша. Ее Ольга наметила в жены своему сыну сразу же после своего посольства в Царьград, во время которого, помимо всех прочих дел, хотела обручить девятилетнего мальца с младшей дочерью императора Константина Багрянородного Анной, шести лет отроду. Но император отверг это предложение почти с презрением: не такой жених для своей дочери виделся ему, и уж, разумеется, не варвар из далекой Тавро-Скифии, каковой у них значилась зависимая от Хазарии Киевская Русь.

Не простая судьба выпала на долю девочки и ее брата Добрыни, детей деревлянского князя Мала. В 944 году пришел в его земли за дополнительной данью с малой дружиной киевский князь Игорь, муж княгини Ольги. И деревляне (они же древляне), рассудив, что если повадится волк в стадо, то от стада ничего не останется, напали на дружину и перебили ее. В этой резне погиб и князь Игорь. Узнав о гибели мужа, княгиня Ольга собрала войско, огнем и мечом прошлась по деревлянской земле, сожгла их столицу, князь деревлян пал в сече, а его дети, Добрыня и Малуша, превратились в рабов, однако жили при княгине и никаких утеснений не знали. Малуша вырастала в стройную и прелестную девушку, и женитьба на ней Святослава могла связать деревлян, не забывших страшного разоренья, учиненного в их землях княгиней Ольгой, с киевскими князьями родственными узами.

Прибыв в Невогород, княгиня Ольга учинила пышную свадьбу язычника Святослава и крещенной в византийской вере Малуши. Обряд проходил по языческому обычаю, поскольку ничего другого и не могло быть в этой северной глуши, где испокон веку поклонялись языческим богам. Несколько дней водились хороводы, жених был удален от невесты, в Священной роще Перуна горели костры, волхвы несколько раз проводили Святослава между кострами, приносили в жертву животных, мазали лицо жениха их кровью, а в последнюю из ночей положили Святослава в постель с юной девственницей, имя которой так и осталось тайной для молодого князя, а утром зарезали ее как овцу перед деревянным идолом, символизирующим бога земли и небес Сварога. И все это пришлось терпеть княгине Ольге, – да простит ее Христос за подобное святотатство! – но сохранение и укрепление власти требует от ее носителей угождать нравам и привычкам подвластных им народов, чтобы в тишине замаливать свои вольные и невольные грехи перед истинным богом, которому княгиня, отказавшись от язычества, вручила свою судьбу.

С тех пор миновало более семи лет. За эти годы Малуша успела родить троих сыновей, и княгине Ольге до слез хочется их увидеть, прижать к своей груди, приласкать. Да и Святослав, надо думать, за эти годы возмужал еще больше, набрался опыта и знаний, даже освоил грамоту, пишет иногда письма, но чаще Малуша, и все о своих детях, с изъявлениями любви к своей свекрови и безграничной преданности. Конечно, Святослав не взял в поход ни жены, ни детей. Но обещал, что как только войдет в Киев, сразу же велит им оставить Невогород и двигаться на юг.

И тут же тревога сжала сердце княгини Ольги: а ну как прознает наместник царя хазарского о движении на юг русских дружин, ведомых ее сыном! Ему не составит труда призвать себе на помощь кочующие в степи орды печенегов, мадьяр и карабулгар, восстание которых было жестоко подавлено в минувшие годы натравливанием одних на других. И как знать, чем все это обернется для Руси. Тем более что до сих пор лишь Олегу Вещему удавалось выстоять в битвах с хазарами: удача, как известно, сопутствует сильным и мудрым. Жаль только, что их дети часто не наследуют лучшие качества своих отцов. Вот и сын Олега Вещего, Олег II, свекр княгини Ольги, оказался не самым способным правителем. После смерти отца он растерял все его завоевания, и Русь окончательно подпала под иго Хазарского Каганата. Даже принятие Олегом титула кагана Руси в надежде стать вровень с каганом хазарским, не помогло ему добиться успеха, ибо титул – это еще не все, к тому бы титулу да лучшие качества его отца. Но чудеса случаются лишь в сказках. В первом же сражении войско Олега II было разгромлено, а сам князь попал в плен. Стоя коленопреклоненным перед иудеем Песахом, командующим хазарским войском, он оправдывался, что не своей де волей пошел против господина своего каганбека Хазарского, а по наущению Царьградского кесаря.

– Так поди и отомсти ему, – грозно молвил победитель, простирая руку в южную сторону. – Огнем и мечом пройди по его стране, не щадя ни малого, ни старого, никого из дышащих и движущихся.

И в 941 году повел Олег II, сын Олега Вещего, более пятисот ладей, приспособленных для плаванья по морю, на Царьград. А с ним пошел и сын его Игорь, муж Ольгин. Не доходя до Царьграда они разделились: отец пошел дальше, а сын высадился на берег со своей дружиной и, подчиняясь командам иудея-наставника, учинил на побережье дикий погром, уничтожая всех и все, что встречалось ему на пути, что двигалось и дышало. Между тем флот князя-отца был атакован византийским флотом, и многие корабли его были сожжены «греческим огнем». Бежал Олег с оставшимся войском к Тамани. Там он несколько месяцев ожидал решения своей судьбы из Итиля, и решение было такое: идти на ладьях вверх по реке Танаису (Дону), волоком перебраться в Итиль (Волгу), спуститься в море Хазарское (Каспийское) и напасть на мусульманские города, стоящие по его берегам, не щадя ни малого, ни старого, а половину взятой там добычи отдать каганбеку Хазарскому. Где-то там, на чужбине, и пал каган Руси Олег: посланная каганбеком его личная гвардия, состоящая из наемников мусульман-хорезмийцев, неожиданно напала на лагерь русов, и мало кто из них уцелел в этой сече и сумел вернуться в Киев.


А мужу Ольги, молодому князю Игорю, повезло: он сумел ускользнуть в густом тумане, укрывшем море и берег, от кораблей византийских и, вернувшись в Киев, занял стол своего отца. Да видно боги не простили ему злодеяний, свершенных на греческом берегу: ничем другим нельзя объяснить его гибель через три года после похода на Византию от рук деревлян, его данников.

Осталась княгиня Ольга одна с малолетним сыном Святославом на руках. Без войска, без опоры. С той поры наложил Хазарский Каганат свою тяжелую когтистую лапу на Киевскую Русь, беря с нее уже не обычную десятину, а две трети дани, собираемой с подвластных ей племен и народов, оставляя Ольге на собственные нужды жалкую треть. Каждый год требовал каганбег Хазарский воев в свое войско, и гибли мужи русские на чужой стороне, тем самым укрепляя Каганат и ослабляя собственною вотчину. И все меньше оставалось на Руси обученных и закаленных в битвах бойцов, чтобы защититься от этого произвола. А еще тяжкие унижения и издевательства, контроль за каждым шагом и словом, опасность быть убитой или потерять сына – и Ольга, отвезя сына на север, покинула Киев, перебралась в Вышгород. В нем княгиня чувствует себя в относительной безопасности: за ворота крепости наместнику хазарского царя Иосифа, сидящему в Киеве со своей стражей, хода нет.

«Доколе же терпеть, господи?» – тихо шепчет княгиня Ольга. Она крестится, вздыхая украдкой, чтобы никто не заметил ее минутной слабости.

Глава 3

Молодой стольник по имени Отич, человек грамотный, учившийся шесть лет в Царьграде и там же принявший христианство, а с ним имя Никифор, но лишь среди единоверцев откликающийся на новое имя, – как, впрочем, и княгиня Ольга на свое новое имя Елена, – ведающий делами княгини, оторвал ее от дум и доложил, что из Киева прибыл человек от наместника каганбека Хазарского.

– Что ему надо? – спросила Ольга, поворачиваясь к своему слуге.

– Он не сказал, княгиня. Но это тот же иудей, который был у тебя прошлой зимой. Имя ему Аарон раб-Эфра.

Лицо княгини окаменело, губы плотно сжались. Она хорошо помнила этого иудея. Помнила его черные большие глаза, помимо воли притягивающие ее взгляд, его блуждающую улыбку, то возникающую в зрачках острыми лучиками света, то на пухлых губах снисходительной ухмылкой, то проскальзывающей в речах запутанным сочетанием слов, то в плавном движении руки. Его глаза завораживали, журчащая речь путала мысли. Княгине казалось, что сам дьявол в человеческой плоти разговаривает с ней, вводя ее в искушение. Ей то хотелось перекреститься и крикнуть: «Чур меня! Чур!», то встать и покорно следовать за этим человеком. Она слыхивала ни раз, что среди жидовинов есть такие люди, за безмерную гордыню которых иудейский бог наделил их властью смущать людские души и отвращать их от бога истинного. Не иначе как бог иудейский и не бог вовсе, а дьявол. О том же говорят и греческие попы, утверждая, что и все остальные боги не есть истинные, а истинный бог один – Иисус Христос. Да поможет он ей быть твердой в своей вере в него!

– Хорошо, пусть войдет в город, – произнесла княгиня после долгого молчания. – Но людей его за ворота не пускай. Подождут. Сам во время разговора будь рядом. В соседней комнате посади двух расторопных слуг и… – она запнулась и лишь затем выговорила твердо: – И диакона. Пригласи в гостевую палату воеводу Добрыню и хорезмийца Исфендиара. Тебе все понятно?

– Да, моя госпожа, – склонил голову Отич.

Имя человека, ожидающего решения у главных городских ворот, насторожило княгиню Ольгу еще и по другой причине: каганбек Иосиф, сидящий в Итильграде, что стоит на берегу реки Итиль, еще в прошлом году потребовал через этого же человека от Ольги прислать ему русское войско числом не менее пяти тысяч воев. Не трудно догадаться, для чего ему понадобилось это войско – для подавления восстания печенегов и мадьяр. А еще для того, чтобы у княгини оставалось как можно меньше людей, способных к ратному делу. Ольга войско не послала, отговорившись тем, что у нее и так осталось малое число оружных людей, знающих военное ремесло, а более взять неоткуда. Равно как и оружия и прочей воинской справы.

Между тем, малое время спустя, она послала Византийскому императору Константину Багрянородному тысячу хорошо подготовленных воев – согласно договору, заключенному между ними в 945 году: император ведет изнурительную войну с магометанами, стремящимися копьем и саблей насадить свою веру везде, где только можно, и русские вои, которых те особенно боятся за их мощь и отвагу, Константину будут весьма кстати. Известила Ольга императора и о том, что в ближайшее время Русь намерена выступить против Хазарского Каганата и надеется, что Византия, исходя из того же договора, окажет ей помощь войском и деньгами. Но пока из Царьграда ни слуху ни духу.

Княгиня спустилась по винтовой лестнице с высокой башни и перешла в гостевую палату, где ее уже ожидали приглашенные советники Исфендиар и Добрыня.

Исфендиару за пятьдесят. Он смугл, глаза – угли, лицо выражает невозмутимое спокойствие и мудрость. На нем шелковый полосатый халат, на голове белый шелковый же тюрбан с изумрудной заколкой; в заколку вставлено фазанье перо.

Когда-то он со своими женами и рабами бежал из Хорезма в Итиль, спасаясь от жестокого преследования хорезмшаха. Но в Итиле не ужился с иудеями и подался в Киев. И не он один, а множество других хорезмийцев вместе с ним.

В столице Руси хорезмийцев немало. Многие проживают здесь так давно, что и не упомнишь, когда первый из них постучался в ворота Киева. С тех пор серебряный дерхем, отличающийся от других монет отменной чеканкой, получил хождение по всей Руси, не имеющей еще своих денег. За минувшие годы хорезмийцы перемешались с русами, иные приняли христианство, иные стали поклоняться Перуну и Хорсу, им выделили землю, они построились и обосновались, и киевские ремесленники многие умения переняли от пришельцев в кузнечном, гончарном, строительном, ювелирном и других ремеслах, ибо в царстве Хорезмийском, помнившем Великого Искандера, ремесла и науки имели многовековую давность, обогащенную китайским, индийским, персидским и греческим искусствами. Хорезмийцам в Киеве никто не мешает чтить своего бога Аллаха, жить по своим обычаям, но при этом не нарушать обычаев и верований приютивших их русов. Некоторые из них, как Исфендиар, переселились вслед за княгиней в Вышгород.

Другой советник княгини Ольги воевода Добрыня еще молод, ему, как и сыну ее Святославу, двадцать шесть лет. У него белое славянское лицо и серые большие глаза, русые усы и бородка. В нем угадывается могучий воин: широкие плечи, выпуклая грудь бугрится литыми мышцами, сильные руки спокойно лежат на коленях. Одет он просто: полосатые порты, заправленные в юфтовые сапоги, белая льняная рубаха подпоясана широким кожаным поясом, на поясе кинжал с костяной рукоятью. Волосы через лоб схвачены ремешком. Княгиня Ольга крестила его и его сестру, едва вернулась из Царьграда. Добрыня уже бывал в сражениях, отбивая грабительские наскоки кочевников на русские земли, проявил себя способным военачальником. В Вышгороде он исполняет должность начальника городской стражи.

– Где этот жидовин? – спросила княгиня Ольга, занимая свое место на золоченом резном стуле, рядом с другим, стоящим чуть выше, который принадлежит ее сыну, по праву являющемуся действительным хозяином Руси, ее князем, ее каганом.

– Ждет за дверью, моя госпожа, – ответил Отич с легким наклоном головы.

– Зови, – велела Ольга, напрягая в комок свои нервы в ожидании встречи.

Боже, чего ей стоил тот, давний, разговор! Временами она, слушая журчащий и переливающийся говор Аарона раб-Эфры, уже готова была согласиться с его требованием. Ей понадобилось огромное усилие воли и мысленное обращение к Иисусу Христу за помощью, чтобы настоять на своем. И то она не была уверена, что устояла бы, если бы не Исфендиар: на того медоточивые речи посланца наместника не действовали, и он то и дело перебивал его, давая княгине время, чтобы опомниться. Видимо, есть что-то в черных глазах южан, что смущает светлые глаза северян. Но не так властно, как у этого раб-Эфры.

Посланец наместника царя Хазарского в Киеве вошел через высокие двери, отворенные перед ним двумя молодыми воями из личной охраны княгини, одетыми в белые кафтаны. Раб-Эфра невысок ростом, ему не более сорока лет. Его голова покрыта густой копной черных волос, подернутых серебристой сединой, такими же бородой и усами; завитые пейсы спадают от висков чуть ниже плеч, лицо с правильными тонкими чертами, которое не портят несколько широковатые скулы и большие, выпуклые черные глаза. Одет он в длинный шелковый халат белого цвета с синей полосой по подолу и на рукавах, перетянутый наборным поясом со множеством золотых и серебряных брелоков. На голове маленькая черная шапочка с серебряным позументом, на ногах черные же сапоги с загнутыми носами, какие носят народы восточнее моря Хазарского.

Аарон раб-Эфра сдержанно поклонился при входе.

Княгиня плавным движением руки подала ему знак приблизиться.

Раб-Эфра подошел, остановился перед ступеньками, ведущими на возвышение, где восседала княгиня Ольга, и поклонился еще раз. Заговорил по-гречески. Княгиня знала греческий, и не только его, однако сделала отвергающий жест рукой и произнесла повелительно:

– Говори по-русски! – и тотчас же почувствовала, что чары пронзительных глаз посланника на нее перестали действовать. «Ага, – подумала она, – все дело в том, как ты сама поведешь себя с ним. Главное – быть твердой и не поддаваться на его чары».

А посланник вскинул голову и заговорил нараспев, глотая согласные, точно они не держались у него на языке:

– Я рад приветствовать тебя, великая княгиня русов, – да продлятся годы твои на долгие времена! – от имени моего господина, великого князя народа хазар, Самуила бен Хазар, – да будет счастлив он в своих желаниях! – и раб-Эфра поклонился еще раз, отведя одну руку в сторону, другую прижав к груди напротив сердца. Затем продолжил: – Ты, великая княгиня, как всегда прекрасна и восхитительна! Я еще не встречал женщин, подобных тебе по красоте и уму. Надеюсь, что и сын твой, князь Святослав, – да сопутствует ему удача во всех его делах! – жив и здоров и скоро займет стол своего несчастного отца…

Раб-Эфра замолчал, продолжая настойчиво смотреть княгине прямо в глаза, точно пытаясь завладеть ее сознанием, ожидая от нее каких-то слов, на которые он настраивал ее своими речами. А княгиня смотрела чуть в сторону, на многоцветные узорчатые окна, в которых играли солнечные лучи.

– Что ж ты замолчал? – спросила она, поворачивая голову к раб-Эфра. – Или тебе нечего сказать, кроме лести?

– Это не лесть, моя госпожа, – да не оставит тебя твоя мудрость до конца дней твоих! Это – правда. А говорить правду – все равно что дарить золото и драгоценные каменья: они в равной мере доставляют нам удовольствие и направляют наши мысли в ту сторону, где царит справедливость и согласие. Но иногда таким людям, как я, приходится – по воле своего господина – приносить другим людям неприятности… Да простит меня великодушно моя госпожа за это! Ты видишь, как трудно мне, подарив тебе золото и сверкающие каменья, отнимать их у тебя и вкладывать в твои руки зазубренное железо…

– Ничего, иногда железо полезнее золота и каменьев, – усмехнулась Ольга. – Я слушаю тебя, щедрый жидовин.

– Что ж, я приступаю к своим нелегким обязанностям, – склонил голову раб-Эфра и продолжил, но уже совсем другим голосом, в котором не было журчанья, а все согласные выступили наружу, точно камни в обмелевшем ручье: – Дошло до моего господина, великая княгиня, что ты рассылаешь людей в подвластные тебе области к повелителям других народов с приглашением их в Вышгород, не поставив об этом в известность моего господина, бен Хазара, – да пошлет ему всевышний крепкое здоровье! Ты не дала в прошлом году воев великому царю моему каганбеку Иосифу – да будет вечна его власть над своими рабами! Ты послала воев нечестивому цесарю ромеев Константину, – да будет проклято имя его во веки веков! Мой господин-наместник великого царя хазар Иосифа в Киеве спрашивает тебя, княгиня: что означают твои действия и как долго ты будешь противиться воле великого царя? – И с этими словами раб-Эфра снова уставился своими жгучими выпуклыми глазами на княгиню Ольгу.

«Однако, он на кого-то похож, – подумала княгиня, чувствуя, что опять начинает подпадать под влияние иудея. – Скорее всего… на жабу. Да-да, именно на жабу! – воскликнула мысленно княгиня Ольга, и почувствовала, что чары ослабли, перестают на нее действовать. – Жаба точно так же смотрит, выпучив глаза и почти не моргая. Ей бы только его баранью шевелюру…» – и губы ее чуть дрогнули в улыбке, заметив, как потемнели глаза иудея, и в них исчезли острые иглы света.

Но надо отвечать, и она заговорила тем голосом, каким умела говорить с врагами:

– Да будет тебе известно, а через тебя, презренный раб, твоему господину наместнику, что каждую весну наш народ празднует обновление природы, вступление в новую жизнь. Он молит своих богов дарованию милости земледельцам, выращивающим хлеб и всякую овощ, ремесленникам, изготовляющим нужные для народа предметы, купцам, везущим товары, производимые на нашей земле, и привозящие к нам товары иноземные. Что касается воев, то их у меня нет по-прежнему. Что до тех, которые пошли в страну ромеев, то пошли они туда своей охотой, потому что ромеи расплачиваются с ними за их ратные труды настоящим золотом, а не красивыми словесами, на которые ты, раб своего господина, так падок. Если у тебя нет других вопросов, ты можешь идти к своему господину и передать ему мои слова. Я не держу тебя.

– Благодарю тебя, великая княгиня, за оказанную мне честь… Да сверкает твоя красота еще многие годы! – согнулся в поясе раб-Эфра, а в его глазах и словах проскользнула все та же неуловимая усмешка, как будто он знал о самой княгине что-то такое, что давало ему право говорить таким образом. – Я передам своему господину твои слова. Хотя знаю, что они его не обрадуют. Надеюсь, мы еще встретимся.

И Аарон раб-Эфра стал пятиться к двери, кланяясь через каждые два шага.

Едва закрылась за ним дверь, в гостевой палате сгустилась напряженная тишина.

– Что думаете? – спросила княгиня, разрушив тишину, и требовательно глянула на воеводу Добрыню.

– Думаю, княгиня, что он приходил к тебе соглядатаем, – ответил тот не задумываясь.

Княгиня обратила взор на Исфендиара.

– Я согласен с воеводой, моя госпожа, – да продлится твоя мудрость на многие годы! – заговорил Исфендиар несколько нараспев, встав и приложив правую руку к левой части груди. – Этот иудей пытался выведать у тебя кое-что о твоем сыне и нашем князе Святославе, – да будет его путь прям и удачлив! Просто так наместник не послал бы этого иудея в Вышгород. Однако должен заметить, что на этот раз ты победила его, моя госпожа, в словесном поединке. Я велю своим людям в Киеве, – да будет на то твоя воля, моя госпожа, – выведать, что там происходит во всех подробностях. Да простит мне моя госпожа мое многословие, но главное, что заставило наместника послать к тебе своего слугу, заключается в следующем: наместник царя Хазарского и его люди настолько обнаглели, что не чтят ни людских законов, ни божеских, творя насилие и несправедливость по отношению к киевлянам. Так ведут себя завоеватели из страха перед покоренным народом, готовым восстать против своих поработителей. Особенно в этом преуспели наемники-хорезмийцы. Они отнимают у горожан все, что им понравится, хватают не только на улицах, но и в домах юных дев и молодых жен для своего услаждения, убивают мужей за косой взгляд, громкое слово, тем более за сопротивление беззаконию, ими же творимому. Так ведут себя крысы, почуяв гибель корабля во время шторма в открытом море: они пожирают себе подобных, чтобы принять смерть с набитым брюхом.

– Хорошо, почтенный Исфендиар, – произнесла княгиня Ольга. – Посылай в Киев своих людей. Пусть они удержат киевлян от преждевременного восстания. Ясно, что раб-Эфре известно о выходе князя Святослава из Невогорода. Но он не может знать, куда ведет свое войско наш повелитель.

– Да исполнятся все твои желания, великая княгиня, – склонился перед ней хорезмиец. – Да помутится разум и ослабеют руки твоих врагов. Да будет путь твоего сына прям и свободен!

Княгиня Ольга молча кивнула головой и сошла с возвышения. Тревога за своего сына вновь охватила ее душу. И она мысленно обратилась к всесильному греческому богу: «О всемилостивый и всемогущий Иисусе! Помоги моему сыну благополучно миновать все беды, которые готовят ему наши враги! Всели в его душу мудрость змеи и отвагу барса, идущего по следу лесного вепря. А я отмолю его грехи, вольные и невольные, и сделаю все, чтобы отвратить его от веры языческой и привести его к вере истинной. Аминь».

Глава 4

Киев, стольный град Южно-русского княжества, в несколько раз превосходит Вышгород по занимаемой территории, по количеству людей, в нем проживающих. Он тоже опоясан стеной из дубовых стволов, и стена эта тянется с холма на холм, а вместе с ней глубокий ров, через который перекинуты подъемные мосты. Здесь тоже с утра начинается кипение жизни, чтобы утихнуть с заходом солнца. И тоже звонят колокола церкви Святого Николая Угодника, построенной еще Аскольдом; и тянут свою заунывную песнь муэдзины, и так же поклонники Перуна кружатся в танце; лишь иудеи серыми тенями проскальзывают в синагогу, ничем не отличающуюся от обычного дома, разве что шестиконечной звездой царя Давида, укрепленной над входом.

Но сегодня на узких улицах города почти не видно людей: сегодня суббота, день общения иудеев с их богом, день тишины. Не звенят к заутрене колокола церкви Николая Чудотворца, не стучат молоты в кузнечном квартале. Лишь небольшие конные и пешие отряды хорезмийцев лениво передвигаются там и сям, иногда стуча древками копий о свои щиты. Встречные женщины кутаются в платки, пряча от них свои лица, девицы стараются не показываться из дому, а если нужда заставляет, то мажут лица сажей с бараньей кровью или вонючим дегтем, отпугивая тем самым охочих до молодых дев наемников. Но не всех удается отпугнуть – и девы пропадают, и молодые женщины. Иногда то здесь, то там вспыхивают потасовки между хорезмийцами и горожанами, но смельчаков хватают и казнят на рыночной площади, а их родственников продают в рабство.

Киев разбит на кварталы. И случилось это не по чьей-то злой или доброй воле, а исключительно потому, что изначально гончары скапливались в одном месте, оружейники в другом, кожевники в третьем, хлебопеки в четвертом, ювелиры отдельно от других – и так все это скапливалось и делилось, соединяясь друг с другом кривыми улочками, огораживалось высоким тыном, защищающим от желающих поживиться чужим добром. Со временем все это скопление домов огородили дубовой стеной, а посреди города воздвигли детинец – крепость в крепости. В нем когда-то сидели варяжские князья-каганы, а теперь «сиде» наместник царя хазарского Самуил бен Хазар, дядя царя Иосифа, со своим наемным войском из мусульман-хорезмийцев.

* * *

А начинался Киев, почитай, два столетия тому назад, то есть в конце VII в., с малого поселения на правом берегу Днепра, которое составили члены одного из родов славянского племени. И был среди них человек по имени Кий, – один из ее наиболее активных членов, если иметь в виду смысл его древнерусского прозвища – молот, дубинка (а мы бы добавили еще и кувалда, вкладывая в это слово вполне определенный смысл). Кий-Кувалда построил вместе со своими родственниками большую лодку и на ней стал перевозить людей с одного берега на другой. Конечно, не сам перст, а тоже с несколькими родственниками: Днепр широк, лодка большая, одному не справиться. Так возник «Киеве перевоз». Со временем «перевозный флот» рос, потому что народу в этих благодатных местах селилось все больше и больше, правый берег своей крутизной и широко раскинувшейся водной гладью защищал поселения от степных разбойников, левый был хорош для земледелия и выпаса скота.

Скопив на перевозе состояние, Кий возглавил свой род, возвысился над всеми и все взял в свои руки. Поселение росло, его огородили частоколом и назвали, как это было заведено исстари, именем того, кто приложил к строительству наибольшие усилия, то есть Киеве городищем, а потом уж и Киеве градом, крепостью. По тогдашнему обыкновению, Кий снискал себе и титул князя, чтобы стоять вровень с теми, кто повелевал другими племенами, не гнуть перед ними свою выю, а, наоборот, гнуть их выи перед собою. Поскольку по Днепру шел «путь из варяг в греки» и где-то на юге существовала могучая Византийская империя, Кий со временем побывал в Царьграде и заключил с ним договор, предусматривающий взаимовыгодные торговые отношения между империей и Киевским княжеством.

В те поры в далеком северном городе Ладоге (он же Невогород – Ладожское озеро тогда прозывалась озером Нево), возникшем на целый век раньше Киева, уже «сиде» князь Рюрик, которого призвали на княжение местные племена. Вот как об этом призвании говорится в летописи: «Словене, и Кривичи, и Меря, и Чудь дань даяху Варягам», то есть когда-то варяги (они же норманны) захватили эти земли, как они захватывали и многие другие в Европе и даже в северной Африке. Под их управлением разрозненные племена, разбросанные на огромной территории, покрытой лесами, озерами и болотами, плодились и размножались, отдельные семьи объединялись в род и племя; росла, по мере роста их численности, взимаемая с них дань со стороны завоевателей, и «…те насилие деяху Словеном и Кривичем и Мери и Чюди. И въсташе Словене и Кривичи и Меря и Чудь на Варягы, и изгнаше я (их) за море, и начаша владети сами собе. Словене свою волость имяху… Кривичи свою, а Меря свою, а Чудь свою. И всташа сами на ся воевать, и бысть межю ими рать велика и усобица… И реша (сказали) к собе: «поищем собе князя, иже (который) бы владел нами и рядил ны (нас) по праву».

Другими словами, князя, которому бы они все охотно подчинились, среди них не нашлось, а подчиняться кому-то, хотя бы и старейшине, но равному в сословном отношении, никто из них не хотел.

И пригласили Рюрика-князя, датчанина, и тот пришел в Невогород со своею дружиной и стал править. И так закрутил гайки непривычным к европейской «демократии» славянско-кривиче-меря-чудьской вольнице, что те возроптали, а затем и восстали под руководством воеводы Вадима Храброго, надеясь снова обрести былую свободу, но были разбиты дружиной Рюрика, а сам воевода Вадим пал в сече.

В ту пору о Киеве-граде Рюрик не помышлял: ему бы хорошенько закрепиться в Северной Руси – и то ладно. Тем более что Невогород стал центром торговли Запада с Востоком. Доходили до него греки со своими тканями, украшениями и оружием, отдавая их либо западным купцам за серебро и золото, либо обменивая с местными купцами на пушнину, воск, мед и прочие богатства, даром достающиеся варварам. Добирались сюда иудеи с китайским шелком, персы со своими коврами, арабы с конями и богато отделанным оружием. Так что о существовании Киева Рюрик ведал. А Киев, между тем, разрастался, беря под свою руку окрестные племена и народы, собирая с них дань и ведя успешные войны с теми соседями, которые зарились на возникающее государство, то есть делал то же самое, чем в наше цивилизованное время занимаются рэкетиры по всему миру – с той лишь разницей, что те «рэкетиры» государство созидали, а нынешние его растаскивают. И все бы шло хорошо, но однажды, а именно во второй половине IX в., из глубины восточных степей объявился рэкетир более сильный и наглый: пришли полчища хазар, ведомые иудеями, разбили немногочисленное войско киевлян и обложили их и окрестные владения, им принадлежащие, большой данью.

Обратимся снова к летописи: «Славяне, живущие по Днепру… утесняемы бывши от козар, иже (которые) град Киев и протчии обладаша, емлюще дани тяжки и поделиями (работами) изнуряюще… прислаша к Рюрику предние (знатные, главные) мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вои, повоева… козар».

Однако, видать, не окончательно «повоева» князь Оскольд тех «козар», если через некоторое время уже князю Олегу Вещему пришлось снова воевать с ними, затем его наследнику Олегу Второму. Но с тех пор притихла Южная Русь, затаилась, тащила свою повинность, покряхтывая и постанывая. Так что наместнику царя (каганбека) Хазарского Иосифа в покорном ему Киеве, Самуилу бен Хазару, оставалось лишь зорко следить за тем, чтобы подвластное ему княжество Киевское и дальше платило подати и не замышляло бунт против своего господина. А тот факт, что княгиня Ольга покинула Киев и укрепилась в Вышгороде, еще ничего не значил: Вышгород не такая уж могучая и непреступная крепость, чтобы не взять ее штурмом победоносным войскам царя Иосифа, – да продлит всевышний его жизнь на долгие годы! Пусть княгиня пока сидит в своем гнезде и думает, что бен Хазар ничего не знает о ее желании сбросить с себя могучую мышцу, наложенную на ее княжество Каганатом. Пусть тешит себя несбыточными надеждами, а если забрезжит опасность, под стенами Вышгорода вырастет огромное войско, которое щепки на щепке не оставит от него, предав мечу все, что дышит и движется.

Глава 5

Самуилу бен Хазару не обязательно каждый день ходить в синагогу, хотя синагога для него и его приближенных имеется в самом детинце: у наместника каганбека хазарского в Киеве всегда много дел. Но сегодня суббота. Субботу пропускать нельзя. И не только потому, что может прогневаться Всемогущий и Всемилостивейший, ибо к нему всегда обращены молитвы и взоры раба его бен Хазара, а более всего потому, что надо показывать пример своим единоверцам служением богу Истинному, ибо без этого вера простого народа оскудевает и без надлежащего понукания может иссякнуть, как иссякла она у тех иудеев, которые, бежав из Персии и других мест, преследуемые своими завистниками и врагами, поселились в этих и других местах. Только карой на земле и неизбежной, еще более страшной карой на небесах удалось заставить их вновь повернуть свои взоры к Сиону, где Всемогущий явился Моисею огненным кустом и продиктовал ему законы, по которым должен жить избранный им народ.

Поэтому с утра Самуил бен Хазар покинул детинец в простых одеждах и, сопровождаемый многочисленной свитой, прошествовал к городской синагоге и отстоял службу, смиренно, как простой смертный, выслушав многоречивые наставления раввина.

Ну, богу богово, а кесарю кесарево.

Сегодня бен Хазар принимает своего верного слугу Аарона раб-Эфра, отвечающего за личную безопасность наместника, собирающего через своих соглядатаев сведения о том, что творится в Киеве, Вышгороде и окрестных владениях. Уже более восьми лет он занимает должность первого советника бен Хазара, и ни разу его сведения не вводили его господина в заблуждение, были точны и своевременны. За его ум и усердие к имени презренного караима Аарона Эфра несколько лет назад была добавлена приставка «раб», что значит господин, и он вполне оправдывает свое возвышение над себе подобными. Но выше этого ему не подняться, какими бы талантами он ни обладал, как бы ни старался услужить своему истинному господину, потому что караим он и есть караим, и умрет караимом, а не настоящим господином. Тем более что они, караимы, на зло истинным иудеям, не признают Тору, а только Библию, следовательно, и иудеи они не истинные, а фальшивые, какими бывают фальшивые дирхемы.

Конечно, за все приходится платить звонкой монетой как самому раб-Эфре, так и его осведомителям, иногда деньги весьма немалые, однако это все-таки в тысячу раз дешевле, если бы бунт против власти вызрел неожиданно и потребовал применения силы. Царь Иосиф рассчитывает в ближайшем будущем, как только будут подавлены восстания некоторых народов, укрепить границу Хазарского Каганата западнее Днепра с таким расчетом, чтобы изолировать Русь от Византии и других государств и еще крепче привязать ее к Итилю. Затем короткий бросок на север – и тогда водные пути по Днепру и Итилю-реке окажутся полностью под контролем Хазарии, и золото потечет рекой в казну каганбека и в мошну его князей, книжников и фарисеев.

Загрузка...