Дарья Макарова Изображая невинность


Пухлые пачки долларов и евро падали прямиком на мою макушку. Словно золотой дождь с небес на землю, они сыпались с потолка под ноги, разлетаясь по полу.

Когда же деньгопад закончился, я еще некоторое время стояла не шевелясь, испуганно хлопала глазами и забывала дышать от неожиданности.

Однако чувство реальности вернулось ко мне довольно быстро. Вместе с ним и волнение вперемешку со страхом. Рассудив, что упасть в обморок еще успею, я ринулась прочь.

Объяснить свои дальнейшие действия я не берусь. Но в тот момент они казались мне единственно верными. На космической скорости я пробежалась по квартире, наглухо зашторила все окна и проверила замки на входной двери. Для верности даже на цепочку ее закрыла (можно подумать, она могла помочь).

Стало чуточку легче. Я вновь помчалась в гардеробную. Испуганно заглянула.

Все осталось без изменений. Вопреки опасениям деньги никуда не исчезли – они по-прежнему лежали на полу кучкой.

Признаться, видеть столько наличности разом мне еще не доводилось. Оттого и определить размер состояния, свалившегося в прямом смысле прямиком на голову, было проблематично.

Торопливо и неуклюже собрав всю наличность, в несколько заходов перенесла ее на кухонный стол. Сложив деньги ровными столбиками, я в полном обалдении откинулась на спинку стула и подвела итог: тридцать две пухлые пачки долларов, сорок восемь евро и четыре фунтов стерлингов. Мамая моя, это ж сколько в рублях, да по нынешнему курсу?!

Схватив мобильный, я со второй попытки набрала нужный номер:

– Приезжай. Срочно!


А всего две недели назад жизнь моя больше походила на выжженные лавой Помпеи. Практически все, что было мне дорого рухнуло в один миг. Многолетний роман с любимым мужчиной разбился вдребезги о скалы повседневности. Событие сие скверно само по себе. Но и последствия били все рекорды по паршивости: друзья попрятались по норам, а карьера превратилась в прах. Я осталась тет-а-тет со своими бедами, и женская интуиция подсказывала, что это только начало.

Имя моему Везувию было Стас. И тот, кто говорит, что опасаться нужно обиженных женщин, понятия не имеет на что способны брошенные мужчины.

Я теперь знала. И чашу эту горькую пила до дна.

Когда-то Стас был едва ли не самым близким мне человеком. Не считая родителей и сестры, конечно.

Он знал все до единой мои мечты и привычки. Каждую ночь я засыпала на его плече и каждое утро варила для него крепкий кофе с двумя ложками сахара.

Мы строили планы на будущее и, взявшись за руки, шли к нему. Мы обустраивали наш дом и придумывали имена будущим детям. Мы мечтали…

Впрочем, все это уже неважно. У Вселенной оказались иные планы на наш счет.

И никто из нас не нашел в себе ни сил, ни желания бороться с ее волей. Но отпустить прошлое – значило расписаться в собственной слабости, признать поражение.

На упрямстве все и держалось. Стас продолжал делать вид, что у нас все как прежде. Я охотно подыгрывала. Присущая большинству женщин глупость и слабость не давали признать очевидное, смириться и начать жизнь с чистого листа.

А потом… Все изменилось. Привычный мир дал трещину. Но я больше не пыталась склеить его словно любимую фарфоровую вазу. Впервые за долгое время я не стала притворяться, убеждать себя в чем-либо и придумывать «разумные», «рациональные», «правильные» аргументы. Я сделала то, что должна была сделать давно.

Нашла в себе силы и поставила точку в затянувшемся фарсе совместной жизни со Стасом.

Однако все оказалось не так, как я рассчитывала. И мне довелось узнать некогда любимого мужчину с худшей стороны. А удивляться, как и ужасаться, было чему.


Все кончилось, а, может, началось, остывшим ужином, изрядно приправленным его бесконечными упреками. Мы приехали домой вместе. Я, как и он, целый день была занята до предела на работе и устала ничуть не меньше. Но пока он отдыхал за просмотром спортивных новостей, успела приготовить ужин и накрыть на стол.

Когда же все было готово, Стас решил позвонить другу, обсудить результаты какой-то там игры. Обсуждение затягивалось, ужин стыл -обычное дело.

Слыша его веселый голос из соседней комнаты, я положила в миску еду для собаки и позвала ее:

– Горилочка, солнышко, съешь хоть что-нибудь…

Но умная собака лишь подняла на меня печальные глаза и тяжело вздохнула. Предательский комок подкатил к горлу. Я подошла к ней и, легко подняв с подстилки, прижала к груди. Она уткнулась теплым носом в мою шею и замерла.

Горилка жила с нами около месяца и за это время стала почти невесомой. Бело-рыжая дворняжка, чья бабка, возможно, согрешила с Джек-рассел-терьером, всегда была чрезвычайна подвижна и переполнена оптимизмом. Также как и ее хозяйка – моя сестра.

Но Маринка погибла. Собаку я забрала себе. Только вот, как и от людской хандры, в собачьей аптеке лекарств не продавалось. Верная Горилка изо дня в день ждала возвращения сестры и безмерно тосковала, я же не знала, чем помочь страдающему животному.

Стас плюхнулся на свой любимый стул и пододвинул тарелку. Не спуская собаку с рук, я послушно села рядом. Он с недовольством посматривал в нашу сторону и брезгливо ковырялся в тарелке.

За последнее время я изучила все виды его плохого настроения. Чем грозит мне сегодняшний вечер, я уже догадалась. Но все же надеялась, что пронесет. Ведь со своим другом он был весел и приветлив.

Не случилось.

– Что все такое холодное, а?

– Остыло пока ты разговаривал, – флегматично пожала я плечами. – Давай я подогрею.

– Без тебя справлюсь, – буркнул он и поставил тарелку в микроволновку.

Пока ужин подогревался, он, прислонившись к холодильнику, сверлил меня недовольным взглядом. Я, опустив глаза, гладила Горилку.

Микроволновка приветливо запищала. Но теперь ему не нравился вкус блюда:

– Мясо-то какое соленое! Тоже потому что я по телефону говорил?

– Извини, – промямлила я. Он фыркнул в ответ.

– Небось себе не положила, потому что знаешь, что есть невозможно.

– Просто не хочется, – пожала я плечами. – В холодильнике пельмени есть. Сварить?

– Они через полвека готовы будут, – злился он. – Салат так и вовсе посолить забыла!

С салатом и мясом был полный порядок – я пробовала прежде чем подать на стол. Но спорить не хотелось – надежда, что буря пройдет стороной все еще не покидала.

Мне же, как и Горилке, кусок в горло последнее время не лез, и бороться с этим было бесполезно. К сожалению, это становилось заметно.

Проблема лишнего веса никогда не была мне знакома, также как и попытки его набрать. Природа была щедра ко всем женщинам в моей семье, и никому из нас на внешность жаловаться не приходилось.

Но за последние дни я потеряла несколько килограммов, и это стало бросаться в глаза. Одежда висела на мне, словно на вешалке, джинсы приходилось носить на ремне, в котором я проколола несколько новых дырок.

– Знаешь, – вдруг сказал Стас. – Если ты хочешь, чтобы все вокруг тебя жалели, вовсе не обязательно греметь костями на всю округу. Положи себе это чертово мясо и съешь!

Я закусила до боли губу и отвернулась. Жалость – последнее, что мне было нужно сейчас. Как и спор с ним.

Он говорил что-то еще, постепенно входя в раж и злясь все больше от моего молчания. Я не прислушивалась к его словам. Машинально гладила испуганную Горилку и ждала, когда все это закончится. Собака дрожала мелкой дрожью, но не пыталась вырваться из рук. Горячее исхудалое тельце прижималось ко мне все сильнее, ища защиты.

– Ты хоть слышишь меня? – взревел Стас, а я эхом отозвалась.

– Слышу.

– Это что, какая-то новая игра? – побелев от ярости, спросил он.

Я посмотрела ему в глаза, не прячась и не таясь. Когда-то он был моим миром. А теперь?

Я неспешно поставила Горилку на пол и поднялась. Взяла его тарелку и аккуратно вытряхнула содержимое в мусорное ведро. Положила в посудомойку и тихо сказала:

– Больше никаких игр, Стас.

Он вдруг испугался. Я увидела это по его глазам. Но пути назад больше не было – свое мы уже отыграли.

– Все было не так уж и скверно, – пошел на попятный он. – Зря ты так… День был тяжелый и…

– Ты можешь заказать себе пиццу, привезут через полчаса, – из прихожей сказала я. – Телефон ресторана на холодильнике.

– Куда ты? – тревожно спросил он, смотря как я застегиваю замок на босоножках.

– К маме, – ответила я и пристегнула Горилку к поводку. – Вещи заберу завтра. После работы.

– Ты что, уходишь? От меня? – опешил он, провожая меня взглядом и не веря собственным глазам.

– Я уже ушла, Стас.

Он не сделал ни единой попытки удержать меня. Может, не верил, что все происходит в действительности, или мужская гордость проснулась раньше, чем пришло осознание произошедшего. Причина не так уж и важна. Я лишь радовалась, что удалось избежать ненужных сцен и запоздалых, ничего не стоящих слов.

Я усадила Горилку на переднее сиденье машины и, потрепав по голове, сказала:

– Все. Начинаем новую жизнь. Ты со мной?

Умная собака поднялась на лапках и лизнула меня в щеку. Я засмеялась.

– Вот и славно!

Мама моему появлению не удивилась. За последний год я четырежды съезжала от Стаса. Она тревожилась за меня, но виду старалась не подавать:

–Опять с одним чемоданом? – натянуто улыбнулась она.

–В этот раз даже без него, – поцеловав ее в макушку (мама была ниже меня на голову), развела руками я. – Только я и Горилка.

–Так даже лучше, – отмахнулась мама. – Похоже дождь сейчас начнется – не самое лучшее время таскать вещи. Лучше чай пойдем пить. Я как раз сегодня свежей мяты купила.

И мы пили чай и болтали о всякой ерунде. Мне было тепло и уютно дома. Так, как бывает только в детстве. Впервые за долгое время я ни о чем не жалела, не сомневалась в себе.

Однако уже следующим утром стало понятно, что прощать мне мое решение Стас не намерен. И, к сожалению, у него, вернее его семьи, были все возможности, чтобы наказать меня за своенравность.

Мы встречались с ним шесть лет, знали друг друга и того больше – почти восемь. Работать вместе – была его идея. Мне же, в свое время, просто не хватило ума противостоять его уговорам.

Агаповым принадлежало одно из ведущих рекламных агентств в городе – «Смарт». Последние пять лет я примерно трудилась в его рядах и приносила солидную прибыль, что подтверждали цифры (они, как известно, не врут). А до этого, еще со студенческой скамьи, я работала у основных конкурентов агентства, что категорически не нравилось Стасу. Убеждать в ту пору он умел – теперь настало время платить за собственную глупость.

С его родителями я ладила всегда и относилась к ним как к родным. К нашим ссорам они относились серьезно, но старались не вмешиваться. До сего дня.

Будто ничего не случилось, Стас вошел в мой кабинет. Улыбнулся лучшей из своих улыбок и пожелал доброго утра. Усевшись на стол, пропел:

– Шикарно выглядишь.

Поскольку из всей моей одежды у мамы хранились только пара джинсов и футболок и ничего подходящего для офиса, я пришла в том же, что и вчера. Так что, заявление Стаса иначе как лестью не назовешь. Дежурно улыбнувшись, я сказала:

– Спасибо. Ты что-то хотел?

Он склонился к моему лицу и нежно поправил прядь волос.

– Я тут подумал, не съездить ли нам в отпуск? На Бали или Майорку? Лето в этом году ни к черту, а там…

– Стас, – перебила на полуслове. – Я не шутила вчера. Каждый из нас теперь самостоятельная единица.

– Решила отправиться в вольное плаванье? Думаешь, на чужих берегах тебе лучше будет? – хмыкнул он, и вся его нежность растаяла как мираж. – Не слишком ли себя переоцениваешь?

– Жизнь покажет.

Стас задорно засмеялся. Однако мне весело не было. Легкого расставания не случится, и теперь это стало абсолютно ясно.

– У нас сегодня какое число? – с умным видом он поизучал календарь на стене и, ткнув в него пальцем, сказал. – Спорим, к тридцатому обратно прибежишь?

Щедрый Агапов дал мне целых две с половиной недели на то, чтобы одуматься. Вот уж спасибо, от барского стола перепало щедрот.

Удивительная самонадеянность!

– Стас, – как могла мягко начала я. – Мы не чужие друг другу люди. Пожалуйста, давай разойдемся достойно. Каждый из нас заслуживает счастья. Пусть и не друг с другом.

Он насмешливо улыбнулся и взял меня за подбородок:

– Детка, все будет так, как я тебе скажу. И не иначе. Уяснила?

Я отшатнулась. А он, насвистывая, покинул кабинет. Следующие полчаса прошли в попытках успокоиться. Едва мне это удалось, как неспешной походкой успешного человека в кабинет вошел Агапов-старший, отец Стаса.

Широко улыбнувшись (всех клиентов он встречал подобной улыбкой, она ничего не стоила, но дорого ценилась), уселся в кресло напротив.

– Я говорил со Стасом, – сразу к делу перешел он. – Знаю о твоем решении.

Зная о том, что родители всегда желают своим детям лучшего, я приготовилась услышать примирительную речь. Но жестоко ошиблась.

Все так же улыбаясь, Вячеслав Аркадьевич заявил:

– Ты умная девочка, Софья, и должна понимать, что теперь и о нашем сотрудничестве речи идти не может.

– Простите? – растерялась я.

– Ну, что же тут непонятного? – усмехнулся он. – Ты решила оставить семью. Не смеем препятствовать. Но и в компании более не задерживаем. Завтра можешь не выходить. Расчет получишь на карту.

– Вячеслав Аркадьевич, – силясь прийти в себя, пролепетала я. – Вы это серьезно? Ведь столько лет…

– Софья, ты взрослая девочка и должна понимать, что каждое решение несет за собой определенные последствия. Если же ты одумаешься, и вы со Стасом…

– Не одумаюсь, – отрезала умная взрослая девочка и закусила упрямо губу.

– Что ж, – развел он руками. – Тогда ничем не могу помочь.

Я согласно кивнула и отвернулась. Руки предательски задрожали. От его глаз это не укрылось. То ли по привычке, то ли войдя в роль Агапов-старший протянул мне платок и ласково сказал:

– Не нужно слез, Софьюшка. Терпеть их не могу.

Я посмотрела на платок в тонкую клетку в его большой ладони. Не сдержав презрительной усмешки, бросила:

– Приберегите его для своего сына, Вячеслав Аркадьевич. Ему нужнее будет.

Он убрал платок на положенное место и поднялся. Не удостоив даже взглядом, бросил:

– У тебя тридцать минут, чтобы покинуть офис. Задержишься хотя бы на минуту – выбросит охрана.

Щеки вспыхнули мгновенно. Пальцы по-прежнему дрожали, но теперь уже от гнева. Плохо соображая, я швырнула несколько вещей в сумку и, забыв накинуть плащ, покинула кабинет.

На встречу мне бросилась Алина, наш дизайнер. Приветливая и несомненно талантливая девушка. Радостно улыбнувшись, она затараторила:

– Соня, я макет для сети стоматологии доделала. Новые услуги для детей. С динозавриком, помнишь? Нужно, чтобы ты утвердила.

– С этим не ко мне, – заходя в кабину лифта, отрезала я. Алина растерялась.

– К кому же?

– Понятия не имею. А я здесь больше не работаю.

Сердце стучало как бешенное. Щеки горели так сильно, что, казалось, ожог на нежной коже появится неминуемо. От ярости и возмущения перед глазами запрыгали черные точки. Дабы не натворить еще больших бед, я была вынуждена припарковаться на ближайшей улице.

Прикрыв веки, я заставила себя глубоко дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Через некоторое время меня отпустило. Я заметно успокоилась и начала рассуждать здраво.

Теперь происходящее не казалось мне катастрофой, скорее удачным стечением обстоятельств. Мне не придется ничего объяснять родителем Стаса. Не придется гадать на тему: уходить или остаться в компании. Все решилось без моего участия. Болезненно, зато быстро.

Рассуждая подобным образом, я поздравила себя с тем, что у меня почти целиком свободный день. А это значит, я могу собрать свои вещи и перевести их к маме, не пересекаясь со Стасом и не растягивая сие сомнительное удовольствие.

Однако увольнение оказалось всего лишь началом предстоящей череды мерзких и мелочных пакостей Агапова.

Припарковав свой позитивно-апельсиновый «Мини Купер» у подъезда теперь уже не нашего со Стасом дома, я поднялась на четвертый этаж. Тут-то меня и ждал очередной сюрприз от мужчины, которого я имела горе разлюбить.

Стас времени зря не терял и поменял замки. Мои ключи можно было смело выбросить в мусорный ящик. Щеки мои вновь запылали, я достала мобильный с намерением позвонить и высказать все, что думаю о нем и его поступках. Но вовремя остановилась. Зачем доставлять нелюбимому удовольствие? Ведь вполне очевидно, что это ни к чему не приведет.

Треснув кулаком ни в чем неповинную дверь, я поспешила уехать. Однако вернуться домой сразу не решилась – следовало успокоиться перед встречей с мамой. Будучи неврологом по призванию и профессии, она работала пять дней в неделю по графику утро-вечер. Сегодня смена была вечерней, и я малодушно нарезала круги по городу до тех пор, пока часы не пробили два часа дня.

Дома меня встречала Горилка. Впервые со дня гибели сестры она радостно виляла хвостом и ластилась. Подхватив собаку на руки, я едва не заревела от переполнившей меня нежности:

– Умничка моя, солнышко! Вот увидишь, все у нас наладится. Я же обещала Маринке заботиться о тебе и не подведу!

К возвращению мамы я успела составить резюме и разослать по понравившимся вакансиям. Обзвонила знакомых из других агентств и, настроенная на победу, заказала множество вкусностей из любимого итальянского ресторана.

Вечером мы пили шампанское и праздновали начало моей новой жизни. Оптимизм и уверенность в своих силах били через край.

Однако две недели спустя от них не осталось и следа.

О том, что Агаповы занесли меня в черный список рекламного бизнеса, я узнала через пару дней после увольнения – один из друзей-приятелей сообщил. Однако насколько скверной оказалась ситуация смогла оценить чуть позже.

Все мои попытки устроиться на новую работу или даже попасть на собеседование оказывались провальными. Примечательно, что лично знакомые мне люди, ранее переманивавшие меня из «Смарта», стыдливо опускали глаза и просили выждать время, «пока пыль не уляжется». И это в лучшем случае. В худшем, вчерашние друзья и союзники придумывали командировки, встречи и прочие достойнные уважения оправдания, чтобы не разговаривать и, тем более не встречаться со мной. Нашлась парочка особо «деликатных», поручивших своим секретарям отшить меня наилучшим образом.

За шесть лет совместной жизни со Стасом мы успели обзавестись общими банковскими счетами. На них хранились все наши сбережения. Каждый заботливо пополнял копилку ежемесячно, в день получения зарплаты. Тратили мы их тоже сообща.

Однако Стас заблокировал все счета. Мои попытки связаться с банками и решить каким-то образом эту проблему успехом не увенчались. Счета могли быть разблокированы только при нашем совместном заявлении в банк или по решению суда.

Перспектива судиться со Стасом, как не трудно догадаться, меня совершенно не прельщала. К тому же даже комар в нашем городе знает, что суд, мягко говоря, дело не быстрое, а при отсутствии денег на адвоката еще и бесперспективное.

Так что, все мои финансы уместились на зарплатной карточке и включали в себя остатки аванса и расчет, полученный при увольнении. Не густо, но вполне хватило бы, чтобы спокойно прожить до зарплаты на новой работе. Если бы она мне грозила.

Мой и без того скудный бюджет также пошатнул вынужденный шопинг. Уйдя от Стаса в чем была, я оказалась в ситуации, когда у меня не то, что костюма для явки на собеседование не было, но и, пардон, нижнего белья. Надеюсь, последнее скрашивает существование Агапова и заставляет чувствовать себя настоящим мужчиной.

В эти тяжелые дни мама поддерживала меня как могла. Не отставала и Горилка. Их утешения я принимала с благодарностью, но от маминой материальной помощи отказывалась категорически – я полностью зарабатывала себе на жизнь с четвертого курса и не собиралась садиться ей на шею из-за неудачного романа.

В общем, мое финансовое положение ни к черту не годилось и имело все шансы стать еще хуже. Я всерьез подумывала продать машину, но отчаянно откладывала решение напоследок. Мысль поискать работу в другом городе тоже стала навещать все чаще. Однако уезжать не хотелось. Да и подпортить мне жизнь за пределами Петербурга Агаповым тоже было вполне под силу. Стоит ли тогда заморачиваться с переездом?

Кульминация всех бед случилась во вторник. Меня наконец-то пригласили на собеседование. Особой радости событие это в душе моей не вызвало – крошечное агентство, на которое совсем недавно я бы даже внимания не обратила, а не то что рассматривала бы в качестве работодателя, позвало на открывшуюся позицию. По сравнению с моей недавней зарплатой (а на эти деньги я вполне могла рассчитывать в любом другом месте при нормальных условиях), предложение было до смешного скромным, но выбирать сейчас не приходилось.

Засунув гордость куда подальше, я облачилась в новый костюм и туфли, нацепила улыбку и отправилась в заповедные дали, на другой конец города.

По моим представлениям ни одно здравомыслящее агентство не могло располагаться в подобном месте. Ибо ни один крупный клиент попросту туда не пойдет.

Собственно, как выяснилось, до моих представлений владельцу агентства, некоему Армену, дела не было вовсе. Вакансии у него также не было и открывать ее он не планировал. Агентство оказалось доживающей последние дни типографией. Меня же приглашали не на собеседование, а на свидание, заинтересовавшись фото в резюме.

Вылетев из кабинета через две с половиной минуты после знакомства с говорливым Арменом, я, наплевав на все правила дорожного движения разом, помчалась домой.

Меня трясло как в ознобе. Слезы то и дело наворачивались на глаза, но я старалась держаться. Вцепившись в руль до боли, я упрямо твердила, что справлюсь. Не разревусь. Не захлебнусь от жалости к самой себе.

Вполне возможно, что у меня бы это получилось. Но тут мой милый и очень-очень любимый автомобиль дал понять, что ехать дальше не намерен. Кончился бензин.

Отдернув руку от мобильного, я напомнила себе, что любые услуги автосервиса и эвакуатора мне попросту сейчас не по карману. Мама была на работе и отвлекать ее от пациентов с дурацкой просьбой приехать и помочь в столь идиотской ситуации я себе запретила. Звонить друзьям тоже не стала. Не рискнула.

Практически все друзья у меня со Стасом общие. Зная о постигшем нас разладе, они, все как один, затаились и ждали развития событий, пытаясь определить, чью сторону занять.

Я смиренно вылезла из машины и оглянулась. Будний день. Центр. Улица, конечно, тихая, но не настолько, чтобы ни одного прохожего или автомобилиста поблизости не наблюдалось. Однако ни тех, ни других я на обозримом расстоянии узреть не смогла.

Отлично! Судьба явно решила максимально закрутить гайки и показать по чем фунт лиха.

Энергии у моего «Мини Купера» не хватило на то, чтобы припарковаться. Посему пришлось взять это на себя. Собрав все свои скромные силы, я принялась толкать любимую машинку к поребрику.

И все бы ничего, да только мои новые туфли (на которых я, очевидно, напрасно сэкономила) взбунтовались. Смачно хрустнув, правый каблук сломался под самый корень. Взвыв от досады, я сняла туфлю и попыталась вернуть его на место – идея абсолютно бесперспективная.

Зато терять мне уже было нечего. Уже ничего не боясь и не опасаясь, я закончила начатое и, отряхнув с юбки пыль, «поздравила» себя с предстоящим испытанием. Два квартала пешком на сломанном каблуке – мечта каждой женщины.

Я забрала сумочку и поставила автомобиль на сигнализацию. Обдумав как быстрее добраться до дома, гордо вскинула подбородок и прошла пару метров в нужном направлении.

Тут-то и пришлось мне проститься со вторым каблуком. Не знаю отчего он решил сломаться, но, в отличие от правого, левый треснул ровно посередине.

– Прелестно! – воскликнула я, отправляя обувь в урну. – Замечательно!

Возмущалась я напрасно – все было не так уж и плохо. И совсем скоро петербургское небо продемонстрировало мне, что может быть гораздо хуже.

О переменчивости и капризности погоды родного города можно говорить бесконечно долго. Также долго как и описывать все вариации дождя в Санкт-Петербурге. Так, например, сегодня, погода решила не мудрить и обрушила на город сильнейшую грозу без всякого предупреждения.

Не было на небе ни туч, ни ветра, ни присущей подобному событию духоты. Обычный день. Не более пасмурный, чем вчера. И тут… Небеса разверзлись и мощнейший поток воды рухнул на ничего не подозревающий город.

Я промокла до нитки в одну лишь секунду. Даже не успела добежать пару метров до ближайшего магазина.

Машинально поправив прилипшие к щекам волосы, я неспешно поплелась домой, шлепая босыми ногами по лужам. Прятаться от дождя смысла не было, также как и сердиться на то, что он пошел.

Макияж растекся по лицу, тщательно уложенные утром волосы сами собой распустились из аккуратной прически и упали на спину и плечи. Шмыгая носом, я плелась домой, смирившись со своей незавидной долей.

Все последние дни, с самых похорон сестры, я держалась из последних сил, запрещая себе плакать. А сейчас сдалась. Дождь отлично прятал слезы на моих щеках, и я не стеснялась их и, кажется, даже не замечала.

Испуганная Горилка крутилась у моих ног. Погладив добрую собаку, я бросила одежду в стиральную машину и отправилась в душ. Мама сегодня подменяла коллегу, а значит, придет только вечером. Что ж, есть время и пожалеть себя, и привести в порядок.

Закутавшись в теплый махровый халат, я забралась в кровать. Горилка тут же легла рядом и притихла. Вдоволь наревевшись, я умылась холодной водой и заставила себя выпить чашку горячего чая с лимоном.

Смотреть на себя в зеркало я старательно избегала, точно зная, что ничего хорошего не увижу. Чувство было такое, словно все мои силы смыло сегодняшним дождем. Их хватало лишь на то, чтобы бездумно переключать телевизионные каналы.

Особым разнообразием они похвастаться не могли. Но по одному из них шел «Гарри Поттер». Знакомый с детства фильм увлек нездешними приключениями и мечтами, а ожидание неизбежного хэппи-энда приятно грело душу.

Обняв Горилку, я с интересом следила за приключениями храброго мальчика и его верных друзей и потихоньку приходила в себя.

Телефонный звонок неприятной трелью раздался где-то в глубине квартиры. Это был домашний телефон. Он стоял в коридоре. Казалось, что расстояние до него попросту непреодолимо. Я малодушно надеялась, что звонивший передумает и повесит трубку. Но телефон все звонил и звонил.

Вздохнув, я выбралась из-под одеяла и поплелась к аппарату. Наверняка кто-нибудь из маминых пациентов не смог дозвониться ей по мобильному и пытался испытать удачу по домашнему.

Не узнав своего голоса, я произнесла:

– Алло.

– Добрый день! – услышала я приятный, но совершенно незнакомый мужской голос. – Могу я услышать Громову Софью Дмитриевну?

Испугавшись очередной напасти, я вжала голову в плечи и нерешительно замолчала. Кто это? Что ему могло понадобиться от меня? Еще одна пакость от Стаса?

– Это я, – пискнула я и даже зажмурилась.

– Очень приятно, – заверил мужчина и, кажется, даже улыбнулся. – Меня зовут Сергей Анатольевич Коновалов. Я нотариус…

Далее Сергей Анатольевич говорил много разных слов, и все они были очень умными. Но в моем нынешнем состоянии не слишком понятными. Одно я осознала точно – моя сестра оставила завещание, и он намерен огласить его содержание.

То, что Маринка составила завещание стало неожиданностью. Она была старше меня всего на пять лет, а в нашем возрасте о последней воле обычно не думают. Впрочем, непредсказуемость всегда была ее характерной чертой, и удивляться особо не стоило.

Но вдруг иная мысль посетила мою переутомленную голову, и страх ледяной волной прошелся по позвоночнику. Что, если они заберут ее у меня?

Маринка оставила Горилку на мое попечение за несколько дней до смерти и взяла слово беречь как зеница око. И я обещала. По сути, добрая и смышленая дворняжка, переживавшая утрату хозяйки больше, чем большинство ее друзей – все, что мне осталось от сестры.

«Никому ее не отдам! Хоть на куски режьте – не отдам!» – зло подумала я, а вслух сказала:

– В завещании сестры есть что-нибудь про Горилку?

– Простите? – не понял нотариус.

Появление собаки, как и практически все в жизни сестры, было спонтанно, неожиданно и импульсивно. Она и думать не думала, что решится на столь ответственный шаг – завести живое существо. Но возвращаясь с корпоратива домой, услышала жалобный писк из кустов. Не сдержав любопытства, мимо не прошла. Раздвинув занесенные первым снегом ветки, обнаружила крохотного, озябшего до крайности, щеночка. Нисколько не раздумывая, она подхватила щенка (в то время Горилка была юна и умещалась на руке) и поспешно закутала в шарф.

Едва вернувшись домой, сестра вызывала ветеринара и меня. Первый осмотрел собаку и заключил, что ей месяц отроду и она вполне здорова. Мне же надлежало помочь в выборе клички. Ломая голову до глубокой ночи, мы совершенно выбились из сил, но ничего подходящего не нашли.

Маринка задумчиво погладила крепко спящего на диванной подушке щенка и приняла самое простое из всех возможных решений.

Посмотрев на бутылку горилки, выигранную ей в одном из конкурсов на корпоративе, она довольно улыбнулась и заявила: «Звать ее Горилка».

Как ни странно, утром сестра не передумала, а лишь укрепилась в выборе имени для питомца. Впрочем, время показало, что лучшего и придумать было невозможно. Собака оказалась столь же зажигательна, активна и добра, как сестра под действием одноименного напитка.

– Горилка – это собака моей сестры, – кашлянув, пояснила я. – Я хотела бы оставить ее у себя. Марина…

– С этим не будет никаких проблем, – не став слушать, заверил нотариус.

– Отлично! Я должна где-то за нее расписаться?

– Софья Дмитриевна, – с укором начал он и сказал, видимо то, что говорил и ранее (возможно даже не один раз), но я не услышала. – Согласно воле вашей сестры – вы единственная наследница. Никто иной в завещании упомянут не был.

Я присела в кресло и прикрыла ладонью глаза. Горилка молчаливо легла у моих ног.

С того самого момента, когда полицейский сообщил о смерти Марины, я старательно подавляла любые мысли о случившемся. Я не могла смириться с ее гибелью и продолжала жить прошлым. Я часто ловила себя на желании позвонить ей или пригласить куда-нибудь. Выбирая блузку в магазине или смотря очередной фильм, я пыталась предугадать понравится ли это ей или нет, одобрит ли она мой выбор.

Я пыталась совершить невозможное – остановить время. Но лишь малодушно и упрямо пряталась от настоящего.

Оттого звонок нотариуса стал сродни дамоклову мечу, неизбежно опустившемуся на шею приговоренному.

– Софья Дмитриевна, – вновь позвал нотариус. Он расценил мое молчание правильно, мне ничего не нужно было объяснять. – Я понимаю вашу утрату. Поверьте. Но все же вынужден попросить вас приехать в нашу нотариальную контору для надлежащего оформления всех бумаг и…

– Когда? – не стала дальше слушать я.

– Завтра, – неизвестно чему обрадовался он. – К двенадцати вам будет удобно?

– Вполне, – заверила я и записала адрес. На том и простились.

Мне хотелось выть в голос от боли, безысходности и собственного бессилия. Но в этом не было никакого смысла. А пугать и без того несчастную Горилку не хотелось.

Я взяла ее на руки и потрепала по умной голове. Сдерживая дурацкие слезы, как могла бодро заявила:

– Ничего пес, прорвемся. Маринку не подведем.

Умная Горилка тявкнула в знак согласия. А я все же не выдержала и отчаянно заревела.


До визита к нотариусу я успела накормить бензином свой «Мини Купер» и на встречу отправилась на верном коне.

Нотариальная контора располагалась в соседнем районе, если быть точной, на соседнем острове, и находилась в самом сердце города. При выборе нотариуса сестрица особо не мудрствовала и обратилась в ближайшую контору через две улицы от ее дома.

Как и большинство нотариальных контор, нужная мне располагалась на первом этаже дома в помещении, что некогда было жилой квартирой. Теперь оно состояло из небольшого холла со столом для двух помощников, кабинета нотариуса, переговорной без окон и коморки-кухни для персонала. Собственно, весь персонал состоял из трех человек, что тоже вполне типично.

Нотариус принимал строго по записи, оттого никакой очереди не наблюдалось. А помощник могла легко угадать кто и по какой надобности переступил порог святая святых.

Колокольчик над дверью звонко возвестил всех о моем появлении. Навстречу тут же бросилась помощница Коновалова. Юная девушка была по-петербургски бледна, на ее плече лежала тяжелая темно-русая коса, а смущенная улыбка не сходила с губ.

– Здравствуйте, – произнесла она красивым голосом и тут же залилась ярким румянцем. – Софья Дмитриевна?

– Верно.

– Пойдемте со мной, – чему-то обрадовалась она. – Я вас провожу.

Путь наш занял целых три шага до кабинета нотариуса. Коновалов, без сомнения слышавший как я вошла, встретил меня со всем радушием и усадил в кресло.

–Ярослава, принеси кофе – строго велел он и, уже елейно, обращаясь ко мне, уточнил. – Или может быть чаю?

– Спасибо, ничего не нужно, – немного удивленно заверила я.

Удивление мое относилось к учтивости нотариуса и его помощника – ранее мне с подобным сталкиваться не приходилось. Все представители данной профессии, встречавшиеся мне в жизни, особой приветливостью не отличались.

– Тогда к делу, – сразу стал строгим Коновалов и сел за стол. – Согласно последней воле вашей сестры, Громовой Марины Александровны…

Произнеся отчество Маринки, он замялся. Я охотно пояснила:

– Мы двоюродные сестры. Родные – наши мамы. Дедушка просил обеих дочерей не менять фамилию при замужестве и передать детям, так мы с Маринкой Громовыми и остались.

Коновалов кивнул и продолжил зачитывать документ. Я слушала его, не перебивая и следя взглядом за минутной стрелкой на циферблате часов, что висели на стене напротив.

Идея составить завещание казалась мне довольно странной, и что навело сестру на подобную мысль, я даже не пыталась понять. Напомнила себе, что странные и спонтанные идеи всегда были абсолютной нормой для нее, и эта далеко не самая удивительная, и успокоилась.

Мама Маринки, моя тетя, умерла несколько лет назад. Без боли и мук, в свой постели, во сне. С мужем (первым и вторым) сестрица развелась и того раньше. Постоянного парня у нее не было, ибо она, по собственным уверениям, достойного кандидата не нашла. Все ее мысли были заняты карьерой. Она вечно пропадала в командировках и на переговорах. И, к гордости своей признаю, что успехи сестры были очевидны.

Но работа –это одно, а семья – совсем другое. Никаких других родственников, кроме меня и мамы, у нее не осталось. Подруги ближе, чем я и не было никогда. Как и у меня.

Видимо, поэтому, повинуясь очередной своей прихоти, сестра и указала в завещании только меня.

Выслушав до последнего все указания нотариуса, я подписала какие-то бумаги. Мне хотелось только одного – убраться отсюда как можно дальше и вновь постараться не думать о случившемся.

– Оформление всех формальностей займет еще некоторое время, – поправив очки на носу, сообщил нотариус. – Но распоряжаться имуществом вы можете уже сейчас. К сожалению, ключей от квартиры в моем распоряжении нет…

– Они есть у меня, – поднимаясь, сказала я.

– Софья Дмитриевна, – всполошился он. – Если у вас остались какие-то вопросы…

Вопросов у меня не было. Ни одного. Я хотела бежать отсюда что есть силы. Казалось, каждое слово юриста, отнимает год моей жизни.

– Вам плохо? – вдруг спросил он.

– Все нормально, – не слушающимися губами, произнесла я. – Мне нужно на воздух. Если будут вопросы – я позвоню. Мои контакты у вас также есть.

Он кивнул и больше не пытался меня задержать. А я поспешно, забыв попрощаться, покинула контору.

Последующие несколько часов я бездумно бродила по улицам в попытке успокоиться. Стал накрапывать дождь. Но я не замечала его. Ничего вокруг не замечала.

В себя меня привел заботливый голос незнакомой женщины. Положив руку мне на плечо, она спросила:

– Вам нехорошо? Может быть вызвать врача?

Я не сразу смогла ей ответить. Губы отказывались слушаться. Все же, скомкано поблагодарив, я заверила, что со мной полный порядок и помощь без надобности. Она не поверила, но настаивать не стала. Ушла дальше по аллее, несколько раз тревожно оглянувшись.

С удивлением я обнаружила себя сидящей на скамейке в Таврическом саду. Прямиком напротив окон Маринкиной квартиры. Похоже, все это время я нарезала круги около ее дома.

Ключи лежали у меня в сумочке, но сил подняться я в себе не нашла. Дождь накрапывал все сильнее, пора было уходить.

Пошатываясь, я отправилась к выходу из парка. О том, чтобы сесть за руль и речи быть не могло. Одно хорошо- совсем рядом была остановка, а от нее до моего дома шел автобус.

Но на этом испытания на сегодня не кончились. Погруженная в собственные мысли, я успешно проворонила опасность, поджидавшую меня в собственном дворе.

– Соня, – услышала я за своей спиной и машинально обернулась.

Привалившись к капоту машины, Стас насмешливо улыбался. Увидев его, я поморщилась в досаде. От него, конечно, это не скрылось. В глазах появился знакомый злой огонек.

– Что, тяжела оказалась жизнь феминистки? – глумился он. – Экономии ради перешла на общественный транспорт? На еду пока хватает или уже лапшу из пакетиков лопаешь?

Отвечать на подобное я сочла ниже своего достоинства. Молча развернулась и поспешила к парадной. Он настиг меня в два счета. С силой схватил за руку и развернул к себе:

– Гордая, да? – охрипшим от злости голосом говорил он. – Думаешь, бегать за тобой буду? Нет! Сама приползешь, умолять будешь, а я подумаю принимать твои извинения или нет, ясно?

– Ясно.

– Что тебя ясно? – окончательно рассвирепел он. – Ты достала меня уже! У всех бабы как бабы, одному мне сука досталась…

Желая оправдать почетное звание, присвоенное мне нелюбимым, я резко ударила его в колено. Он охнул скорее от неожиданности, чем от боли, но хватку ослабил. А мне только это и надо было.

В два прыжка я запрыгнула на крыльцо и, молниеносно открыв дверь, скрылась в подъезде. Он не успел меня остановить. А ключей от дома мамы у Стаса попросту не было. Я поднималась на свой этаж пешком, слыша, как он молотит дверь и материт меня на чем свет стоит. Соседям явно будет что обсудить.

К счастью, вскоре это ему надоело. Он убрался восвояси. Но радовалась я рано – начались бесконечные звонки. То на домашний, то на мобильный. К вечеру только на последнем набралось сорок восемь пропущенных.

Накладывая мне салат, мама с неодобрением покосилась на мой телефон.

– Выключи ты его, надоел, ей богу.

– А смысл? Отключу телефон – лично явится.

– Сдам ментам, – уверенно сказала мама.

– Ага, – усмехнулась я. – Агапов-старший вытащит его раньше, чем мы чай заварим. И все по новой.

Мама в досаде отставила тарелку. Желание свернуть шею Стасу явственно читалось на ее лице.

Я положила руку на ее теплую ладонь. Как могла оптимистично сказала:

– Ничего, мам. Это все ерунда, просто нужно пережить.

– Ты ходила к нотариусу? – помолчав, спросила она. Говорить о том, что изменить невозможно было труднее всего. Я молча кивнула.

– Рано или поздно тебе придется принять случившееся, смириться…

Из уст мамы это звучало особенно больно. Я прикрыла рукой лицо, боясь вновь разреветься. Она поспешно подошла ко мне, обняла со спины.

– Хочешь, поедем вместе? Сорок дней на прошлой неделе прошло. Мы ведь даже не прибрались там. Нужно все привести в порядок.

– Не нужно, – справившись с собой, глухо сказала я. – Съезжу завтра сама. Пыль вытереть особого ума не надо.

Мама поцеловала меня в макушку и сильнее прижала к себе.


Квартира Маринки располагалась на Таврической улице, в доме с видом на Таврический сад. И сад, и улица носили славное имя любимца Екатерины Великой, графа Потемкина-Таврического.

Однако дом, в сравнении с соседними особняками и доходными домами, был достаточно молод – построен в первые годы двадцатого столетия. В царское время в его стенах располагался банк, после революции он претерпел значительные изменения и превратился в жилой дом для рабочих и крестьян. Но надолго они в его стенах не задержались – слишком лакомым было расположение, как-никак сердце города. Пришли новые жильцы с обширными возможностями, связями и кровью на руках. Сменяя друг друга, они терялись в чехарде постреволюционных лет, НЭПа и сталинских репрессий. Во время войны фасад дома был значительно поврежден, но умело восстановлен после ее окончания. В последние годы за ним принялись усиленно следить, и дом постепенно обрел, если и не первозданный шик, то вполне различимое величие.

Однако не судьба дома и не красота района привлекли Маринку. Решив купить квартиру, она не выбирала из множества вариантов, не изучала рынок. Она точно знала, что ей нужно и потратила почти полгода на уговоры хозяев заветной квартиры под номером тридцать пять.

А объяснялось все очень просто – судьба дома была тесно сплетена с судьбой нашей семьи.

К сожалению, история семьи не была нам известна по десятое колено, и никто не знал, как прадедушка и прабабушка, едва успевшие пожениться в то время, оказались жильцами тридцать пятой квартиры. Оба они погибли во время войны, прадедушка не вернулся с фронта, а прабабушка попала под обстрел и была похоронена в общей могиле на Пискаревском мемориальном кладбище. Их личная история растворилась в судьбе всей страны, оставив нам лишь несколько чудом уцелевших фотографий.

В страшные годы блокады дедушка был десятилетним мальчишкой. После гибели мамы он некоторое время заботился о себе сам (что тоже иначе как чудом не назвать), но был определен в детский дом и по Дороге Жизни вывезен в эвакуацию.

О войне, блокаде дедушка не рассказывал почти никогда. Но день, когда он покидал город в кабине грузовика, врезался в его память на всю жизнь и часто снился в снах, что были столь же страшны, как и явь. Попавшие под обстрел фашистов грузовики уходили под лед один за другим. В них были такие же, как и он сам дети, но они погибали, несмотря на все попытки их спасти. Беспомощный и напуганный до края ребенок смотрел за происходящим не в силах смириться, не в силах помочь.

В родной город он вернулся уже взрослым парнем с очаровательной улыбкой. Отслужившим в армии, стремящимся к знаниям и новой мирной жизни.

Стремления его увенчались успехом, дедушка поступил в Большой Университет, где и повстречал бабушку. Когда же у молодых родилась старшая дочка, им выдали комнату в коммуналке. И не где-нибудь, а в том самом доме, в той самой квартире под номером тридцать пять.

В дедушкином детстве просторная пятикомнатная квартира принадлежала его семье целиком. После войны он ютился в самой маленькой комнате. Но до конца жизни и он, и бабушка вспоминали это время с любовью и благодарностью.

Шли годы. Времена менялись. У дедули и бабули подрастали уже две дочки. Разрастался и город. И семья покинула Таврическую улицу, переехав в просторную квартиру возле станции метро Парк победы. Как тогда, так и сейчас, район радовал глаз широким проспектами и улицами, просторными дворами, засаженными всевозможными цветами и душистыми кустарниками, зелеными аллеями и скверами, в которых прошло вначале детство мамы и тети, а затем и наше с Маринкой.

А в маленькой комнате на Таврической доживала свой век бабушкина дальняя родственница, Евдокия. Очень худая и невероятно сварливая. Она была грозой всех соседей и родственников. Нас же с Маринкой баловала нещадно, и каждый визит к ней был словно праздник. Родители, правда, больше десяти-пятнадцати минут не задерживались, но нас со спокойной совестью могли оставить на весь день. Что и делали частенько. В каникулы же Евдокия занималась нашим просвещением и без устали водила по музеям, театрам, а иногда просто по городу, рассказывая истории знаменитых дворцов и памятников на прилегающих улицах.

Прекрасно знавшая дорогу Горилка, трусила по улице к дому. Смешно закрученный белый хвостик с рыжей кисточкой на конце весело вилял. Открыв тяжелую дверь из резного дуба, я вошла в парадную. На сегодняшний день в доме не осталось ни одной коммуналки, все квартиры были расселены, и наследники рабочих, крестьян и партийных служащих уступили место представителям бизнеса и власти (за солидные, разумеется, деньги).

Последние, не став добиваться от города реставрации парадных и лестничных клеток, скинулись и провели ее за свой счет. А, дабы усилия не обернулись прахом и имущество всегда было под надежной охраной, установили систему видеонаблюдения и наняли консьержей (несколько широких в плечах молодцев работали здесь круглосуточно, сменяя друг друга и следя за порядком).

Поздоровавшись, я забрала скопившуюся со дня гибели Маринки почту и поднялась по мраморной лестнице на третий этаж. Во время ремонта облик парадной воссоздали настолько, насколько это было возможно. И, конечно, она стоила отдельного описания. Одни только витражи заслуживали целой книги. Но сейчас мои мысли были заняты другим и окружающих красот я не замечала.

Горилка спешила вверх, натянув поводок так сильно, что начала задыхаться. А я мрачнела с каждым шагом, с каждой пройденной ступенькой. Прижимая корреспонденцию к груди, я торопилась за собакой. Но, в отличие от нее, точно знала, что Марина никогда больше не откроет нам дверь.

Очумевшая от счастья собака вбежала в квартиру. С радостным поскуливанием она носилась из комнаты в комнату, где повсюду были вещи хозяйки и витал запах ее духов.

Заперев дверь, я прижалась к ней спиной и зажмурилась. Сбежать хотелось отчаянно. Но я тряхнула головой и заставила себя остаться.

Маринка была человеком невероятно терпеливым к чужим, да и своим собственным, оплошностям и причудам. Она не терпела и не прощала всего три вещи: слабость, глупость и предательство.

Мысли о сестре придали силы. Я скинула обувь и пошла искать притихшую собаку. Горилка нашлась практически сразу – она затаилась под кроватью сестры. Положила голову на ее тапочку и смотрела на меня грустнейшими в мире глазами. Я оставила ее там где она есть, зная, что никакие уговоры сейчас не помогут.

Квартиру давно не проветривал, и от затхлого тяжелого воздуха начинала болеть голова. Я открыла каждое окно в каждой комнате и вышла на балкон. Таврический сад радовал зелеными кронами роскошных деревьев. Доносился прохладный свежий ветерок с Невы.

Предательские слезы обожгли мои щеки. Я жалобно всхлипнула и закусила до крови губу.

Всего четыре года назад, когда Маринка выкупила квартиру нашего прадедушки, мы пили шампанское на этом самом балконе. Любовались парком и смеялись, радовались, мечтали… А теперь?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. Призывая к порядку, Горилка грозно тявкнула. Поспешно вытерев слезы, я сказала:

– Ты совершенно права! Мы сюда зачем пришли? Пыль вытирать? Вот этим и займемся!

Вооружившись тряпками и разномастными чистящими средствами, я включила погромче музыку и принялась за дело.

Сказать по правде, особого рвения можно было бы и не проявлять. Работая иногда по двенадцать часов в сутки и спеша из одной командировки в другую, Маринка при всем желании не смогла бы справиться со своими пятикомнатными хоромами. Оттого, будучи женщиной умной и пыль по углам не любившей, сразу наняла себе помощницу. Та работала примерно и, несмотря на минувшее время, особо загрязниться квартира не успела.

Но, не то от переизбытка энтузиазма, не то в дурацкой попытке заглушить собственные чувства, я натирала каждую поверхность до зеркального блеска. Эффект от моего усердия был потрясающий – я так устала, что все мысли куда-то попрятались и душу мою не тревожили.

К концу дня неубранной оставалась только гардеробная. Оставив ее на десерт, я с большим удовольствием выпила душистого чая (чаевничать мы с Маринкой всегда любили и частенько баловали друг друга новенькими вкусненькими чаями). Переведя дух, вновь натянула перчатки и взялась за последний рубеж.

Высота потолка в три-четыре метра – это абсолютная норма для старого фонда петербургских домов, и этим никого не удивишь. У Маринки же они были четыре с половиной метра. А в гардеробной все шкафы, сделанные на заказ, были высотой от пола до потолка. Верхними секциями она пользовалась редко. Там хранились чемоданы, вещи, которые успели надоесть (но не настолько, чтобы от них избавиться) и всякая памятная дребедень.

Притащив из кладовки стремянку, я взгромоздилась на самую верхнюю ступеньку и стала перебирать и протирать каждую вещь. Занятие это было не из легких, ибо даже на стремянке и при росте метр семьдесят пять до самой верхней полки шкафа я достала с трудом. Но упрямство – вещь парадоксальная, а сегодня мне его было не занимать.

Так, потянув за край очередной коробки, я и обрушила на себя целый поток денежных купюр трех разных держав, заботливо рассортированных в пухлые пачки и перетянутых резинками.

Ошалев и, чего греха таить, испугавшись от такой находки, я поспешно зашторила все окна в квартире и для пущей уверенности проверила замки. Клад размером впечатлял – тридцать две пухлые пачки долларов, сорок восемь евро и четыре фунтов стерлингов. Целое состояние в прямом смысле обрушилось мне на наголову.

Поделиться случившимся я могла только с одним человеком – мамой. Ей и позвонила сразу же. Благо, что прием она закончила днем и уже была дома. На маму находка произвела не меньшее впечатление. Но, в отличие от меня, бегать в беспокойстве по квартире она не стала. Покачала головой и с усмешкой сказала:

– Ну, Маринка! Ни дня без сюрприза…

Под бдительным руководством мамы мы еще раз осмотрели гардеробную. И на нижней полке (видимо, чтобы не утруждаться восхождением) нашли еще одну коробку. На этот раз она была доверху забита рублями, пятитысячными купюрами.

– Надо узнать у нотариуса, – задумчиво произнесла мама. – Есть ли перечень того, что Маринка включила в завещание. Зная твою сестру, предвижу, что это не единственный сюрприз, который тебя ожидает. Боюсь только, что не все они будут приятными.

Я тут же схватилась за телефон и, покопавшись в записной книжке, таки обнаружила контакты нотариальной конторы. Только вот ответить никто не пожелал. Часы показывали девятый час вечера.

– Должно быть уже закрылись, – нахмурилась мама.

– Пойду, проверю, – натягивая кроссовки, сказала я и, не дожидаясь ответа, побежала вниз по лестнице.

Расстояние до нотариуса я преодолела в восемь минут. Но толку от этого было ноль, раз контора была закрыта, и на мои звонки никто откликнуться не пожелал. Из упрямства я подергала дверь и еще раз вдавила кнопку звонка. Чертыхнувшись, собралась идти восвояси.

В этот самый момент я и почувствовала чей-то пристальный взгляд на своем затылке. Похолодев, я испуганно огляделась. Прохожих на тихой улице наблюдалось немного, и никто из них подозрений не вызывал.

Криво усмехнувшись, я поспешила поздравить себя с возникшей паранойей. Но чувство опасности не покидало. Более того, отчаянно хотелось оказаться отсюда как можно дальше. Что я и поспешила сделать.

Результатом моего короткого забега мама удивлена не была. А вот ей было чем удивить. Она начала разбирать коробку с документами, и некоторые из них, мягко говоря, сумели произвести впечатление.

Большую подарочную коробку с веселыми рождественскими лосиками в вязанных шапочках я видела и сама и даже пыль протерла. Но к содержимому интереса не проявила, а напрасно.

По результатам маминой ревизии стало понятно, что Маринке принадлежала еще одна квартира в Сестрорецке – дивном местечке на берегу Финского залива, официально входившем в состав города. И небольшой домик в Испании. Стоимость недвижимости, указанная в договорах о покупке была способна вызвать панику. Откуда у сестры такие деньги не то, что представить, но и сфантазировать я оказалась неспособна. Не меньше удивлял и тот факт, что Маринка обзавелась недвижимостью в Сестрорецке больше года назад, а в Испании в начале весны. То есть времени на то, чтобы похвастаться у нее было более чем достаточно. Однако она молчала. О новеньких туфлях, шубках, блузках и сумках она рассказывала мне часами. Здесь же, по неизвестной причине, проявила неслыханную скрытность. И это при том, что секреты обычно между нами не водились.

– Сегодня ночуем здесь, – прервала поток моих мыслей мама. – А завтра с утра в банк и к нотариусу.

– Зачем в банк? – не поняла я.

– Ты же не собираешься хранить такие деньги в квартире? – изумилась она.

– Не похоже, чтобы Маринка опасалась за их сохранность, – пожала плечами я. – Такое впечатление, что она держала их для карманных расходов. Примерно как ты в первом ящике комода.

– Не припомню, чтобы у твоей сестры были подобные расходы, – отмахнулась мама, но тут же осеклась и добавила. – И доходы тоже.

Одни и те же мысли назойливо крутились у нас на уме. Откуда у Марины такие деньги? Что заставило ее молчать о них? Не попала ли она в беду в погоне за богатством?

– В любом случае, – настаивала мама. – Нужно завести банковскую ячейку и положить все туда. Пусть лежит до лучших времен. Мало ли что.

Что именно могло случиться уточнять я не стала. До сих пор потряхивало от того тревожного чувства, что настигло меня на пороге нотариальной конторы. Я была бы рада списать все на разгулявшуюся фантазию, да только она всегда была у меня скудной.

– Нотариус говорил, что у Марины есть также счета в банках, – вспомнила я. – Но, врать не буду, слушала я его вполуха и подробностей не запомнила.

– Спросишь еще, – отмахнулась мама. – Сегодня нужно лечь пораньше – завтра будет насыщенный день.

– Мне кажется, ты напрасно так волнуешься. Вполне можем поехать домой, а утром вернуться сюда.

Мама как-то странно посмотрела, а потом, вздохнув, сказала:

– Сегодня домой не нужно. Стас с середины дня у подъезда торчит. Звонил ровно каждые пятнадцать минут на домашний. Я не выдержала, отключила телефон.

– Ясно, – хмуро кивнула я. – Видимо, идея сменить номер мобильного не удалась. Прости.

Она сжала мою руку и ободряюще улыбнулась. Я растянула губы в ответной улыбке, хотя предпочла бы побиться головой о стену. А в идеале понаблюдать как это делает Стас.

В квартире Маринки у меня была собственная комната. О ее существовании она торжественно сообщила мне во время празднования новоселья. Оставаясь у сестры, я всегда ночевала в ней, перебралась туда и сегодня. Мама разместилась в комнате для гостей.

Горилка сразу же забралась на одеяло и вскоре сладко засопела. Мне же не спалось. Мысли о сестре не давали покоя.


Маринка всегда была идеалом для меня. Человеком, на которого я стремилась равняться. При внешней схожести мы были очень разные духом. Возможно, это была еще одна причина нашей близости. Ведь, как известно, противоположности притягиваются.

Она с детства была бесстрашной храброй заводилой. Ей завидовали девчонки и уважали мальчишки. Я гордилась ей. Я всецело полагалась на нее. Всегда.

Из-за разницы в возрасте мы были в разных компаниях в детстве, но она частенько брала меня гулять со своими друзьями, и никто из них не смел ей возразить. Так, однажды я стала свидетельницей их спора. Из-за чего он возник и что было на кону я уже и не вспомню, но подростковое упрямство привело сестру и еще троих ее друзей на кладбище. Победа в споре доставалась смельчаку, осмелившемуся провести всю ночь на кладбище. В те дни родители уехали в город и оставили нас на даче одних, посему Маринка родительского нагоняя не боялась и согласилась.

Я же за сестру переживала люто, ибо точно знала, что страшилок про мертвецов она боялась даже больше, чем слизняков и пауков. Но, не подав виду, сестра отправилась на деревенское кладбище.

Дело было в конце августа, белые ночи остались в прошлом и, хоть и не сразу, но темнота опустилась на поселок. Сразу после этого, двое ее друзей-товарищей признали поражение и покинули кладбище. К середине ночи сдался еще один. Маринка терпела.

Узнав, что сестра осталась совсем одна, я решила, что пропадать лучше вместе. Приготовила чай с бутербродами, сложила плед и, покидав все это в рюкзак, отправилась к ней.

Прислонившись спиной к покосившемуся надгробному кресту, Маринка обхватила тоненькими ручками коленки и звонко отстукивала зубами замысловатый ритм. Она была так бледна, что вполне могла сойти за одного из обитателей здешних мест, которых так боялись мальчишки.

Я уселась рядом с ней и налила горячий чай. Согревшись, сестра строго сказала:

– Родителям ни слова. А то прогоню. И больше никуда с собой не возьму!

– Хорошо, – тут же закивала я.

Так мы и встретили рассвет, закутавшись в один на двоих плед. Так и складывались наши дальнейшие отношения и приключения. Маринка была Дон Кихотом, а я ее верным Санчо Панса.

Но, похоже, сестра поменяла правила незаметно для меня. Только сейчас я ясно осознала, что часть ее жизни оказалась от меня скрыта, спрятана за семью печатями. И что делать с этим открытием я не знала. Также как и не могла понять, когда все началось?

Тогда ли, когда я начала встречаться со Стасом и меньше видеться с ней? Возможно. Но мне казалось, ничего не изменилось. Да, мы реже виделись. Но, с другой стороны, стали еще ближе. Она знала о самом моем сокровенном, ведь только с ней я делилась и мыслями, и чувствами своими.

Или, может, все переменило то ее кипрское приключение? Но ведь это было так давно, больше десяти лет назад…

Еще одним различием между мной и сестрой было то, что по складу ума я была сто процентным гуманитарием, а она, напротив, технарем. Но вечные споры физиков и лириков никогда нам не мешали. Что же касается выбора профессии, то сестре какие-либо мытарства были чужды. Она всегда знала, чего хотела и не боялась это взять. И не так уж и важно, что цель могла меняться на пути.

Заканчивая школу, решила поступать на химфак и поступила. Отучилась четыре курса и передумала. Но прежде чем родные успели заикнуться на тему «Все хорошо обдумай и взвесь». Сестрица уже перевелась на экономический факультет. Так что, семье не пришлось с ней спорить, а осталось лишь восхищаться целеустремленностью и решительностью Маринки.

В этот же год сестрица отправилась на Кипр вместе с подругой, отдохнуть от академических трудов и отпраздновать окончание сессии. Две недели спустя ее подруга вернулась в слякотный февральский Санкт-Петербург, а Маринка задержалась на теплом острове еще на два года. И не просто задержалась, а вышла замуж за местного жителя.

Хотя, конечно, назвать Кирилла местным жителем язык не повернется. Коренной Москвич, он перебрался на Кипр задолго до знакомства с сестрой и работал там по контракту в какой-то финансовой организации. Трудно сказать, чем они приглянулись друг другу, но свадьбу сыграли ровно через месяц после знакомства.

В честь сего события жених арендовал огромную виллу и выкупил билеты в бизнес-классе для всех, кого Маринка пожелала видеть на торжестве. Муж был старше ее на девять лет. Он носил ее на руках и сдувал каждую пылинку. Однако их брак это не уберегло.

Два года спустя Маринка ушла от готового броситься с высокой скалы в море Кирилла. И не к кому-нибудь, а к владельцу его фирмы. Второй муж Маринки, Юра, тоже был русским и сестрицу обожал. Он был старше любимой супруги на пятнадцать лет, но обладал шестью кубиками пресса, темными гипнотическими глазами и редкими навыками, о которых сестрица рассказывала улыбаясь по-кошачьи, а я слушала, краснея до ушей.

Однако и второй муж Маринке вскоре наскучил. Вместе с ним и заморский берег. Сестрица вернулась в родной город, устроилась в солидную фирму и ни о скором замужестве, ни о переезде в другие страны не помышляла. Хотя с Маринкой, конечно, угадать было невозможно.

С обоими мужьями она поддерживала хорошие отношения до самой гибели. Оба они приезжали на похороны, и боль их была столь же сильной, как и моя собственная.

Маринка не скрывала, что оба супруга щедро одаривали ее в браке и выплатили впечатляющие откупные при разводе. Я никогда не интересовалась размером их щедрости. Но в деньгах сестра никогда не нуждалась – в этом сомнений не было. К тому же, она и сама более чем достойно зарабатывала.

«Вот откуда эти деньги и недвижимость, – засыпая, думала я. – А я-то напридумывала, насочиняла…Нет здесь никакой связи с ее гибелью. Это был несчастный случай. Банальный несчастный случай – не больше. Такое может случиться с каждым. И с богатым, и с бедным».


Утром следующего дня мама занялась банковскими делами, а я отправилась к нотариусу. Стоило перешагнуть порог конторы, как я услышала грозный рык Коновалова:

– … если бы ты не была моей дочерью, я бы уволил тебя еще в прошлом месяце!

Дабы не услышать еще чего-нибудь лишнего, я громко хлопнула дверью, возвещая о своем появлении (увлекшиеся ссорой нотариус и его помощница звон колокольчика не услышали). Из кабинета тут же показалась Ярослава, но, вместо того чтобы поздороваться, побежала прочь, на ходу вытирая слезы.

Коновалов пришел в себя быстро, выглянув в коридор выглядел по-деловому, без намека на переживания (а впрочем, вовсе и не обязательно, что он переживал, просто орал, считая крик отличным методом воспитания).

– Присаживайтесь, пожалуйста, Софья Дмитриевна, – указал он на стул и, подождав пока я сяду, продолжил. – Из нашего утреннего разговора я понял, что у вас появились какие-то вопросы касательно завещания вашей сестры.

– Все верно. Разбирая бумаги Марины, я обнаружила документы на недвижимость, – положив перед его носом документы, я подождала пока он изучит их и продолжила. – О ее существовании я не знала. Возможно есть еще что-то, о чем вы хотите мне сообщить? Зная аккуратность сестры в подобных вопросах, я абсолютно уверена, что, если она взялась за составление завещания, то непременно указала…

– Да, это так, – не дослушав перебил он и поморщился, словно от зубной боли. – Ваша сестра действительно указала полный перечень всего своего имущества и реквизиты банковских счетов. Однако… он утерян.

– Простите? – опешила я.

– Понимаете, – покрываясь красными пятнами, стал объяснять он. – У меня работают две помощницы. Одна только что ушла в декретный отпуск, и на ее место я никого не успел взять. А вторая… новенькая.

– Рада за вас, – не зная, что на это ответить, пробормотала я. Он расценил это по-своему.

– Но я заверяю вас, что в самое ближайшее время мы во всем разберемся…

Его речь была длинной и витиеватой, но особой надежды в меня не вселила. Куда мог пропасть Маринкин список и почему не были сделаны копии нотариус и сам не знал. Мне оставалось лишь смириться и терпеливо ждать.

И все же покоя в моей душе не наблюдалось. Натура романтичная назвала бы это предчувствием грядущих испытаний. Я же списывала все на усталость и пережитый стресс, категорически отказываясь прислушиваться к голосу интуиции.

Поглощенная собственными мыслями, я спешила на Таврическую и не смотрела по сторонам, за что и поплатилась. И не только я.

Налетев на проходящую мимо девушку, я едва не сбила ее с ног. Сумка барышни рухнула на асфальт, документы из открывшейся папки разлетелись по улице. Мы тут же бросились их собирать, пока поднявшийся ветер не успел унести бумаги прочь.

– Простите, пожалуйста, простите, – бормотала я, протягивая бумаги девушке.

– Ничего страшного, – заверила она. А я удивленно воскликнула:

– Нина?

– Мои очки… – шаря рукой по асфальту, смутилась она. Похоже, без них я была одним большим цветастым пятном, узнать которое, при всем желании, она не могла.

Я углядела потерю совсем рядом с ее ладонью и поспешно подняла их.

– Держи.

Водрузив на нос очки в тяжелой роговой оправе, Нина взглянула на меня по-новому и широко улыбнулась:

– Сонечка!

Обвив мою шею руками, звонко расцеловала в обе щеки. По-прежнему прижимая документы к груди, затараторила:

– Как же я рада, как рада видеть тебя! Ты прости, пожалуйста, меня бестолковую, что налетела так!

– Что ты, – испугалась я. – Ведь это я иду куда ни попадя!

– Ох, не оправдывай меня! Это все из-за посольства. Уж так я перенервничала, да переволновалась, что ничего не вижу и не слышу теперь!

– Посольства?

– На визу американскую документы подавала, – поспешила объяснить она. – Сегодня собеседование назначили. Здесь, рядышком. Через два дома. Не знаю, дадут али нет. Но уж очень хочется, чтобы все прошло хорошо. У нас проект с одним из американских университетов. Осенью пригласили в Штаты для совместного исследования. А я так растерялась, что даже язык забывать начала, представляешь? Вот ведь балда какая, а готовилась, старалась, и тут, как назло…

– Ничего, – утешала я. – Уверена, что все прошло гладко!

Нина грустно кивнула, но тут же взгляд ее изменился. На щеках появился легкий румянец. Она машинально поправила очки и смущенно сказала:

– Ты прости меня, Сонечка, что я о такой ерунде. Как ты? Как мама?

– Все хорошо, – поспешила заверить я.

Она не поверила. Но с расспросами лезть не стала. Нина хорошо знала всю семью и когда-то была частым завсегдатаем нашей кухни.

Она училась вместе с Маринкой на химфаке, но науку любила страстно и ни с кем ей не изменяла. В отличие от сестры. Их троица (три подруги: Маринка, Нина и Наташа) поддерживала отношения до самой смерти сестры. Девичники случались редко из-за занятости девиц, но неизменно бурно. Меня на них тоже частенько приглашали, оттого девчонки были мне как родные.

Подруги были очень разными людьми. И внешне, и по характеру. Маринка – умница, красавица, воспринимавшая риск как норму жизни. Наташа, чьи движения всегда плавны и неторопливы, а пышные формы неизменно приковывают взгляды мужчин, как и сестра, была склонна к авантюрам. Но, в отличие от Маринки, предпочитала читать о них в книгах. А в жизни действовать словно понаписанному в рецепте: сухо и рационально. Нину же назвать красавицей было трудно, зато умницей несомненно. Высокая и очень худая, она не отличалась красотой изгибов и наличием форм, всегда носила немного странную мешковатую одежду и укладывала скромненькие волосики в забавный пучок на макушке. Огромные очки прятали ее красивые глаза и были слишком велики для тоненького личика. Зато ее академические и научные успехи били все возможные рекорды. Она приносила родной кафедре, на которой осталась преподавать после окончания учебы, весомые гранты. О химических элементах говорила с таким же придыханием, как женщины о любовниках, и в серьез собиралась посвятить жизнь науке, отказавшись от мирских удовольствий. К счастью, последнее ей пока не удавалось.

Обеих я последний раз видела на похоронах сестры. О том же сейчас подумала и Нина. Ее ясно-голубые глаза сделались печальными. И это было заметно даже за толстыми стеклами очков.

Неожиданно, из объемной сумки Нины раздалась знаменитая ария. Тут же, всучив мне бумаги, она принялась перерывать свой баул и через пару минут преуспела (я бы, признаться, за такое время точно не справилась, при таком-то размере сумки).

Разговор оказался короче поисков. Заверив звонившего в своем скорейшем прибытии на место работы, Нина простилась.

– Я должна бежать, – расстроилась она, но тут же просияла. – На следующей неделе мы с Наташкой планировали встретиться. Посидеть, поболтать о девичьем. День пока не понятен, так как она в Москве и не знает, когда вернется. Но…присоединяйся?

– Я буду очень рада, – искренне обрадовалась я. – Присоединюсь с удовольствием. В любой день. Я сейчас… в отпуске.

Рассказывать о проблемах со Стасом я была не готова. Да и их расстраивать лишний раз не хотелось. Ведь будут переживать как за самих себя, мне ли не знать?

Простившись с Ниной, я поспешила домой. Но возвращаясь, чувствовала себя совсем иначе. Настроение поднялось, и грусть заметно отпустила.

Мама уже успела вернуться. И даже завтрак приготовить. Уплетая яичницу, я пересказала свой разговор с нотариусом. Работу последнего мама прокомментировала кратко, но емко и абсолютно нецензурно.

– Все деньги я положила в ячейки, – перешла к своим утренним делам она. – Доступ будет у тебя и у меня. В одну они не поместились, пришлось арендовать три. Я также оставила немного рублей в коробке. Учитывая злопыхательства Стаса, тебе сейчас не лишние.

– Да, – согласилась я. – Маринка и с того света обо мне заботится…

– Вчера в документах я также нашла несколько договоров с банками на открытие счетов. Позвонила им, спросила о балансе.

– Так они тебе и сказали, – фыркнула я.

– А чего же не сказать? – хмыкнула мама. – Я Мариной представилась. Это внешне не сойду, а по голосу им не отличить.

– Подожди, – удивилась я. – Как же кодовое слово? Или что они там спрашивают?

– Родная, – улыбнулась мама. – Я что, девичью фамилию собственной сестры не знаю?

– Ладно. Молчу. Что узнала?

Мама всего лишь назвала сумму. А я зашлась кашлем, подавившись яичницей. Ей же удивляться не приходилось, так как она успела успокоиться. Я же была, мягко говоря, огорошена.

– Нет ли здесь ошибки, мама?

– Никакой, – заверила она. – Маринка оставила тебе целое состояние. В список богатейших по версии «Форбс» не попадешь, но до старости хватит. Если без фанатизма тратить, конечно.

Я молча вертела в руке вилку, обдумывая услышанное. Но как относиться к этому и собственным чувствам не знала.

– Я, наверное, должна верещать от радости и судорожно составлять список хотелок? Так, если верить кино, реагируют на свалившиеся богатства простые смертные?

– В кино так, – согласно кивнула она. – Только ничего ты не должна. Родного человека никакие деньги не заменят. Так что, можешь обойтись без визгов и писков. Я лично радуюсь только тому, что теперь ты не зависишь от Стаса и его выкидонов.

– Была бы Маринка жива, она бы ему…

Не договорив, я вдруг уронила лицо на ладони и беззвучно зарыдала. Мама поспешно обняла меня. Едва сдерживаясь сама, она ничего не говорила. Просто гладила по волосам и давала мне время и возможность успокоиться.

– Может мне остаться? – некоторое время спустя, спросила она.

– Вот еще, – нахмурилась я. – Не забывай, это был наш общий с Маринкой подарок. И твоя задача отдохнуть так хорошо, как никогда не отдыхала.

На восьмое марта мы подарили ей, скинувшись пополам, поездку в Карловы Вары на две недели. Она включала в себя разнообразные экскурсии и все представленные на курорте процедуры. Из Чехии она должна была улететь прямиком в Италию, где последние несколько лет жила ее подруга. Две летних недели в году мама грелась у нее, две зимних Саша мерзла у нас, посещая все театры и выставки, которые были в городе на момент ее визита.

Идея подарить поездку и совместить ее с дальнейшим отдыхом принадлежала сестре, и никто из нас не сомневался, что маме понравится. Только предвидеть обстоятельства, при которых ей придется улетать, мы были не в силах.


– Ты успела собрать вещи? – пока мама ничего не удумала, строго спросила я.

– Успела, – кивнула она. – Осталось только забрать.

– Тогда поехали, – поднимаясь решительно сказала я.

– А Стас? – испугалась мама.

– Разберусь, – отмахнулась я. – Вылет через четыре часа, лучше, если домой поедем сейчас. С запасом.

Вопреки нашим опасениям Стаса во дворе не оказалось. Соседка со второго этажа, старая сплетница, доложила, что боевой пост мой бывший покинул ближе к утру и был очень и очень недоволен. Пожалуй, впервые порадовавшись глазастости бабки, страдающей не только излишним любопытством, но и бессонницей, мы поднялись на наш этаж.

Покинув квартиру так же как попав в нее, без всяких приключений, загрузили чемоданы в машину и, не задерживаясь, умчались прочь. Выдохнув с облегчением, я посмотрела на часы. В запасе у нас был целый час.

– Кстати, – покосившись на маму, заметила я. – У кого-то первый день отпуска, а проставиться этот кто-то так и не пожелал.

– Вызов принят, – кивнула она, и мы завернули в ближайшую кофейню, где и скоротали в приятностях и со сладостями оставшееся время.


Вернувшись на Таврическую, я забрала Горилку и отправилась с ней гулять по городу. Прогулка затянулась на несколько часов. Мысли, против воли, вновь устремились в прошлое.

Вечер, когда я последний раз видела сестру живой, запомнился мне до мельчайших подробностей. Умей я рисовать, смогла бы каждое мгновение, каждый ее жест и движение ресниц отразить на бумаге.

Меня не посещали ни предчувствия, ни непонятные тревоги или ожидания. Это был обычный вечер. Очень теплый, нежный и родной. Мы посидели по-семейному за вкусными пирожными и душистым чаем. Болтая о важном и не очень, о грустном и смешном.

Маринка должна была улететь в очередную командировку. И, как обычно, оставляла Горилку на мое попечение. Улетая в один город, она частенько меняла маршрут, и к первоначальному пункту назначения легко могли добавиться еще несколько. По этой причине дата возвращения часто менялась. Но она всегда звонила мне или, при сильной занятости, писала смс, предупреждая о своих планах.

Прощаясь, она отдала мне на руки собаку и, смеясь, заметила:

– Держи крепко и никому не отдавай – это самое ценное, что у меня есть. Только тебе и могу доверить.

– Ожидания твои оправдаю всецело, – по-военному ответила я, но, не выдержав, рассмеялась.

Маринка с несвойственной нежностью погладила меня по голове и тихо сказала:

– Я знаю. Люблю тебя, сестренка.

Я звонко чмокнула ее в щеку. Мы рассмеялись в унисон. Но вдруг сестра стала серьезной и сказала:

– Знаешь, иногда нужно рискнуть всем, чтобы достичь мечты. А иногда – отпустить все и просто идти дальше. И в том и в другом случае – главное лишь одно.

– Что?

– Ничего не бояться. И не предавать. Прежде всего себя.

Я смотрела в ее такие же темные, как мои собственные, глаза. В них было столько нежности, тихой грусти и отваги.

– Тогда я больше не буду. Не буду бояться. И не предам. Ни себя, ни тех, кто идет со мной.

– Обещаешь?

– Клянусь.


Засыпая вчера вечером, я думать не думала о будущем и своих планах на него. Все мои мысли и чаянья были обращены к прошлому. Воспоминания правили балом.

Однако уже в восемь сорок семь утра пришлось сделать резкий поворот и вернуться как к насущному, так и грядущему.

Заварив утреннюю чашку чая, я вышла на балкон и улыбнулась предстоящему дню. На смену дождливому и холодному июню пришел июль и, судя по всему, принес с собой долгожданные солнце и тепло. Легкий ветерок с набережной игривостью потревожил мои волосы, защекотал шею. Из булочной в соседнем доме доносился манящий аромат свежеиспеченного хлеба и корицы.

Я блаженно потянулась, и впервые за долгое время нотки оптимизма вновь заиграли в моей душе. Но тут я посмотрела вниз и среди машин, припаркованных на улице, увидела «Порш» Стаса. Привалившись к капоту, он смотрел прямиком на Маринкины окна, и, конечно, мое появление не осталось незамеченным. Наши взгляды встретились. Вздрогнув, я расплескала горячий чай. Несколько крупных капель упало на пол, ночную сорочку и обожгло руку. Поморщившись от боли, я в досаде поспешила скрыться в квартире. Стас же послал мне вслед воздушный поцелуй.

Бросив кружку в мойку, а ночнушку в стиральную машину, я в большом гневе и совершенной наготе прошествовала в свою комнату. Под трынчание телефона я неспешно натянула шорты и майку. Отвечать не хотелось, но особого выбора не было.

В Маринкином доме домофона в привычном смысле этого слова не было. При появлении гостей с жильцами связывалась охрана. Зачем мне звонят сейчас я понимала прекрасно.

– Да? – хмуро ответила я, и вежливый охранник возвестил о появлении Стаса.

– Не пускайте его, – попросила я. – Данный господин мне больше не знаком.

Охранник заверил, что меня никто более не потревожит и простился. В его заверения я верила мало, а в настойчивости Стаса не сомневалась. Хотя и не видела абсолютно никакого толка в его поведении. Ну, увидит он меня, наговорим друг друга гадостей, а дальше что? Жил бы себе дальше, глядишь и нашел бы ту, что лучше или хотя бы проще меня.

Звонками меня больше никто не донимал. Тот факт, что я сменила номер мобильного, а в квартире Маринки домашнего не было, стал тому причиной.

Однако и Стас сдаваться явно был не намерен. Он демонстративно и с удобствами устроился в салоне новенькой машины, давая понять, что отступать не собирается. При этом, машина служила ему и офисом (без ущерба для бизнеса, он работал удаленно на ноутбуке), и рестораном (курьер уже привозил ему завтрак и, при желании, доставит обед, ужин и полдник). Место для парковки он также выбрал максимально удобное для себя – окна квартиры и вход в подъезд были как на ладони. Покинуть дом, минуя встречу с ним, я не имела ни единого шанса.

Можно было бы, конечно, как героиня детективного фильма, нацепить парик или широкополую шляпу и, надеясь на удачу, попытаться проскочить. Но в то, что он меня не узнает, верилось мало. К тому же, на улице было ветрено, и шляпа с моей макушки могла соскочить в самый неподходящий момент. Париков в гардеробе сестры и вовсе не было.

Одно несомненно. Упрямства мне, как и ему, было не занимать. По началу я то и дело поглядывала в окно, надеясь, что он одумается и уедет. Благо, что лишь одна комната выходила во внутренний просторный и засаженный сиренью двор, а остальные на улицу, и за Стасом я могла наблюдать с разных ракурсов. Без всякого, впрочем, удовольствия.

Но вскоре мне это надоело и я, удивляя саму себя, успокоилась. Включила телевизор и с большим интересом посмотрела фильм, на который не находила времени еще с новогодних каникул.

Два часа спустя я смогла убедиться, что Стас все там же. Но ни приступа печали, ни злости это не вызвало. Одна лишь досада, что в столь прекрасный день мы с Горилкой вынуждены томиться в четырех стенах. В конце концов, я не имела такого количества свободного времени со времен школьных каникул и была не прочь потратить его с пользой и удовольствием или хотя бы с чем-то одним.

Несколько экономических кризисов назад в родном отечестве возникло целое движение людей, переживавших неприятности на пляжах Таиланда или схожих с ним стран. В массе своей это были менеджеры высшего и среднего звена. То, потеряв работу и не имея возможности найти позицию того же уровня, на меньшее они не соглашались и меняли душные кабинеты на райское побережье. В зависимости от своего финансового положения, они либо тратили накопления, либо сдавали свое жилье здесь и на полученный доход припеваючи жили на чужбине. Разница в курсах валют и бедность населения временной родины позволяла им наслаждаться жизнью без ущерба для кошелька и беречь нервы и силы для новых карьерных побед, которые должны были случиться по мере стабилизации экономики. Позже к ним добавились и те, кто не терял работу, но имел возможность работать удаленно под понравившейся пальмой.

Среди моих друзей и даже сокурсников было несколько, кто однажды решился пойти по подобному пути и не пожалел. Вот и я, окончательно убедившись в том, что работы в родном и любом другом крупном городе для меня нет и в ближайшей перспективе не будет, всерьез собралась покинуть пределы родины и присоединиться к таким же как и я вынужденным изгнанникам. Хотя, пляжи Таиланда, Вьетнама или Индии – не леса Тайги и холода Сибири. Глядишь, через неделю – другую, я полюбила бы свое изгнание. О том, что через несколько дней меня начала бы душить скука, я старалась не думать. Вопрос с деньгами должна была решить продажа машины. Но момент прощания с любимой Апельсинкой (так я ласково именовала свой любимый «Мини Купер»), оттягивала как могла и начала с восстановления загранпаспорта. Мой остался у Стаса, получить его назад не было ни единого шанса, посему пришлось подавать заявление об утрате.

Сегодня же, благодаря Маринке, я стала обладательницей миллионов, и надобность продавать любимую машину отпала. Однако покинуть родину все также не получалось, паспорт пока готов не был.

Переехав к сестре, я наивно надеялась, что Стас угомонится, но теперь стало совершенно понятно, что это не случится. Таврическую мне также придется покинуть. Уезжать из города далеко я по неведомой причине побаивалась (человек, склонный к суевериям, назвал бы это предчувствием). Оттого подумывала улизнуть куда-нибудь в пригород. К речке, в тишь да гладь.

Посмотрев на Горилку, я спросила:

– Что пес, поедем на природу?

Горилка радостно тявкнула и, вильнув хвостом, умчалась в спальню. Пару секунд спустя, она положила у моих ног любимую игрушку – погрызенный красный мячик. Мячик был небольшой и купленный специально для нее. Он был изготовлен из резины и, несмотря на свой размер, был довольно тяжел. Зато острые Горилкины зубы ему были нипочем, и уже полгода он служил верой и правдой.

– Берем все, что скажешь, – засмеялась я и, вооружившись планшетом, добавила. – Осталось только решить куда путь держать.

Горилка вновь убежала из комнаты. Но на этот раз она не появилась с игрушкой в зубах. Зато раздалось подозрительное шкрябанье из коридора.

– Горилка! – прикрикнула я, ленясь оторваться от планшета.

Но она не унималась, и пришлось пойти посмотреть, что творит обычно спокойная и послушная собака. Увидев меня, с удвоенным рвением Горилка начала лаять и шкрябать комод.

Небольшой комодик ручной работы стоял у входной двери. Маринка хранила в нем всякую деребедень, которой надлежало все время быть под рукой. Его содержимое я не разбирала, поскольку после находок в гардеробной попросту потеряла интерес к уборке.

Предположив, что один из ящиков отведен под игрушки собаки, я выдвинула нижний, тот, что не давал покоя Горилке. Так и есть, пара комбинезонов с забавным рисунком на случай непогоды, несколько ошейников и разные игрушки. Взяв потрепанного кролика с оторванным ухом, я спросила:

– Его тоже берем?

Но Горилка на мой вопрос никак не отреагировала. Вернее, проигнорировав его, вновь начала лаять. При этом, будучи маленького роста и не дотягиваясь даже до второго ящика, она еще и подпрыгивала на впечатляющую высоту.

– Ладно, ладно… – призвала я к порядку и стала под ее бдительным взглядом открывать один ящик за другим.

В верхнем обнаружилось несколько связок ключей. Одна из них была от моей, вернее, нашей со Стасом, квартиры, другая от маминой. Еще две запасные пары от Таврической. Их я узнала без труда – точно такие же болтались в моей сумочке. Но были и ключи, видеть которые мне раньше не доводилось.

Должна признать, что обо всем, что касалось Маринкиного наследства, также как и ее гибели, я старательно не думала. Пожалуй, если бы не звонок нотариуса и не разлад со Стасом, я бы и дальше продолжала в том же духе. Но все сложилось так, как сложилось и мои желания роли больше не играли. Все это время я откровенно пряталась и…боялась. Теперь же такой возможности больше не было.

И еще. Перед смертью сестры я обещала ей, что больше не буду бояться. Пора выполнять обещания.

Под бдительным взглядом Горилки я бросила все незнакомые ключи в сумку. Из гардеробной достала коробку с забавными лосиками. Документы на квартиру в Сестрорецке лежали сверху. В файлике также была визитка председательницы домоуправления.

Документы сестры отличались невиданным порядком. Маринка, конечно, всегда была аккуратной, но здесь…складывалось такое ощущение, что она готовилась к тому, что я буду разбирать ее бумаги и сложила их в идеальном порядке. Более того, даже нужными контактами снабдила.

Как говорил один очень известный киноперсонаж, блестяще сыгранный Фаиной Раневской, – «управдом – друг человека». Мария Степановна, судя по всему, этот девиз взяла на вооружение. К моему звонку отнеслась с большим вниманием и вызвалась оказывать всяческое содействие. В чем именно, я уточнять не стала. Но поблагодарила.

Рабочий день Марии Степановны заканчивался в шесть вечера. До этого времени она обещала меня ждать. Мне нужно было минут сорок, максимум час, чтобы добраться до Сестрорецка. Это при нормальном раскладе. А при дежурившем во дворе Стасе …

Помня о том, что проблемы нужно решать по мере их поступления, я бросила в небольшую спортивную сумку игрушки Горилки, пару платьев и купальник сестры (фигуры у нас с ней были очень похожи, поэтому в том, что сидеть они на мне будут превосходно, я не сомневалась). На том сборы и кончились.

Хмуро взглянув в окно, я смогла констатировать, что Агапов все еще на боевом посту. И тут…

Сама Судьба вмешалась, одарив меня столь необходимым везением.

Проблемы с парковками в центре существуют во всех крупных городах, и Санкт-Петербург, конечно, не исключение. Таврическая в будний день, тем более.

Подле машины Стаса было одно свободное место. По какой-то причине, с самого утра никто на него не претендовал. Сейчас же, белый «Лэнд Ровер» ювелирно въехал в крошечное пространство. Владелец покинул машину, поставив ее на сигнализацию, и скрылся за углом.

Стас в этом угрозы не усмотрел. А зря. «Лэнд Ровер» намертво замуровал его в ряду припаркованных машин. Теперь выбраться Агапову было невозможно.

Язвительно улыбнувшись, я быстро вызвала такси. Не прошло и семи минут, как водитель позвонил, возвестив о своем прибытии.

Повесив сумку на плечо и, прижав Горилку к груди, я покинула квартиру сестры. Предчувствуя грядущую бурю, я нервно закусила губу. Но проходя мимо охранников решила, что помочь красивой девушке – святая обязанность мужчины.

Оба широкоплечих удальца смотрели на меня с большим интересом. Стас наверняка успел поскандалить с ними утром. И к моим просьбам парни, очевидно, были готовы.

Изображая сироту казанскую (это было не трудно, ибо ею я себя в данный момент и ощущала), я проблеяла:

– Простите, вы не могли бы…

– Да? – как по команде, вытянули шеи и расплылись в улыбке они.

– Проводить меня до такси?

Оба молодца заверили меня в готовности помочь. Опережая друг друга (и забыв про пост охраны), поспешили на помощь. Первый подскочивший взял из моих рук сумку. Второму ничего не осталось. Но, похоже, он не прочь был поносить на ручках меня и Горилку. Я ласково улыбнулась обоим и поспешила к выходу.

Дальше события развивались словно в кино. Машина ждала меня прямо напротив подъезда. Дом я покинула в окружении охраны. Один телохранитель шел впереди, второй прикрывал спину. Быстро открыв дверь машины, первый пропустил меня вперед и прикрыл автомобиль мощным телом. Второй с суровым видом бросился наперерез Стасу.

Я бросила ошалевшему водителю: «Гони. Плачу вдвойне!». Машина тут же сорвалась с места.

Агапов попытался прорваться, но с двумя бравыми шкафами ему было не справиться. Его схватили за руки и держали до тех пор, пока мое такси не покинуло улицу.

– Стойте!

Испугавшись моего окрика, водитель резко ударил по тормозам, ожидая очередной напасти, резко обернулся.

– Я выхожу здесь, – протягивая тысячную купюру, сказала я. Выпучив до неприличия глаза, он спросил:

– Где здесь?

– Здесь – это тут, – с умным видом, заявила я и покинула такси.

Реакция водителя была понятна – он всего-то и успел объехать дом. Но дальше мне было и не надо – здесь была припаркована Апельсинка. Вчера, вернувшись домой, свободного места на своей улице я не нашла и очень расстроилась. Вечером же, когда рабочий день близлежащих офисов окончился и появились свободные места, мне было лень покидать квартиру и переставлять машину. Сегодня же я откровенно радовалась вчерашней неудаче.

Бросив сумку в багажник, я плавно тронулась и помчалась навстречу новой жизни и неминуемым неприятностям.


Квартира Маринки располагалась в Курортном районе Петербурга, славном и уютном городке Сестрорецке. Несмотря на размер города, достопримечательностей у него была масса. Прежде всего, он, конечно, славился зелеными парками, родниками и чистыми пляжами. Последних здесь было в избытке – от пляжа на берегу Финского залива до диких пляжей на берегах проходивших через город рек и озера.

В тот момент мне по наивности казалось, что это место – именно то, что нам с Горилкой сейчас нужно.

Многоэтажные дома стояли в самом центре Сестрорецка и составляли его меньшую часть. Частный же сектор располагался преимущественно у воды, в тихих дюнах или шумящих кронами деревьев берегов. И чем ближе был берег и тише место, тем дороже стоила недвижимость и богаче были дома. Впрочем, обветшалые, еще финские, постройки здесь тоже то и дело встречались, и охотников за землей, на которой они построены, было не мало.

Миновав оживленные улицы, я проехала несколько величественных особняков, что, словно соревнуясь друг с другом в красоте и количестве видеокамер на заборах, растянулись по обе стороны безлюдной дороги. И оказалась в зеленом лесу, где так маняще наливалась земляника.

Несмотря на отсутствие людей, безлюдным это место я бы назвать не решилась. Среди высоких и стройных деревьев легко различались протоптанные дорожки. При желании вполне можно было разглядеть в дали переливающийся на солнце залив.

Параллельно его берегу и была проложена дорога. К слову, находилась она в практически идеальном состоянии и на лесную при всем желании не походила.

Сделав очередной поворот, я неожиданно уперлась в высокий кирпичный забор с красивыми коваными воротами. Бдительное око видеокамеры сразу же устремило на меня свой взгляд.

Открыв окно, я позвонила в переговорное устройство и, против воли, робко произнесла:

– Добрый день. Меня ожидает Мария Степановна, я…

– Да-да, – поспешно ответили мне, и ворота сразу же стали открываться. – Она предупредила. Проезжайте, Софья.

На подъезде к Сестрорецку я позвонила управдому еще раз. Мы договорились встретиться с ней у квартиры Маринки. Мое стремление заручиться ее поддержкой объяснялось просто: из документов сестры я так и поняла, какой у ее квартиры номер (были указаны только номер дома и корпус) и подозревала, что, как и на Таврической, там может быть установлена сигнализация (только в этот раз код от нее мне не известен).

Едва увидев ворота Маринкиного дома, я уверилась в правильности своего решения. Подозреваю, что без предварительного звонка меня бы сюда на пушечный выстрел не пропустили.

Нарочито медленно я двигалась по мощеной тротуарной плиткой улице, разглядывая попадавшиеся на встречу дома. Признаться, из всех жилых комплексов, которые мне доводилось видеть в родном отечестве – этот, без сомнения, лучший и совершенно непохожий на остальные. Именно этим, видимо, и объяснялась баснословная стоимость квартиры.

Собственно, квартир в общепринятом смысле здесь и не было. На просторной территории было построено всего четыре дома, каждый состоял из двух таунхаусов.

«Всего восемь владельцев, включая Маринку», – решила я и непонятно чему обрадовалась.

Прилегающая к домам территория была обширна и засажена плодовыми деревьями и кустарниками. Их радующая глаз зелень практически полностью скрывала высокий забор, да и сами дома друг от друга.

Посреди дороги, разделившей улицу на две части, была разбита аллея. Роскошная сирень всех оттенков буйно цвела на ней, окутывая дурманящим запахом округу. На песчаной дорожке были установлены четыре деревянные скамейки, каждая аккурат напротив одного из домов. До того как зацвела сирень, здесь царили яблони, и уже различимые райские яблочки были тому подтверждением. Аллея же не только была превосходным украшением комплекса, но и позволяла жителям домов избегать излишнего внимания соседей – из дома напротив невозможно было увидеть окна первого этажа.

Дома также были разделены между собой детской площадкой и фонтаном, построенными напротив друг друга. По их периметру тоже росли плодовые деревья, даря тень отдыхающим и приватность соседям.

Таунхаус сестры я узнала сразу, еще до того, как увидела управдома. Практически у всех ее соседей лужайки были подстрижены на манер английских газонов. И только Маринкина грела сердце яркими цветами.

Каждый таунхаус представлял собой половину дома. В каждом по два этажа и мансарда. На втором этаже просторная терраса. Небольшая лужайка была у входа и побольше за домом (ее мне еще предстояло увидеть).

Марина засадила практически все пространство. Под окнами первого этаже рос породистый, пышный, словно лучший из роз, шиповник. Ближе к тротуару его сменяли кусты пионов. Я насчитала три разных сорта. За домом правили балом кусты жасмина. Но часть задней лужайки осталась не тронута растениями – на зеленом газоне было оборудовано пространство для пикника.

С видом знатока Мария Степановна изучала пионы сестры. О, они стоили того, чтобы на них посмотреть! Занятие сие оказалось настолько увлекательным, что мое появление она пропустила.

Заметив мою машину у самого подъезда, она спохватилась и, натянув профессиональную улыбку, поприветствовала:

– Добрый день, Софья. Надеюсь, вы нашли дорогу без труда?

– Здравствуйте, – улыбнулась я. – Да, это оказалось совсем не трудно.

– Уверена, что вам здесь понравится, – обведя взглядом вверенные ей просторы, заверила Мария Степановна. – Все ваши соседи люди приличные. Состоятельные. Шумных нет. Часть таунхаусов и вовсе пустует большую часть года.

– Отчего так? Места красивые…

– У большинства жильцов, – снисходительно улыбнулась она. – Это не единственное и даже не второе жилье. Приезжают по мере возможности и желания, конечно.

Мария Степановна направилась к дому. Но я не спешила, и ей пришлось вернуться.

– Есть ли в доме сигнализация или какая-то система безопасности, которой мне следует научиться пользоваться?

– Нет, – покачала она головой. – Комплекс охраняется круглосуточно. По периметру установлены камеры видеонаблюдения. При необходимости на адрес выезжает патруль. Но на дома отдельно сигнализацию не ставили.

– И часто она возникает?

– Кто? – подняла тщательно накрашенные брови управдом.

– Необходимость в вызове патруля.

– Нет, такого не было, – заверила она, и я сразу же поняла – врет. Но вежливо улыбнулась, демонстрируя полнейшее доверие.

– Тревожных кнопок в домах тоже нет, – продолжила управдом. – С охраной всегда можно связаться по телефону в доме, просто набрать номер один. А если наберете номер два, то попадете на меня.

– Очень удобно, – кивнула я, знать не зная, чем меня так интересует охрана поселка. – Значит, охранники на территории комплекса не находятся. Тогда где же?

– Рядом офис охранного агентства. Минут десять-пятнадцать на машине, – не смутившись моему вопросу, пояснила она. – Наша служба в том же здании. Мы обслуживаем не только этот комплекс, но и еще несколько в Курортном районе.

– И особняки?

– С ними работают только охранники, управдомы там без надобности, – не скрыв грусти, пояснила она.

Последующие минуты Мария Степановна расписывала мне преимущества комплекса, процедуру оплаты счетов и прочие бытовые мелочи. Я слушала внимательно и кивала. Хотя, сказать по правде, информация о соседях интересовала меня куда больше. Но этой темы она старательно избегала.

Достав из сумки ключи, я сказала:

– Не знаю какой из них подойдет.

Мельком взглянув, Мария Степановна, сразу же определила:

– Вот этот.

Бросив второй комплект обратно, я поспешила открыть дверь. Замок легко поддался. Ключи подошли идеально.

Вознамерившись войти в дом, Мария Степановна начала:

– На первом этаже находится…

Я тут же прикрыла дверь. Вышло невежливо, я едва не прищемила управдому нос. Но, вновь удивляя саму себя, я решила, что пока лично не осмотрю каждый угол, за порог не пущу никого чужого.

Стараясь исправить собственное невольное хамство, я долго и пламенно благодарила ее за помощь. Но с облегчением вздохнула, лишь когда она ушла.

Я и самой себе не могла бы объяснить откуда взялась эта странная тревога. Боялась ли найти что-то компрометирующее сестру? Стала ли мне казаться ее гибель неслучайной? Или я попросту запуталась в собственных мыслях и чувствах?

Вопреки законам логики ответ на все три вопроса был один: да. Да, я боялась, стала сомневаться в случайности произошедшего и абсолютно запуталась.

Горилка резво потрусила по коридору и скрылась в одной из комнат. Собака явно жила здесь и ничего пугающего не видела. Наоборот, она вернулась к себе домой. Я же с опаской заглянула в первую комнату и огляделась. Ничего страшного не произошло. Потихоньку, шаг за шагом, я успокоилась и принялась осматривать дом уже с интересом, а не страхом.

На первом этаже располагались просторная кухня-гостиная, окна которой выходили на улицу, небольшая спальня и кладовая, размером со среднестатистическую однокомнатную квартиру. Под лестницей была дверь, ведущая в гараж (абсолютно пустой в настоящее время). Из холла можно было выйти на задний двор, где я и обнаружила великолепнейшие кусты жасмина.

Жемчужиной второго этажа, несомненно, была терраса. Просторная, декорированная марокканской плиткой, обставленная удобной плетенной мебелью, она была просто великолепна. По периметру в вазонах ручной работы росли цветы и небольшие тщательно подстриженные деревца. У нее был всего один минус –соседство с точно такой же, только совершенно пустой, террасой соседей.

Прислушавшись, я констатировала, что соседний таунхаус необитаем. Хотя, возможно, его владельцы сейчас на работе или, напротив, уехали в отпуск.

Отложив мысли о соседях на потом, я вернулась в дом. Вход на террасу вел из просторной гостиной с камином из белого камня. Комната была залита светом и казалась невероятно уютной и домашней. Диван и кресла были глубокими и мягкими, небольшой ковер из длинного ворса теплым и пушистым. Здесь несомненно было хорошо в любую погоду.

Посмотрев на одно из кресел, я заметила мягкий плед и легко представила себе Маринку, завернувшуюся в него с носом и читающую увлекательную книгу.

Сердце предательски дрогнуло. Стараясь не поддаваться тоске, я тряхнула головой и продолжила осмотр. Следующая комната оказалась спальней сестры. На туалетном столике стояли ее любимые духи. Поверх покрывала лежал шелковый халат.

Из спальни вела дверь в гардеробную. Она была столь же обширна, как и на Таврической, но большая часть шкафов оставалась пуста. Похоже, Марина бывала здесь значительно реже, чем дома.

Из гардеробной можно было пройти в просторную ванную (ее описание заслуживает отдельной главы). И еще одну комнату. Она была совершенно пуста.

Я прикрыла глаза, пытаясь справиться со слезами. У моей сестры могли быть от меня секреты. Их могло быть много. Пусть так, я смирюсь. Но это вовсе не значит, что я не знала ее или, что она не любила меня. И стоя в этой комнате я понимала со всей ужасающей силой своей утраты, о чем мечтала Маринка, находясь в ее стенах. Это должна была быть детская. Когда-нибудь это должна была быть детская.

Я поспешно покинула комнату, плотно прикрыв дверь. Дышать стало чуть легче. Скорее из упрямства, чем из интереса, я вновь стала бродить по дому.

На третьем этаже – мансарде, было еще несколько комнат. Три из них оказались пусты. Просторная ванная и гардеробная обустроены, красиво декорированы, но в них не было ни единой вещи хозяйки. Ничто не вызвало у меня эмоций. Судя по всему, сестра просто не придумала, что с ними делать. Зато последняя комната была продумана до мельчайших деталей.

Только окна этой комнаты выходили сразу на обе стороны дома: улицу и задний двор. На покатой крыше мансарды также было несколько небольших окон. Сквозь них можно было бесконечно долго любоваться звездами и дождем.

Марина не любила холодные тона в интерьере, и они присутствовали только здесь. Стены отделаны акварельно-мятным цветом, невесомые шторы были на несколько тонов светлее, но сочетались идеально со всем убранством комнаты. Возле окна стояло большое мягкое кресло, в которое так удобно было бы забраться с ногами и читать. А когда стемнеет, включать торшер, чьи отблески, отражаясь в цветном стекле, падали бы на страницы книги. Я коснулась плюшевого пледа на подоконнике кресла. Он был точно таким же, как и в гостиной. Один – для нее, второй – для меня.

Спустившись вниз, я достала вещи из машины и перенесла их наверх, в мансарду. Следящая за каждым моим движением Горилка, довольно тявкнула.

Все мои страхи исчезли также внезапно как и появились. Теперь я чувствовала себя здесь как дома. Все казалось родным и близким. Во всем была видна рука сестры, ее забота обо мне. И это грело душу.


Первая ночь на новом месте прошла в сладком сне. Утро началось с заливистого пения птиц под окном. Блаженно потянувшись, я несколько минут любовалась в оконце над моей головой ясным небом и проплывающими по нему барашками-облаками.

Но Горилка желала гулять и завтракать и неги моей не разделяла. Словно маленький ураган, она с разбега запрыгнула на кровать и начала нарезать по ней круги, весело фыркая и то и дело на меня наступая.

С большим трудом сдерживая смех, я сказала:

– Твое воспитание совершенно никуда не годится.

Устыдившись, она притащила мне один тапок (попутно загнав второй под кровать). Мир был восстановлен. Натянув шорты и майку, я на ходу убрала волосы в хвост и отправилась на прогулку.

Будучи гражданкой безработной и располагая неограниченным количеством времени, на собаке я решила не экономить. Прогулка затянулась почти на час. Зато возвращались мы довольные друг другом и с отличным аппетитом.

Дверной звонок раздался как раз когда я допивала чай. Испуганно вздрогнув, я замерла. Первая мысль была о Стасе. Но, напомнив себе, что он знать не знает, куда я уехала, приободрилась. Мысль о возможности вызывать охрану и выдворить его за территорию комплекса, также прибавила мне уверенности.

За дверью, приятно улыбаясь, стояла немного полноватая женщина лет пятидесяти. Увидев меня, она вздрогнула и немного побледнела.

– Ох, как похожи… – пробормотала незнакомка и смутилась. – Простите, меня зовут Клавдия, я домработница Марины Александровны. То есть, была ей и…

– Проходите, – посторонилась я, приглашая в дом совершенно растерявшуюся женщину.

Горилка радостно бросилась ей на встречу. Подхватив ее, Клавдия прижала к сердцу вертящуюся собаку и ласково заговорила:

– Ой, ты моя дорогая, ой, ты моя хорошая…

Реакция Горилки сказала мне все, что я желала знать. Не спросив, я налила чай и поставила чашку перед гостьей.

– Присаживайтесь. Мы как раз завтракаем.

– Что вы, – засмущалась она. – Я зашла, чтобы…

– Вот и расскажете за чашкой чая, – улыбнулась я. – Так всегда лучше получается.

Несколько конфет спустя я уже знала, что большую часть жизни Клава проработала научным сотрудником в НИИ. Одна воспитывала дочь. Ни мужа, ни родственников, способных помочь, у женщины не было. В конце девяностых стала подрабатывать уборкой квартир у состоятельных новых русских в своем же доме. Со временем число ее клиентов разрасталось, а НИИ, напротив, хирело и, наконец, приказало долго жить.

На сегодняшний день ее дочь уже взрослая и замужняя женщина, но бросить работу и посвятить себя внукам Клава отказывается. Несколько лет назад она окончательно переехала в Сестрорецк (под закат СССР она получила здесь небольшую двушку-распашонку), оставив городскую квартиру дочери, и трудится сразу в нескольких домах. В свободное же время нянчит внука-карапуза.

В «Сиреневой гавани», а именно так назывался жилой комплекс, где я ныне обитала, она работала с момента заселения, причем у всех соседей разом.

– Как же у вас времени хватает? – искренне удивилась я.

– Так, ведь не во всех домах живут, – развела руками Клава. – Там, где хозяев нет, я только один раз в месяц убираюсь, мы так договорились. И потом, с годами сноровка появилась. Это раньше мне много времени на каждое пятнышко было нужно, а сейчас раз-два и готово.

Догадаться о цели визита Клавы было не трудно. Она работала на Маринку и наверняка хотела знать нужна ли мне ее помощь. От ее услуг я поначалу хотела отказаться. Тратить деньги сестры я планировала как можно меньше, а надеяться на то, что вскоре найду работу рассчитывать не приходилось. Посему, времени, чтобы наводить порядок у меня предостаточно, и чья-либо помощь была без надобности.

Однако, повинуясь внезапному порыву, решение я изменила (подобные порывы в последние дни стали неотъемлемой частью моей новой жизни и удивляться им я более не спешила). Может быть помощь в уборке мне и не нужна, но другого столь ценного источника информации как Клава, я точно найти не смогу.

– Я буду очень рада, если вы продолжите работать и на меня на тех же условиях, что предлагала Марина.

– Что вы, – всполошилась Клава. – Мариночка оплатила мои услуги на полгода вперед. Я и зашла, чтобы с вами познакомиться, да спросить, когда можно приходить.

Ее признание окончательно убедило меня в правильности принятого решения. У сестры и Клавы было джентельменское соглашение. А оно, как известно, никаких свидетельств на бумаге не предполагает. Если бы Клава не призналась, я бы никогда не узнала о предоплате, что сделала Маринка, и о сумме, которую она получала за свои услуги. При желании Клава легко могла обмануть меня дважды, но, похоже, даже не подумала об этом.

– У меня нет предпочтений по дням, – призналась я и, в отличии от собеседницы, была не столь честна. – Я работаю удаленно, из дома, поэтому буду большую часть времени здесь. Не удивляйтесь.

– К Марине я обычно приходила каждый вторник утром. Может быть так и оставить?

– Отлично, мне подходит, – кивнула я.

Мы еще немного поболтали на житейские темы. В какой-то момент, взгляд Клавы упал на фотографию, висящую на холодильнике в магнитной рамке. Один раз в год мы непременно ездили куда-нибудь отдыхать вдвоем. И эта фотография была с предпоследнего отпуска.

– Вы так похожи, словно близнецы – сказала она и смутилась. – Извини, снова я …

– Ничего, – заверила я. – И вы правы, мы действительно очень похожи, хоть и двоюродные.

Мы обе были брюнетками. Длинноволосыми, смуглыми, со слегка пухлыми коралловыми губами. Пушистые длинные ресницы обрамляли темные глаза. А несколько совершенно одинаковых веснушек и у нее, и у меня, словно привет из детства, украшали нос и щеки.

– Клава, – поспешно попросила я. Прежде чем она вновь заговорит о сестре. – Расскажите, кто живет в комплексе? Я ведь только второй день здесь и было бы неплохо знать, с кем теперь соседствую.

К моей просьбе она отнеслась без всякого удивления. Охотно поведала о жильцах. Хотя я и понимала, что обычно она не склонна разговаривать на подобную тему.

– В вашем доме никто больше не живет. Зимой, на новогодние каникулы, хозяева уступили его друзьям почти на месяц. Марина жаловалась, что шумели. А так, с самой постройки, здесь никто и не бывал. Дом напротив целиком принадлежит семье Цифля.

– Юрий Петрович и его супруга, Алла, выкупили оба таунхауса и объединили их в один дом.

– Они живут вдвоем?

– Теперь, да, – невольно поморщилась Клава. – Дело в том, что Алла вторая супруга Юрия Петровича. С первой женой, Ольгой, они прожили больше пятнадцати лет. Почти все время я работала у них. Но не здесь, конечно, в старом доме. Это пару километров отсюда. После смерти Ольги, Юрий Петрович дом продал и переехал сюда. Они жили втроем: он, его дочь, Юленька и мать, Евдокия Семеновна. Но мужчине, понятно, без жены худо. Женился он во второй раз. На Алле. С матерью его они не поладили сразу. Иногда так ругались, вся улица слышала. Но долго им друг друга терпеть не пришлось – скончалась Евдокия, царствие ей небесное. Горе это и здоровье Юрия Петровича подкосило. Хворый стал, за последний год словно лет на десять постарел. А молодая жена цветет. Но не бросает его и то хорошо.

– А дочь?

– Дочь в Англию учиться отправил. Даже на новогодние каникулы теперь не приезжает, – тяжко вздохнула Клава. – Жалко девочку. Хорошая она. Сиротой при живом отце осталась.

– У них большая разница в возрасте? У супругов Цифля, я имею в виду.

– Почти двадцать лет, – усмехнулась Клава и продолжила. – В первом доме по вашей стороне все квартиры пустуют. Хозяева живут кто где. Одни в Америке, другие в Новосибирске. Приезжают редко. У них я тоже убираюсь раз в месяц, а зарплату они переводят мне на карточку.

– Но напротив оба таунхауса жилые? Окна открыты и машины стоят.

– Да, там живут, – подтвердила Клава. – Не скажу, что мирно, но живут.

– Соседи не поделили куст сирени и устроили междоусобицу?

– Разные они очень, – махнула рукой Клава. – Видела на лужайке странную скульптуру?

О чем говорит Клава я поняла сразу – не заметить этот продукт чьей-то странной фантазии было просто невозможно. Огромная металлическая дура высотой метров пять представляла собой сплетение каких-то ни то лент, ни то змей. Она блестела на солнце, привлекая птиц и рождала во мне ясное понимание того, что современное искусство – это книга за семью печатями для такой серости как я.

– Так вот, половина дома со скульптурой принадлежит Виктории. Она журналистка и вся такая…современная. Или как это сейчас принято называть? Эмансипированная? Одним словом, одна карьера на уме. Гости, торжества до утра бывают у нее частенько. А так, живут они с Тутанхамоном одни.

– С кем? – решив, что ослышалась, переспросила я.

– С Тутанхамоном, – усмехнулась Клава. – Это собака. Шпиц. Звонкая, просто ужас.

– Понятно…– пробормотала я и покосилась на Горилку.

– А за стенкой у нее семья Ереминых, – продолжала Клава. – У них трое малышей. Все погодки. Ира за ними одна следит. Не знаю почему, но няню они брать не хотят. Саша же все время на работе пропадает. Приезжает уставший, а у соседей веселье до зари. Понять, конечно, можно.

– Борьба противоположностей, – констатировала я.

– Не то слово, – грустно вздохнула сердобольная Клава. – От борьбы такой иногда разве что искры не летят.

– Мы с Горилкой тоже вдвоем жить будем, – улыбнулась я. – Так что, особых хлопот от нас не будет.

– Что вы, – всполошилась Клава. – Хозяйки лучше Мариночки мне и не найти было. А вы, по всему видно, в этом тоже с ней очень похожи.

– Только в командировки не езжу, – закинула удочку я.

– Ох, да. Работала ваша сестра на износ. Но, что поделать, если женщины в наш век заботиться вынуждены о себе сами. Ты не сочти меня навязчивой, просто привязалась я к Марине, вот и переживала за нее по-стариковски, – сокрушалась Клава. – Хотя, конечно, мое дело маленькое, и жизнь хозяев меня касаться не должна. Но уж очень я надеялась, что у Мариночки с ее молодым человеком все сложится. Заживут душа в душу, остепенятся.

– Молодым человеком? – чувствуя, как похолодело сердце, но стараясь не подавать вида, переспросила я.

Загрузка...