Майн РИД Собрание сочинений в 27 томах Том 26







КОРОЛЕВА ОЗЁР



Глава I СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

Ladrones! Soccoro! Soccoro!

Этот крик достиг моего слуха, когда я неторопливо возвращался к себе домой. Хотя кричали по-испански, я понял: «Грабители! На помощь!» Подобное — не редкость в столице Мексики.

Солдат всегда должен откликаться на подобный призыв. Обнажив саблю, я бросился по направлению, откуда слышался крик. Казалось, он доносится с боковой улочки, узкой и совершенно темной. Час был уже поздний, и только вдалеке на большом расстоянии друг от друга горели масляные фонари. Свернув в проулок, я остановился и прислушался, ожидая услышать повторный крик. Но ничто не нарушало тишину. Наверное, грабители заткнули жертве рот или вообще прикончили ее!

Но нет! Тишина оказалась недолгой, она вновь сменилась гневными выкриками; потом послышался топот и звон стали.

Руководствуясь этими звуками, я вновь побежал и вскоре добрался до ближайшего фонаря. В его свете я увидел дуэлянтов, скрестивших клинки. Они были полностью поглощены своей смертельной схваткой, и это мешало им говорить и даже кричать. Судя по одежде, это были мексиканцы. Один был вооружен рапирой, другой — обычным мачете. Было ясно также, что они задели друг друга: у одного рука была обернута плащом, у другого — мексиканским серапе.

Вдруг тот, что был вооружен мачете, поскользнулся, и рапира уже готова была пробить ему ребра, когда я ударом своей кавалерийской сабли сверху вниз разрубил тонкое лезвие надвое.

Человек, которого я спас от верной гибели, теперь должен был объясниться. Так я считал. Но он, восстановив равновесие, облегченно вздохнул и исчез в темноте, оставив меня наедине со своим противником.

Поскольку тот выигрывал схватку, я решил, что он и есть нападающий. Глядя ему в лицо и угрожая саблей, я воскликнул:

— Сдавайтесь, или я зарублю вас!

— Вам, сеньор капитан, сдаюсь добровольно, тем более, что вы меня обезоружили, и я не могу больше защищаться. Позвольте, однако, заметить вам, что вы ошиблись и приняли не ту сторону в этом маленьком дельце. И я надеюсь, вы возместите мне стоимость золотых часов, которые унес с собой этот мошенник. На вашем месте я постарался бы вернуть их и к тому же отправить того парня в такое место, где у него не будет больше возможности шарить по чужим карманам.

— Значит, не вы нападали! Вы кричали «На помощь!»?

— Конечно. Когда почувствовал, что кто-то потянул за цепочку моих часов, я стал звать на помощь. В темноте мне показалось, что меня окружило полдюжины головорезов. Но потом понял, что вор только один. Я не мог стерпеть, чтобы меня ограбил какой-то pelado-бродяга, поэтому обнажил оружие, чтобы защитить свою собственность. К несчастью, еще до обмена ударами мои часы оказались у него в руках, и теперь, из-за вашего вмешательства — не сомневаюсь, что намерения у вас были благородные, — так у него и остались. Поэтому, сеньор капитан, как офицер и джентльмен, вы должны позаботиться, чтобы они ко мне вернулись, или возместить мне их стоимость. Они из лучших образцов работы Лосадо и стоили мне двадцать дублонов.

Мое удивление и так было велико, а теперь оно еще больше возросло от этих странных слов. Вначале мне бросилась в глаза нелепость происшедшего, и я подумал, не отнестись ли мне ко всему как к шутке. В то же время поведение незнакомца показалось мне до крайности наглым. Но потом, когда мы вышли на главную улицу, гораздо лучше освещенную, обменялись несколькими словами, и когда я лучше рассмотрел своего случайного собеседника, я изменил свое мнение.

Я мельком видел этого человека раньше и узнал в нем офицера мексиканской армии, одного из тех, кого мы захватили в плен во время короткой кампании в Мексиканской долине, еще до того, как капитулировала сама столица. Стоит упомянуть, что я принадлежу к армии Соединенных Штатов, что мы — захватчики[1], завоеватели, победители и что сейчас мы квартируем в столице врага. Здесь же живет много наших пленных, отпущенных под честное слово. Они вполне нормально общаются с нами, своими пленителями: одни действительно по-дружески, другие сохраняют надменность и подозрительность. Мы встречаемся с ними за игорными столами, сидим рядом в театрах, вместе выпиваем в салунах, которые под покровительством янки, как грибы, выросли по всему городу. Случайно я знал именно этого офицера — и по имени, и по званию. Это был капитан Рафаэль Морено, военный с хорошей репутацией, всегда готовый драться на дуэли. Так что, если я не верну ему часы или не заплачу за них, мне следует ожидать вызова; и хоть он пленник, я не смогу ему отказать.

Могу с чистой совестью сказать, что не эта мысль и не страх побудили меня согласиться на его предложение. Я сделал это, когда помял, что он говорит правду, и что я имею дело с джентльменом. Мною руководили два соображения. Во-первых, требование его было справедливо. Я явно помешал ему вернуть свои часы на цепочке стоимостью в двадцать дублонов, поэтому совершенно очевидно, что я должен помочь ему вернуть их. А второе — было совершенно другого типа. Я знал не только имя и репутацию капитана Морено, но также и то, что он один из тех мексиканцев, которые настроены к нам по-дружески. Таких немало оказалось среди высших сословий. Уставшие от постоянных революций, они с радостью приняли бы гражданство под звездно-полосатым флагом Соединенных Штатов. Соотечественники презрительно называли таких людей «янкиадос».

Обдумав все это, я без дальнейших колебаний заявил:

— Что ж, сеньор, двадцать дублонов — большая сумма. Неприятно расстаться с ней из-за досадной ошибки, особенно если учесть, что я действовал из лучших побуждений. Вы говорите, что часы стоят двадцать дублонов, я вам верю на слово и согласен вернуть вам часы или заплатить их стоимость.

Я мог бы сразу заплатить ему наличными, не упоминая в разговоре о возврате часов, потому что найти карманника, конечно, не было никакой надежды. В Мехико в это время воришек было как черной смородины.

— Иного я от вас и не ожидал! — ответил мексиканец. — Хотя я не имел удовольствия лично познакомиться с капитаном Мейнардом, но, как видите, я знаю ваше имя. Знаю кое-что еще, о чем сейчас нет необходимости говорить… Если не ошибаюсь, мы несколько раз встречались на Фонда де Эспириту Санту.

— Действительно. Я хорошо вас помню.

— Отлично, капитан. У меня появилось другое предложение. Надеюсь, вы его примете, а для этого давайте снова встретимся и на этот раз более дружески.

— С такими предисловиями я соглашаюсь, даже не зная сути предложения.

— А предложение таково: если вы не найдете вора и не отыщете мои часы — и то и другое весьма маловероятно, — я все же буду настаивать, чтобы вы заплатили. Но не наличными, если, конечно, вы не предпочтете расплатиться именно так. Мне было бы более приятно получить в качестве расплаты ужин — на шестерых джентльменов, половина из них ваши друзья, другая половина — мои.

— Принято! — воскликнул я, немедленно соглашаясь на его условия, великодушие которых вполне соответствовало тому, что я прежде слышал об этом человеке.

— Прекрасно! Значит, решено, и мне это доставит большое удовольствие. А теперь, сеньор, позвольте вручить вам свою карточку.

Мы обменялись визитками, а также еще несколькими теплыми словами, закрепив только что обретенную дружбу. После чего, пожелав друг другу доброй ночи, разошлись. Морено повернул к центру города, а я пошел к себе на квартиру — пригородный пост, расположенный вблизи Пасео де Лас Вигас.

Глава II ВИДЕНИЕ НА ПАСЕО ДЕ ЛАС ВИГАС

Живя в мексиканской столице, я часто прогуливался по пасео, то есть бульвару, который называется Лас Вигас и находится на восточной окраине города. Здесь принято гулять, ходить пешком или ездить верхом — как угод. но; но хотя это очень приятное место, оно не самое фешенебельное. Самым модным местом для прогулок в Мехико считается Пасео Нуэво, которое называют также Де Букарелли — по имени итальянца, проложившего этот бульвар. Он находится на противоположном, западном краю города; в Мехико, как и в Лондоне, западный район считается богатым, а в восточном живет простой народ. Но, как и в Лондоне, в самом центре города можно найти самые настоящие трущобы и злачные притоны.

Однако в определенное время года, весной, в период, который называется гуаресма, или великий пост, Пасео Нуэво оказывается забытым. Все высшее общество перемещается на Пасео де Лас Вигас. И тогда бульвар оказывается забит красивыми экипажами, кавалерами верхом на лошадях и прогуливающимися пешеходами. Но такое вторжение высшего света продолжается всего несколько дней, и роскошно разодетая толпа исчезает так же внезапно, как появилась, оставляя Лас Вигас во владении тех, кому он принадлежит по праву: жителей восточных пригородов, хозяев магазинчиков и нищих.

В таком — нормальном — состоянии Лас Вигас нравился мне гораздо больше. Ведь только тогда здесь можно увидеть настоящих мексиканцев; их обычаи и манеры не испытали иностранного влияния, а национальные костюмы не поддались влиянию чуждой моды.


И какие товары! Подумайте о древних богинях плодородия со всем их богатством — о Церере с ее изобилием, о Флоре с ее очарованием, о Помоне[2] с ее сокровищами — все это вы можете увидеть здесь. На лодках грудами лежат золотые початки маиса с равнины Чалько; или перец, фасоль и турецкие бобы; или продукты тропического климата, фрукты бесчисленных разновидностей и цветов, которые привозят на спинах мулов или людей с южных предгорий, прежде чем перегружают на озерные суда; везут и плоды самой долины, овощи, фрукты и цветы; иные из них выращивают в садах, которые плавают по поверхности воды!


Стоять на берегу Санта Аниты, смотреть на лодки, плывущие на рынок Сан-Доминго; любоваться на смуглых девушек, у которых розы, вплетенные в черные пряди, соседствуют с другими розами — у них на щеках, а губы, алые, как цветы граната, раскрываются в улыбке, обнажая белоснежные ровные зубки; слушать их веселый смех или песни, наслаждаться их танцами под треньканье гитары или джараны, — тот, кто видел все это, не удивится тому, что я предпочитал Пасео де Лас Вигас.

К счастью для меня, это место располагалось совсем близко от моей квартиры, то есть старых полуразрушенных казарм мексиканской кавалерии, в которых я обречен был провести четыре смертельно скучных месяца. Отряд конных стрелков армии США, которым я командовал, был направлен сюда, и я поневоле вынужден был здесь жить.

Вначале жилище мне нисколько не понравилось, и должен сознаться, что на какое-то время я совсем забросил свои обязанности. Гораздо приятнее было бродить по Пласа Гранде или по «улице Среброкузнецов», чему я обычно и предавался как днем, так и поздно вечером. Но это продолжалось только первые три недели, потом мои склонности изменились. Однажды утром, отпустив своих людей после смотра, я прогуливался по Пасео, время от времени поглядывая на канал, по которому проплывали лодки. Как обычно, во многих из них сидели женщины и молодые девушки, присматривавшие за овощами, фруктами и цветами; некоторые даже гребли. На рынке они будут продавать свои товары, как это делают хорошенькие еврейки на Ковент Гарден в Лондоне.

Большинство этих женщин я неоднократно видел и раньше и бросал на них лишь поверхностный взгляд. Однако одна оказалась для меня незнакомой и призывала к чему-то большему — нет, требовала этого. Это была юная девушка, еще недавно вступившая во второй десяток лет, но вместе с этим в ней было что-то от холодной северянки, уже миновавшей этот рубеж. Ее грудь в глубоком декольте, прикрытая тонкой рубашкой, свидетельствовала о зрелости; шея, гладкая, как у перепелочки; голова классической формы, прекрасное лицо… Длинные черные волосы, заплетенные в косы и уложенные на голове в виде короны, увенчивались белыми цветами. Это была блумерия — любимый цветок индейцев ацтеков.

Мне приходилось видеть королев, носящих драгоценные короны, и герцогинь с дорогими ожерельями, но ни одна из них по достоинству и грациозности не сравнилась бы с этой простой дочерью южных земель, голову которой украшали непритязательные цветы ее родины. Она казалась видением, эфемерным существом; а если земным, то таким, к которому природа приложила все свое мастерство.

Прошло несколько секунд, прежде чем я смог оторвать от нее взор. Лодка продолжала двигаться, и я перевел взгляд, чтобы посмотреть, кто сопровождает девушку. Этот взгляд не принес мне удовлетворения.

В лодке — она походила на небольшой скиф — греб красивый, юноша. Подобно девушке, это был индеец, и, как и она, очень примечательной наружности. Брат это или муж? Он еще совсем молод, но в Мексике я уже видел таких же молодых мужей, а жен — моложе девушки. Видел их сотнями! Каковы бы ни были их взаимоотношения, юноше можно позавидовать.

— Кто она такая? — спросил я у хорошо одетого мужчины, который стоял рядом и, как и я, смотрел на девушку.

— Сеньора! А вам какое дело? — был ответ на мексиканском варианте испанского языка. Мужчина, сказавший это, завернулся в плащ и с мрачным видом отошел.

Вначале я хотел последовать за ним и потребовать ответа за грубость, но потом мне пришло в голову, что такой вопрос не следует делать основой ссоры. Тем более, что другой зевака решил удовлетворить мое любопытство.

— Это una chinampera, сеньор капитан, — сказал он, приподнимая шляпу и вежливо приветствуя меня.

— Спасибо, — ответил я незнакомцу, чья поношенная одежда не соответствовала такому вежливому обращению. — Я признателен вам за ответ, хотя мне он ничего не прояснил: я понятия не имею, кто такая chinampera. Может, вы мне объясните?

— С удовольствием, сеньор. Chinampero — или chinampera, если речь идет о женщине — это те, кто обрабатывает chinampas, которые еще называются плавучими садами.

— А, теперь понимаю. И она это делает?

— Ну, она не возделывает сады. Это дело ее отца, которому помогает ее брат — muchacho, которого вы видели в лодке.

Значит, это ее брат! Я облегченно вздохнул.

— А ее дело, — продолжал мой собеседник, — продавать цветы на Меркадо де Сан Доминго, куда они как раз и плывут. Ну, она их быстро продаст. У ее прилавка всегда много молодых рико — богачей, готовых заплатить любую цену. Carrai! Я и сам хотел бы зарабатывать деньги так легко и быстро, как la chinampera bella!

— О, значит, ее зовут прекрасной чинамперой!

— Да — в городе. Дома, среди своего народа, она больше известна как la Reina de los Lagos.

— Королева озер! Какое поэтическое и прекрасное прозвище! Но почему ее так называют?

— Ну, это не такая уж ошибка, как может показаться. Немного найдется королев, сидящих на троне, у которых на это столько же прав, как у нее. Она королевской крови, происходит от какого-то древнего ацтекского короля или принца, так я слышал. Но королевой ее зовут не столько за это, сколько за достоинство и красоту. Она прекрасна. Вы с этим согласны, капитан?

— Конечно, она замечательно выглядит, — ответил я с равнодушным видом. Мне не хотелось, чтобы он понял, какой интерес вызвала у меня эта девушка. Потом таким же небрежным тоном продолжал: — И где же живет ее озерное величество?

— С отцом на их чинампе. На озере Чалько.

— Полагаю, у ее отца есть имя. Какое-нибудь типично ацтекское?

— О, да, думаю, есть — среди его народа. Он там что-то вроде главы, или касика[3]. Но, как вы, несомненно, знаете, наши индейцы крещены. Все они добрые католики. Он — не исключение, поэтому в городе мы называем его дон Тито, алькальд — староста, он занимает эту должность на плавучих островах.

— Значит, там целая деревня этих чинамп?

— Конечно, сеньор. На нескольких озерах в разных местах множество таких деревень. Та, в которой дон Тито старостой, самая большая. Huertas — сады — тянутся больше, чем на милю.

— Правда? Должно быть, интересное зрелище.

— Вы верно говорите! Не хочет ли ваше превосходительство посетить эту деревню? Если хотите…

— О, нет, нет, — ответил я, решительно отказываясь от предложения. Что-то в его манерах мне не понравилось, к тому же я получил все необходимые сведения. Но, чтобы не показаться грубым, добавил: — Позвольте еще раз поблагодарить за вашу любезность. Это такой контраст по сравнению с тем, что я получил от того угрюмого типа в роскошном наряде.

— A, caballero! Но дорогой плащ не всегда означает достойного человека, как ваше превосходительство, наверное, не раз имели возможность убедиться. Я хоть и бедный человек, но знаю, как нужно вести себя.

Как свидетельствовала его одежда, этот человек принадлежал к тем, кого в Мексике называют leperos или pelados. Это мексиканские лаццарони — нищие и воры, которые тем не менее умеют бойко разговаривать и обладают манерами, которыми могли бы гордиться многие джентльмены.

— А что касается его, — продолжал он, имея в виду человека в пурпурном плаще, — то его грубость по отношению к вам, сеньор капитан, легко объяснима.

— Каким образом?

— Старая история. Он enamorado — влюбленный.

— Значит, вы его знаете?

— Не очень близко. Но я знаю вот что: он до кончиков волос влюблен в красавицу и не может вынести, когда кто-нибудь другой смотрит на нее.

— Еще бы! Ну, мой добрый друг, я в долгу у вас за сведения. Позвольте отблагодарить вас этим.

Я протянул ему серебряную монету, думая в ответ увидеть хищный блеск в глазах и с готовностью протянутую руку. Однако ничего подобного. Напротив, приподняв свое потрепанное сомбреро и изящно взмахнув им над головой, он ответил:

— Muchos gracias, caballero! Но я не могу принять ваши деньги, не позволяет чувство благодарности.

— Благодарности? За что?

— За услугу, оказанную мне.

— Я вам оказал услугу? Вы, должно быть, ошибаетесь, мой добрый друг. Насколько могу припомнить, я вас раньше никогда не видел.

— Видели, сеньор капитан, и оказали мне услугу, которую можно оценить не меньше чем в триста песо. Ах, в определенном смысле — гораздо больше!

— Когда и где?

— Это неважно. Но знайте, что ваш покорный слуга вам благодарен.

— Похоже, что так, но…

— Но, — прервал он, — но если вас не удовлетворяют слова, дайте мне возможность проявить свою благодарность на деле.

— Каким образом?

— Я думаю, сеньор, это вам понравится.

Говоря это, он подошел ближе и с многозначительной усмешкой на смуглом лице добавил:

— Конечно, caballero, я заметил, как вы восхищаетесь la bella. Любой заметил бы, как вы глазели на нее, когда она проплывала в лодке. И хоть я и нищий и одет в рваные тряпки, я кое-что знаю. К тому же я имею честь быть лично знакомым с Королевой озер. И если ваше превосходительство желает немного поволочиться и развлечься — una cosita de amor, — я готов вам служить.

— Негодяй! — воскликнул я, испытывая отвращение к его предложению, повернулся к нему спиной и ушел.

Но отойдя на некоторое расстояние, оглянулся. Мой собеседник стоял на прежнем месте, и на лице его было выражение скорее удивления, чем гнева. Вероятно, за всю свою практику alcahuete — сводника — я решил, что именно такова его профессия, — он ни разу не встречал такую отповедь.

Глава III ПОД ВЗГЛЯДОМ КОРОЛЕВЫ

С этого дня эта часть города потеряла для меня всякую привлекательность, меня постоянно тянуло на Пасео де Лас Вигас. Каждое утро в определенный час я приходил на берег канала, смотрел на нагруженные цветами лодки, стараясь отыскать среди них самый прекрасный цветок — Королеву.

И искал не напрасно. Очень скоро я понял, что она появляется дважды в неделю, и узнал также время, когда ее можно было увидеть. Ее всегда сопровождал брат. Красивый юноша, как я уже заметил, с лицом, совсем не похожим на лица обычных представителей своего народа. Благодаря расспросам я выяснил, что рассказ pelado — правда. Брат и сестра были благородной, даже королевской крови, они происходили от одного из ацтекских вельмож при дворе Монтесумы, который погиб вместе с Куаутемоком. Таких в Мексике немало. Так что ее прозвище «Королева» — не так уж ошибочно.

С тех пор я видел ее несколько раз, и с каждой встречей мое восхищение девушкой возрастало. Наконец, она совсем поглотила мои мысли, и я ни о чем не мог думать, кроме того, как привлечь ее внимание.

Это оказалось чрезвычайно трудной задачей. Часто мне казалось, что это вообще невозможно. Не могу перечислить, сколько раз я останавливал их лодку и покупал самые дорогие букеты. Все напрасно: к Королеве озер было не подступиться. Я только зря тратил время и деньги.

Наконец я уже совсем отчаялся в успехе, но тут произошло событие, которое оживило мои слабые надежды. В нашей армии существует строгое правило проводить ежедневно утренние и вечерние смотры — даже во время караульной службы и с маленькими отрядами. Это делается для поддержания дисциплины и воинского духа, и, конечно, я строго соблюдал это правило. Смотры и учения своего отряда я проводил в верхнем конце Пасео — там нашлась широкая открытая площадка, очень подходящая для такой цели. Однажды, когда я только распустил своих людей после сложных учений — это была вечерняя тренировка — и уже повернул лошадь, собираясь уезжать, как приметил две фигуры. Они виднелись над берегом канала. Стоит ли упоминать, что они сразу приковали мое внимание — ведь это были красавица и ее брат. Я понял, что они оба стоят в лодке, а скиф стоит в воде неподвижно. Очевидно, они наблюдали за нашим смотром: на их лицах еще сохранилось удивленное выражение. Должно быть, им раньше не доводилось видеть кавалерийские упражнения на таких больших лошадях. В их глазах мои драгуны должны были казаться им гигантами, в отличие от мексиканцев на их маленьких мустангах.

Видя, что смотр закончился, юноша сел на среднюю банку лодки и собирался оттолкнуться от берега, но девушка продолжала стоять и, как мне показалось, с интересом смотрела на меня. Я догадался о причине такого интереса. Многих женщин можно покорить, если предстать перед ними в облике бога войны, в доспехах и военном обмундировании. То, что я в глазах индейской девушки олицетворял такого бога, можно было признать без лишней скромности. До сих пор она знала меня только как одного из покупателей, которые брали у нее цветы и вместе с монетами одаривали комплиментами. Теперь она увидела меня во главе целого отряда — полусотни великолепных всадников в ярких мундирах, которые беспрекословно повиновались, выполняя мои приказы. Именно это вызвало ее интерес и, возможно, восхищение. Я вдруг почувствовал, что одержал победу.

Направив лошадь к берегу канала, я приподнял шляпу в знак приветствия. В скифе уже не было цветов, так как все уже было продано. Поэтому я немного растерялся и не мог найти тему для разговора. Возможно, не будь здесь брата девушки, я бы скорее нашелся. К тому же он как будто торопился уплыть, и это еще больше расстраивало меня. Неблагодарный молодой наглец! После стольких дорогих букетов и такого количества уплаченных песо! Но наконец я набрел на тему, которая, как мне показалось, может их задержать. Обращаясь к его сестре, как к старшей из них, я сказал:

— Сеньорита, завидую вашему дому. Мне рассказали, что вы живете в плавучем саду, где прямо на воде распускаются прекрасные цветы. Должно быть, это настоящий рай!

— О, сеньор, — ответила она, как будто с трудом поняв мою приукрашенную речь, — мы живем на чинампе.

— Вот именно. И я очень бы хотел взглянуть на ваш плавучий остров. Эти сады вдоль канала, конечно, не чинампы? Они ведь не плавают.

Я имел в виду прямоугольные участки, разделенные каналами, наполненными водой. На таких участках выращивают овощи. Они, как достопримечательности, демонстрируются в Мехико иностранцам в качестве «chinamperas».

— Конечно, нет, — презрительно сказал брат девушки, впервые как будто заинтересовавшись разговором. — Chinamperas! — добавил он пренебрежительно.

Очевидно, была затронута его профессиональная гордость.

— Я так и думал, — учтиво ответил я, чтобы еще больше успокоить его. — Именно поэтому мне хочется посмотреть подлинные chinamperas.

— Ну, еще бы, caballero, — ответил юноша, который, подобно большинству обитателей Мексиканской долины, свободно владел испанским, — но для этого нужно проделать немалый путь. Ближе Хочимилько их нет, да и там немного. Поверьте, лучшие chinamperas — наши, и находятся они в лагуне де Чалько, довольно далеко отсюда. Мой бог, Лорита, это напомнило мне, что нам пора двигаться, иначе нас застанет ночь. Buenos tardes, сеньор — доброго вам вечера!

Говоря это, он оттолкнулся, и вскоре они оказались на таком расстоянии, что разговор стал невозможен.

Я чувствовал некоторое разочарование таким внезапным расставанием. Мне казалось, что я могу рассчитывать на приглашение посетить водную деревню, «в которой дон Тито алькальдом». Но мое разочарование смягчилось, когда я увидел, как девушка оглядывается — раз, два и три, пока густые ветви перуанского перечного дерева, растущего на берегу канала, не скрыли ее от моего взгляда.

— Наконец… наконец я затронул ее сердце!

Так сказал я себе, переполняясь неожиданным ощущением счастья.

Глава IV НЕГОДЯЙ ЭТО ЗАСЛУЖИЛ

С таким веселым настроением я направился домой. Но мое радостное возбуждение оказалось недолгим и вскоре сменилось совсем иным чувством. Что я делаю? Стараюсь изо всех сил очаровать невинную девушку, не подозревающую о моих намерениях. И с какой целью? Благородные ли у меня помыслы?

До этого момента я ни разу не задавал себе такие вопросы. Поскольку не верил в успех, подобные мысли не имели значения. Но теперь, когда ожили надежды, все эти вопросы возникли передо мной, как капли желчи в стакане со сладким напитком. Если бы девушка была кокеткой, склонной к флирту, я, возможно, нашел бы для себя оправдание. Но она казалась полной противоположностью и, судя по тому, что я видел, действительно была самим воплощением невинности. Правда, мой возможный сводник делал намеки, но я решительно отказывался им верить. Для таких, как он, чистота самой Лукреции[4] показалась бы напускной скромностью и притворством.

Эти рассуждения не только причинили мне боль, но и заставили принять решение никогда больше не искать взглядом цветастую юбку Королевы озер и, если возможно, подавить всякий интерес, который доселе она у меня вызывала.

Мои размышления неожиданно прервал женский возглас, полный ужаса и отчаяния. И еще выкрики мужчин. К тому времени я уже достиг верхнего конца Пасео. Крики доносились с противоположной стороны, куда поплыл скиф. Я, повернув лошадь, поскакал назад и снова увидел лодку. Но теперь она была не одна. Рядом, вернее, чуть позади, видна была еще одна лодка, и в ней трое мужчин. Обе лодки двигались по воде быстро, как только могли их разогнать гребцы. Было ясно, что за скифом гонятся. Одного взгляда было достаточно, чтобы установить принадлежность преследователей к определенному сословию. Все они были одеты в костюмы rancheros, пестрые и эксцентричные, но главная особенность заключалась в широкой красной полосе, полуприкрытой полями сомбреро. Я сразу понял, что они принадлежат к так называемым «красным шляпам» — банде разбойников, которая в свое время служила нашей армии в качестве разведчиков.

В тот момент я подумал, что трое в лодке слишком много выпили и хотят поразвлечься с девушкой.

Очевидно, молодой индеец, завидев их, повернул лодку и пытался уйти по каналу в сторону Пасео, чтобы спастись. Когда я их увидел, обе лодки достигли широкого места, чего-то вроде пруда, через который проходит канал. Девушка продолжала в страхе звать на помощь. Юноша тоже кричал, но гневно и протестующе. Однако ни ее крики ужаса, ни его возмущенные возгласы не оказывали никакого воздействия на «красные шляпы», которые мгновение спустя догнали скиф и ухватились за его борт. Один из бандитов встал и попытался схватить девушку. Если бы она продолжала сидеть, это ему удалось бы. Но она неожиданно вскочила и прыгнула в воду! Молодой индеец, выпустив весла, прыгнул вслед за сестрой. Я решил, что обоих охватила паника.

Две или три секунды они оставались под водой. Но хотя это продолжалось очень недолго, я испытал невероятную тревогу, испугавшись, что они утонули.

Но ничего подобного! Вскоре я увидел, как оба показались на поверхности и бок о бок, как пара выдр, поплыли к берегу.

Однако они еще не избавились от «красных шляп». Тот, который пытался схватить девушку, перепрыгнул в ее скиф, схватил брошенные весла и стал грести, по-видимому не собираясь отказываться от своего намерения. Ему почти удалось догнать девушку, но она к этому времени уже выбралась из воды и стояла на берегу, тяжело дыша. Преследователь с грубым проклятием вслед за ней перескочил на берег. Снова уклонившись от него, девушка попыталась убежать, но мокрая юбка прилипала к ее ногам, она споткнулась и упала.

Однако, дальше убегать не было необходимости: подняв голову, девушка поняла, что она в безопасности. К этому времени подоспел я и схватил наглеца за воротник.

Вначале я думал задержать его и отправить в нашу гарнизонную тюрьму. По потом, по-прежнему считая, что это всего лишь выходка пьяного солдата, я решил, что могу наказать его сам, причем таким образом, чтобы наказание искупало проступок. Тут меня охватило веселье от неожиданного каламбура: чтобы наказание искупало проступок, я решил искупать виновника! Я по-прежнему сидел в седле, лошадь моя стояла у самой воды, а «красная шляпа» — у правого стремени.



— Приятель, — со смехом сказал я, — ты слишком много выпил, и тебе не помешает смешать вино с водой.

С этими словами я приподнял его и рывком швырнул в канал. Все это заняло не больше минуты, а еще через минуту я увидел, как он добрался до противоположного берега. Здесь он отряхнулся и бросил на меня злобный взгляд. К этому времени к нему присоединились и его сообщники, которые выбрались из лодки. Все втроем скрылись за кустами.

И только тут я понял, что допустил ошибку. В спешке и возбуждении мне не пришло в голову внимательно рассмотреть его. Теперь же, когда я увидел перекошенное злобой лицо с противоположного берега канала, мне показалось, что я встречал уже этого человека и раньше.

Нет, не показалось.

Воспоминание было четким и ясным. Это тот самый щеголь, который так грубо ответил на мой вопрос о чинампере. Конечно, на этот раз он был одет совсем по-другому, не так элегантно, но это, несомненно, был тот же самый человек. Я пожалел, что так легко отпустил его. Припомнив, что говорил pelado и что я видел собственными глазами, я подумал, что у этого человека более серьезные намерения, чем просто беглый поцелуй. Однако, сейчас уже слишком поздно пытаться исправить ошибку. Но я знал, где расквартированы «красные шляпы», и решил, что смогу отыскать его там.

Глядя вслед удалявшимся негодяям, я почувствовал, как меня коснулись пальцы, мягкие, словно, в шелковых перчатках, и что-то еще более нежное и теплое прижалось к руке. Губы девушки, она целует мне руку.

— Спасибо, мой спаситель! — воскликнула она. — Тысячу благодарностей! Я никогда не смогу вас отблагодарить! Никогда!

— Не нужно говорить о благодарности, — сказал я им обоим, потому что ее брат тоже стал меня благодарить. — Мне жаль только, что я дал этому негодяю уйти. Если бы я знал, кто это…

— О, сеньор, — прервал меня молодой индеец, — это плохой, очень плохой человек, un ladron — разбойник. Они все разбойники, с красными лентами на сомбреро. Мы не знали, что он один из них, потому что видели его раньше и он был одет совсем по-другому. И он не в первый раз пристает к моей сестре. Он делал это и раньше — на базаре, на улицах. О, сеньор! Я рад, что вы бросили его в канал. Он заслуживает этого, и гораздо большего!

— И получит в свое время, можете на это рассчитывать. Но как вы оказались здесь? Вы встретили его дальше по каналу?

— Да, сеньор. Они показались со стороны в большой лодке и направились прямо к нам. Я сразу узнал его, как только увидел, несмотря на то, что он был по-другому одет. Заподозрив неладное, я повернул скиф и начал грести назад. Ах, caballero, как нам повезло, что вы оказались здесь! Santissima! Мы больше не покажемся в городе, пока…

— О, пусть это вас не останавливает, можете больше не опасаться этого негодяя. Я о нем позабочусь — посажу его в такое место, откуда он не сможет к вам приставать. А теперь, сеньорита, — сказал я, обращаясь к девушке, которая, в мокром платье, облегающем прекрасную фигуру, напоминала статую купающейся нереиды, — вам надо позаботиться о себе: вы можете простудиться. Если пройдете ко мне, я смогу найти что-нибудь сухое для вас.

В ответ оба удивленно посмотрели на меня, а потом брат со смехом ответил:

— Ей это не нужно, сеньор. Лорита не боится промокнуть, и я тоже. Вы ведь знаете, мы живем на озерах и в воде бываем так же часто, как на суше. Простудиться! Нет, нет, не от такого купанья.

— Ну, тогда я позову кого-нибудь из своих людей и пошлю его привести вашу лодку.

Скиф, проплывший без хозяев немного по каналу, уткнулся в противоположный берег.

И опять молодой индеец засмеялся, а его сестра улыбнулась.

— Как, caballero! — удивленно воскликнул юноша. — Посылать человека кругом, чтобы привести лодку! Вы увидите: в этом нет никакой необходимости. Пошли, Лорита! Nos vamos!

С этими словами он прыгнул в воду. Девушка же опять взяла мою руку и поцеловала. Потом, со словом «Adios!», которое звучало как сожаление, она бесстрашно последовала за братом.

Я удивленно следил, как они плывут к лодке. Оба казались земноводными существами: она, с длинными черными прядями, которые теперь высвободились и плыли за ней по поверхности воды — настоящая ундина[5] или какая-нибудь морская сирена!

Вскоре оба уже сидели в лодке, и суденышко под ударами весел быстро понеслось по воде. И вновь, сворачивая в узкий канал, девушка оглянулась — но теперь смотрела она на меня долго и пристально. Вся моя решительность растаяла, как снег на летнем солнце. Я поехал к себе на квартиру, решив продолжить знакомство, но без расчета на легкий флирт.

Глава V ПАРАД РАЗБОЙНИКОВ

Как уже говорилось, «красные шляпы» — это банда разбойников, которая поступила к нам на службу и исполняла обязанности разведчиков, а иногда выполняла и другие поручения — по принципу: вор ловит вора. Это была идея нашего главнокомандующего генерала Скотта, у которого есть склонность к буффонаде.

Но, подобно натаскиванию кровожадных собак, это ничего, кроме зла, не принесло. «Красные шляпы» оказались настоящими грабителями — «salteadores a cavallo», то есть конными разбойниками с большой дороги. Их была целая partida — шайка. Все верхом, вооруженные пиками, саблями, карабинами и пистолетами, пестро одетые, единственное общее в одежде — красная лента на шляпе. Да и это отличие было не их собственного изобретения и не служило украшением. Они носили ленты по приказу, ради собственной безопасности, чтобы наши солдаты, по ошибке приняв за вражеских guerilleros — партизан, не застрелили бы их на месте. Конечно, все они неисправимые бандиты, забытые Богом и своей страной — по крайней мере, они сами ее бросили, дважды предав. Их предводитель, некто Домингес, носивший звание полковника (он на самом деле был полковником мексиканской армии), был запоминающимся человеком — небольшого роста, плотным, но очень живым и подвижным, смуглым, с полным лицом. У него был целый список грехов, заставивших его встать на службу нам; но, с другой стороны — и я сам могу это подтвердить, — были у него и несомненные достоинства, например, исключительная храбрость.

Я был знаком с вожаком разбойников, потому что мои обязанности не один раз заставляли меня действовать с ним вместе.

Посчитав, что он не откажет мне в помощи, я собирался осмотреть его подчиненных и найти того, который обидел девушку. Арестовать его, судить и наказать за этот проступок.

Сегодня было еще не поздно заняться этим делом — чем скорей, тем лучше. Я даже мог рассчитывать поймать негодяя, прежде чем он успеет переодеться, а мокрая одежда станет несомненной уликой. Поэтому, прихватив с собой сержанта, я поехал туда, где расположились «красные шляпы», — в северный пригород Мехико.

Домингес принял меня с должной вежливостью — такую любезность мог демонстрировать Дюваль[6], вынимая серьги из ушей герцогини. В ответ на мою просьбу он сказал:

— С превеликим удовольствием, капитан. Мне доставит огромное наслаждение продемонстрировать вам моих красавцев. Но, боюсь, того, кого вы ищете, среди них не найдете.

— Почему вы так считаете?

— Потому что ваше описание никому в моей partida не соответствует.

— Но он был одет точно как ваши, и с красной лентой на шляпе. Да и двое других были одеты так же.

— Вполне вероятно, но это ничего не значит. Как вы знаете, капитан, под знаменами вашей армии мои «красные шляпы» пользуются небольшими привилегиями, которые не распространяются на других представителей этой профессии. По этой причине по стране бродит множество поддельных «красных шляп», которые создают моим честным парням дурную репутацию.

Отпустив эту шутку, бандит громко рассмеялся, и я тоже не смог сдержать улыбку.

— Однако, — продолжал Домингес, — мы все же посмотрим, есть ли среди моих людей тот, на кого вы жалуетесь, или это самозванец. Эй, Раймундо, дай сигнал сбора!

Трубач протрубил сигнал, и быстрее, чем я смог бы собрать своих людей, salteadores высыпали на плац. По приказу командира они построились. Их было около шестидесяти. Не менее двух третей имели такие отталкивающие физиономии, какие редко захочешь видеть рядом.

Здесь были представлены все типы мошенников и негодяев: от трусливых воришек с бегающими глазами до отчаянных головорезов, способных смотреть жертве прямо в лицо.

— Ну, как, caballero, — спросил их вожак, когда я прошел вдоль всего ряда, — узнаете своего знакомого?

— Нет, — ответил я, — его среди них нет. Это весь ваш отряд, полковник?

— Все грешники до одного, за исключением больных и раненых — к вашим услугам, сеньор капитан. Может, хотите заглянуть в наш госпиталь, но уверяю вас, вы и там не найдете человека, которого ищете.

— В этом нет необходимости, — ответил я. — Верю вам на слово, полковник.

Теперь я пришел к убеждению — не со слов полковника, а по другим признакам, — что тот, кого я сбросил в канал, и два его помощника не принадлежат к «красным шляпам». Уходя из казарм «красных шляп», я подумал, что больше никогда не увижу негодяя.

Глава VI ШТРАФНОЙ УЖИН И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Если было маловероятно, что я когда-нибудь еще встречусь с разбойником в «красной шляпе», еще менее вероятной мне представлялась встреча с грабителем, который унес часы капитана Морено.

Даже если бы я и встретился с вором лицом к лицу при дневном свете, сомнительно, что я смог бы его узнать.

В это время в столице Мексики не было полицейских, способных отыскивать и возвращать украденную собственность. Национальная полиция по определенным причинам была распущена, и ее обязанности исполняли наши солдаты, а попросить их отыскать часы все равно, что пустить изнеженную домашнюю болонку по следу лисицы.

Именно потому я согласился удовлетворить другое условие мексиканского офицера и послал ему приглашение на ужин. К этому времени я лучше познакомился с капитаном Морено и был рад оказать ему гостеприимство.

Встреча назначалась на тот же вечер, когда со мной произошли вышеописанные события, и, оставив казармы «красных шляп», я сразу поехал туда, где нам предстояло ужинать, — на Фонда де Эспириту Санту.

Как мы договорились, нас должно было быть шестеро. Приехав в отель, я обнаружил, что пятеро приглашенных уже ждут меня. Странная собралась компания: три американских офицера (потому что я пригласил двоих своих товарищей) и три мексиканца. Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово! По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга. Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное — но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной. Садясь за стол, мы, видимо, все подумали об этой нелепой перемене и рассмеялись.

Какой это был великолепный ужин! Должен отметить, что испанская cocina — кухня — превосходит французскую, но обе они уступают мексиканской. Дело в том, что мексиканская кухня содержит множество блюд ацтекского происхождения, дошедших до наших дней, но неизвестных поваренным книгам Европы. Блюда первоклассного мексиканского ресторана, с их неповторимой комбинацией пряностей, чеснока и перца, не имеют себе равных.

Какое-то время разговор шел на общие темы, главным образом серьезные. Но потом начало действовать вино, мы повеселели и перешли на более легкие предметы обсуждения. В конце концов, разумеется, заговорили о женщинах, в частности об их личных качествах и чарах, сравнивая представительниц разных народов. Мы, чужестранцы, конечно, в один голос хвалили сеньорит, а наши мексиканские друзья, которые не хотели, чтобы их превзошли в вежливости, заявляли, что не видели женщин прекрасней «Las Americanas». Морено, который знал, что я не американец, добавил: «И Las Irlandeses».

Вполне естественно, что разговор зашел и об индианках.

— Feas todas! (все уродливы) — провозгласил один из мексиканских офицеров, полковник Эспиноса. — Ни разу не встречал чистокровную индейскую девушку, которую, можно было бы назвать красавицей.

— Значит, вы никогда не бывали на цветочном рынке Сан Доминго, — возразил Морено.

— Нет, был. И много раз. А чего я там не увидел?

— Ну, если вы не заметили ее сами, нет смысла вам ее показывать.

— А, вы, наверно, имеете в виду la chinampera bella — девушку, которую называют Королевой озер!

— Вы правы, Эспиноса, именно ее я имею в виду. Но ваш насмешливый тон не к месту. Королева озер — девушка безупречной репутации, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь в этом усомнился.

— Ага, вы, кажется, хорошо с ней знакомы! — ответил Эспиноса со смехом.

— Да, — согласился Морено, — знаком и с ней, и с ее характером. Так случилось, что мой дядя владеет землями на берегу озера, в котором расположена чинампа ее отца. Более того, можно сказать, что чинампы — тоже его земли. Так что, как видите, джентльмены, у меня есть основания знать эту девушку, и могу вас заверить, что она чиста, как снега на Попокатепетле.

В начале этого разговора я испытывал не только боль, но и обиду. Мне хотелось схватить за горло того, кто задавал вопросы. Однако мне удалось сдержаться. Слушая продолжение разговора, я совсем успокоился.

— То, что вы говорите, Морено, — сказал третий мексиканский офицер, спокойный и сдержанный человек, — подтверждается поведением девушки. Я сам покупал у нее букеты, да и кто не покупал? Девушки на рынках окружены такой лестью, но ее поведение безупречно, и вполне может сравниться с ее красотой. Мне кажется, это не стал бы оспаривать и сам полковник Эспиноса.

— Настоящая краснокожая Венера! И Лукреция! — воскликнул тот.

— Может, она и Венера, — сказал Морено, — но вы называете ее краснокожей, а это неправильно. Мне кажется, она действительно чистокровная индианка. Так мне говорили. Но я мог бы назвать некоторых наших леди, которых называют «blancos» — белыми и которые хвастают своей «sangre azul» — голубой кровью; они ничуть не белее этой девушки. Единственное красное у нее — это коралл губ и кармин щек.

— Браво! Брависсимо! — воскликнул полковник, аплодируя, как будто приветствовал актера на сцене. — Как вы красноречивы, капитан Морено, описывая достоинства этой туземной дамы! Если бы я повторил ваши речи в одном доме — доме некой темнокожей сеньориты с голубой кровью, вас могли бы призвать к ответу, и вам бы это не понравилось. Ха-ха-ха!

Второй офицер присоединился к этому смеху. Очевидно, у Морено была amante — возлюбленная, о которой оба кое-что знали.

— О, пожалуйста, рассказывайте, amigo mio — друг мой! — ответил капитан. Говорил он очень уверенно. — Благодаря Богу и моей удаче, в делах любви у меня чистая совесть, и мне нечего бояться. А что касается индейской девушки, могу признаться, что немного знаком с нею. И верю, что она такова, как мне о ней говорили: неподкупна и достойна титула королевы.

— В этом я с вами не согласен, — возразил полковник. — Я много раз покупал у нее цветы для бутоньерки, и мне ничего не рассказывали. Зато я кое-что видел, и увиденное противоречит вашим возвышенным представлениям о ней.

— Что? — в один голос спросили все, включая меня самого. Я больше других ждал ответа, дрожа внутренней дрожью. — Что вы видели, полковник Эспиноса?

— Королева озер, эта скромная, образцовая девушка, как изобразил ее наш друг Морено, оживленно беседовала с одним из самых известных преступных типов Мехико.

— С кем? — спросил Морено.

Его тон явно свидетельствовал, что он не верит обвинениям против индианки.

— Вы его можете не знать, — ответил полковник. — Вероятно, никто из вас его не знает. Его почти не увидишь на улицах при свете дня, зато по ночам он часто бывает в одном casa — доме — за собором. Я сам его, к сожалению, не раз там встречал. Он так же ловко бросает кости, как и обманывает девочек-muchachitas.

— Все равно, скажите, как его зовут.

— Я слышал, как его называют разными именами. У него их несколько, и это, несомненно, соответствует его занятиям. В игорном доме его называют просто сеньор Иларио, конечно, приставляя «дон». Он одевается очень изысканно и умеет вести себя, как джентльмен, поэтому товарищи прозвали его «Эль Гуапо» — щеголь. Обычно он бывает в костюме lа rahchero, с ниткой жемчуга на шляпе, в плаще из лучшей шерсти на плечах. Плащ у него пурпурного цвета.

Я вздрогнул так, словно ко мне на стул заползла гадюка, и невольно повторил слова «пурпурный плащ».

— Ага! Вы знаете этого джентльмена, сеньор, — повернулся ко мне полковник. — Ну, надеюсь, ваше знакомство с ним оказалось приятней моего и вы не стали жертвой его крапленых карт или фальшивых костей.

— Нет, полковник Эспиноса, — ответил я, пытаясь скрыть свои чувства. — Я не знаком с человеком, о котором вы говорите. Но вы упомянули о пурпурном плаще, и я вспомнил человека, которого встретил при очень странных обстоятельствах.

Я замолчал, не желая рассказывать дальше.

— Что ж, — заметил полковник, — если когда-нибудь встретитесь с ним, знайте, что перед вами один из самых коварных и искусных негодяев Мехико. Будучи сам мексиканцем, я могу признать, что в Мексике таких хватает. Но я еще не все рассказал о нем. Вдобавок к другим своим достоинствам, он, говорят, иногда занимается разбоем на дорогах. Короче, он разбойник-salteador, и действует на горных тропах вблизи старой пирамиды Сан Хуан де Теотиуакан; А теперь, джентльмены, судите сами, слишком ли вольно я говорил о la chinampera bella — красавице с озер, образце скромности, по словам капитана Морено, если видел ее в обществе такого типа.

— Вы сами это видели? Когда? Где?

Вопросы эти задавал сам Морено.

— Дважды у ее прилавка на рынке Сан Доминго, однажды на соседней улице и однажды на канале у Пасео де Лас Вигас, когда она в лодке возвращалась домой. Правда, с ней всегда находился ее брат. Впрочем, она не обращала внимания на его присутствие: ведь она старше его, и он ее слушается. Похоже, она в неплохих отношениях с этим Эль Гуапо.

— Ей-богу, ни за что бы не поверил! — сказал Морено. Рассказ полковника его явно огорчил. — Люди моего дяди хорошо знают девушку и очень высокого мнения о ней. Но, конечно, они могут ошибаться; да это и неудивительно. Такая красавица должна подвергаться ухаживаниям со всех сторон. Послушайте, amigos mios! Давайте оставим эту тему и выпьем за хозяина вечера! Пью за его здоровье!

— За хозяина вечера! — воскликнули все, поднимая бокалы.

— Наверно, вы ждете, что я подкреплю свой тост речью, — продолжал Морено. — Ну, она будет короткой. Я скажу только, что готов ежегодно терять часы работы Лосады, если за этим последует приобретение дружбы и такого приятного вечера. Caballeros! Salud al Capitan Мейнард!

Глава VII МАСКАРАД В «МАЛЕНЬКОЙ СОВЕ»

Несмотря на теплые, непринужденные отношения, которые установились между гостями, несмотря на выпитое вино, весь остаток вечера мне было не по себе. Услышанное давало повод для горьких мыслей, и я был рад, когда ужин закончился.

Пожелав друг другу «buenas noches», мы вышли на, улицу.

Я распрощался с двумя американскими офицерами, квартиры которых находились в другой части города.

Сам я собирался идти домой пешком, потому что лошадь отослал с сержантом. Тут я заметил, что Эспиноса идет в том же направлении и тоже в одиночку.

Мне пришла в голову мысль, и, ускорив шаг, я догнал его.

— Сеньор полковник! Прошу прощения за вопрос, но вы отправляетесь домой спать?

Несмотря на свои циничные замечания относительно женщин, Эспиноса был серьезным и сдержанным человеком, и я знал, что мое любопытство не оскорбит его.

— Или вы хотите еще раз попытать счастья в том каса — игорном доме, который упоминали? — продолжал я, не дожидаясь ответа.

Вопрос застал его врасплох, но Эспиноса — старый солдат, привыкший к неожиданностям, он сразу же пришел в себя и со смехом ответил:

— Ну, caballero, своим вторым выстрелом вы попали точно в цель. Я иду как раз в то место, о котором вы говорите. Но почему вы спрашиваете? Хотите пойти со мной?

— Если не возражаете.

— Напротив, мне доставит огромное удовольствие познакомить вас с «Маленькой совой», одним из самых известных притонов мексиканской столицы. Кстати, не стоит благодарить меня. Но между прочим, — добавил он, неожиданно остановившись и разглядывая меня, — вы в мундире! Santos Dios! Я об этом не подумал!

— А какая разница?

— Caramba! Разница огромная! Место, о котором мы говорим, довольно странное, и там можно встретить самые фантастические наряды, но ваш синий мундир с желтыми нашивками вызовет бурю. Вы должны знать, сеньор капитан, что постоянные посетители «Маленькой совы» все отъявленные патриоты, и американцев туда не допускают.

— В таком случае, вероятно, я не могу идти с вами.

Он на несколько секунд задумался, потом сказал:

— Не возражаете против небольшого маскарада?

— Нисколько. Подчиняюсь вашему руководству и сделаю все, что вы скажете.

— В таком случае я без труда вам помогу. Мы как раз проходим мимо дома вашего покорного слуги. И здесь я смогу сделать вас подходящим для общества, с которым нам предстоит встреча.

С этими словами мы достигли узкой улицы, в которую свернул мой спутник. Миновав несколько домов, мы остановились у входа. Полковник своим ключом открыл дверь. Было уже за полночь, все спали, во всех окнах было темно. Мой спутник зажег спичку, засветил лампу и провел меня по лестнице в комнату, очень просторную, но с низким потолком. Я понял, что нахожусь на entresuelo — на антресолях: в Мехико, как и в Париже, второй этаж отводился низшим классам.

— Как видите, caballero, — со смехом сказал полковник, заметив, что я разглядываю комнату, почти лишенную мебели, — мы, мексиканские офицеры, живем совсем не во дворцах. А сейчас, в результате вашего завоевания, мы в еще худшем положении, потому что уже несколько месяцев нам не платят жалованье. Поэтому не могу предложить вам ничего съесть или выпить. Впрочем, если хотите, есть немного каталонского коньяку. Он подкрепит вас перед маленьким приключением, которое нам предстоит. Коньяк у меня лучшего сорта.

— Спасибо, полковник, именно это мне и нужно.

Пока он доставал бутылку и стаканы, я продолжал разглядывать комнату, которая служила одновременно столовой, кабинетом и спальней. В одном углу стояла раскладная походная кровать, в другом у стены лежало военное седло и стояла пика (полковник командовал отрядом «lanzeros» — всадников, вооруженных пиками). На стене висели сабля, пистолеты, пояса и другие предметы снаряжения. На единственном столе стояла глиняная посуда с остатками очень скромного обеда. С усмешкой кивнув на эти остатки, полковник налил мне коньяка, а сам отправился рыться в большом кожаном саквояже, который вытащил из-под кровати. Он достал оттуда бархатный жакет, брюки-calzoneras, пояс и все прочее. Все эти предметы, включая широкополое сомбреро, составили наряд, в котором мне предстояло явиться в игорный дом. Мне приходилось пользоваться такой одеждой, поэтому никаких указаний не потребовалось, и через несколько мгновений я уже был облачен в красочный мексиканский костюм гаnchero.

— Роr Dios (ей-богу), сеньор! — воскликнул полковник, осмотрев меня. — Вы так же похожи на мексиканца, как я! К счастью, ваша кожа и волосы темнее, чем у большинства ваших соотечественников. А так как вы говорите на нашем языке, как на родном, сомневаюсь, чтобы кто-нибудь вас раскрыл. Вы, американцы, жестикулируете не так, как мы; поэтому позвольте закрыть вам руки.

С этими словами он взял с походной постели серапе, которым пользовался, как одеялом, и надел мне через голову на плечи.

— А теперь в «Маленькую сову»!

«Маленькая сова» по виду могла бы сойти за гостиницу, но на ней не было ни вывески, ни какого другого обозначения. Окна отсутствовали, а большая входная дверь, напоминавшая тюремные ворота, была закрыта наглухо. Несмотря на темноту, мой проводник легко находил дорогу. Подойдя к двери, он постучал. Стукнул всего один раз и очень осторожно. Услышать такой звук можно было, только если постоянно внимательно прислушиваешься. Но я сразу услышал внутри шаги и осторожный вопрос:

— Quien es? (Кто там?)

— Amigo de la patria (Друг общества), — ответил мой спутник.

Наступила короткая тишина, стоявший за дверью, казалось, не решался открыть. Полковник, потеряв терпение, сказал более требовательно:

— Presto, muchacho! Abre la puerta! Soy el Coronel Espinosa! (Быстрей, парень! Открывай дверь! Я полковник Эспиноса!)

— Bueno! — ответил голос.

С этими словами приоткрылась калитка в центре большой двери, и мы вошли внутрь.

— Прошу прощения за то, что задержал вас, сеньор полковник! — сказал, привратник, когда мы проходили мимо него. — Но сами знаете, в наше время нужно быть осторожным.

— Caramba! Ты совершенно прав, — со смехом ответил офицер. — В «Маленькую сову» в любое время нужно пускать осторожно.

Привратник, оценив шутку полковника, тоже засмеялся, и мы пошли дальше. Ни ламп, ни свечей не было, но, похоже, мой спутник знал каждый камень и в коридоре, и во дворе, а я шел по звуку его шагов. Мы пересекли патио и оказались на покосившейся деревянной веранде, которая с трех сторон огибала внутренний дворик. Пройдя по ней еще несколько шагов, мы увидели дверь, через замочную скважину которой лился свет.

Не входя, мой проводник приблизил губы к моему уху и еле слышно прошептал:

— А теперь, caballero, последнее предупреждение. Я доверяю вашей способности сохранить инкогнито. Если кто-нибудь обвинит вас в том, что вы американец, вы должны отказываться до последнего. Клянитесь, что вы не тот, за кого вас принимают; вы дон Элесарио Трес Виллас, haciendado из штата Гвадалахара. К счастью, у меня есть карточка этого дона Элесарио, она вам поможет. Держите!

Сунув мне в руку квадратик картона, он толкнул дверь и открыл ее.

Поток света вырвался из двери и осветил весь двор до последних уголков. Внутри помещения слышались громкие голоса. Отдельные фразы произносились громче других: «Caballo en la puerta», «Soto mozo» и тому подобное. Иностранцу они ничего не сказали бы, но я узнал условные обозначения в игре «monte».

Когда мы вошли, шум стих, и все посмотрели на нас. Но тишина продолжалась только секунду; затем гомон возобновился, заглушая монотонные возгласы крупье.

Невозможно было ошибиться в назначении этого заведения. Это был самый настоящий игорный притон, и я лично убедился в справедливости предосторожностей, принятых моим спутником. В просторном, ярко освещенном многочисленными лампами зале собралось не менее пятидесяти человек. Присутствующие были одеты в самые разнообразные костюмы, какие только можно представить себе на мексиканце. Я увидел мундиры всех родов войск, нашивки и обозначения всех рангов, от генерала до сублейтенанта. Но большинство были в штатском: некоторые, как и я, в одежде ranchero; другие в обычных костюмах; у многих на плечи накинута frezada — мексиканская плюшевая накидка, напоминающая одеяло; у всех на голове сомбреро из войлока или соломы.

Мне никогда не приходилось видеть сразу столько зловещих лиц, за исключением того случая, когда я осматривал «красных шляп», и никакой разницы между теми и этими не было. Почти всех присутствующих можно было принять за бандитов, и при этом не ошибиться, потому что, как я узнал впоследствии, здесь собирались профессиональные грабители, разбойники и воры. Это объясняло их пылкий патриотизм или его видимость: он давал им защиту от закона, который они нарушали, и даже на время избавлял от клейма преступника. И кто мог бы обвинить мексиканские власти в том, что они допускают подобное? Уж никак не мы, американцы: у нас самих на службе состоит банда таких salteadores, они получают жалованье, и наш командующий их даже хвалит.

Я так и не сказал об этом полковнику, вслед за ним входя в «Маленькую сову». И, казалось, это его ничуть не занимало. Войдя в зал и обменявшись рукопожатием с десятком присутствующих, старых армейских camarados, которые поднялись ему навстречу, Эспиноса занял место за столом monte и начал делать ставки. Мне играть не хотелось, да и не за этим я пришел сюда. Мне нужно было выяснить, являлся ли человек, которого я бросил в канал, доном Иларио, или Эль Гуапо.

Бродя по салуну, небрежно покуривая сигарету, словно постоянный посетитель этого заведения, я пристально заглядывал всем в лица. Некоторых игроков я встречал раньше в кафе и на улицах. К счастью, ни с одним из них я не был знаком близко и меня вряд ли кто-нибудь мог узнать. Ни один из них не напоминал того, кого я ищу.

Потеряв всякую надежду, я уже подумывал о том, чтобы попросить полковника прервать игру и проводить меня на улицу, когда дверь зала отворилась и вошел новый посетитель. Это был, несомненно, тот самый человек. Но теперь ни красная лента на сомбреро, ни другие признаки не указывали, что он принадлежит к «красным шляпам». Напротив, он одет был так, каким я его впервые увидел на Пасео де Лас Вигас. Мне не было необходимости спрашивать Эспиносу, это ли дон Иларио, потому что в зале сразу наступила тишина, и я услышал, как кто-то воскликнул:

— Mira! (смотрите!) Эль Гуапо!

Направившись прямо к столу monte, тот прошел рядом со мной, но, слава Богу, меня не узнал. Для меня в тот момент это было бы очень некстати, и карточка дона Элесарио мне не помогла бы. Эль Гуапо слишком хорошо знал меня в лицо, чтобы принять за hasiendado из Гвадалахары.

Достигнув цели, я хотел немедленно покинуть притон, но решил дождаться того, кто привел меня сюда. Этого требовала обычная вежливость.

К счастью — по крайней мере для меня, — в эту ночь полковнику не везло, и вскоре все его фишки оказались в безжалостных руках крупье. Я с радостью наблюдал, как туда же отправились несколько золотых монет, которые полковник занял у меня. Потом, выслушав мое извинение, что у меня с собой больше нет ни песо, Эспиноса неохотно встал из-за игорного стола, и мы вышли из «Маленькой совы».

Возвращаясь в свою квартиру, он впервые спросил меня, почему мне так хотелось побывать в игорном доме. Ведь я не поставил ни песеты! Я ответил уклончиво:

— Любопытство, сеньор полковник, — любопытство и любовь к приключениям.

— Caspita! (черт возьми!) — воскликнул он. — Опасное для вас приключение могло получиться! Позвольте сказать вам, сеньор, что если бы в вас узнали офицера американской армии, не менее десятка мачете пробили бы вам ребра, и я не смог бы вас защитить. Santissima! Да там собрались волки, которые с радостью разорвали бы вас на части! Возблагодарите Господа, что ушли невредимым! Вы искренне можете повторить за мной: «Gracias a Dios!» (Слава Богу!)

Мое посещение «Маленькой совы» дало мне меньше, чем я надеялся. Я узнал, что дон Иларио и поддельная «красная шляпа» — один и тот же человек. Но что из этого?

Я приказал следить за «Маленькой совой», и несколько ночей мои люди наблюдали за притоном. Но дон Иларио больше не появился.

Глава VIII СТРАННОЕ ПИСЬМО И АРЕСТ

Как уже говорилось, во время американской оккупации мексиканской столицы работу полиции выполняли наши солдаты. Для этого выделялись определенные соединения, и первое место среди них занимали «конные стрелки», отборные солдаты, более умные, образованные и потому более надежные. Конечно, и мы, офицеры конных стрелков, по очереди сутками дежурили, патрулируя город.

Через неделю после нашего ужина в Эспириту Санту мне как раз выпало дежурство. Наступил вечер, и так как я не был ограничен местом пребывания, то провел несколько часов там, где счел наиболее приятным, — в «Национальном театре». Мексиканский театр называют одним из лучших в мире, наравне с миланским «Ла Скала» или гаванским «Таконом». В ложах сидят важные сеньоры в самых модных мексиканских нарядах; прекрасные черноглазые смуглые сеньориты блистают в великолепных шелках и сверкающих бриллиантах, — сомневаюсь, чтобы какой-нибудь другой драматический или оперный театр мог похвастаться более прекрасным обществом.

Испанская труппа (большинство артистов в Мексике испанцы) давала «Дона Хуана Тенорио» — родоначальника всех Донов Жуанов, Джиованни и Сезаров де Базанов. Пьеса, как ее ставят в испанском театре, занимает два вечера (и если в первый вечер сбор полный, импресарио уверен в успехе и второго). В перерыве между многочисленными действиями я вышел из театра, чтобы дать указания расположенным здесь нашим часовым. Закончив, я уже собрался возвращаться, как услышал голос:

— Сеньор капитан! Нельзя ли поговорить с вашим превосходительством?

Я обернулся и увидел говорящего — какого-то оборванца.

Приглядевшись, я узнал его. Это был тот самый pelado, который отвечал на мои вопросы на Пасео де Лас Вигас и чьи предложения дальнейших услуг я с негодованием отверг.

На этот раз я собирался прогнать его, но меня остановило одно соображение — относительно индейской девушки. С того дня, как она поцеловала мне руку — как приятно вспоминать об этом! — я ее не видел. Ее брата тоже. Их лодка больше не приходила на рынок. Вспоминая слова юноши, я уже отчаивался увидеть их снова. А тут передо мной человек, который утверждает, что знаком с ними. Он может сообщить мне что-нибудь полезное. Поэтому, отказавшись от первоначального намерения, я ответил:

— Конечно, мой добрый друг. Что вы хотите мне сказать?

— Не очень многое, сеньор, но вначале позвольте поблагодарить вас за снисходительность. При нашей предыдущей встрече, если ваше превосходительство помнит, вы меня оборвали. Я чувствовал себя оскорбленным и не стал бы к вам обращаться, если бы дело шло только обо мне. Но это не так.

— О ком же? — спросил я, и при этом сердце мое забилось чаще.

— О том, кто высоко ценит ваше превосходительство. Более того — восхищается вами!

Я с беспокойством переспросил:

— Кто же это?

И ни один мужчина не чувствовал бы себя счастливее, чем я, когда услышал ответ:

— Королева озер.

Такие слова заставили забыть о недоверии, которое вызывал у меня этот человек, и я с радостью приготовился слушать, что еще он скажет.

— Ваше превосходительство, — продолжал он, очевидно, заметив мое возбуждение, — мне поручено передать вам кое-что. Я исполняю роль почтальона. Так что пусть muehachita говорит сама. Наверно, ее вы выслушаете с большим желанием, чем меня. — С этими словами он достал письмо и протянул мне.

Я подошел к фонарю и прочитал сделанную от руки надпись, занимавшую весь конверт. На конверте было написано:

Роr el Capitan, Commandante de los dragones, en cuartel acerco el Paseo le las Vigos (Капитану, командиру драгун, расквартированных вблизи Пасео де Лас Вигас).

Мои люди не драгуны, но ошибка вполне понятна, и письмо было адресовано именно мне. Распечатав конверт, я прочел:

Senor muy estimado (Уважаемый сеньор), когда мы виделись в последний раз, вы сказали, что вам интересно было бы увидеть чинампы. Если не передумали, возможно, вы захотите увидеть нашу. Отец и брат примут вас с радостью. Нет необходимости говорить, что и я тоже. Ах, сеньор, думая о том, что вы сделали, могу ли я поступить иначе? Salvador mio (мой спаситель), я всегда буду вспоминать вас с благодарностью и рада буду снова увидеться с вами. Но это невозможно, если вы не приедете ко мне, потому что отец больше не отпускает меня в город. Скажите, что приедете — ради меня!

Лорита

P. S. Наша чинампа на озере Чалько, за Тлалхуаком. Но вам не понадобится проводник. Тот, кто доставит письмо, старый друг моего отца и знает дорогу. Он привезет вас в своей лодке.

Я прочел письмо со смешанным чувством удивления, радости и боли. Меня удивило то, что оно вообще было написано. Радовали выраженные в нем чувства. А боль причинили бойкость и смелость. Я вспомнил намеки этого человека при первой нашей встрече о том, как легко мне достичь цели, вспомнил слова полковника Эспиносы о том, чему он сам был, свидетелем. Письмо, казалось, все это подтверждает. «Ради меня! — Лорита»… Несомненно, странное выражение, учитывая, что я никогда не говорил с нею о любви, даже не льстил ей. А ведь она, наверно, привыкла к лести! И после того, что видел полковник Эспиноса, после ее встреч с тем человеком, она называет меня спасителем. Неужели это обман? Я почти готов был поверить, что она поцеловала мне руку совсем с иной целью, далекой от той, что я ей приписывал! Неудивительно, что содержание письма причинило мне не только радость, но и разочарование.

Но, может быть, я ошибаюсь, неверно сужу о ней. Должно быть, так и есть, и все объяснится. Письмо написано мужским почерком, значит, писала не она сама. Скорее всего, она вообще не умеет писать. Несомненно, писал один из писцов, которого она наняла. В общих словах передала, что хочет сказать, а он облек послание в сентиментальные выражения, какие, по его мнению, обрадуют получателя. Я знал, что у писцов есть такая привычка.

Думая о письме в таком свете, я находил в нем меньше недостатков и был склонен принять столь неожиданно пришедшее приглашение. Я решил, что, встретившись с ней лицом к лицу, смогу понять, действительно ли она чистая, невинная девушка, какой мне показалась при первой встрече.

Все эти мысли меньше чем за минуту промелькнули у меня в голове. Вернувшись к посыльному, который стоял в ожидании и, как я видел, внимательно наблюдал за мной, я сказал:

— В письме говорится, что у вас есть лодка.

— Si, сеньор. Ваше превосходительство, наверно, не знает, что я pescador.

— А, так, значит, вы рыбак? — Он совсем не походил на рыбака. — Могу я нанять вашу лодку на завтрашнее утро?

— Несомненно, сеньор. И лодку, и вашего покорного слугу, чтобы грести. Где и в котором часу прикажете ждать вас?

Я ненадолго задумался. Утренний смотр кончится к десяти. Но для уверенности я назначил одиннадцать часов и указал место у моста через канал, рядом со своей квартирой. Дальнейшее размышление подсказало, что благоразумно задать еще один вопрос.

— Сколько я должен буду заплатить за проезд к чинампам? Я хочу сказать, туда, где…

— О, ваше превосходительство! — прервал он, видя, что я затрудняюсь назвать место. — Я все понял.

— Так сколько?

— Нисколько!

— Ерунда, любезный! Вы не очень богаты, как мне кажется, и не должны зря тратить свое время.

— Я беден, как святой Лазарь, сеньор капитан. Но могу позволить себе услужить вам бесплатно. Как я уже говорил, я у вас в большом долгу.

Я снова посмотрел ему в лицо, но так и не смог вспомнить, где видел его раньше, кроме той встречи на Пасео де Лас Вигас. Тем более не мог понять, за какую услугу он так хочет мне отплатить. Я снова попросил его объяснить, в чем дело, но он опять ответил:

— Это неважно, сеньор. Я предпочел бы не говорить об этом. Завтра, на пути к чинампам или на обратном пути я обещаю быть разговорчивей.

— Пусть будет так. Но вы должны назвать сумму уплаты за лодку. Не могу пользоваться ею целый день, не заплатив.

— Нисколько! — повторил он, на этот раз с твердостью. — Можете считать меня излишне благодарным или слишком щедрым. Но ваше превосходительство не понимает, что на этот счет может высказать свое мнение и кое-кто другой. Что подумает обо мне la bella, если я буду брать деньги за то, чего она так страстно желает?..

— Хватит! — прервал я его. — Будьте на канале у моста в одиннадцать. Я могу на вас рассчитывать?

— Буду точен, как кафедральные часы, сеньор капитан. Найдете меня в лодке. Buenas noches, Excellenza! Hasta la manana! (До завтра!)

Приподняв шляпу и взмахнув ею так, что позавидовал бы сам Честерфилд, он исчез.

Эта ночь была для меня полна сюрпризов. Почти сразу меня ждало еще одно происшествие. Не успел я вернуться в театр, как ко мне подбежал молодой человек, из класса состоятельных мексиканцев, и воскликнул:

— О, сеньор! Идемте со мной! Идемте со мной!

— Куда и зачем?

— В нашу ложу! Там один человек грубо пристает к моим сестрам.

— Что за человек?

— Un official Americano (Американский офицер).

— Американский офицер оскорбляет дам! Вы, должно быть, ошиблись, muchachito!

— Нет, сеньор, все, как я говорю. О, caballero, идемте быстрей!

Мы прошли коридором за ложами. На ходу я раздумывал о том, кто бы это мог приставать к девушкам. Скорее всего, какой-нибудь пьяный солдат забрел из партера в ложу. Мне казалось невероятным, чтобы так вел себя офицер.

Дверь ложи была открытой. Внутри находились четверо, из них две молодые женщины, красоту которых не мог скрыть даже полумрак ложи. Девушки сошли со своих кресел и жались друг к другу. Пожилой джентльмен стоял между ними и человеком в мундире, пытаясь защитить девушек. Весь театр — партер и ложи — шумел, слышались крики «Verguenza! Guardia!» (Позор! Полиция!)

К своему удивлению и досаде, я увидел, что мундир действительно принадлежит нашей армии — синий камзол, серебряные нашивки, погоны без полос — второй лейтенант инфантерии! Но мне не нужны были эти знаки различия, чтобы определить его звание и род войск. Бросив взгляд на его лицо, я сразу его узнал. Лейтенант Салливан из четвертого пехотного полка, молодой ирландец, недавно произведенный в это звание за доблесть на поле битвы. Смелый человек, но пьяница и хулиган; повышение не заставило его образумиться, а привело только к большему пьянству со всеми его последствиями. Сейчас он был пьян до такой степени, что с трудом держался на ногах. Однако это не оправдывало его поведения. Я не стал ждать его объяснений. Видя, что что-то происходит, за мной последовало несколько караульных солдат. Я приказал им немедленно арестовать лейтенанта без всяких церемоний и невзирая на его новообретенные нашивки. Караульные схватили его, но он попытался вырваться и начал грязно ругаться. Тем не менее его вытащили из ложи и отвели на гауптвахту, где ему предстояло провести остаток ночи.

Я мог бы еще задержаться в ложе, слушая многочисленные слова благодарности, если бы не необходимость присмотреть за Салливаном. Сославшись на это, я поклонился и вышел, не спросив ни имени, ни адреса джентльмена, которому принадлежала ложа. Наверно, если бы не письмо в нагрудном кармане и не мысли о завтрашнем дне, я не отнесся бы так безразлично к новому знакомству.

Глава XIX ПРЕДАТЕЛЬСТВО ИЛИ ОБМАН?

На плоскогорье, известном как Мексиканская долина и расположенном на высоте семи тысяч футов[7] над уровнем моря, находится шесть больших озер. Гумбольдт и другие путешественники говорят о пяти, тем не менее их шесть. Четыре озера — в северной части долины, и наиболее значительное из них — Тескоко — занимает площадь в сто квадратных миль. Воды этих северных озер в большей или меньшей степени насыщены солью. Тескоко является и самым соленым из них, купание в нем приводит к тому, что кожа покрывается беловатым налетом, напоминающим иней. Часто дикие птицы садятся на воду и не могут взлететь, потому что перья их крыльев слипаются.

На берегах этих соленых озер все безжизненно, как на берегу Мертвого моря. Растительность, если вообще она есть, чахлая, и процветают только те растения, которые предпочитают просоленную почву.

Озера Чалько и Хочимилько, которые находятся в южной части долины, по размерам не превышают Тескоко. В сущности их можно было бы считать одним озером, если бы не узкий кусочек суши, разделяющий их, — так называемый calsada Тлалхуак, по которому конкистадоры впервые прошли к Теночтитлану[8]. Тогда этот полуостров был еще более узким, чем теперь; известно, что со времен конкистадоров очертания местности сильно изменились, вода насытилась солью, дно поднялось. В наши дни глубина озера Тескоко нигде не превышает шести футов.

Собственно, Чалько и Хочимилько нельзя назвать озерами в подлинном смысле этого слова. Оба они покрыты густым тростником, так что редко можно встретить полоску чистой воды. Но, в отличие от Тескоко, вода в них пресная, и нет надобности говорить, что здесь, под небом вечного лета, растительность роскошная. Она состоит из множества видов водных растений: сыти, водяных бобов и тростника, который мексиканцы называют tulares. Но хотя озера эти неглубокие — глубина редко достигает пяти или шести футов, — корни всех названных растений не в почве. Они коренятся в слое, плавающем в воде, который в свою очередь состоит из самих корней и остатков разлагающейся листвы, перемешанных со стеблями; все вместе образует губчатую массу, напоминающую матрац. На языке туземцев эта масса называется cinta, и, как мы увидим, именно ей обязаны своим существованием «плавучие острова», которые Гумбольдт, Прескотт и последующие путешественники описывали неверно. Да и сегодня они для европейцев представляют совершенную загадку. Даже мексиканцы, живущие в городах, понимают принципы их устройства не лучше. Насколько мне известно, никакой путешественник, ни в старину, ни в наши дни, не обследовал эти обширные дикие болота, занимающие юго-восточную часть Мексиканской долины, которая и для самих обитателей столицы Мексики остается «терра инкогнита» — неизвестной землей.

Тем более мне хотелось ее осмотреть, и больше всего — знаменитые плавучие острова. А теперь обстоятельства придали им новый интерес, и мое желание посетить острова стало гораздо сильнее. Поэтому я явился на встречу с рыбаком и его лодкой с точностью до минуты.

Мне показалось, что он был недоволен тем, что я пришел не один. Я пригласил с собой другого офицера — драгуна, лейтенанта Криттендена. Какова бы ни была причина его недовольства, лодочник постарался ее скрыть и принял предложенную пачку сигарет с «muchas gracias». Закурив сигарету, он взялся за весла, и мы отплыли.

Первые четыре-пять миль[9] мы плыли вдоль низкого берега, на котором расположены pueblos — деревни Истакалео, Мексикалзинго и Кулхуакан. За Хоматланом канал соединяется с озером Хочимилько и проходит по озеру до его южной оконечности. Но, не доходя до самого конца, резко поворачивает на восток, следует искусственно проложенным руслом до соседнего озера Чалько, в которое впадает на его восточном берегу. Болото пересекают и другие, более узкие водные протоки, позволяющие проплыть в многочисленные деревни, расположенные по берегам, а также в несколько поселков на островах, таких, как Ксико и Мескито. Эти ответвления, которые называются acalotes, все очень узкие, и открытыми их держит только постоянное движение лодок, на некоторых очень напряженное. Но иногда, из-за сильных бурь или по другим причинам, участки плавучих болот отрываются, плывут по воде и закрывают каналы или так меняют их направление, что плыть по ним становится невозможно.

Войдя в заросли, мы почти полностью игнорировали лодочника, а смотрели только на окружающую местность. Растительность была нам совершенно незнакома, дикие птицы, встревоженные нашим появлением, с криками поднимались вверх и целыми стаями летали вокруг.

Но постепенно это зрелище нам надоело, и мы обратили внимание, что рыбак-pescador продвигается очень медленно, ведет лодку неловко, словно не очень хорошо умеет обращаться с веслами. Как он может быть рыбаком? Но, возможно, он занялся этим ремеслом недавно и еще не освоился с греблей? Придя к такому выводу, мы не стали ни о чем расспрашивать нашего проводника.

Поскольку лодка двигалась очень медленно, только к двум часам мы достигли Тлалхуака и вошли в ту часть канала, что по суше идет к озеру Чалько. На берегу, совсем рядом, располагалась деревня, населенная, судя по виду хижин, индейцами. Но, глядя с лодки, я заметил нескольких человек, одетых совсем не так, как одеваются индейцы с озер, это были белые или метисы. В самом узком месте на берегу стоял человек, явно не индеец, и он обменялся понимающим взглядом с нашим лодочником.

В этом как будто не было ничего необычного. Рыбак, естественно, должен быть знаком с жителями Тлалхуака, поэтому он мог знать человека на берегу. Однако странно, что они даже не обменялись традиционным «buenas dios» — приветствием, принятым даже среди незнакомых мексиканцев. Эти же двое ни словом, ни жестом не поздоровались друг с другом. Хотя, конечно, они могут быть знакомы, но не дружить.

Следует объяснить, почему мой товарищ и я испытывали определенные опасения.

Понять это легко. Хотя наша армия захватила почти всю страну и несколько бригад были расположены в столице, мексиканцы сохранили нечто вроде собственного правительства, которое располагалось в городе Керетаро вместе с немногочисленной армией. Повсюду было множество банд guerilleros — повстанцев. Большинство из них ничем не отличались от грабителей, и тем хуже для наших солдат, попадись они к ним в руки. Их безжалостно убивали, а во многих случаях и уродовали трупы. Часто это происходило вблизи наших казарм, на расстоянии выстрела от часовых. Бедняга из моего отряда, прогуливаясь в одиночку по пригороду столицы, был убит в шестистах ярдах[10] от товарищей. Его нашли с вырезанным на лбу крестом.

Неудивительно, что теперь мы начинали беспокоиться и даже сожалеть, что вообще решились на эту экскурсию. Собираясь в путешествие, мы оба приняли меры предосторожности, переодевшись в мексиканские наряды, и так как я знал, что похож на мексиканца, о чем мне не раз говорили, то за себя не опасался. Но вот Криттенден таким сходством не мог похвастать. У него было румяное лицо и волосы рыжие, как морковь.

Мы находились в глубине болотного лабиринта, посреди тростников и других водных растений, которые высоко поднимались над нашими головами, вез нас человек с совсем не дружелюбной наружностью, совершенно нам не знакомый! Он может отвезти нас куда угодно, даже в логово разбойников, и там нас убьют без малейшего сожаления!

Но зачем ему так поступать?

Именно это нас немного успокаивало. Если не считать некоторой грубости при нашей первой встрече, я ничем его не оскорбил; он же со своей стороны неоднократно говорил о какой-то услуге, которую я ему оказал. Эту загадку еще предстояло разрешить, и поскольку гребец обещал по пути рассказать, в чем дело, я решил, что пора воспользоваться его обещанием. Возможно, это развеет наши опасения.

— Я бы с радостью, сеньор капитан, — ответил рыбак на мою просьбу. — Но дело в том, — продолжал он, бросив взгляд на Криттендена, — что услуга, оказанная вашим превосходительством, носит личный характер и я могу говорить о ней только с вами наедине. Надеюсь, вы не станете настаивать и подождете другой возможности.

Конечно, я не стал настаивать, хотя его отказ еще больше обострил мое любопытство. К тому же его ответ не развеял наши опасения, напротив, лишь усилил их.

Хуже всего было то, что мы не могли открыто разговаривать друг с другом, даже знаками. Потому что лодочник сидел на корме лицом к нам и все время смотрел на нас. Правда, возможно, он не понимал языка, на котором мы говорим. Но мошенник казался очень сметливым и, вполне вероятно, нахватался английских слов от наших солдат.

К этому времени мы оставили главный канал, по которому добрались до озера Чалько, и свернули на север по одному из меньших acalotes. Лодочник сказал, что этот путь ведет нас к нужному месту. Проток извивался, поворачивал во все стороны, как мы могли судить по солнцу, которое вначале светило нам в лица, а потом — в спины.

Уже три часа мы пробирались зарослями, и это усиливало сомнения. Я помнил, что молодой индеец говорил, будто их жилище недалеко от Тлалхуака. А мы проплыли уже три или четыре лиги[11], миновав поселок, и по-прежнему ни следа чинамп!

Повторив лодочнику слова индейца, я в ответ услышал шепот, предназначенный только мне:

— Ах! Сеньор капитан, этот muchachito вас обманул. Конечно, ему так велела сестра. Она хочет, чтобы вы пришли, и потому сказала, что расстояние небольшое. — Потом громче, словно обращаясь к нам обоим, добавил: — Осталось недолго. Через час наше путешествие кончится.

— Еще час?!

— Si, сеньор. Ведь это совсем немного!

— Но у нас останется совсем мало времени, чтобы до ночи вернуться в город.

— Неужели ваши превосходительства хотят сегодня вернуться?

— Конечно!

— Caramba! Я этого не знал. Я думал, вы проведете ночь с семейством на чинампах.

— Ничего подобного мы не думали и сейчас не собираемся.

— Что ж, caballeros, мы сможем вернуться сегодня в город, хотя и поздно. Если ваши превосходительства обещают не задерживаться, в плавучих садах, я сумею отвезти вас назад. Но среди цветов так хорошо, особенно в обществе очаровательной muchacha. Оказавшись там, El Capitan, я считаю, вы передумаете и останетесь до утра, алькальд, очень гостеприимен, а Королева…

— Гребите! Побыстрей! — гневно прикрикнул я, рассерженный его неоднократными намеками, которые вызывали у меня отвращение.

— О, конечно, — ответил он, бросив на меня взгляд, скорее сердитый, чем послушный, и делая вид, что усердно берется за весла.

Полдень давно миновал, и мы с товарищем начинали думать, что придется провести ночь вне города. Маловероятно, что мы до утра сумеем вернуться. Тем более, что небо все затянулось тучами. Будет нехорошо, если мы не явимся на службу вечером. Что касается меня, то будучи старшим офицером части, расквартированной на Лас Вигас, я занимал независимое положение. Но вот Криттенден, не рассчитывавший на долгое отсутствие, даже не подумал получить у своего командира разрешения на отлучку. А его командир был строгим поборником дисциплины и мог очень рассердиться. Однако сейчас уже ничего нельзя было сделать, и мы приняли решение больше об этом не думать.

— Mira! Las Chinampas! (Смотрите! Чинампы!) — воскликнул наш лодочник. Посмотрев вперед, мы наконец увидели знаменитые «плавучие сады».

Глава X ПЛАВУЧИЕ САДЫ

Зрелище было необыкновенным. Лодка оказалась на полукруглой водяной улице диаметром примерно в милю. Вдоль всей улицы на почти равных расстояниях располагалось два десятка тростниковых хижин, или чозас, очевидно, обитаемых, потому что над большинством поднимались столбы дыма.

Подплыв ближе, мы увидели, что каждая хижина стоит на собственном участке, и перед каждым домом расположен сад. Сады разграничены каналами. Перед каждым домом большая плоскодонка и, кроме того, почти везде еще одна лодка, поменьше, скиф или каноэ. Владельцы суетятся возле лодок или плавают в них между садами, некоторые возделывают участки. У дверей хижин стоят или сидят смуглые черноволосые женщины всех возрастов, большинство в свободных рубашках или сорочках, едва прикрывающих грудь. Рядом играют дети; гладкая коричневая кожа придает им сходство с маленькими бронзовыми только что отлитыми статуэтками.

Наш лодочник уже сообщил, что чинампа дона Тито находится в дальнем конце ряда и нам придется миновать все остальные, чтобы добраться до нее. Легкие волны, поднимаемые нашим скифом, заставляли покачиваться весь ряд садов, а самые близкие поднимались и опускались, как лодки на волне большого корабля.

При виде нас обитатели островков — мужчины, женщины и дети — подбегали к самому краю участков и удивленно рассматривали нас, как будто незнакомцы здесь — редкое зрелище. А мне многие из этих людей показались знакомыми, что вполне вероятно. Ведь большинство садовников продавали свои цветы на рынке и должны были неоднократно проплывать мимо Лас Вигас по пути на Меркадо де Сан Доминго. Впрочем, они сохраняли молчание, да и мы не заговаривали с жителями этой трансатлантической Венеции, предварительно не встретившись с их дожем. Вскоре мы увидели чинампу большего размера, чем остальные, с внешне более респектабельной хижиной — явно жилищем местного алькальда.

— Вот куда мы направлялись, caballeros, — сказал лодочник, указывая через плечо. — Сейчас я вас высажу; а потом попрошу разрешения у ваших превосходительств ненадолго отлучиться. На другой стороне живет мой старый друг, и я хочу с ним немного поболтать. На чинампе я вам не нужен, — с усмешкой добавил он. — Капитан, конечно, предпочтет обойтись без меня.

— Можете идти, куда хотите, любезный! — ответил я, разозленный его непристойными намеками. И едва не добавил, что больше не хочу его видеть, но мысль о необходимости возвращаться остановила меня. К тому же мы приближались к дворцу, в котором живет Королева озер, и это смягчало мое раздражение.

— Gracias! — улыбнулся он. — Я воспользуюсь вашим великодушным разрешением.

— Но обязательно возвращайтесь… скажем, через час. Дольше мы не сможем остаться.

— Часа мне вполне хватит; даже меньше, если прикажут ваши превосходительства.

— О, на час можете рассчитывать.

К этому времени мы причалили к чинампе, лодка встала бортом к берегу, мы вышли на неустойчивую сушу, которая заметно дрожала у нас под ногами.

Как только мы вышли, наш pescador, сняв шляпу и сказав: «Hasta luego!» (до встречи!), принялся грести.

Радуясь избавлению от него, пусть на время, мы не смотрели ему вслед и не заметили, куда он поплыл. Взгляды наши обратились в противоположном направлении, изучая остров, на который мы высадились. Видна была только верхняя часть хижины, потому что ее заслоняли какие-то высокие растения. Никого не было видно. То, что мы приняли вначале за человеческий голос, оказалось речью ручного попугая, который, наряду с другими восклицаниями, время от времени произносил: «Лора! Лора! Лорита!» Нам показалась странной эта тишина и то, что никто не вышел нам навстречу. Но наш лодочник греб бесшумно, и возможно, те, кто находился в хижине, просто не слышали нашего приближения.

От того места, где мы высадились, между цветущими кустами шла тропинка, и мы, больше не раздумывая, двинулись по ней. В воздухе носился густой аромат цветов. Когда мы подходили, попугай снова крикнул: «Лора! Лорита… ита… ита!», и тут из дверей хижины выскочила безволосая собачка, увидела нас, зарычала и снова убежала внутрь. Опять птица в клетке произнесла знакомое имя, но на этот раз громче, а за именем последовало щелканье. Однако теперь к резкому птичьему крику и лаю собаки добавился мягкий женский голос:

— Что тебя испугало, guacamaya mia (мой попугай)? А тебя, perro (собака)? Почему ты так рычишь? Должно быть, отец и брат возвращаются домой, мне показалось, я слышу звук весел. Да, это они!

К этому времени мы с товарищем подошли к открытой двери и, разведя вьющиеся растения, увидели хижину вблизи. Глазам нашим предстала интересная картина, соответствующая окружающей обстановке. В гамаке, подвешенном к двум столбикам, которые поддерживали крышу, полулежала молодая индианка. Услышав наши шаги, она приподнялась, свесив одну голую ножку. Еще мгновение, и она, увидев нас, вскочила с удивленным и слегка испуганным видом. Это меня смутило, потому что я ожидал совсем другого приема. Но я совершенно забыл о своей маскировке. Может, она меня не узнала? И не узнает, пока я не заговорю.

— Сеньорита, надеюсь, вы не сочтете невежливым, что мы появились, не предупредив вас. Но…

— О, caballero! — прервала она меня. — Это действительно вы!

Изменившееся выражение ее лица более красноречиво говорило о приветствии, чем любые слова. В глазах ее еще оставалась тень удивления, но тревога совсем исчезла. Тем не менее я по-прежнему был в недоумении. Ее прием все же не соответствовал содержанию письма. Впрочем, я решил, что причиной мой попутчик, который ей совсем не знаком.

Я собирался продолжать извинения, когда нашего слуха достиг скрип весел в уключинах. Девушка тоже услышала и воскликнула:

— Это отец и брат! О, сеньор! Я так рада, что они дома! Иначе как бы я могла занять вас?

И она мимо нас пробежала на причал.

Она убежала, а я по-прежнему ничего не понимал. Рада возвращению отца и брата! Помня содержание ее письма, я решил, что это странно.

Как оказалось, вернулся только отец девушки; брат ее задержался на озере Чалько, куда они отправлялись по какому-то делу.

Последовало представление отцу. Он знал о происшествии на Лас Вигас и тоже выразил свою глубокую благодарность. Потом выслушал объяснение причины нашего прибытия и извинения, которые прервало его появление.

Индеец, человек средних лет, действительно имел внешность и манеры, свойственные касику. После первых минут замешательства он вежливо пригласил нас разделить скромную еду, которую может предложить его дом. Мы с радостью приняли его приглашение, потому что оба были голодны, как гиены.

На стол поставили различную еду. Ее принесли из второй хижины, поменьше, которая выполняла роль кухни, и где полновластно правила пожилая индианка — cocinera (кухарка).

Пока мы сидели за столом, уставленным многочисленными блюдами ацтекской кухни, разговор шел о том, что послужило поводом для нашего приезда, — о чинампах.

— Как они сооружены? — спросил я у дона Тито, который сидел с нами за столом, хотя и не ел. Девушка куда-то вышла.

— Нет ничего легче, caballero, — ответил дон Тито. — Их просто нужно выпилить из синты. Когда кто-то хочет соорудить чинампу, он должен обкопать участок канавой, такой, как у меня. Убирая высвободившиеся куски, постепенно доходишь до дна, где всегда много грязи. Грязь извлекают и укладывают толстым слоем поверх кустов и травы, чтобы убить их. Когда грязь подсохнет, ее можно легко разломать, и она образует самую лучшую почву. На такой почве растёт все: овощи, фрукты и цветы.

— Но разве вы вначале не выкладываете фундамент из кирпича или бревен?

Я вспомнил описания подобных сооружений, данные некоторыми путешественниками и историками, в истинности которых давно сомневался.

— Конечно, нет, — ответил индеец, удивленно посмотрев на меня. — Всякий, кто так сделает, понесет большие затраты, потому что дерево у нас — большая редкость. И толку от этого никакого не будет. Чинампа на таком основании скоро пойдет ко дну, со всем, что на ней есть.

— А почему же тогда ваша остается на плаву?

— Потому что она не на столбах, а на самом веществе, из которого образуется синта.

— А что это?

— Корни растений, которые остаются, когда отмирают стебли и листья. Все они переплетены и образуют слой толщиной в три фута, иногда и больше. Я могу показать вам срезы, которые уходят на четыре фута. Мы используем синту для защиты молодых растений от солнца, а иногда и от града. Вещество легкое, как корка, поэтому оно и выдерживает такой вес. К тому же оно никогда не гниет — а плот из бревен сгнил бы.

— Но почему ваши чинампы такие маленькие и зачем вокруг них канавы? Разве не лучше было бы делать их больше и на самой синте?

— Ничего не выйдет, сеньор. Где бы мы тогда взяли для них почву? И где брать воду для растений, когда много месяцев не бывает дождей? А так мы всегда можем поливать растения водой из канав и брать со дна грязь. Она бывает нужна для починки и добавки. Если бы чинампы были очень велики, их труднее было бы обрабатывать.

Впервые ясно понял я философию этих «плавучих садов». Вопрос этот давно занимал ученых, с того самого дня, когда триста пятьдесят лет назад Кортес и его товарищи впервые увидели чинампы во время завоевания Теночтитлана.

Глава XI ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Я всегда интересовался чужими обычаями и образом жизни, поэтому с интересом слушал объяснения индейца. Но в теперешних обстоятельствах мое настроение омрачалось нетерпением и тревогой. По тому, как ерзал мой товарищ, я видел, что и он испытывает схожие чувства. Прошел час, который попросил у нас лодочник, но его не было видно. Наши опасения усиливались. А когда миновали еще полчаса, а лодочник по-прежнему не показывался, к нам с новой силой вернулись прежние дурные предчувствия. Что, если он вообще не появится? Может быть, пьет сейчас со старым приятелем, совсем позабыв о нас. Как мы вернемся в город? Конечно, можно занять лодку у хозяина и попросить кого-нибудь грести, впрочем, грести мы можем и сами. Что касается лодки, то мы за нее заплатим. В конце концов, ничего серьезного не произойдет, просто чуть опоздаем.

Солнце садилось, а наш лодочник так и не появился. На ум опять пришли подозрительные события этого дня, которые могли заставить нас усомниться в его верности. Я вспоминал и другие происшествия, известные только мне.

Наш ужин давно закончился, и мы вышли прогуляться среди цветов. Мне хотелось обменяться с девушкой несколькими словами наедине, но я не мог найти такую возможность, потому что ее отец все время следовал за нами. Но что казалось мне особенно странным, сама девушка не делала таких попыток или не показывала виду. Думая о всем происшедшем, я никак не мог понять ее равнодушия. Раздраженный, я уже подумывал об уходе, когда наконец оказался с нею наедине. Криттенден и алькальд ушли за кухню. Мне показалось, что как только отец скрылся из виду, на лице девушки появилось новое выражение. Повернувшись ко мне, она сказала:

— Вы как будто очень интересуетесь нашими чинампами? Почему?

— Потому что они замечательные.

— Но неужели вы раньше их не видели? Кажется, вы так сказали.

— Никогда.

— А ведь вы были во многих странах, не только в Мексике?

— Да, во многих. Но чинампы есть только в Мексике.

— Правда? Мне казалось, они есть повсюду.

— О, нет, только здесь. Говорят, что что-то похожее есть в других местах, но это не настоящие плавучие сады.

— Поэтому вам так хотелось приехать сюда. Теперь я понимаю.

— Не совсем. Была и другая причина, почему мне хотелось здесь побывать.

Она, как я и надеялся, вопросительно посмотрела на меня и оживленно спросила:

— Какая, сеньор?

Вопрос заставил меня заколебаться. Я не смел ответить прямо. Прямой ответ был бы — она сама. Но для этого мы еще недостаточно знакомы.

— Ну, во-первых, сеньорита, — решился я на кружной путь, — я хотел убедиться, что вы не пострадали от купания в канале, не простудились или что-то в этом роде.

Она рассмеялась, как ее брат, когда я сказал о том, что пошлю человека за лодкой.

— Нет, нет. Не нужно бояться, что я простужусь. Только горожане простужаются, мы здесь — никогда.

— А этот испуг не причинил вам вреда?

— Нет, сеньор. Мог бы, если бы не вы, Я знала, что вы еще близко, и потому стала кричать. Потом увидела, как вы скачете по Пасео, и больше не боялась.

— Вы больше не видели того негодяя?

— Как я могла его увидеть, сеньор? С тех пор мы ни разу не приезжали в город, ни я, ни брат. Я боялась… я думала… — На щеках ее появилась краска, и она торопливо поправилась: — Мы думали, что больше никогда вас не увидим. Вы очень добры, что пришли сюда.

Меня обрадовала полная невинность, с которой она говорила. Она соответствовала наивности письма, которую я принял за чрезмерную смелость.

Вспомнив о письме, я сказал:

— Вы гораздо добрее, потому что захотели, чтобы я пришел. А я еще не поблагодарил вас за приглашение.

Она изумленно посмотрела на меня и переспросила:

— Приглашение?

— Да, письмо, которое вы мне написали вчера. Вернее, я получил его вчера, и, как видите, явился лично, как только смог.

Она широко раскрыла глаза и проговорила:

— Я послала вам письмо, сеньор? Увы, я не умею писать.

— И ничего не знаете об этом?

Я прихватил письмо с собой, и теперь достал и показал его ей.

— Но я не умею и читать. Что это? Что здесь говорится, сеньор?

Настала моя очередь удивляться. Невозможно усомниться в ее искренности. Письмо было кем-то состряпано, но с какой целью, на что оно намекает? Теперь я был уверен, что моя жизнь и жизнь моего товарища в опасности.

— Неважно, сеньорита, — ответил я, торопливо пряча письмо в карман и пытаясь рассмеяться, — всего лишь небольшой розыгрыш одного друга. Но я ему за это отплачу. Однако, — добавил я, взглянув на заходящее солнце, — нам пора возвращаться, и так как наш лодочник не появился, я должен попросить вашего отца дать нам какую-нибудь лодку…

— О, он сделает это с радостью, — прервала она меня. — У нас есть скиф. Хорошо бы, вернулся брат и отвез вас.

В это время к нам присоединились Криттенден и алькальд, и я спросил, можно ли послать кого-нибудь за нашим задержавшимся лодочником.

Алькальд окликнул юношу, проплывавшего в этот момент мимо чинампы в каноэ, и велел ему подплыть.

— Пепе, — обратился к нему дон Тито, — проплыви вдоль всего ряда чинамп и отыщи лодочника, который привез сюда этих джентльменов. Кстати, сеньоры, как его имя? Если бы я знал его имя, я мог бы сказать, у кого он в гостях.

Его имя! Вот это да! Ни я, ни мой товарищ не подумали спросить, как зовут нашего проводника.

— Сеньор алькальд, — ответил я, — мы не знаем его имени.

— Неважно, — ответил индеец. — Отправляйся, Пепе. Отыщи его поскорее. Скажи, что джентльмены ждут его лодку.

Пепе начал грести, стрелой пустив свое каноэ по воде.

Как только он исчез, я, решив, что сдержанность больше не нужна, повернулся к нашему хозяину и сказал:

— Сеньор алькальд, хотя мы и не знаем имя нашего лодочника, я думаю, вы узнаете его по описанию, потому что он ваш старый друг.

— Мой старый друг?

— Так он сам сказал.

— Индеец?

— Нет, метис, и сказал, что он рыбак.

— Рыбак! Странно. Я не знаю никаких рыбаков, только тех, кто из наших. И не могу вспомнить метиса, которого назвал бы своим другом. Должно быть, какая-то ошибка.

Во время разговора я не отрывал взгляда от лица девушки, но не обнаружил никаких признаков, что она знает этого человека. Не могла же она так искусно притворяться!

Все это заставило нас с товарищем еще больше встревожиться. Теперь мы были совершенно уверены, что нас сюда заманили специально, и что нашей жизни угрожает опасность.

— Ловушка, клянусь небом! — воскликнул Криттенден. — Да, старина, попали мы в переплет!

Наша уверенность еще больше окрепла, когда немного погодя вернулся Пепе и сказал:

— Никого чужого в чинампах нет, сеньор Тито. Я расспросил всех до одного.

Секунду или две алькальд стоял молча, задумавшись, потом ответил:

— Пепе, возвращайся. Поищи в канале на Тлалхуак: возможно, он там.

Парень снова начал быстро грести и сразу скрылся из виду. Солнце село, и начинало темнеть. Дон Тито, повернувшись к нам, продолжал:

— Вы говорите, сеньоры, что он рыбак. Может, решил порыбачить. В канале на глубине, в том месте, где он соединяется с озером, встречается крупная рыба.

Маловероятное предположение, так мы и сказали хозяину. Теперь, когда положение становилось все более неприятным, мы рассказали ему все, что нам известно о лодочнике, и почему мы с ним приплыли. Впрочем, о письме с приглашением я не стал рассказывать. Конечно, оно поддельное, но наведет на размышления, которых я хотел бы избежать.

Алькальд все же не думал, что нам грозит опасность. По соседству нет guerilleros; он, во всяком случае, ни о чем таком не слышал. И лодочник просто сыграл с нами злую шутку по какой-то неизвестной причине.

— В конце концов, — успокаивал он нас, — это не так уж важно, сеньоры. Я дам вам скиф, или Пепе отвезет вас в своем каноэ. Жаль, что здесь нет моего сына. Он сам отвез бы вас.

Мы начали благодарить его за это предложение, и в этот момент вернулся Пепе. На этот раз он гнал свое суденышко, словно на регате. И как только оказался на расстоянии слышимости, закричал:

— Сеньор алькальд! Сеньор алькальд!

— В чем дело, Пепе?

— Сюда плывут три большие лодки, полные людей!

— Что за люди?

— Я их не очень хорошо рассмотрел, ваша честь. Но они все чужие, не из наших, а белые. Я думаю, это солдаты, потому что они вооружены. У них ружья и пики!

Еще до того, как Пепе закончил свой рассказ, мы все поняли.

Теперь мы были совершенно убеждены, что лодочник нас предал и что люди в лодках те самые, которых мы видели возле домов Тлалхуака. Возможно, это guerilleros, но скорее всего, просто шайка разбойников, которые хотят захватить нас и потребовать выкуп. Такая практика распространена среди бандитов Мехико не меньше, чем в Неаполе или Абруццо.

— Я вам говорил, что у нас неприятности, — сказал Криттенден с тревогой. Но выглядел он решительно. Он не из тех, кто легко пугается.

— Ваш револьвер заряжен? — спросил я.

— Конечно, зарядов хватит на шестерых.

— У меня также. Если их не слишком много и нам повезет, мы сможем спастись. Мексиканцы не знают, на что способны шестизарядные револьверы. Во всяком случае, мы дорого продадим свою жизнь. Пока мы обменивались этими замечаниями, дон Тито подошел к самому краю воды и торопливо о чем-то шептался с Пепе. Если бы я не поверил твердо в его дружбу и благодарность за услугу, которую ему оказал, то мог бы подумать, что он участвует в заговоре против нас. Однако, как показало его последующее поведение, такая мысль была бы совершенно несправедливой.

Затем дон Тито поспешно подошел к нам и сказал:

— Caballeros, боюсь все же, что вам угрожает опасность. Не могу сказать, кто эти вооруженные люди. В наших чинампах таких никогда не было, и я думаю, что они пришли за вами.

— Мы тоже так думаем. Мы в этом просто уверены.

— Ах, значит, вы что-то о них знаете!

— У нас есть подозрения.

— И вы не хотели бы с ними встретиться?

— Конечно, нам лучше бы избежать этой встречи.

— Ну, что ж, сеньоры. Время у нас еще есть. Пепе — искусный гребец. Нам повезло, что он увидел их издали и сразу сказал мне. Вы должны сесть в его каноэ, и он увезет вас. Их лодки вот-вот покажутся. В каноэ, caballeros!

— Но вы сами… и ваша дочь!

Я посмотрел на стоявшую рядом девушку. На ее лице было выражение не страха, а тревоги. И все из-за нас.

Она горячо принялась вместе с отцом уговаривать нас немедленно бежать.

— О, сеньор! — умоляюще обратилась она ко мне полушепотом. — Это может быть опасно. Поспешите!

— О нас не тревожьтесь, — ответил на мой вопрос алькальд. — Кто бы ни были эти чужаки, у нас нет с ними вражды, и у них нет причин враждовать с нами, бедными чинамперос. Даже если это грабители, как вы считаете, здесь их ничего не привлечет.

Он как будто забыл о бесценном сокровище, стоявшем рядом. Но я не забыл и потому сказал:

— Они могут обойтись с вами грубо.

— Никакой опасности, caballero, — заверил он. — Если они попытаются высадиться на нашей чинампе и я увижу, что они опасны, они нас не поймают. Сзади у нас есть лодка, и есть пути в синте, известные только индейцам озер. А теперь… теперь вы должны исчезнуть.

И он подтолкнул нас к каноэ.

В следующее мгновение мы уже были в лодке, и Пепе начал усиленно грести.

Отплывая от чинампы, я в последний раз увидел девушку. Мне казалось, что хоть она и не посылала письмо с приглашением, все же была рада моему появлению.

Глава XII БУРЯ НА БОЛОТЕ

Наступила ночь, и небо сплошь затянули тучи, предвещая одну из тех бурь, которые внезапно обрушиваются на плоскогорье. В отдалении уже слышались раскаты грома, изредка небо освещалось вспышками молний. На пока еще гладкую поверхность воды падали первые капли дождя, крупные, как пистолетные пули. Со стороны гор доносились сильные порывы ветра.

Мы отплыли от чинампы, и наш гребец направил каноэ в сторону, противоположную той, с которой мы приплыли, двигаясь в другой конец открытого водного пространства. До него было несколько сотен ярдов; добравшись туда, гребец повернул каноэ.

Еще через пятьдесят ярдов проток разделился надвое, и мы направились по правому, более узкому каналу.

Я сидел на корме, и мне были еще видны плавучие сады, с множеством огоньков, похожих на ряд уличных фонарей. Я думал о девушке, оставленной где-то там, вдалеке. В этот момент вспыхнула молния, сделав все вокруг видимым и отчетливым, как днем. Я смог разглядеть ближайшую крытую тростником крышу среди окружающих ее кустов и деревьев. Но смотрел я не на нее, а на три лодки, набитые людьми и направлявшиеся к тому месту, которое мы только что покинули! В следующее мгновение нас снова поглотили темнота и тишина. Раздавался только негромкий, размеренный плеск весла, его двойные лопасти попеременно опускались в воду то по одну, то по другую сторону каноэ.

Судя по скорости, с которой мы двигались, мы могли не опасаться преследования со стороны тех трех лодок. Да я думал не о собственном спасении. У меня не развеялась тревога за судьбу тех, кто недавно оказывал нам гостеприимство. Я не разделял уверенности индейца-отца. Напротив, мне казалось, что если не он сам, то его дочь подвергаются серьезной опасности. Но какой толк думать об этом? Мы все равно ничего не можем сделать.

Поэтому я попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом.

— Куда вы гребете, сеньор Пепе? — спросил я молодого индейца.

Дон Тито сообщил нам его имя, и я знал, что такое обращение должно расположить его к нам. Мексиканским индейцам всегда лестно, когда их называют «сеньор».

— В Сан-Исидро, ваше превосходительство. Алькальд велел мне доставить вас туда.

— Это далеко?

— Нет, близко. Меньше трех лиг. Если бы не темнота, мы добрались бы за полтора часа, самое большее — за два. Есть другой путь, который мы могли бы использовать, — по главному каналу. Но его милость велел мне плыть этим. Я мог бы дать им милю на их две, и они все равно не увидели бы следа моего каноэ. Caramba, ни за что не увидели бы!

— Но что мы будем делать, добравшись до Сан-Исидро? Если не ошибаюсь, это вблизи дороги на Веракрус, в пятнадцати милях от столицы.

Вопрос этот задал Криттенден, думавший, конечно, о выговоре, который получит от своего строгого начальника.

— Вы правы, caballero, — подтвердил индеец. — Сан-Исидро в пятнадцати милях от въезда в город.

— И как же мы доберемся до города? — снова спросил лейтенант драгун. — Пешком? Любезный, мы кавалеристы и не привыкли к таким переходам. Пятнадцать миль пешком, учитывая все «прелести» дороги на Веракрус! У нас будут такие волдыри, что завтра мы не сможем поставить ногу в стремя.

— Но, caballero, — возразил проводник, — вам незачем идти пешком.

— Вы считаете, что мы сможем раздобыть в Сан-Исидро лошадей?

— Я в этом уверен, сеньор. У дона Тито там есть друг, который снабдит вас лошадьми. Его милость приказал мне позаботиться об этом.

— Как предусмотрительно и любезно со стороны дона Тито, — сказал Криттенден, обращаясь ко мне на языке, который индеец, вероятно, не понимал. Потом добавил: — Он истинный джентльмен, несмотря на медную кожу. А что касается дочери, то, будь она нашей расы, я сам мог бы предложить ей любовь самым достойным образом.

— Думаю, никаким другим образом вы не достигли бы успеха, как бы ни старались. И даже таким способом не обязательно преуспели бы.

В моем голосе звучала насмешка, но скорее всего лейтенант мой ответ не расслышал, да это и к лучшему.

Громовой удар обрушился на трясину, заставив ее задрожать. Казалось, этот удар высвободил ветер, и тот устремился на тростники, приводя их в хаос, разламывая пополам, а более прочные стебли со свистом раскачивались, подобно тысячам хлыстов. Но это были только предвестники грозы — ее авангард. Вскоре вся мощь бури ударила на нас, все ее многочисленные батальоны с самым разнообразным вооружением — дождем, ветром, громом и молниями, и все они словно пытались превзойти друг друга в гневе. Под этими ударами толстый слой водорослей на воде вздымался, как морские волны.

— Вы сможете пройти через это? — крикнул я нашему лодочнику.

Он ответил не сразу, и поэтому я понял, что дело плохо.

— Мог бы, сеньор, если бы ветер немного стих и стало чуть светлее. Но сейчас, сами видите, так темно, что сова не отличит сушу от воды. В такой извилистой протоке нельзя продвигаться наощупь. Теперь я жалею, что мы не пошли другим каналом.

— Но какая разница?

— Большая. Тот проток прямее и шире. К тому же я с ним лучше знаком. Немногие пользуются этим. Что же касается меня самого, то я бывал в нем два или три раза. Хотя, если бы не темнота, мы бы легко прошли здесь.

— Значит, пока продолжается ветер, мы не сможем двигаться вперед?

Пепе перестал грести, и лодка покачивалась на воде.

— Ветер не помешал бы, главное, чтобы было светло. Если будем плыть сейчас, я могу заблудиться: тут множество ответвлений вправо и влево. И если мы свернем не туда…

— Что тогда?

— Вот тогда мы будем в опасности.

— В опасности? В какой?

— Ах, сеньор, вы не знаете синту. Если бы провели здесь всю жизнь, знали бы.

Криттенден рассмеялся, и я был склонен к тому же. Опасность заводей, населенных крокодилами — это мы еще могли понять. Но мы отлично знали, что в окрестностях Мехико аллигаторы не водятся. О чем же тогда говорит наш проводник?

Я задал ему этот вопрос, но не расслышал ответ, потому что ветер усилился и заглушил все звуки.

Небо над головой на мгновение вновь вспыхнуло ослепительным сине-желтым блеском, затем вернулась полная темнота, рассекаемая разветвленными молниями, похожими на раскаленные добела копья. Ветер ударил с траверза, и лодка грозила перевернуться. Хотя пролив был не шире обычной канавы и по обеим сторонам располагались как будто бы прочные берега, мы знали, что это предательская трясина, которая не выдержит и кошки. Прочная почва теперь осталась за мили от нас. Так сказал нам индеец. Сам он легко добрался бы до чинампы вплавь, но мне и моему собрату офицеру такой подвиг был не под силу.

Теперь и мы осознали опасность и больше не были настроены смеяться над страха;ми гребца.

Наше суденышко продолжало мужественно плыть. И постепенно буря начала слабеть, а потом прекратилась почти так же внезапно, как началась. Ветер стих, дождь перестал, темные тучи ушли с неба. Показалась луна, ее свет озарил белый конус Попокатепетля, который, словно гигантская сахарная голова, стал виден на фоне темно-синего неба.

Глава XIII «LOS BANDOLEROS!»

— Слава Богу! Похоже, нам теперь не о чем беспокоиться. Опасности нет. Но кто бы мог подумать! Рисковать жизнью во время кораблекрушения в болоте! В канаве шириной в шесть ярдов! Ха-ха-ха!

Говорил и смеялся Криттенден; я не смог удержаться и присоединился к его веселью. Теперь, когда опасность миновала, все происшедшее казалось таким нелепым. Нам оставалось только добраться до Сан-Исидро, а оттуда — до города. Конечно, будет уже день, когда мы, вероятно, доберемся до своих казарм. Но радостное ощущение того, что мы избежали беды, делало все остальное незначительным.

Наше беззаботное веселье длилось недолго. Еще когда мы поздравляли друг друга, я заметил, что на бронзовом лице нашего лодочника по-прежнему сохраняется встревоженное выражение. Индеец снова греб, но почему-то медленно и осторожно. Руки его двигались неторопливо. Время от времени он останавливался, держа весло на весу, в то же время внимательно вглядываясь в воду впереди и по сторонам.

— В чем дело, Пепито? — спросил я. — Надеюсь, нам не грозит новая беда?

— Я тоже на это надеюсь, сеньор. Но опасения у меня есть.

— Опасения? Но какие? Буря ведь кончилась.

— Буря — да. Но не то, что может последовать за ней.

— Вы имеете в виду людей в лодках?

— О, нет, сеньор! Можно не бояться, что они нас преследуют. Им тоже есть теперь о чем позаботиться!

— Тогда что же нам может угрожать?

— Los bandoleros!

— Грабители! Но ведь мы считали, что они в тех лодках?

— Это совсем не то! В лодках — разбойники с большой дороги, которых называют salteadores. Bandoleros гораздо опасней. Когда salteadores поймают беднягу и видят, что у него нечего взять, они его отпускают. Богатых тоже отпускают, предварительно ограбив. Но bandoleros с озер, которые подстерегают индейцев, — от них не так легко уйти. Ах! Это вообще невозможно. Это верная смерть. Ay Dios! Жестокие пытки ожидают того, кто попадет в их ловушку! Я знал одного такого, рыбака из нашего племени. Нашли его скелет. Грифы склевали все его мясо до костей, и наверно, еще до того, как душа покинула тело. Oh, Virgen Santissima! (О, святая дева!) Избавь меня от такой участи!

Мы с товарищем с готовностью присоединились к этой мольбе, но не понимали, как может выпасть такая ужасная участь.

Я только сейчас начинал понимать, что именно подразумевает Пепе под словом «bandolero». Это не кто-то, а что-то. Bandolero — кусок, оторвавшийся от «берега», — и я собирался потребовать более подробных объяснений, когда индеец энергичней заработал веслами:

— Если впереди bandolero и канал закрыт, то чем быстрей мы это узнаем, тем лучше. В такой ураган могут оторваться большие куски.

Видя, что все его внимание занимает гребля, мы отказались от дальнейших расспросов, и каноэ быстро помчалось вперед. Но вскоре движение лодки замедлилось, а выражение тревоги на лице лодочника усилилось.

— Madre de Dios! (Матерь божья!) — воскликнул он наконец. — Протока становится все уже и уже. Mira, caballeros! (Смотрите!)

Ему не требовалось указывать нам. Мы и сами видели, что полоска воды, блестевшая серебром при лунном свете, все более сужается и в конце концов вообще исчезает.

Мы надеялись, что это обман зрения, вызванный тем, что смотрим с некоторого расстояния. Но нет. Еще несколько ударов весла, и мы оказались достаточно близко, чтобы убедиться, что вода заканчивается острым углом. Теперь края болота задевали лодку с обоих бортов.

Каноэ продиралось между сужающимися краями, пока окончательно не застряло. Тогда индеец встал и посмотрел вперед поверх тростников. Через мгновение он воскликнул:

— Carrai! Так я и думал! Впереди bandolero, и путь закрыт!

Буря оторвала участок плавающей трясины, он поплыл по открытой воде и заткнул проход так, словно его никогда и не существовало.

Если бы мы с Криттенденом были здесь одни, вероятно, мы бы еще долго оставались на месте, пытаясь отыскать щель, через которую могло бы пройти каноэ. Но индеец этого не сделал. Лучше знакомый с природой произошедшей перемены, он тут же заработал веслом и направил лодку назад, работая изо всех сил. Вскоре она снова оказалась на открытой воде, и Пепе озабоченно произнес:

— Если сзади тоже bandolero, только Богоматерь может нас спасти!

К этому времени мы уже поняли, какая опасность нам угрожает. Возбужденный вид лодочника и все его действия не на шутку встревожили нас. Но, помимо этого, еще одно обстоятельство усиливало наш страх, нечто такое, что мы заметили сами. Проходя место, в котором наше каноэ пережидало бурю, мы заметили, что и здесь канал стал гораздо уже.

И это не было игрой нашего воображения, как мы скоро убедились. Не прошли мы и трехсот ярдов в обратном направлении, как увидели аналогичное зрелище: длинная, узкая полоска воды, блестевшая под луной, сужалась, превращаясь в нить! Тростники по обеим сторонам цеплялись за борта. Индеец воскликнул:

— Dios Santos! (Боже святый!) Протока закрыта с обеих сторон! Мы погибли!

Он бросил весло и застыл, словно признав неизбежность гибели и парализованный отчаянием.

Теперь не было ни тени сомнения, что мы в серьезной, даже смертельной опасности, хотя, вероятно, ни я, ни мой товарищ не могли полностью осознать это. Наш проводник продолжал сидеть на банке, время от времени испуская набожное восклицание или начиная молиться: такие молитвы всегда на устах у каждого мексиканского индейца.

Мы попытались вывести его из оцепенения и заставить вернуться к жизни. Со временем это нам удалось. Подведя лодку к самому концу канала, мы внимательно его осмотрели, но так и не нашли никакого прохода. Канал сужался, но непосредственной опасности пока не было. Даже если каноэ окажется на поверхности болота, наше положение не станет хуже, чем на воде.

Но протиснуться сквозь густо растущие тростники практически совершенно невозможно. Так сказал индеец, да мы видели это и сами, и поэтому даже не предпринимали подобных попыток. Не думали мы и о том, чтобы покинуть бесполезную теперь лодку и перебраться на саму синту. По ней невозможно ни ползти, ни плыть. Стоит ступить на нее, как она проломится и мы пойдем ко дну без всякой надежды вынырнуть. Никогда еще трясина не казалась такой обманчивой: она слишком тонка, чтобы выдержать нашу тяжесть, и в то же время на ней растет такой частый тростник, что ни человеку, ни лодке не пробраться.

Несколько раз мы вставали в лодке на цыпочки и пытались осмотреться. Нигде не видно было открытой воды. Ничего, кроме камышей и тростника, кажущихся серебристо-серыми под ярким лунным светом. Конечно, мы видели и горы: Попокатепетль и Истаксиуатль к востоку от него, а с противоположной стороны — темный Ахуско. Тут и там мы могли разглядеть также и другие одиночные вершины. Они казались такими близкими, но для нас они были недостижимы.

Наше положение было хуже, чем если бы мы оказались на пустынном острове, ведь тогда бы у нас оставался какой-то шанс добраться до земли. А здесь никакой надежды не существовало. Снова и снова Пепе рассказывал о рыбаке, превратившемся в скелет, рассказывал и другие легенды озер. Казалось, он повредился рассудком, и мы перестали обращать внимание и на него, и на его рассказы.

О, как это было мучительно! Земля не только видна: ее подобие так близко, что стоит только протянуть руку, и коснешься ее, но это только подобие земли. И мы знали, что мы так же далеко от terra firma — от твердой земли, как будто наша лодочка находится посреди безбрежного океана!

Глава XIV ДОЛГОЖДАННЫЙ ОТВЕТ

За всю свою полную приключений жизнь не могу вспомнить более неприятной ночи, чем проведенная нами на озере Чалько. Как-то я заблудился в прериях севера и едва не умер от голода и жажды; был случай, когда я рисковал оставить свой скальп в руках краснокожих; пролежал целую ночь на поле битвы с раной, которую считал смертельной, — я тогда потерял очень много крови; дважды побывал в кораблекрушениях и спасался на плоту. Но когда я оглядываюсь назад, все эти случаи кажутся мне пустяковыми, по сравнению с воспоминаниями о страшной ночи, проведенной посредине болота. Правда, со мной был товарищ, если это можно считать утешением. Лейтенант драгун был хорошим, добродушным парнем, но не слишком умным, и он не смог понять весь ужас нашей ситуации. Он смеялся над рассказами нашего проводника, воспринимая их как шутку или как преувеличение, вызванное страхами молодого человека, Я знал, что это не так, слишком хорошо знал, и поэтому чувствовал себя весьма угнетенным. Вероятно, нас ожидала судьба того рыбака. Посреди страшной трясины, запертые так же надежно, как за стенами самой мрачной темницы, мы были обречены проводить дни и ночи в бесцельном и утомительном ожидании. Жажды нам опасаться нечего, но зато нас будет мучить голод. Но хуже всего черные стервятники, которые слетятся отовсюду, будут парить над нами, распластав свои огромные крылья, протягивать свои кровожадные клювы, а мы будем слишком слабы, чтобы отогнать их.

Такие мрачные картины постоянно возникали у меня перед мысленным взором в ту ночь, не во сне, потому что я не спал, но в воображении, которое вполне могло стать реальностью.

Было кое-что еще, еще одна цепочка мыслей, которая усугубляла мое жалкое положение. Я не мог не думать о том, что, может быть, в эту минуту происходит с индейской девушкой, и сожалел, что покинул ее, не остался и не рискнул встретиться с людьми в лодках, кем бы они ни были.

— Как бы я хотел оказаться там! — не раз говорил я товарищу, и он со мной соглашался. Как жаль, что мы не подождали разбойников и не испробовали на них действие своих шестизарядных пистолетов! Последствия все равно не могли быть более серьезными.

Как жертвы кораблекрушения, которые всю ночь цепляются за обломки и ждут первых проблесков зари, так ждали утра и мы.

Наконец, оно наступило, но не принесло ничего обнадеживающего. Напротив, настроение наше ухудшилось. Ночью мы слышали крики выпи, резкие и скорбные, казалось, предвещающие нашу смерть. Утром, вместе с восходом солнца, которое, казалось, должно было вызвать прилив бодрости, появились стервятники — грифы и гарпии. Птицы-трупоеды заметили нас и, похоже, поняли, что мы скоро станем их жертвами!

Мы вновь принялись смотреть во все стороны поверх синты. При свете луны она казалась страшной и приносящей горе, но не стала веселей и под лучами солнца. Напротив: теперь мы ясно видели дикие заросли, которые тянутся до самых оснований гор, и лучше понимали безвыходность нашего положения.

Ближайшая суша находилась в нескольких милях от нас, хотя, если бы она была всего в нескольких сотнях метров, все равно добраться до нее было бы так же невозможно.

Но надежда еще не покинула нас, как бывает со всеми, даже на смертном одре. Мы стали громко кричать, звали на помощь и время от времени стреляли из пистолетов, подавая сигналы бедствия. Выстрелы могли услышать, но вряд ли кто-нибудь смог бы понять их значение. Скорее всего их приняли бы за охотничьи залпы, которые поднимают суматоху среди многочисленных птиц, населяющих озера. Но мы продолжали стрелять, пока не истратили все патроны, и кричали до хрипоты. Но ни то, ни другое не принесло никакого ответа.

Как последнее средство, мы привязали к шесту, который оказался в каноэ, носовой платок, и прикрепили шест к поперечине лодки. Больше мы ничего не могли сделать — только ждать.

Все это время индеец ничем нам не помогал и, казалось, вообще не интересовался нашими действиями. Вероятно, считал их напрасными и с характерным для его народа фатализмом просто ждал конца. Какова бы ни была причина, он сидел молча и покорно. Настоящее воплощение отчаяния — самый подходящий спутник для смерти…

Криттенден наконец понял всю безвыходность нашего положения. Мы были обречены, никто не придет нам на помощь, и мы должны отказаться от всяческих надежд.

Так сидели мы, думая о смерти — медленной, мучительной. Мы почти не разговаривали. Все необходимое было уже сказано, и мы понимали друг друга без слов. Мы не видели ничего живого, кроме зловещих птиц над головой, и ничего не слышали, кроме их криков, предвещающих несчастье. А потом наступила еще одна, еще более тяжелая ночь. Мы слушали далекие ухающие крики совы, пронзительные возгласы болотного журавля и печальные вопли козодоя. Такой концерт аккомпанировал нашему подавленному настроению.

И однако на второе утро, когда мы снова увидели снежные вершины двух огромных гор, порозовевшие от лучей восходящего солнца, мы вновь ощутили надежду, вернее, желание жить.

Приободрившись, мы снова принялись кричать. Кричали мы по очереди, изо всех сил и с таким отчаянием, что в смысле крика нельзя было ошибиться. А в перерывах внимательно прислушивались.

И вдруг услышали человеческий голос — крик — ответный призыв! Слава небу и милостивому Богу!

Никакое перо не в силах описать, никакие слова не могут передать, какую радость ощутили мы, услышав этот крик. Всё равно что объявление: «Помилован!», которое слышит осужденный, стоя у подножия виселицы.

Крик, такой сладкий для нашего слуха, повторился. Мы ответили. Потом послышался хор из нескольких голосов, и один из них наш лодочник узнал. Теперь и он очнулся от своей апатии и стал самим собой.

— Хвала деве Марии! Слава доброй святой Мерседес! — воскликнул он и радостно замахал руками. — Слышите, caballeros? Это кричит дон Тито!

И действительно, это был дон Тито. Появился он здесь, конечно, не случайно. Вряд ли стоит объяснять, откуда он узнал, что мы заблудились. Просто наш лодочник вовремя не вернулся. Достойный алькальд заподозрил неладное и послал сына, к этому времени вернувшегося домой, в Сан-Исидро. Там от друга отца тот узнал, что мы не обратились за приготовленными для нас лошадьми. Когда юноша вернулся с этим известием на чинампы, там сразу сообразили, что с нами произошло. Сильная буря, разразившаяся сразу после нашего отплытия, заставила дона Тито предположить, что нас подстерегли bandoleros. Поэтому, собрав два десятка человек с лодками и возглавив их, достойный алькальд отправился на поиски. Он знал, каким маршрутом мы должны были следовать, и обнаружил наш канал закрытым. Но, к счастью, мы были всего в нескольких сотнях ярдов от открытой воды, и чинамперос своими широкими ножами, похожими на косы и предназначенными для разрезания синты, вскоре прорубили проход для нашего каноэ и освободили нас.

Буря причинила ущерб и чинампам. Некоторые оторвались от основания и теперь плавали в воде. И, кроме того, дона Тито посетили настоящие грабители с большой дороги. Как я и предполагал, бандиты направились прямо к чинампе алькальда, но нашли ее брошенной, а кухню — опустевшей. Предвидя возможные последствия, алькальд еще до того, как они высадились, воспользовался средствами спасения, о которых говорил мне, скрылся в синте и вернулся только после того, как чужаки удалились. Разбойники уплыли вскоре после окончания бури, которая и им принесла немало вреда. Разочарованные тем, что не добрались до меня с товарищем, они все же не тронули обитателей чинамп.

Все это мы узнали от дона Тито во время освобождения из болотной тюрьмы. На чинампы мы с ним не вернулись. Он предложил сразу отвезти нас в город в лодке по большому каналу, но мы не без оснований отклонили это предложение. Бандиты могут все еще находиться в Тлалхуаке, а наши револьверы пусты, и нам нечем их зарядить. Нам еще повезло, что мы вообще прихватили с собой оружие. Поддельный рыбак видел у нас пистолеты, и этому мы, вероятно, обязаны своей жизнью. Мексиканцы испытывают ужас перед таким оружием, и поэтому разбойники не напали на нас в Тлалхуаке. Они пересмотрели свой план и решили захватить нас врасплох под покровом ночи.

Поэтому сын дона Тито отвез нас в Сан-Исидро, а там мы нашли лошадей, как и было намечено с самого начала.

Благополучно вернувшись в казармы, я дал себе слово никогда не отлучаться из города без сопровождения нескольких солдат.

Глава XV ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАНУН РОЖДЕСТВА

Теперь в Мехико было три человека, которых я обязательно хотел бы увидеть снова: вор, укравший часы у капитана Морено, наш ложный рыбак-проводник и элегантный джентльмен по прозвищу Эль Гуапо.

Я называю их не в том порядке, в каком хотел бы с ними встретиться, а в обратном. Как я уже говорил, встреча с первым вряд ли дала бы мне что-нибудь, так как я бы его не узнал. К тому же из-за него я всего лишь потерял немного денег, приобретя взамен крепкую дружбу достойного человека. Что касается второго, его я бы сразу узнал, и был полон решимости заставить его расплатиться за предательство. Я не сомневался в его намерениях: заманить нас в ловушку в Тлалхуаке или где-нибудь в канале. Но мотивы его поступков не были мне ясны. Неужели наша первая встреча, которая окончилась такой отповедью, была для него оскорбительной и он решил отомстить? Я знал такие случаи среди мексиканцев его круга; они не хуже корсиканцев способны заниматься вендеттой. Но все же этот мотив недостаточен, чтобы объяснить многочисленные и сложные приготовления, которые приходилось ему делать, чтобы захватить меня. Более вероятно, что он и его сообщники — простые грабители, которые решили захватить меня и потребовать выкуп. Как бы то ни было, я вряд ли снова его увижу, и он больше никогда не напомнит мне о загадочной услуге.

Из всех троих больше всего мне хотелось лицом к лицу встретиться с сеньором доном Иларио. Пока он на свободе, я опасался за судьбу индейской девушки. Ибо если, как намекнул Эспиноса, он вожак разбойничьей шайки, он сможет отыскать ее почти повсюду.

Мне приходило в голову, что, возможно, это тот самый человек, которого мы видели в Тлалхуаке и который последовал за нами на чинампы, возглавляя бандитов. А проводником ему служил наш лодочник. Потому что эти двое в моем представлении всегда связывались друг с другом: ведь впервые я их обоих увидел вместе. Единственной причиной, почему я сразу не заподозрил их дружбу, было явное различие в положении. Но если они грабители, это ничего не значит: оборванец мог одеться так для маскировки, так же, как щеголь наряжался в костюм «красной шляпы». Теперь у меня были все основания подозревать нашего проводника в соучастии. Разумеется, никакой он не рыбак.

В то же время у меня оставались сомнения в том, что во главе разбойников, которые хотели напасть на нас, стоял сеньор дон Иларио. Если бы это было так, почему он не давал о себе знать после того, как я бросил его в канал? Ведь у него были все основания надеяться на успех, если бы он решил взять реванш.

Но проходило время, а ни с одним из этих трех людей я так и не встретился. Я исходил все улицы столицы, постоянно ездил верхом один или в сопровождении своих солдат, посещал кафе, рестораны, рынки, театр — и всюду искал, рассматривал все уголки и закоулки, но ни одного из троих так и не встретил.

Разочарованный, я наконец пришел к заключению, что двоих из них вообще нет в городе, что если мне и суждено их встретить, то только в горах, у пирамиды Сан Хуан де Теотиуакан.[12]

Что же касается Лориты, о которой я часто вспоминал, теперь меня даже не расстраивало то, что я не встречаю ее на Пасео де Лас Вигас. Я знал, что ей грозит опасность, и предпочитал думать, что она находится дома, под защитой отца и брата. Я верил, что мы еще встретимся в будущем.

Все это время я постоянно виделся с капитаном Морено. Мы стали настоящими друзьями и привязались друг к другу, несмотря на разницу в национальности и воспитании. Не проходило дня, чтобы мы не встретились — либо он приходил к нам в казарму, либо я навещал его в его жилище — меблированной квартире, гораздо лучшей, чем у полковника Эспиносы. Морено принадлежал к высшему сословию Мексики. Его отец был богатым hasiendado, и потому Морено не зависел от офицерского жалованья.

Мы вместе часто обедали или ужинали в Эспириту Санту и обычно смеялись и шутили над тем странным случаем, который нас свел. Я давно возместил затраты на тот первый ужин и получил взамен гораздо больше. Потому что молодой мексиканец оказался не только богатым, но и щедрым и настаивал на том, чтобы платить за все. Он не занимал у меня дублоны, как Эспиноса, который никогда не возвращал долги. Но я знал, что полковник не мог их отдать: он был нищим и целиком зависел от жалованья. «Гол, как конец моей, пики» — так он обычно сам о себе говорил.

Однажды утром мы с Морено прогуливались по Калла де Платерос. Я бывал на улице Среброкузнецов реже, чем на Пасео де Лас Вигас.

Подойдя ко мне с загадочным видом и церемонными манерами, Морено сказал:

— Amigo mio! Знаете ли вы, что на следующей неделе начинается Pascuas de Navidad (Рождество)?

— Конечно, знаю, капитан Морено. Ведь я происхожу из страны, где Рождество — один из самых больших праздников. Но почему вы мне об этом напоминаете?

— Только для того, чтобы узнать — есть ли у вас какие-нибудь намерения на Noche Buena?

Я хорошо понял, что он имеет в виду: Noche Buena — это канун Рождества.

— Это в следующий четверг, — добавил он, пока я обдумывал ответ и решал, что может мне помешать отпраздновать Рождество. — Надеюсь, вы свободны?

— Да, — ответил я, — по крайней мере на этот вечер.

— Тогда могу я попросить вас провести его со мной?

— С величайшим удовольствием. Но где? В вашей квартире или в Эспириту Санту?

— Не там и не там, и вообще не в городе. Я хочу, чтобы вы отправились со мной в деревню и насладились настоящим dia de campo (день в деревне); увидите деревенских жителей, их развлечения, сможете сами принять в них участие.

— Ничто не обрадовало бы меня больше.

Я говорил искренне. Мы завоевали Мексику и располагались в ее столице, но оставались чуждыми ее повседневной жизни, особенно той, которую можно увидеть в отдаленных сельских районах, куда мы не решались ходить.

— Pues (итак), сеньор, — продолжал он, — я думаю, что смогу пообещать вам совершенно новые и незабываемые впечатления. Как вы знаете, мы, мексиканцы, будучи добрыми католиками, смотрим на Рождество совсем не так, как вы, еретики с севера. Мы считаем, что это не только религиозный праздник, хотя проводим его во многом так же, как и вы. Для нас Noche Buena — большое событие. В эту ночь, которая занимает также и весь день, и бедные и богатые стараются развлекаться. Богатые устраивают большие приемы — не обед, а ужин. А ужин, amigo mio, я всегда буду считать своим любимым временем для еды, так как за ужином мы с вами сдружились.

Я прервал его, чтобы ответить комплиментом.

— А бедные, — продолжал он, — как бы ни были бедны, стараются тоже приодеться, наряжаются во все самое лучшее и ставят на стол праздничные блюда, сколько бы они ни стоили. Даже если у них весь год не бывает мяса, оно обязательно будет в рождественский ужин. Чтобы обеспечить это, они за многие недели до праздника — и после него тоже — начинают себя ограничивать. Но вы сами увидите, как мы встречаем Рождество, и не среди бедняков, а в доме rico (богача), где я собираюсь вас представить.

— Могу я спросить, кто этот джентльмен?

— Конечно. Это мой дядя. Он hasiendado и владелец большой magueyal (плантации агавы), которая приносит ему немало тысяч ежегодно. При этом он прилагает столько же труда, как если бы просто брал эти деньги в банке. Я бы хотел владеть такой плантацией. Его hasienda в Ла Соледад находится в пяти-шести лигах от города, на берегу озера Чалько, вблизи Сан-Исидро. Я рад, что вы согласились пойти со мной, и надеюсь, вы не откажетесь, узнав, что приглашение исходит не от меня.

— Значит, я знаком с вашим дядей? Как его зовут?

— Дон Хоакин Коварубио.

— Я слышал это имя. Коварубио — один из самых богатых землевладельцев Мексиканской долины. Но не могу вспомнить, когда встречался с доном Хоакином.

— Неважно. Не он выбрал меня посредником в этом деле.

— Кто же тогда?

— Мои кузины. Две хорошенькие muchachitas, которые очень хотят с вами познакомиться, и о прелести которых я бы хотел услышать ваше мнение. Я знаю, что вы понимаете толк в таких вещах.

Я с удивлением слушал его слова. Мне приходилось слышать немало разговоров о красоте сестер Коварубио, и я знал, что многие офицеры были бы рады знакомству с ними. Поэтому, конечно, я был польщен приглашением.

— Значит, решено. Я заеду за вами в четверг утром. В котором часу?

— Назначайте сами: любой час после утреннего смотра. Я буду ждать вас у себя на квартире.

— Bueno (хорошо). Я буду у вас в одиннадцать. Мы как раз успеем в Да Соледад к началу праздника. Забавы начнутся после полудня. У моего дяди будет большой прием. Соберутся все сельские жители за много миль. У вас будет возможность изучить costumbres de Mexico (мексиканские обычаи). Возможно, — добавил он с многозначительной улыбкой, — вы встретите там того, кто доставит вам большую радость. Кого-то, кто прекрасней даже моих прекрасных кузин.

— Кого же? — небрежно спросил я, хотя не смог скрыть от Морено своего волнения. Он упомянул Сан-Исидро. К тому же я помнил, что его дядя живет на берегу озера. И был почти уверен в том, какой ответ получу. И действительно, услышал то, что надеялся услышать:

— Королеву озер.

И он снова с многозначительной улыбкой посмотрел на меня.

— О! — сказал я, стараясь скрыть свои чувства, хотя и безуспешно. — Вы имеете в виду индейскую девушку, которая продает цветы на рынке Сан Доминго?

— Да, я имею в виду индейскую девушку, которая продает цветы на рынке Сан Доминго, — повторил он, подражая моему делано небрежному тону, — ту самую, у которой некий офицер конных стрелков много раз покупал самые дорогие букеты и…

— Ерунда! — выпалил я, прервав его и чувствуя, что краснею.

— Ту самую, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова, — чьи плавучие сады так стремился посетить этот офицер, что это едва не стоило ему жизни. Вы знаете, amigo mio, этого офицера?

Не помню, что я ответил, запинаясь, но все кончилось нашим общим смехом.

— А теперь, сеньор капитан, — сказал Морено, заканчивая разговор, — думаю, я обеспечил ваше участие в Noche Buena. Верно?

Конечно. Он даже не стал дожидаться ответа.

Глава XVI ДОРОГА НА ПРАЗДНИК

В четверг утром, как мы и договаривались, капитан Морено явился ко мне верхом, готовый в путь. Я уже ждал его. Со мной был лейтенант Криттенден, которого я недавно познакомил с Морено и который тоже получил приглашение.

Оба мы были в мундирах, в сапогах со шпорами. Недавний опыт с костюмами rahchero привил нам неприязнь к таким экспериментам. Мы решили явиться в Ла Соледад в одежде, к которой более всего привыкли. А чтобы избежать опасных встреч с грабителями или guerilleros, я решил прихватить с собой с десяток своих людей. Это я мог сделать, не обращаясь к командованию из-за подобной мелочи, и заранее договорился с представителем нашего будущего хозяина.

— Чем больше, тем лучше, — сказал Морено, осмотрев конный эскорт, ожидающий нас. — Ваши солдаты отлично выглядят и прибавят величия празднику. Я уверен, мой дядя с радостью их примет, да и местные жители обрадуются новшеству, если они примут участие в развлечениях. Я счастлив вам сказать, caballeros, что сейчас к вам не относятся враждебно, как при первом вашем появлении. Вы пришли как завоеватели и захватчики, а таких наш народ не любит. Но теперь они считают вас джентльменами и благодарны за то, что вы избавили их от разбойников. До вашего появления наши дороги были очень опасным местом.

Это правда. Мы старательно искореняли бандитизм, и нам удалось покончить с несколькими большими шайками, захватив и казнив их вожаков. Но на свободе оставались другие, время от времени появляющиеся в долине. Поэтому эскорт был нелишней предосторожностью. Этого требовало простое благоразумие.

Мы с Криттенденом выразили благодарность в ответ на слова мексиканца. Убедившись, что все готово, мы сели в седла, я скомандовал «Марш!», и мы поскакали.

Миновав garita (сторожевой пост) Сан Лазаро, мы свернули на большую Национальную дорогу, которая ведет из столицы в Веракрус.

Утро было, как обычно, прекрасным в этой изумительной долине, где всегда царит весна. Вокруг нас расстилались луга, которые иногда прерывались кукурузными полями, по углам и в центре полей росли агавы. Впереди синело огромное озеро Тескоко. В нем, как в гигантском зеркале, отражались горы, образующие раму этой изысканной картины. Южнее начиналась часть мексиканских Анд, известная как Сьерра Мадре. Бросался в глаза Истаксиуатль — «Белая Женщина», как его еще называют. Он действительно напоминает лежащую на спине женщину: колени ее слегка приподняты, груди вздымаются кверху, а голова покоится на снежной подушке. Еще южнее, но в том же хребте, возвышается Попокатепетль — «гора, которая курит». Это ацтекское название говорит о том, что когда-то Попокатепетль был действующим вулканом, он и сейчас время от времени дымится. За нашими спинами находились западные Кордильеры, и среди них выделялся одинокий снежный конус Толуки. Справа и слева находятся горы меньшей высоты, хотя многие из них достигают высоты Монблана. Они соединяют две горные цепи, находясь на периферии этой замечательной горной страны. Трудно себе представить более прекрасный ландшафт, чем тот, что окружал нас.

Если пересекать эту местность с востока на запад или с севера на юг, обязательно увидишь отдельные вершины, скорее холмы, чем горы, которые неожиданно вырастают прямо посреди равнины, и многие вершины венчает кратер. Даже в самом озере Чалько прямо из трясины поднимаются два или три таких маленьких вулкана, и их склоны из темной лавы и базальта представляют собой резкий контраст с роскошной зеленью окружающих зарослей.

Исполняя свой долг, я участвовал в нескольких разведывательных экспедициях на Мексиканской долине и с интересом объезжал и разглядывал эти необычные вершины. Но в это утро я на них не смотрел и не думал о них. Мысли мои были заняты людьми, с которыми мне предстояло встретиться в Ла Соледад, но должен признаться, что больше всего я думал об одной из них.

Будет ли она там? Обрадуется ли мне? Я не мог ответить на эти вопросы. Морено сказал — «возможно», но не объяснил, почему считает ее присутствие только вероятным, а я ни за что не стал бы его расспрашивать. Похоже, он и так слишком много знает о моих делах, хотя откуда ему это известно, я даже догадаться не мог. Я никому не говорил о своих чувствах, даже Криттендену, и втайне поздравлял себя, что сохранил тайну. Оказывается, я ошибался и, как дурак, обманывал себя.

А если Королева озер появится на fiesta (празднике), как поведет себя? Я мог заранее сказать, что с достоинством и изяществом. Я мог зримо представить ее себе, королеву не только озер, но и земли. Но я думал не об этом, а о ее поведении в других отношениях. Будет ли она играть роль кокетки и тем подтвердит намеки Эспиносы, или же останется такой, какой я ее видел, — олицетворением невинности и скромности?

Но я не испытывал ревности. Моя боль объяснялась намеками нашего ложного проводника и полковника копейщиков. Соперник, конечно, мог существовать, какой-нибудь юноша, которого я еще не видел. Если это так, я обязательно встречусь с ним в Ла Соледад. Каким он будет? Молодой представитель ее народа? Абсурдный вопрос, сама мысль абсурдна. Девушка происходит прямиком от ацтекских императоров, и во всей долине не найдется пары моей королеве. В этом я был уверен.

Но кто тогда может пытаться завоевать ее сердце? Какая нелепая мысль! Таких претендентов должно быть множество! Более разумен вопрос, удалось ли кому-нибудь из них достичь успеха. И если удалось, то кому именно?

Я представлял ее себе на фиесте, окруженную льстивыми поклонниками. Если она там, я обязательно увижу такое зрелище. Как я мог верить, что она до сих пор устояла перед щеголями-сердцеедами?

Будет чудом, если она устояла, и еще большим чудом, если мне удастся завоевать ее!

Глава XVII СТРАННЫЕ ВОПРОСЫ

Так рассуждал я про себя, когда услышал голос:

— Amigo mio! О чем вы мечтаете? Какой же вы капитан кавалерии, если отстали на двести ярдов от своего отряда? Мы должны держаться вместе на случай неожиданного нападения guerilleros или отряда salteadores. Клянусь, капитан Мейнард, я почти стыжусь вас! Кажется, вы не тот опытный солдат, который всегда начеку, как об этом обычно говорят.

Так иронически обратился ко мне Морено, и его вопросы сопровождались громким смехом.

И у него были основания так сказать. После выступления мы немного поговорили, но потом я отпустил узду, постепенно отстал и предался размышлениям, которые описаны выше. Морено ехал впереди вместе с Криттенденом. Теперь он остановил отряд и ждал, пока я не подъехал.

Неожиданно мне в голову пришла мысль, что среди соперников, представших моему воображению, он был самым подозрительным. Трудно представить себе более привлекательного мужчину, чем капитан Рафаэль Морено: и лицо, и фигура у него были хороши. Именно такой мужчина способен пленить ее сердце. К тому же у него были для этого все возможности. Наверняка он не остался слеп к ее красоте, или она сама не была бы привлечена его внешностью и высоким положением. Ее отец может быть потомком королей этой земли, а его дядя сейчас этой землей владеет. Отец девушки лишь возделывает землю, он скромный садовник, продающий на рынке плоды своего труда. Капитан же Морено в глазах индианки — все равно что английский сквайр в представлении деревенской девушки. Он ослепителен и неотразим.

Эти и другие мысли промелькнули у меня в голове. Я вспоминал, как Морено защищал девушку от нападок полковника Эспиносы, вспоминал выражение на его лице, явное выражение гнева.

Потом вспомнил нашу недавнюю встречу на Калле де Платерос, когда он передал мне приглашение, которое я с такой готовностью принял. Мы тогда подшучивали друг над другом и смеялись. Может быть, он тогда только прощупывал меня, а думал не о своих кузинах Коварубио, а о Королеве озер? Так ли это или нет, но в тот момент я весь был охвачен подозрениями.

Меня задели его насмешки. Я не мог отделаться от тревоги, что он разгадал мои мысли. А они слишком серьезны и болезненны, чтобы над ними смеяться. Однако, нельзя проявлять свое раздражение. Поэтому я что-то небрежно ответил, стараясь показать, что смеюсь вместе с ним. Не очень удачная получилась попытка.

Он, казалось, не заметил моей досады, но продолжал тем же легким, веселым тоном:

— Кстати, caballero, вы так и не сказали мне, что думаете о моих кузинах.

— О ваших кузинах? О ком вы говорите, капитан Морено?

— Конечно, о сеньоритах Коварубио.

— Что я могу о них думать, если никогда их не видел?

— Но вы их видели. И не только видели, но и говорили с ними. И мне рассказывали, хотя это только слухи, что вы произвели на них очень благоприятное впечатление, особенно на Игнасию. Могу честно сказать, хотя я и ее кузен, что она очень красива. Хотя все больше восхищаются Марианитой. Но, наверно, не из-за красоты, а потому, что она кокетка. Скажите мне откровенно, caballero, кого из них вы предпочитаете?

Я так удивился, что почти потерял дар речи. Мне показалось, что Морено лишился рассудка.

— Вы, конечно, шутите надо мной, капитан Морено?

— Нисколько, я говорю совершенно серьезно. Но неважно, не буду сейчас настаивать. Когда немного получше познакомитесь с юными леди, я надеюсь, вы поделитесь со мной своим решением. Но смотрите, вот и наша цель — дом с круглым куполом и часовней, за группой смоковниц. Прошу разрешения проехать вперед в качестве вестника, чтобы сообщить о вашем прибытии! Конюшни Ла Соледад, наверно, нуждаются в очистке, чтобы принять лошадей вашего отряда.

Конечно, он получил такое разрешение и ускакал вперед, оставив меня в недоумении.

А мы поехали дальше, и я напрягал мозг, пытаясь вспомнить, где и когда мог видеться с сеньоритами Коварубио. Видел их и даже говорил с ними! Больше того, понравился одной из них, Игнасии! Ничего подобного. Если Морено не шутит, он, должно быть, спятил или самым загадочным образом заблуждается!

Конечно, я встречался с несколькими мексиканскими сеньоритами, не зная их имен, встречался на Пасео и на Аламеда. С некоторыми здоровался и даже разговаривал. Может, среди них были сестры Коварубио? Если это так, то рассказы о всеобщем восхищении ими — всего лишь миф. Не могу вспомнить такую, которой я восхитился бы. Но тут мне пришла в голову другая мысль. Может, кто-то другой в мундире конных стрелков познакомился с девушками, был по ошибке принят за меня, и это ему адресовано приглашение провести канун Рождества в Ла Соледад.

Размышляя таким образом, я уже начал опасаться, что попал не в свои сани, вернее, меня посадил в них Морено. Если действительно произошла ошибка, а кажется, что так оно и есть, я буду глупо выглядеть на празднике. Ведь я вызову разочарование, а может, даже досаду у Игнасии и Марианиты, той самой, которой восхищаются больше.

Однако я в этом не виноват. Вся вина падает на кузена Рафаэля, и ему придется извиняться перед расстроенными дамами. Успокоив себя этой мыслью и другой, гораздо более приятной, я больше не сожалел об ошибке, которая привела меня в дом дона Хоакина Коварубио.

Мы были теперь совсем близко к дому и видели, что это массивное прямоугольное сооружение в мавританском архитектурном стиле, с плоской крышей, окруженное оградой, в которой находился большой центральный вход. Через него можно было попасть во двор. Рядом с домом, частично соединяясь с ним, стояла capilla, или часовня, под куполом из блестящей плитки. В глубине располагались пристройки, а еще дальше ranchitas (дома для батраков), в которых живут работники поместья. Повсюду росли агавы. Судя по всему, дон Хуанито действительно, как назвал его Морено, владелец magueyal (плантации агавы). Большое строение в глубине, напоминающее амбар, несомненно, tinacal — фабрика, на которой путем брожения сока гигантского алоэ производят местный спиртной напиток — pulque.

На площадке перед главным зданием были заметны следы приготовлений к большому празднику. Был воздвигнут большой навес. Столбы, его поддерживающие, украшены цветами и зеленью, а под навесом множество прилавков, на которые торговцы выкладывали разнообразные продукты, напитки, косметику.

Было еще слишком рано, и те, кто должен был участвовать в празднике, еще не собрались. Минуя эти временные сооружения, мы подъехали к дому.

В дверях дома стоял, встречая нас, почтенный пожилой джентльмен. Мне показалось, что я его уже где-то видел. Взглянув на балкон, я еще больше убедился в этом. Там над парапетом виднелись два хорошеньких женских личика, а за ними — несколько мужских.

— Ну что, caballero, — крикнул со смехом сверху капитан Морено, — по-прежнему будете говорить, что никогда не видели моих кузин Коварубио? Позвольте мне представить их. Это Марианита, а это Игнасия, которая… ну, не буду повторять все, что уже говорил. Спешивайтесь и поднимайтесь к нам.

Я сразу все понял. Я вспомнил, где видел эти две пары черных глаз. Они с благодарностью смотрели на меня в Национальном театре!

Глава XVIII ДЕВУШКИ КОВАРУБИО

От города до Ла Соледад около пятнадцати миль, поэтому, когда мы добрались до hasienda, у нас разыгрался аппетит. Но хозяин предусмотрел это, и мы обнаружили в зале элегантно накрытый стол. Мексиканцы не признают плотных завтраков. День они начинают с desayuna, что означает просто чашку кофе или шоколада с печеньем или бисквитом. Завтракают они очень рано; мексиканцы обычно встают еще затемно, а их женщины ревностно посещают церковь между шестью и семью часами утра, что не мешает им соединять молитвы с легким флиртом, а потом они возвращаются, снова ложатся и спят до одиннадцати. После второго подъема они завтракают по-настоящему. Этот второй завтрак — almuerzo, как и французский dejuner a la fourchette — состоит из различных мясных блюд и вина, и скорее похож на обед. Обед — comida — это очень сложная процедура и совершается ближе к вечеру, а ужин — сепа — как раз бывает легким, кроме специальных случаев, как в эту Noche Buena.

За столом собрались все члены семьи. Их оказалось немного: сам дон Хоакин, его две дочери и юноша, их брат. Присутствовал также капеллан, приход которого составляли все работники плантации агавы. Именно для него была выстроена часовня, примыкавшая к дому. Были также кузен Рафаэль, Криттенден и я.

Вполне естественно, что разговор зашел о происшествии в театре. Почти сразу заговорили об этом. А начала его младшая из девушек — Марианита.

— Что с ним сделают? — спросила она, обращаясь ко мне. — Надеюсь, беднягу не накажут серьезно.

— Бедняга! — возмущенно воскликнул капитан Морено, слышавший вопрос. — Странное название для человека, который вел себя так плохо. А я надеюсь, его накажут со всей строгостью.

— Как жестоко! — воскликнула та, которую Морено охарактеризовал как немного кокетку. — В конце концов, что он сделал?

— Пытался поцеловать вас, и только вас, — ответил ее кузен и болезненным тоном добавил: — Наверно, именно поэтому вы хотите для него легкого наказания.

Удар попал в цель. Именно младшую из сестер Салливан пытался удержать, когда я вошел в ложу. Насколько я помнил, на вторую сестру, которая гораздо выше ростом, лейтенант не обращал внимания.

В ответ кузен получил по щеке кусочком печенья, которое перелетело через стол, со словами:

— Это вам за дерзость, сеньор!

Все рассмеялись. Молодая леди, глаза которой гневно вспыхнули, тут же взяла себя в руки и присоединилась к общему смеху.

— Вы ведь знаете, — вызывающе сказала она, — что этот человек был embriaguado (пьян)?

— Это означает, вероятно, что, не будь он пьян, не стал бы вас целовать.

На это капитан Морено — именно он произнес эти слова — получил апельсином в лицо и от силы удара даже поморщился.

Хороший выстрел и заслуженный! — как со смехом согласились все, кроме доньи Игнасии.

Донья Игнасия только слегка улыбалась молча, и мне пришло в голову, что она испытывает к своему кузену нечто большее, чем просто симпатию. Как я впоследствии узнал, это предположение было очень далеко от истины.

Происходящее за столом могло показаться несколько странным. Но не забудьте, что был канун Рождества, когда в Мексике позволено все — даже в лучшем обществе, каким, несомненно, было это. Однако брошенный апельсин, хотя и вызвал бурю смеха, привел к концу эту веселую перепалку. На этот раз сам дон Хоакин, уже более серьезно, спросил, что сделали с провинившимся офицером.

— Пока ничего, — ответил я. — Его будет судить трибунал. Скорее всего, он будет признан виновным и уволен со службы.

Хотя это никак не связано с моей историей, читатель простит меня, если я расскажу о дальнейшей судьбе этого несчастного. Потому что именно такова была его судьба — он был наказан гораздо суровее, чем заслуживал.

Все произошло, как я и предсказывал. Его уволили, должность, которую он занял благодаря своей храбрости и исполнял совсем недолго, у него отняли, нашивки с его мундира сорвали, а самого выгнали. Он был свободен, мог идти куда угодно, но на его имени лежало несмываемое пятно. Он был обесчещен, даже товарищи по оружию его сторонились. Кто стал бы винить его за то, что он бежал от них и перешел на сторону врага? Что он и сделал, отправившись в Сан-Керетаро, в город, где сохранилось мексиканское правительство и остатки армии. Он предложил свои услуги, и они были приняты. А сам он повышен в звании и занял гораздо более высокое положение, чем имел в той армии, которую покинул не по своей воле. Короче, он прямо на месте был произведен в полковники и получил под свое начало большой отряд.

Но опять ему не повезло, и удача его оказалась недолгой. Потому что очень скоро был подписан договор, известный как Гвадалупский, по названию города, в котором встретились делегации. Воюющие заключили мир, и наша армия покинула Мексику.

Не успело это произойти, как случился один из своеобразных феноменов мексиканской жизни, который сами мексиканцы называют grito, иными словами — мексиканская революция[13]. Эту революцию возглавил знаменитый партизанский вожак, испанец, священник по имени падре Хараута. Салливан присоединился к нему. Они выступили против законного правительства страны, которое тогда еще чувствовало себя очень неустойчиво. Но оказалось достаточно сильным, чтобы выдержать нападение священника-партизана. Он был захвачен в плен и без суда и следствия, прямо на месте расстрелян. Вместе с ним расстреляли и несчастного лейтенанта, недолгое время пробывшего полковником.

Вернемся теперь к веселому и счастливому кружку, потому что мы в своем рассказе забежали вперед.

— Буду рад слышать, что этот джентльмен получил по заслугам, — заявил капитан Морено. — Его должны сурово наказать. Если он легко отделается, у меня самого найдется, что ему сказать.

При этой угрозе та, которую едва не поцеловали в театре и которая только что бросила апельсин, посмотрела на Морено так умоляюще, словно воскликнула:

— О, дорогой Рафаэль, не нужно! Вы не должны его вызывать! Даже не думайте об этом!

Во всяком случае, так я истолковал выражение ее лица, которое удивило и озадачило меня. Если бы такое выражение появилось на лице ее сестры, я бы его лучше понял. Но донья Игнасия оставалась спокойной и невозмутимой. А глаза ее сестры гордо сверкнули, когда она услышала, что Морено готов рискнуть жизнью, защищая ее честь.

Очень скоро я понял, что кусок печенья и апельсин, брошенные через стол, не что иное, как стрелы Купидона, которые посылает этот бог любви в сердца влюбленных. То, что я принял за враждебность, оказалось «ложным гневом» влюбленных. Но этот гнев капитана Рафаэля Морено и Марианиты Коварубио не смог меня обмануть. Я знал, что вскоре их отношения станут гораздо более близкими, чем у двоюродных брата и сестры. Мне помогло догадаться замечание, которое раньше сделал Морено: «Больше восхищаются Марианитой». Это он больше восхищался Марианитой. Я же не мог про себя не подумать: «Где его глаза?»

Но сделанное мною открытие принесло и другую, гораздо более приятную мысль. Мужчина не может быть одновременно влюблен в двух женщин. Тщеславие или злые намерения могут заставить его изобразить такое состояние. Но я знал, что Рафаэль Морено не тщеславен и не зол, и это убедило меня, что я допустил в его отношении и другую ошибку, решив, что ему приглянулась индейская девушка. Нужно ли добавлять, как меня обрадовало такое умозаключение?

Прежде чем мы покинули стол, я увидел зарождение другой «страсти», во всяком случае увидел, как на глазах у всех влюбляется мужчина. Криттендена явно поразила вторая сестра. Он постоянно, хотя и украдкой посматривал на нее. Он так увлекся, что совсем потерял аппетит. Едва прикоснулся к многочисленным вкусным блюдам. А ведь я знал, что мой собрат офицер все, что угодно, только не аскет.

Мне было интересно узнать, ответит ли девушка ему взаимностью. Вероятно, ответит, если сердце доньи Игнасии еще не занято. Я знал, что темноглазые сеньориты питают слабость к «Los Gueros», как называются светлокожие и светловолосые мужчины. И драгуну, с его красивым лицом и огненно-рыжими волосами, нетрудно вызвать ответное чувство даже у признанной красавицы.

Девушка была явно довольна восхищенными взглядами Криттендена, которые не могла не заметить.

— А теперь, amigo mio, — сказал дон Рафаэль, отводя меня в сторону, когда девушки вышли из-за стола, — я напоминаю вам о вашем обещании. Что вы думаете о моих кузинах? Разве они не muy lindas (красивы)?

— Lindissimas (прекрасны)! Обе очень хороши!

— И какую вы считаете более красивой?

— Я знаю, какую считаете вы.

— Игнасию?

— Нет, будущую сеньору Морено.

— О, вздор! — со смехом ответил он, но выглядел при этом чуть глуповато. — Идемте, — добавил он, не желая, чтобы я продолжал говорить. — Выйдем из дома и посмотрим на забавы. Они уже должны начаться.

Глава XXIX МЕКСИКАНСКИЙ ПРАЗДНИК

Ни в одной стране мира не бывает столько праздничных дней, как в Мексике. Каждую неделю устраивается праздник — религиозный или просто народный, и все они очень веселые. И ни в одной стране не увидишь такого разнообразия костюмов, как на этих праздниках.

Когда я в сопровождении капитана Морено вышел из дома, глазам моим предстало незабываемое зрелище. Да, на это стоило посмотреть! За час, что мы провели за столом, у навеса собралось множество празднично настроенного народа. Люди стояли группами или прогуливались взад и вперед. Это были ranchero в своих пестрых костюмах, в сомбреро, обильно украшенных золотыми и серебряными лентами, в сапогах со шпорами (колесики этих шпор достигали дюйма в диаметре!). Были здесь и arriero — погонщики, но не в повседневных куртках и передниках из грубой кожи, в которых они погоняют упрямых мулов, а в нарядной одежде, по пестроте не уступающей костюмам ranchero, но совсем другого покроя.

Были здесь и метисы из поселков и деревень в широких бархатных брюках, с пуговицами по бокам от бедра до лодыжек; без жакетов или курток, но в тонких рубашках, богато вышитых на груди; обязательное серапе свисало у всех с плеча.

Часть общества составляли представители низших сословий города, тоже красочно одетые, — так называемые leperos и pelados; их можно было узнать по дешевому шарфу поверх грубых хлопчатобумажных рубах.

Последними из gente de razon — так называют белых мексиканцев любого происхождения — появились hasiendados — местные землевладельцы. Они, хоть и принадлежали к высшему сословию, меньше всего бросались в глаза своими костюмами. Большинство джентльменов были в повседневных пиджаках из дорогой ткани, в рубашках и брюках последних парижских фасонов, в патентованных кожаных сапогах и с неизменным шелковым галстуком.

Женская часть общества была представлена меньшим разнообразием нарядов, хотя можно было отметить несколько различных стилей. И здесь, как и среди мужчин, muchachas из средних и даже низших классов имели преимущество перед леди из элиты: короткие, яркие нижние юбки, кофточки, богато расшитые, но без рукавов, голые ножки в маленьких сатиновых туфельках давали им возможность продемонстрировать свои прелести. А дамы из высшего света, усвоившие европейскую моду, не могли этого сделать. Но даже среди них никто не носил замысловатые шляпки с цветами. Большинство было в наброшенных на голову, а не на плечи шелковых шалях. А некоторые были в самых привлекательных костюмах — в мантильях, с черепаховым гребнем в высокой прическе и в черной кружевной вуали.

Все это было мне знакомо, хотя не поэтому я смотрел на собравшихся без особого любопытства. Мое внимание больше привлекали присутствующие здесь индейцы. Они обычно держатся в стороне от завоевателей, но здесь их было больше сотни.

Ничто не может быть проще, чем повседневный костюм мексиканского индейца.

Мужские костюмы мало отличаются от тех, что носили предки этих людей, когда эта страна еще называлась Астлан. Длинная рубашка без рукавов, напоминающая халат, с отверстием для головы и с двумя отверстиями для рук. Широкие, но короткие брюки из жесткого миткаля или дубленой овечьей шкуры, плоская соломенная шляпа на голове, пара грубых сандалий — таков наряд мексиканского индейца мужского пола.

Его подруга в повседневной одежде выглядит ненамного элегантней.

Грубая нижняя юбка из домотканого материала, домашней окраски, почти обязательно темно-синяя, белая сорочка и иногда серый шарфик из самой дешевой ткани — таков обычный наряд мексиканской индианки. Если у нее что-нибудь надето на голове, то точно такая же шляпа, как у мужчин. Но, как правило, женщины ходят простоволосыми, их длинные черные волосы разделены на две пряди, они свисают на спину, и в них никогда не вплетают яркие ленты.

Но бывают и исключения. Среди мексиканских индейцев тоже есть свои сословия и классы, как и среди так называемой «высшей расы» — есть свое дворянство, свои знатные люди, их привилегии признаются и принимаются их народом, как признавались бы англичанами, если бы они были занесены в книгу пэров.

Именно среди этого класса встречаются хорошенькие индейские девушки, о которых часто пишут путешественники. И костюмы у них, хотя тоже простые, отличаются красотой и изяществом. Они отчасти заимствовали наряды своих белых сестер, в основном пестрые нижние юбки и цветастые расшитые кофточки. Но вдобавок носят свободные плащи — huipile, грациозно окутывающие тело, и белый шарф, надетый на голову, со свисающими назад концами.

Та, которую я искал, должна быть одета во что-то подобное.

Большинство собравшихся женщин надеялись извлечь из праздника выгоду. Сидя под навесом, они резкими голосами расхваливали свои товары.

Но были на празднике и другие женщины, в своих лучших нарядах, — именно к их рядам неизменно устремлялся мой взгляд.

Но все напрасно. Той, которую я искал, среди них не было!

Я не успел закончить рассматривать собравшихся, как начались праздничные забавы. Они были обычного типа: дразнили быка, устраивали гонки и бои петухов и, конечно, соревновались в верховой езде. Некоторые всадники проявляли чудеса мастерства. Например, на полном скаку, наклоняясь с лошади, подбирали серебряный доллар; монета доставалась в качестве приза.

На все эти соревнования я смотрел не очень внимательно, продолжая искать Королеву озер. Я бродил по полю, мечтая увидеть ее среди индейских девушек. Мне незачем было вглядываться им в лица. В этом не было необходимости. Будь среди них та, кого я ищу, она так же бросалась бы в глаза, как луна среди звезд.

Глава XX ПОЗДНЕЕ ПОЯВЛЕНИЕ

Спутники оставили меня, я был предоставлен самому себе. Морено притягивала его кузина Марианита. Что касается Криттендена, то его я почти не видел. Казалось, меня ждет скучный канун Рождества, а ведь я так его ожидал и надеялся совсем на другое! Не чувствовал я и никакой радости от предстоящего грандиозного ужина. Знал, что даже если «La Bella» появится, в этом ужине она не будет принимать участия: он предназначался исключительно для друзей семьи, а это круг, который гораздо выше ее класса.

Я продолжал свою одинокую прогулку, стараясь проявить интерес к играм, когда услышал приятный музыкальный голос, произносящий:

— Вы кажетесь странно задумчивым, сеньор, капитан. Боюсь, наши деревенские забавы вам не по вкусу.

Кто-то проявляет ко мне сочувствие. Повернувшись, я увидел, что это донья Игнасия!

Я вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Что-то в ее голосе и тоне подсказало мне, что она знает причину моей рассеянности. Она была одна, явно отделавшись от Криттендена, который захватил все ее внимание после того, как кончился завтрак. Я заметил, что она слегка возбуждена, лицо у нее раскраснелось, и это делало ее внешность еще более пикантной и впечатляющей. Прекрасная женщина, настоящая андалузская красавица. Такую любой художник хотел бы иметь в качестве модели. Не будь мое сердце занято другой, я бы, вероятно, радовался этой встрече, и, наверно, льстил бы себе мыслью, что эта встреча не случайна. Но я лишь неловко посмотрел на девушку и мысленно пожелал, чтобы она оставалась в обществе влюбленного драгуна, с которым рассталась, чтобы разделить мое одиночество.

Все эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове, пока я, запинаясь, говорил:

— Напротив, сеньорита, они мне очень нравятся. Они чрезвычайно интересны. Но, конечно, что-то подобное я уже видел…

— Конечно, и предпочитаете увидеть кое-что другое, — ответила она, попав точно в цель. — Точнее, кого-то другого, кого, в отличие от игр, очень желаете увидеть снова. Права ли я в своей догадке?

Если я и раньше испытывал смущение, то теперь совсем растерялся — едва не лишился дара речи. Женщина, мне почти не знакомая, казалось, точно знает, зачем я брожу по полю!

Она это действительно знала, в чем меня убедили ее следующие слова.

— Можете не отвечать, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Я знаю вашу тайну, сеньор. Могу сказать, что вас не ждет разочарование. Рано или поздно она здесь появится. Эта lepera (невоспитанный человек, пройдоха) не упускает случая покрасоваться, если ей кажется, что найдется, кому ею восхищаться, особенно если предстоят танцы.

Когда я услышал эти слова, мое удивление перешло в глубочайшее изумление.

Тон, наклон головы, подергивание прелестных губок с усиками — ибо сеньорита Игнасия Коварубио обладала этой мужской особенностью, свойственной испанкам юга, которую многие считают прелестной, — все это еще больше усилило мою растерянность и недоумение.

Я не сомневался в том, кого она имеет в виду. Та, кого она презрительно именовала lepera, конечно, Королева озер.

Совпадение казалось странным и вряд ли случайным. Не успел я собраться с мыслями, чтобы ответить на эту речь, не только удивившую меня, но и вызвавшую раздражение, все стихло, и мужчина, стоявший рядом со мной, воскликнул:

— Mira! La Reina de los Lagos! (Смотрите! Королева озер!)

И действительно, она в сопровождении брата появилась на огороженной территории, где проходили рождественские забавы. На ней был праздничный наряд, какой носят poblanas — сельские жители: короткая юбка с кружевами по подолу, шелковые чулки и сатиновые туфельки, а сверху — белоснежная сорочка из тончайшей ткани, без рукавов, с кружевами на плечах, затем свободное цветастое платье, очень характерное для представительниц ее народа; оно называется huipile и шьется из индийского или китайского шелка; эти ткани доставляются в мексиканский порт Акапулько по Тихому океану. Ее черные, как вороново крыло, волосы были уложены в высокую прическу в виде короны и в них со вкусом были вплетены цветы, напоминающие флёрдоранж. Поверх цветов был наброшен белый шарф, концы которого, украшенные серебряными булавками, падали ей на спину. Все это, вместе с крупными золотыми серьгами и ниткой кораллов на шее, свисающей на полную грудь, делало ее похожей на итальянскую contadina (крестьянку); смуглая кожа и алые розы на щеках усиливали сходство.

Когда она показалась на поле, прошла своей грациозной походкой, свойственной американским индейцам, все взгляды устремились к ней. Никто не усомнился в справедливости по крайней мере одного из ее титулов — прекрасная чинампера. Назвать такое изящное, прелестное существо lepera — настоящее извращение!

Заметив Королеву, я забыл обо всем на свете, и в том числе о знатной девушке, стоявшей рядом со мной. Конечно, это нарушение приличий. Я повернулся, собираясь извиниться, и увидел, что ее нет!

Глава XXI В РОЛИ ШПИОНА

Донья Игнасия ушла, оставив меня в одиночестве. Глядя ей вслед, я заметил, что она снова присоединилась к обществу, и подумал, что надо пойти за ней и извиниться. Но тут я заметил кое-что, убедившее меня, что таким образом могу еще больше ухудшить положение. Хотя она стояла спиной ко мне, по ее походке и позе я понял, что она оскорблена. Что-то в ее манерах говорило: «Негодяй! Я с радостью растоптала бы его!»

Совершенно очевидно, что я опять попал в неловкое положение. Потребуется нечто большее, чем простое извинение, чтобы вернуть себе расположение Игнасии Коварубио. До конца дня, если не навсегда я его лишился.

Возможно, в другое время я пожалел бы об этой небольшой ссоре, но тогда она меня не очень расстроила. По правде сказать, гораздо сильнее расстроили и рассердили меня ее слова об индейской девушке, и к тому же заставили думать, что у доньи Игнасии существовали свои мотивы. У мексиканцев слово lepera синонимично другому слову — canaille (мошенник, пройдоха). Когда его произносит презрительным тоном знатная дама, да еще сопровождает другими словами, оно приобретает особое значение. Если бы дело было в ревности, я мог бы еще понять. Но ведь до того момента я не обменялся с этой дамой и десятком слов. Если бы это Криттенден, который явно восхищался доньей Игнасией, вдруг бы засмотрелся на индианку, тогда у нее были бы основания ревновать. Но почему же я стал мишенью ее злобы? И почему она так презрительно отозвалась об индейской девушке?

Возможно, все объясняется гордостью. Положение и происхождение доньи Игнасии заставило ее гневно протестовать против попытки сравнения, пусть даже воображаемого, с представительницей презираемого племени. Мне пришло в голову, что Морено, каким-то образом проникнувший в мою тайну, должно быть, поделился ею с кузиной. Поэтому я и вызвал неудовольствие доньи Игнасии — не из ревности, а просто от возмущения по поводу оскорбления ее касты.

Если бы я не нарушил приличия (а должен признать, что действительно слишком долго простоял, повернувшись к ней спиной), мне было бы все равно, что она и «общество» думают о моем восхищении индейской девушкой. Слишком оно искреннее и сильное, слишком далеко зашло мое сердце, чтобы я заботился о последствиях, особенно о капризах и язвительных женских словах.

Вообще я не имел желания находиться в обществе знатной дамы и даже обрадовался бы ее неудовольствию, если бы это произошло в других обстоятельствах. Но я сожалел о происшествии и, вероятно, буду сожалеть еще сильнее.

Но нет смысла бесконечно рассуждать о допущенной ошибке. Рядом находилась та, из-за которой я готов был забыть все, и действительно забыл, как только Игнасия Коварубио скрылась из виду.

У меня была цель, и я немедленно приступил к ее выполнению, цель весьма сомнительного характера. Ибо я решил шпионить за чинамперой! Если может быть извинительным подобное поведение, то, конечно, в моем случае. Я отдал ей всю любовь своего сердца, теперь я это знал. Но если она недостойна ее принять, для меня это было бы настоящим крушением. Поэтому я должен узнать больше, чем знаю сейчас.

Иным способом мне такие знания не раздобыть. Расспрашивать капитана Морено я не решался. Да и вряд ли он сможет сообщить мне то, что я хочу знать. Знакомство его с девушкой очень беглое, знания ограничиваются тем, что говорили ему кузины. А одна из этих кузин только что презрительно отозвалась о девушке, даже открыто обвинила ее!

«Эта lepera не упускает случая покрасоваться, если ей кажется, что найдется, кому ею восхищаться, особенно если предстоят танцы».

Горько звучали для меня эти слова, в них намек на тщеславие, легкомыслие и кое-что гораздо худшее. Эти слова возродили мучительные мысли, которые приходили мне в голову, когда я слушал оскорбительные намеки pelado и полковника Эспиносы. До сих пор у меня не было возможности проверить, насколько они справедливы. Однако теперь такая возможность представилась, и я был намерен ею воспользоваться.

Никакого заранее намеченного плана у меня не было. До настоящего момента я об этом вообще не думал. И просто собирался следить за поведением девушки весь остаток дня и вечер.

Я попытался отыскать место для своеобразной засады, где она не смогла бы меня увидеть. Возможно, она не знает, что я здесь. Впрочем, присутствие моих людей, смешавшихся с толпой, предупредит ее о том, что здесь есть военные. Я знал, что она узнает мундир, но, может, не станет расспрашивать, кто командует этими солдатами. Высокий рыжеволосый драгун, Криттенден, шести футов росту без обуви, гораздо заметнее меня. Но она видела нас вместе на чинампе и может догадаться, что мы здесь оба.

Тем не менее, я скрылся за одной из стоек, где продавали pulque, фруктовую воду и другие легкие напитки. Оттуда открывался вид на все поле, усеянное зрителями. Но ничего неожиданного я не увидел. Напротив, увиденное меня обрадовало. Куда бы ни прошла чинампера, она ходила повсюду, все время в сопровождении брата, и ее везде встречали почтительно, с должным уважением. Причем люди всех положений и слоев общества. Rancheros, arrieros, даже оборванные pelados снимали при виде ее шляпы. Ricos вежливо ее приветствовали, некоторые молодые представители богатых семейств пытались заговорить с нею, однако она вежливо, но решительно пресекала эти попытки.

Но больше всего внимания уделяли ей индейцы. Когда она проходила мимо, они обнажали головы и приветствовали ее почти униженно. Казалось, они гордятся ею как представительницей своего народа. Все присутствующие знали, что в жилах девушки королевская кровь Теночтитлана, знали, что она принцесса и что у нее есть полное право называться Королевой озер.

Нужно ли говорить, как я радовался, видя все это?

Но я заметил кое-что еще, доставившее мне еще большую радость. Прогуливаясь, брат с сестрой приблизились к стойке, за которой группа мужчин пила анисовую, а может, каталонский коньяк. Скорее последнее, потому что все они были в мундирах конных стрелков американской армии. Увидев их, девушка вздрогнула, но не стала смотреть на солдат, а принялась напряженно вглядываться, как будто кого-то искала. Опять и опять смотрела во всех направлениях!

Как затрепетало мое сердце, какое блаженство я испытал, решив, что она ищет меня!

Глава XXII НЕЛОВКИЙ РАЗГОВОР

Солнце в последний раз поцеловало снежный лоб «Белой Женщины», и та в его заходящих лучах зарделась, словно в ответ на поцелуй. Тень с высочайших вершин Кордильер упала на долину и скоро смешалась с пурпуром сумерек.

Интервал между днем и ночью на этом плоскогорье очень короток, он позволяет только подстричь фитили ламп и подготовить их к зажиганию. Если ночь лунная, то для отдыха на открытом воздухе никакие фонари и лампы не зажигаются. Луна здесь редко закрывается облаками и освещает небо и землю достаточно ярким светом.

Однако этим вечером танцы должны были проходить под навесом, и поэтому вокруг были уже приготовлены ряды ламп с восковыми свечами.

Во время коротких сумерек наступил перерыв в развлечениях. Почетных гостей пригласили в дом на шампанское и прочие освежающие напитки, а люди попроще разошлись по стойкам и столикам, чтобы выпить анисовой настойки, бренди или aguardiente (водки).

Я бы предпочел остаться снаружи, но Морено отыскал меня, и я не мог не пойти с ним. Я опасался, что он сведет меня лицом к лицу с доньей Игнасией, разговор с которой оказался для нас обоих таким неприятным. Однако, когда мы вошли в зал, где подавались вина, то увидели только мужчин. Женщины удалились в гардеробные, чтобы привести в порядок свои туалеты перед балом.

— Кстати, caballero, — сказал Морено, когда мы стояли, держа в руках стаканы с рейнвейном, — кажется, у вас не очень получаются разговоры с кузиной Игнасией. Вы предоставляете вести беседы вашему другу лейтенанту. Признаете ли вы, что она очень красива?

— Никто не станет отрицать этого.

— Я считал, что именно такая женщина способна вас пленить. Вам не кажется, что она подцепила драгуна? — добавил он со смехом.

— Подцепила и крепко держит. Я бы сказал, что если только захочет, то на всю жизнь.

— Ах, не думаю, чтобы она этого захотела. Может быть, — продолжал он, бросив на меня странный взгляд, — если бы на его месте был кто-то другой, она согласилась бы стать его подругой на всю жизнь.

— Счастлив будет мужчина, который получит от нее такое согласие.

— Вы правы, hombre (человек). Хоть она моя кузина, честно скажу, что во всей Мексике нет более красивой женщины, — правда, за одним исключением.

Я тоже так считал, хотя думал не о той же женщине, что Морено.

— Кто она, я могу не держать в тайне после того, что вы сегодня видели, — продолжал он. — Могу сказать вам, что мы обручены с моей другой кузиной. Так что прочь от нее руки, caballero! — закончил он со смехом.

— Можете не опасаться. После всего, что видел сегодня, могу сказать, что вы совершенно правы: нет такого мужчины в Мексике, да и во всем мире, у которого был хоть малейший шанс на успех у доньи Марианиты Коварубио, кроме дона Рафаэля Морено.

— Браво! Хорошо сказано, и спасибо! Из двух своих кузин я ее считаю более красивой, хотя вы с этим не согласны. Я знаю, что раньше вы высказывали свое мнение по этому поводу.

Это было правдой, хотя, как он это услышал, я не мог себе объяснить. Помню, что говорил одному из знакомых офицеров, рассказывая о происшествии в театре, что из двух леди в ложе высокая показалась мне гораздо привлекательней. Я по-прежнему так считал. Но говорить об этом Морено не стоит: ведь час назад я ответил на его вопрос прямо противоположное. В данных обстоятельствах ложь была простительна.

— Может быть, — ответил я, — но вы ведь знаете, что у меня тогда не было настоящей возможности судить о них.

— А теперь, когда она у вас есть, ваше мнение осталось неизменным? Давайте, amigo mio, признавайтесь!

Все это было очень неловко, и я с радостью закончил бы разговор, но по какой-то непонятной причине Морено упорно его продолжал.

— Ни в чем подобном не могу сознаться, — сказал я уклончиво. — И если бы сознался, это могло бы быть неправдой.

— Но могло быть и правдой. Думаю, что было бы. Моя кузина Игнасия любит, когда ею восхищаются, и это ее единственный недостаток. Она старшая и считает себя хозяйкой поместья. Кстати, именно она одобрила ваше приглашение, я решил немного подыграть ее тщеславию и сказал, что вы предпочли ее. Для меня это всегда забавно.

— Но мне показалось, вы говорили, что вторая кузина — кокетка.

— Это была шутка. Если бы она была… ну, не стоит продолжать. Но вижу, что вы не решаетесь высказать свое мнение об Игнасии — хорошее или плохое, и, кажется, знаю причину. Я видел одно прелестное создание среди гуляющих, и видел, как некий мужчина весь день не отрывал от нее взгляда и больше никого не замечал. Ха-ха-ха!

— Послушайте, капитан Морено! Надеюсь, вы больше не будете шутить на эту тему! Это все ваше воображение!

— Скорее ваше. Но пусть будет по-вашему, amigo.

Я хотел, чтобы получилось по-другому. Но старая поговорка против меня: «Чтобы отвести коня на водопой, нужен один человек, но даже двадцать не могут заставить его пить».

В этот момент, к моему величайшему облегчению, появился молодой Коварубио, брат девушек, и сообщил, что начинаются танцы. Дона Рафаэля, который будет одним из распорядителей танцев, ждут под навесом, чтобы он руководил подготовкой.

— Найдете меня там, — сказал мне Морено, — и я с радостью представлю вас такому количеству партнерш, какое только захотите. Хотя, если не ошибаюсь, — добавил он с многозначительной улыбкой, — вам нужна только одна. Hasta luego (До встречи).

Глава XXIII ВАЛЬС

Я еще несколько минут оставался в зале, допивая вино, которое мне налила одна из девушек. Все это время мысленно возвращался к нашему разговору.

Странный разговор, и я не знал, что о нем думать. Казалось, капитан Морено хотел бы, чтобы я стал членом семьи, он почти сказал об этом. Но почему? Мне было непонятно. Его желание мне льстило, но я не понимал его мотивов.

В конце концов, возможно, все объясняется просто его дружеским расположением ко мне (как я уже говорил, наша дружба очень окрепла). Или разговор был просто легкой, ничего не значащей болтовней.

Впрочем, вскоре я отказался от размышлений на эту тему. Меня занимало кое-что другое, и, прикончив вино, я вышел наружу.

Там все изменилось, словно на сцене театра. Зажгли лампы, и все пространство под навесом ярко осветилось. В ожидании танцев люди группами прогуливались под звуки настраиваемых гитар, скрипок и арф. В сущности, все ждали только появления знатных дам. Вскоре они появились в своих роскошных туалетах. Зазвучала музыка, и начался бал.

Наверно, нет в мире другой страны, где бы классы разграничивались такой тонкой и незаметной перегородкой, как в Мексике. Даже в соседних Соединенных Штатах по-прежнему существует множество сословий, разделенных строгими границами (наследие, полученное от матери-Англии, от которого не удалось избавиться даже после столетия демократии). Но более экспансивные мексиканцы давно от него отказались, и, как и в других южноамериканских государствах, здесь можно увидеть скотовода или погонщика мулов, танцующего с дочерью hasiendado, или самого низкооплачиваемого рабочего рядом с нанимателем. Они могут вместе пить и курить и, если не сидят за одним обеденным столом, то уж вместе — за столом, на котором стучат кости или разлетаются карты. В игорных заведениях и салунах, за столом monte все мексиканцы равны — точно так же, как на общественных балах, известных как фанданго.

Так было и сегодня. Несколько rancheros, в своих ярких костюмах, с абсолютно естественным видом пригласили на танец дам в сатине и драгоценностях. Но сам я испытывал гораздо большую неловкость, когда, осмотрев толпу, отыскал индейскую красавицу (ее трудно было не увидеть), поклонился ей и сказал:

— Сеньорита, вы меня помните?

Меня обрадовал ее ответный взгляд, а еще больше слова:

— Помню ли вас, caballero? Что за вопрос! Конечно, помню и всегда буду помнить!

— Вы очень добры, говоря так. Я польщен тем, что вы меня не забыли.

— Как я могла забыть, сеньор? Вы спасли меня. Если бы не вы…

— Прошу вас, не говорите больше о такой мелочи. Мне только жаль, что это помешало вам приезжать в город, как обычно. Но, может, вам это все равно?

Задавая этот вопрос, я смотрел ей в лицо.

— Конечно, не все равно. Дома так скучно и одиноко — иногда.

— Одиноко? Но вы можете разговаривать со своим замечательным попугаем!

Она в ответ рассмеялась.

— Попугай — слишком скучное общество.

— В этом я с вами не согласен. Мне бы он точно не наскучил. Я согласен слушать его всю жизнь.

Она посмотрела на меня слегка удивленно и вопросительно.

— Если он вам так нужен, сеньор, можете его взять. Когда брат в следующий раз поедет на рынок, он привезет его.

— Ах, сеньорита, для меня главное не сам попугай, а то, что он говорит…

В ее взгляде по-прежнему сквозило удивление.

— «Не попугай, а что он говорит»? Что вы имеете в виду?

У меня на языке было «Лорита», но я удержался. Наша дружба еще недостаточно крепка для такой фамильярности, и девушка может принять мой ответ за грубость. Но мне нужно было что-то ответить.

Поэтому, запинаясь, я проговорил:

— Неважно, не имеет значения… не сейчас… Когда встретимся снова… но… — Я замолчал, думая о том, как маловероятна наша новая встреча. Эта мысль, словно темная завеса, отделила нас друг от друга. — Вы ведь не все время будете держаться подальше от города?

— Надеюсь. Мне так хочется снова увидеть ваших храбрых солдат, как они одновременно поворачивают и съезжаются. О, какое это было великолепное зрелище!

— Я рад, что оно вам понравилось. Надеюсь, вы увидите его еще — много раз.

— Я бы с радостью, если отец позволит. Но эти «красные шляпы»…

Она внезапно замолкла, глядя в темноту, и я увидел на ее лице выражение, похожее на страх.

— В чем дело? — спросил я.

— Мужчина, похожий на него.

— На кого?

— На «красную шляпу», того самого, который гнался за нами на канале.

— Где вы его увидели?

— Он стоял вон там. — Она указала на один из увитых зеленью столбов, поддерживающих навес. — Но сейчас его уже там нет.

— У него была красная лента на шляпе?

— Нет, сеньор. Мне показалось, что я узнала его лицо. Как вам говорил мой брат, мы видели его несколько раз, но он всегда бывает одет по-разному. И сейчас он в другом платье, если это тот самый человек. Надеюсь, это не так.

— Я тоже надеюсь. Вы простите, если я оставлю вас ненадолго?

Она, по-видимому, не очень обрадовалась моему желанию отойти, но ответила:

— Si, сеньор.

— С вашего разрешения, я вскоре снова отыщу вас и попрошу быть моей партнершей в танце.

Получив такое разрешение, я повернулся и отошел.

Прошло не менее получаса, прежде чем я снова присоединился к ней. Все это время я бродил в толпе, всматриваясь в лица всех мужчин. Но все бесполезно. Никто из встречных не был похож на сеньора дона Иларио. Нужно ли объяснять, что я искал именно его?

Должно быть, она ошиблась. После всего случившегося, наверное, она боится и ей всюду мерещится этот человек. Именно в этом дело.

Придя к такому заключению, я прекратил поиски и вернулся к ней.

Я видел, что она за это время танцевала несколько раз и с разными кавалерами. Мысли мои были заняты Эль Гуапо, и поэтому я не обращал внимания на ее партнеров. Только изредка поглядывал в ее сторону, восхищаясь ее грациозностью. Для меня смотреть на нее и восхищаться означало одно и то же. Никого из танцующих нельзя было сравнить с нею. La Bella казалась самой баядерой![14]

Наконец я пригласил ее на вальс!

Танец был в старинном стиле, который Байрон назвал бы «поэзией движения». Вальсы в это время были в моде в Мексике, впрочем, как и в других частях западного мира. Я не сделал еще и круга, как понял, что в моих объятиях настоящая лесная нимфа. Она была такой легкой и гибкой, словно Серито или Тальони.[15]

Когда музыка смолкла и вальс кончился, я предложил ей руку, и мы вышли в ночь. Мне было все равно, что скажут в «обществе», где, конечно, развязались языки. Я мог бы идти с ней и при самом ярком свете — не вызывающе, а с полным равнодушием к тому, что могут обо мне подумать, Пусть даже поверят, что мы обручились.

И мы действительно вскоре обручились.

Именно по этой причине отделились мы от шумной толпы. Нам надо было объясниться друг с другом — не словами, а чувствами. Нам одновременно захотелось побыть наедине. Только нам двоим светила луна. В канун Рождества мы обменялись клятвами, которые никогда не будут нарушены. Нашими свидетелями были только чистые снега Попокатепетля и Белой Женщины…

Глава XXIV УЖИН

Было еще не поздно, когда бал закончился. Сегодня в полночь предстояла еще так называемая «петушиная месса» (название происходит от того времени, когда не было часов, и крик петуха возвещал начало церемонии).

Большинство собравшихся разошлись по своим домам, намереваясь к полуночи вернуться на мессу в капелле hasienda. В Мексике, где мужчины и женщины отлично ездят верхом, несколько миль или лиг не считаются расстоянием.

А приглашенные семьей Коварубио гости, в том числе и я, остались на праздничный ужин.

Я вошел не со всеми, а несколько минут спустя: меня задержало нежное прощание. Лорита с братом возвращались домой, в свое жилище на воде. Им сначала нужно было добраться до Сан-Исидро, это около полулиги, а оттуда до чинамп каналом, которым мы с Криттенденом добрались до берега.

Нам нужно было договориться, когда и где мы снова встретимся. Затем, пожав руки, соединившись губами, не желая произносить «Adios», мы расстались. Лорита направилась вслед за братом, который уже отошел, а я вернулся к веселой толпе, усаживавшейся за столы.

Ужин был великолепный. Предлагались все самые редкие и дорогие блюда, какими может похвастать Мексиканская долина: разнообразная дичь, свежие фрукты, вина Старого и Нового света, для охлаждения погруженные в снег с ближайшей sierras nevadas (горы, покрытые вечным снегом). И было очень весело; трудно представить себе, что через час все эти люди будут стоять на коленях на холодном каменном полу часовни и возносить молитвы! Сейчас праздник достиг своей кульминации, воцарился настоящий хаос, рождественские хлопушки трещали, как пистолетные выстрелы, всюду слышались остроумные замечания и взрывы хохота.

Но я, который должен был быть счастливейшим из всех, кто только что завоевал сердце прекраснейшей из женщин, я не был счастлив! Какое-то тяжелое предчувствие закралось мне в душу, и его не могли снять ни окружающее веселье, ни выпитое вино.

Я пытался понять, в чем причина, но не мог. Эта тяжесть не имела никакого отношения к легкой неприятности, происшедшей у меня с кузиной Игнасией; хотя по тому, что она избегала меня весь остаток вечера, я видел, что она по-прежнему на меня сердится. Но я об этом не думал, во всяком случае не придавал серьезного значения. Это никак не могло объяснить гнетущее чувство, завладевшее мной, словно кошмар.

Чем бы оно могло объясняться? Я долго не мог понять, даже не мог высказать ни одного предположения, но как будто знал, что приближается беда. Наконец, предчувствие начало приобретать более ясные очертания, и они оказались ужасны. В тот благословенный час наших взаимных признаний я не думал о том, что ему предшествовало. Я совершенно забыл о том, что говорила Лорита — что она видела негодяя, пристававшего к ней. Но теперь я это вспомнил, вспомнил настолько отчетливо, что едва не вскрикнул. Эта темная туча, которая затмевала горизонт, теперь нависла над самой головой. Она, моя возлюбленная, в опасности! Я сразу поверил в это.

И в тот же момент, подтверждая мои опасения, произошло странное совпадение. Женщины удалились, чтобы привести свои наряды в соответствие с предстоящей религиозной церемонией, а Криттенден, который до того времени был занят, подошел ко мне и сел рядом. И я услышал его слова:

— Кстати, старина, вы не заметили здесь одного вашего старого знакомого?

Я почувствовал раздражение, решив, что он имеет в виду чинамперу и собирается подшучивать надо мной, а я был в неподходящем настроении для шуток. И так как лучше всего в таком случае прямой ответ, я ответил, скрывая досаду:

— Конечно, заметил. И если бы ваши глаза не ослепила одна красотка, вы бы видели, что не только заметил, но и танцевал с нею.

— А, вы говорите об индейской девушке.

— А вы о ком? — спросил я, сразу забыв о своем раздражении.

— О том мошеннике, который от нас ускользнул, о лодочнике. Том, что бросил нас на чинампах.

— Великое небо! — воскликнул я, вздрогнув. — Вы его видели, Криттенден? Видели сегодня?

— Его или его призрак. Хотя если это призрак, то у него лучший вкус в одежде. Парень был не в лохмотьях, а в дорогом костюме из синего бархата, со множеством пуговиц, и на плече у него было серапе высшего качества. Но я совершенно уверен, что это наш бывший лодочник.

— Но почему вы его не задержали? Или не сказали мне? У нас есть все основания арестовать этого негодяя! Или даже повесить его или застрелить на месте! Что вам помешало?

— Могу вас заверить, не отсутствие желания. Возможности не было. Я не сразу понял, что это он. А когда убедился, что не ошибаюсь, было уже поздно. Я осмотрел окрестности, прихватив с собой вашего сержанта и сигнальщика, но больше костюм из синего бархата не увидел. Должно быть, он заметил, что я его узнал, и поспешил скрыться.

Итак, если Криттенден видел нашего pelado — a он в этом совершенно уверен, — значит, и Эль Гуапо тоже был здесь. Я давно уже пришел к заключению, что эти двое — сообщники, salteadores из одной банды.

И где они оба сейчас? Где «La Bella»? Добралась ли благополучно до дома?

Я задавал себе эти вопросы, охваченный холодной дрожью.

Но тут же произошло еще одно, не менее странное совпадение. Я рассказывал Криттендену о появлении здесь второго подозрительного человека, когда наш разговор прервал шум во дворе. Слышались возбужденные голоса, затем в столовую вбежал, запыхавшись, молодой индеец.

— Брат прекрасной чинамперы! — услышал я несколько восклицаний.

— В чем дело? — спросил я, вскочив с места.

Почти лишний вопрос, потому что я предвидел ответ. Юноша с трудом ответил:

— Моя сестра! Ее похитили! Милостивый боже, помилуй нас!

Глава XXV КУДА?

— Твою сестру похитили? Кто похитил?

Еще один ненужный вопрос. Я сам мог бы назвать этих людей или описать их.

— Разбойники, — ответил юноша, — salteadores. Я знаю, потому что у них лошади и оружие. Их было несколько. И, сеньор капитан, — продолжал он, узнав меня, — одного вы сами знаете. Это «красная шляпа», который гнался за нами на канале.

Я больше не слушал его. Выбежал из комнаты, громко подзывая сигнальщика. Криттенден последовал за мной. К счастью, сигнальщик еще не лег спать; вместе с двумя товарищами он задержался на кухне, флиртуя с девушками-служанками.

— Тревога, сигнальщик! Быстрее!

Солдаты удивились — не столько неожиданному приказу, сколько моему возбужденному виду. Но все бросились к конюшне, и вскоре в стенах hasienda послышался боевой клич «По коням!».

Пока готовили лошадей, я расспрашивал молодого индейца, пытаясь извлечь из него максимум информации. Как выяснилось, они с сестрой миновали Сан-Исидро и садились в скиф, когда из кустов показались два человека, схватили девушку и потащили прочь. Потом подняли на руки и понесли.

— Она сопротивлялась, сеньор, изо всех сил, но кричать не могла, потому что негодяи набросили серапе ей на голову и заглушили голос.

— А что делал ты?

— Я выпрыгнул из лодки и побежал за ними. Но прежде, чем догнал, к ним присоединилось много других, все верхом, и с ними были еще две лошади без всадников, но оседланные. На одну посадили мою сестру — будь они прокляты! Тот, что держал ее, посадил ее перед собой, и все ускакали.

— Но как ты узнал, что там «красная шляпа»?

— Я хорошо рассмотрел его лицо, сеньор. Я почти настиг их, когда они ускакали, и луна светила ему в лицо. Он был не из тех двоих, которые ее схватили, а подъехал позже с остальными. Он отдавал приказы, и все его слушались. О, да, я уверен, что это он, сеньор! Я часто видел его, и сестра тоже. Ей показалось, что он был на празднике, во время танцев. Она как раз рассказывала мне об этом, когда мы возвращались к лодке, и она боялась. Боже, ее похитили! Что они с ней сделают?

Его отчаяние казалось беспредельным, но оно было ничто по сравнению с моим. Его слова сводили меня с ума, и с огромным облегчением я услышал конский топот и звон упряжи снаружи. Мои люди уже в седлах! Я решил преследовать похитителя до самого его логова и сделать все, чтобы освободить девушку, даже если придется отдать свою жизнь.

Конечно, Криттенден и Морено с нами. Мексиканский офицер не пожелал оставаться, напротив, казалось, он с радостью принял решение вернуться к боевым действиям. Доблестный военный, он чувствовал раздражение от того, что его сабля так долго ржавеет в ножнах. Но мне нужно было нечто большее, чем его сабля, — его совет и руководство. Без его опыта наша поездка напоминала бы погоню слепцов.

Морено оказался нужным человеком в нужном месте. Ему были знакомы все дороги и тропы Мексиканской долины, все окружающие ее горы. Но что еще важнее, он знал привычки Эль Гуапо, знал, где обычно скрывался этот веселый Лотарио[16], исполняющий роль грабителя. Все эти сведения он получил в свое время от полковника Эспиносы.

Сев в седла, мы сразу спросили у Морено: «Куда?» Он задумался. Сан-Исидро на самом берегу озера; Ла Соледад находится на полпути между ним и Большой национальной дорогой, по которой мы добирались до hasienda. Эспиноса говорил, что логово бандита где-то вблизи пирамиды Сан Хуана де Теотиуакан. Прямой путь туда проходит из Сан-Исидро через Ла Соледад. Но можно воспользоваться и другой дорогой; эта дорога кружная, потому что ей приходится огибать cerro — небольшой вулкан, о котором уже говорилось. И она длиннее.

Мы были уверены, что бандит, завладев добычей, будет торопиться в свое убежище. Но не знали, какой именно дорогой он воспользуется. Однако долго сомневаться нам не пришлось. В моем отряде был старый солдат, очень хороший следопыт. Как только мы отъехали на триста-четыреста ярдов от hasienda, я приказал ему спешиться и искать следы.

Он слез с седла, присел и принялся осматривать землю. К счастью, ярко светила луна, и это облегчало его задачу.

— Тут много лошадиных следов, капитан, но все идут от Веракрус — это те, кто съезжался на праздник.

— Вернись немного назад, к озеру. Посмотри там.

Он выполнил приказ, миновал въезд в hasienda, прошел еще десятка два ярдов и нагнулся.

— Ну, что, они были здесь?

— Да, капитан, дюжина или около того. Две лошади кажутся свежими, остальные, должно быть, с утра в пути.

— Есть ли следы, ведущие от озера?

— Один. Остальные ведут к озеру.

— Это наше преимущество, — заметил мексиканский офицер, когда мы повернули лошадей в сторону дороги на Веракрус. — Чтобы добраться до пирамиды Сан Хуана, они должны пересечь Camino Nacional (Национальную дорогу) в районе деревни Лос Рейес. Мы двинемся к Тлаписахуа, а оттуда — к Лос Рейес. У нас в запасе не менее двадцати минут, мы можем догнать их и даже перегнать, прежде чем…

— Вперед! Галопом! — закричал я, не дожидаясь, пока он докончит фразу, и мы поскакали, пришпоривая лошадей. Луна позволяла легко различать белую дорогу, поэтому не нужно было ни на мгновение натягивать узду. И мы скакали безостановочно, пока не добрались до главной мексиканской дороги. Повернув к городу, на огромной скорости мы промчались через Тлаписахуа. Гром копыт наверняка разбудил жителей местечка, которые давным-давно легли спать.

Точно так же проскакали мы через Лос Рейес, но здесь уже никого не разбудили: жителей деревушки разбудил предыдущий отряд. И мы, проезжая между двумя рядами домов, видели в окнах встревоженные лица.

Примерно в миле за Лос Рейес — если двигаться в сторону города, как мы и делали, — дорога на Сан Хуан де Теотйуакан резко сворачивает направо и идет по берегу большого соленого озера Тескоко. Мы не знали, где те, кого мы преследуем, впереди нас или еще позади, и, чтобы понять это, направились к пересечению дорог. Когда мы проезжали небольшую pueblita — деревеньку, ехавший со мной рядом старый следопыт негромко сказал:

— Свежие следы, капитан. Десять или двенадцать лошадей недавно проходили этой дорогой; и скакали они быстро.

Не успел он это договорить, как все убедились в его правоте. Обогнув несколько кустов, закрывавших поле зрения, мы увидели впереди на дороге, примерно в полумиле от нас, темное пятно. Это пятно двигалось, и в нем поблескивали металлические искорки-отражения.

— Salteadores, рог cierto (точно)! — воскликнул Морено, догоняя меня. — Смотрите! Они свернули с главной дороги и направляются к Тескоко.

Он был прав: темное пятно свернуло с дороги и двинулось направо, разделившись на шесть частей. Грабители скакали строем по двое. Очевидно, нас они еще не заметили, потому что двигались шагом, словно не опасаясь погони. Услышать нас они не могли, потому что дорога была покрыта толстым слоем пыли, заглушающей топот копыт.

Увидев бандитов, я тут же натянул повод и приказал остановиться. Необходимо было получше разглядеть противника и принять решение, как действовать дальше. Было хорошо видно, как они движутся по отходящей вправо тропе, держа в руках пики (именно блеск их наконечников мы и заметили). Их человек двенадцать — меньше, чем нас. Но даже если бы их было в несколько раз больше, я продолжал бы преследование и знал, что все мои люди пошли бы за мной.

Задержались мы лишь на несколько секунд. Мексиканский офицер сказал:

— Как раз удобное место, чтобы их догнать. На протяжении трех лиг нет ни одного куста: даже мыши здесь негде спрятаться.

— Галопом — вперед! — приказал я, и мы снова поскакали.

Глава XXVI ОКОНЧАНИЕ РОЖДЕСТВЕНСКОГО УЖИНА

Больше мы не делали попыток скрывать свое присутствие от разбойников. В ярком лунном свете это стало невозможно, и как только мы выехали из-за кустов, они нас увидели. Мы могли судить об этом, потому что они сразу пришпорили своих коней. Судя по тону их восклицаний, которые теперь доносились до нас, они были испуганы.

Мы продолжали погоню. Скоро мы тоже свернули на дорогу, ведущую к Тескоко, а бандиты теперь были прямо перед нами.

Отныне вопрос просто в том, чьи кони быстрее, но я не сомневался в результате. С собой я отобрал своих лучших людей, все они великолепные всадники. А американские лошади, мощные и длинноногие, не раз уже показывали свое преимущество перед маленькими мексиканскими мустангами. Но если я не опасался за результат гонки, то боялся того, что может случиться, когда мы догоним разбойников. Отчаянные мексиканские головорезы, зная, что их ожидает смерть, отказываются сдаваться, сражаются до последнего, а предварительно убивают пленных. Не раз слышал я рассказы о том, как прекрасная девушка получала удар мачете в сердце в тот момент, когда отец, брат или возлюбленный находил ее и готов был освободить! Что, если такова же судьба моей суженой?

Я испытывал острую боль и страх. Но, к счастью, у меня не было времени долго раздумывать об этом. Через десять минут все решится.

Мы видели, что разбойники предпринимают крайние усилия, чтобы уйти от погони. Размахивая пиками, они настегивали лошадей. Наши кони шли на огромной скорости, они тяжело дышали, и пена срывалась с их губ. Мы все молчали, никто не произнес ни слова, слышался только гром копыт и звон пустых ножен, потому что мы извлекли сабли.

Вскоре разделявшие нас полмили сократились до четверти. Еще один рывок — и все будет кончено.

— Рубите каждого, кто будет сопротивляться! — крикнул я своим людям. — Но не повредите девушке, ради бога и ради меня!

Мне показалось, что они поняли причину моей мольбы и сделают все, что только будет в их силах. Так или иначе, это были последние слова, пока морды наших мчащихся лошадей почти не коснулись хвостов мустангов.

И тогда раздались голоса наших врагов, но не воинственный крик, не клич, призывающий к атаке. Это были трусливые возгласы:

— Nos rendamos! (Сдаемся!)

Мы страшно удивились, увидев, как разбойники бросают пики на дорогу и униженно умоляют сохранить им жизнь.

Только двое попытались сопротивляться, и тут же (в соответствии с моим приказом, который слишком поздно было отменять) замертво упали с седел.

Человек, который вез пленницу, подъехал ко мне. Девушка сидела перед ним в седле, с серапе на голове и со связанными руками.

— Сеньор генерал, — сказал разбойник, — отдаю вам пленницу. Я рад, что все так закончилось. Caramba! Никогда бы не взялся за такое дело, если бы не наш вожак. Он убил бы меня, если бы я ослушался. Вот за что нужно быть благодарным! — добавил он, глядя на одного из убитых. — Эль Гуапо больше никогда не сможет отдавать мне такие приказы!

Я не слушал его. Мысли мои были целиком поглощены девушкой. Я освободил ее от пут. Разбойник с усердием помогал мне. Наконец с ее головы сняли серапе и лунный свет упал на ее лицо. Длинные черные волосы девушки были распущены и растрепались, лицо побледнело, но глаза оставались такими же яркими и прекрасными, так же сверкали жизнью, как всегда.

Бросив дикий взгляд, она сразу узнала меня и кинулась мне на грудь, воскликнув:

— Это вы, amante mio (мой любимый)!

— Да, Lorita querida (возлюбленная)! И вы можете больше не бояться этого человека! Вот он.

Я указал на мертвого бандита, лежащего лицом кверху. Красивое лицо, искаженное гневом, который он, должно быть, испытывал в свои последние мгновения.

Она бросила на него один взгляд, вздрогнула и крепче прижалась ко мне, воскликнув:

— Уведите меня! О, уведите меня!

Я отвел ее в сторону, и к нам подошли Криттенден и Морено. Поздравив чинамперу со спасением, последний повернулся ко мне и со смехом сказал:

— Caballero, я должен вам ужин на шестерых. С радостью отдам этот долг завтра, в рождественскую ночь, в ресторане Эспириту Санту, если вам это удобно.

Я с удивлением посмотрел на него. Подобное предложение в таком месте и в такое время!

— Не понимаю вас, капитан Морено.

— Вероятно, поймете, взглянув на это.

Он протянул руку, и я увидел у него на ладони какой-то круглый, блестящий предмет. Это были золотые часы.

— Это reloja (часы), — сказал Морено. — Именно их вы помогли унести вору в нашу первую встречу. Как видите, лучшие часы работы Лосада, как я вам и говорил, они обошлись мне в двадцать дублонов. Так что я не преувеличивал, когда заставил потратиться на ужин на шестерых.

— Но как… где… каким образом вам удалось их вернуть?

— А! Я совсем забыл! Только что — и непосредственно у самого вора. Вот он лежит. Больше ему ничего не украсть в этом мире, так что не знаю, что он будет делать в том. Mira (Смотрите)!

Я посмотрел в ту сторону. Морено показывал на тело второго убитого разбойника, в котором я сразу узнал предавшего нас лодочника!

Теперь я понял, о какой услуге стоимостью в несколько сотен долларов все время твердил pelado. Вор, лодочник и разбойник оказались одним и тем же человеком!


Наше преследование бандитов так быстро и неожиданно завершилось, что мы успели вернуться в Ла Соледад к полуночной мессе. Но я не принял в ней участие, а заглянул на hasjenda только для того, чтобы прихватить брата моей невесты, который ожидал нас там.

Я проводил моих будущих родственников до Сан-Исидро, усадил в лодку и вернулся в Ла Соледад. Было уже слишком поздно, чтобы пожелать дамам Коварубио спокойной ночи. Обе сестры легли спать, и, вероятно, донье Игнасии снился человек в мундире с желтыми нашивками, чьи низменные вкусы и пристрастия относительно женщин сделали его в ее глазах чудовищем.

Опасаясь ее нерасположения, я постарался уехать из Ла Соледад с первыми лучами солнца. К счастью, у меня было правдоподобное объяснение такого раннего отъезда: надо было конвоировать захваченных разбойников в городскую тюрьму.

Поэтому, поручив капитану Морено попрощаться от моего имени с кузинами, — дядя сам проводил меня, — я уехал задолго до начала almuerzo (второй завтрак). Конечно, Криттенден поехал со мной, хотя и не без сожаления. Он, конечно, предпочел бы остаться.

В этот день Рождества нам с Морено не довелось вместе позавтракать, но зато мы поужинали с ним в Эспириту Санту. Кроме прежних шестерых, к нам присоединился Криттенден. Ужин был гораздо веселее первого, во всяком случае я так считаю. Потому что в этот вечер не говорилось ничего такого, что могло опечалить или рассердить меня. Даже полковник Эспиноса воздерживался: должно быть, слышал от своего друга Морено, что со временем та, кого он назвал Королевой озер, стала навсегда королевой моего сердца.


БЕЛАЯ СКВО



Глава I СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА

Последние золотые лучи заходящего солнца искрились в прозрачных водах залива Тампа. Розовый свет падал на берега, окаймленные рощами дубов и магнолий, чья вечнозеленая листва постепенно темнела с наступлением сумерек.

Глубокая тишина, нарушаемая только редкими криками древесных лягушек или хлопаньем крыльев ночного ястреба, служила лишь прелюдией к удивительному концерту живой природы, который можно услышать только в тропическом лесу.

Еще несколько мгновений, и золотые полосы дрожащего света исчезли, и сцену покрыла почти осязаемая тьма.

И тут в полную силу зазвучали голоса ночного леса.

Пересмешник, козодой, выпь, лягушки-быки, цикады, волки, аллигаторы — все соединились в гармонии, свойственной этому часу ночи, вызывая шум, пугающий слух чужака.

Время от времени шум смолкал, наступали короткие промежутки тишины, которая делала возобновление концерта еще более поразительным.

Во время этих интервалов можно было расслышать крик, отличающийся от всех остальных. Это был голос человека!

И был тот, кто его услышал.

По лесу пробирался молодой человек в охотничьем костюме, в руках у него было ружье. Крик заставил его застыть на месте.

Пытаясь проникнуть взглядом сквозь тьму, молодой человек снова двинулся вперед, потом опять остановился и прислушался. Вновь послышался крик, в нем звучали нотки гнева, странно соединяясь с призывом о помощи.

На этот раз слушателю удалось определить направление.

Раздвигая высокий подлесок, топча траву, он быстро вышел на узкую тропу, идущую параллельно берегу. Хотя было очень темно, охотник легко обходил препятствия, которые трудно было бы миновать даже при свете дня.

Казалось, темнота не замедляет его продвижения, не мешают ему ни свешивающиеся длинные ветви, ни вышедшие на поверхность узловатые корни.

Примерно через сто шагов тропа расширилась и вывела к поляне.

Здесь человек остановился и снова прислушался.

Но не услышал ничего, кроме знакомых звуков ночного леса.

После небольшого раздумья он двинулся по берегу, наклонив вперед голову, всматриваясь в ночь.

В этот момент показалась луна и бросила яркий свет на необычную картину.

У самого края воды лежал молодой индеец, лежал неподвижно, по всей видимости мертвый. Над ним склонился другой индеец. Он как будто осматривал тело.

Несколько секунд его поза не изменялась. Но вот он распрямился и взмахнул над головой томагавком, собираясь нанести удар.

Топорик опустился, но не на тело.

Громкий выстрел прогремел в воздухе, на мгновение заглушив все остальные звуки. Предполагаемый убийца упал.

Стрелявший подбежал к месту, где лежали оба индейца, и сразу узнал обоих. Тот, что лежал на земле до выстрела, был Нелати, сын Олуски, известного вождя семинолов. Второго, индейца из того же племени, но значительно более старшего, звали Красный Волк.

Молодой человек бросил взгляд на предполагаемого убийцу, убедился, что тот мертв, и склонился к Нелати. Прижав руку к его груди, он с тревогой всматривался в лицо сына вождя.

Неожиданно его пальцы ощутили слабые удары сердца. Нелати можно еще спасти. Молодой человек подбежал к реке, снял шляпу, наполнил ее водой и, вернувшись, обрызгал лицо юного индейца. Потом достал из сумки фляжку с коньяком и немного влил в рот лежавшему без сознания.

Так повторил он несколько раз, и наконец был вознагражден за свои труды. Тело юноши вздрогнуло, с глубоким вздохом Нелати открыл глаза и, увидев своего спасителя, негромко произнес:

— Уоррен?

— Да, Уоррен! Говори, Нелати, что все это значит?

Индеец сумел только с трудом произнести: «Красный Волк», при этом прижав руку к боку.

Жест помог понять, что он имеет в виду: Уоррен увидел на боку глубокую рану, из которой по-прежнему сочилась кровь.

Губы индейца дрогнули; Уоррен видел, что он пытается снова заговорить, но не может произнести ни звука. Глаза раненого закрылись. Он снова потерял сознание.

Уоррен быстро снял куртку, оторвал один рукав рубашки и принялся останавливать кровотечение.

Немного погодя, оно остановилось. Оторвав второй рукав, молодой человек перевязал рану.

Когда индеец очнулся, он благодарно посмотрел в лицо своему спасителю и пожал ему руку.

— Нелати обязан Уоррену жизнью. Однажды он докажет свою благодарность.

— Не думай сейчас об этом; скажи, что случилось. Я услышал крик и заторопился тебе на помощь.

— Кричал не Нелати, — с гордостью ответил индеец. — Нелати — сын вождя. Он знает, как умереть, не показывая себя женщиной. Кричал Красный Волк.

— Красный Волк!

— Да. Красный Волк трус — скво. Это он кричал.

— Больше он никогда не закричит. Смотри! — сказал Уоррен, указывая на лежащее рядом безжизненное тело.

Нелати его еще не видел. Потеряв сознание и не видя происходившего, он решил, что Красный Волк счел его мертвым и ушел.

Уоррен объяснил все. Молодой индеец с еще большей благодарностью посмотрел на своего спасителя.

Уоррен продолжал:

— Я вижу, у тебя была ссора с Красным Волком. Это он тебя ранил?

— Да, но сначала Нелати победил Красного Волка. Красный Волк лежал на земле и был в полной власти Нелати. Тогда Красный Волк, как трус, стал звать на помощь.

— А что потом?

— Нелати пожалел Красного Волка и позволил ему встать. Думал, что он вернется в деревню. Но Красный Волк побоялся, что Нелати расскажет о его поражении всему племени, и потому решил заставить Нелати навсегда замолчать. Красный Волк ударил сзади. Остальное Уоррен знает.

— А из-за чего ссора?

— Красный Волк дурно говорил о моей сестре Сансуте.

— О Сансуте! — воскликнул Уоррен, и какая-то странная улыбка появилась на его лице.

— Да, и о тебе.

— Грязный пес. Он заслужил смерть. И от меня! — добавил он, но негромко, чтобы Нелати не услышал, и пнул мертвеца.

Потом, повернувшись к индейцу, спросил:

— Идти сможешь, Нелати?

Коньяк к этому времени в какой-то степени восстановил силы индейца после потери крови.

— Нелати попробует, — ответил раненый юноша. — Час Нелати еще не настал. Он не должен умереть, пока не отплатил свой долг Уоррену.

— Тогда обопрись на меня. Мое каноэ поблизости, в нем ты сможешь отдохнуть.

Нелати кивнул в знак согласия.

Уоррен помог ему встать и, поддерживая, почти неся, довел до своего каноэ.

Осторожно усадил на борт, оттолкнул лодку от берега и направил ее к поселку белых.

Луна освещала перистую листву грациозной геономы, бросавшей прерывистую тень на прозрачные воды.

Лесной концерт, прерванный звуком выстрела, возобновился, а лодка медленно уплыла в ночь.

Глава II ПОСЕЛОК

Вид поселка, к которому направлялось каноэ, заслуживает описания.

Поселок располагался на северном берегу залива Тампа.

Расчищенная от леса почва оказалась плодородной, на ней в изобилии произрастали хлопок, индиго, сахарный тростник, дикие апельсины и другие культуры. Поселенцы также разводили скот.

Вокруг в лесах была отличная древесина; помимо других деревьев, здесь рос виргинский дуб.

С вершины холма на северо-западе открывался прекрасный вид.

Соседние земли полого опускались к берегу залива, соперничая друг с другом в ярких красках, создавая замечательный эффект игры света и тени.

Дальше раскинулись необозримые просторы. Поросшие травой болотистые равнины, саванны, леса и болота лежали на пространстве в пятьдесят, как казалось с холма, миль. В действительности видно было гораздо дальше. В этой прозрачной атмосфере все предметы казались ближе, чем были на самом деде.

Взгляд наблюдателя увидел бы на этой картине все прелести, какими только может располагать природа. Огромные деревья, увешанные паутиной и мхом, с похожими на яркие цветы насекомыми, возвышались по краям улыбающейся саванны, а роскошные зеленые луга тянулись до самого горизонта.

Через возделанные земли, пестрые, как краски на палитре художника, пробегал прозрачный ручей. От него отходили многочисленные ирригационные каналы на рисовые поля. Эти каналы, выглядели как серебряные нити, вплетенные в богатую ткань.

По берегам ручья росли апельсиновые рощи; многократно изгибаясь, поток протекал через поселок, затем бежал дальше. Местами он терялся из виду, но вскоре снова появлялся, поражая новой красотой. Тут и там он падал небольшими водопадами, разбрасывая в солнечном свете многоцветные радужные брызги.

В воде виднелись островки, поросшие тростником и камышами, рощицами папай и виргинских магнолий. Рядом с этими пришедшими издалека растениями виднелись высокие местные перистолистные пальмы. Около ручья водилась многочисленная дичь. Радостно хлопая крыльями, птицы поднимали фонтаны сверкающей пены. Тут и там вдоль берегов пролетали птахи с ярким оперением, оживляя рощи своими веселыми голосами.

Далеко за болотом лес создавал темный, мрачный фон; он по контрасту усиливал очарование местности. На полусгнившем стволе кипариса, четко выделяясь на фоне неба, стоял пеликан и, словно птичий демон, оглядывал окрестности. Молчаливые и внимательные журавли застыли, как часовые.

Если посмотреть в сторону моря, картина открывалась не менее прекрасная и привлекательная. Вода, волнуясь у прибрежных камней, отступала назад с пеной и брызгами. На горизонте висели белоснежные чайки; их крылья четко вырисовывались на фоне лазурного неба. А на самом берегу, отражаясь в высокой воде, рядами стояли голубые цапли, коричневые журавли и розовые фламинго.

Таковы были окрестности поселка на берегу залива Тампа.

Сам поселок располагался под холмом, который упоминался выше, и состоял из церкви, полудюжины магазинов и нескольких десятков прочных домов.

Примитивный причал и несколько стоявших возле него шхун олицетворяли связь с окружающим миром.

Было майское утро; во Флориде, как и повсюду, май — лучшее время года. В теплом воздухе гудение пчел и пение птиц смешивались с голосами девушек и мужчин, занятых работой на фермах и в полях. С отдаленных пастбищ доносилось мычание скота.

Но один наблюдатель, глядя на эту жизнерадостную картину, как будто не испытывал радости. На вершине холма стоял человек, худой, высокий, со строгим аскетическим лицом. Все его черты, глубокие морщины вокруг рта говорили о том, что это человек необычный. Ему казалось около шестидесяти. Его острый, проницательный взгляд бродил по полям. В глазах светилась холодная решимость, свидетельствовавшая о том, что мысли у человека отнюдь не приятные. В его взгляде сквозила алчность.

За человеком, на плоской вершине холма, стояли вкопанные в землю колья. Вокруг них трава была вытоптана, виднелись следы костров, во многих направлениях уходили тропы, свидетельствуя, что совсем недавно это место было обитаемым. Все эти признаки невозможно было не узнать: они говорили об индейском поселении.

Элайас Роди со странным выражением посмотрел на холм. Лицо его еще больше заострилось, на него словно упала тень.

— Если бы не краснокожие, — прошептал он, — мои желания осуществились бы, мои стремления исполнились…

Каковы были его желания, каковы стремления?

Задайте такой вопрос алчному человеку, и, если он ответит искрение, вы услышите рассказ об эгоистических целеустремлениях. Такой человек завидует беспечности юности, завидует мудрости старости, завидует добродетели — ее удовлетворенности, завидует любви — ее радостям, даже небу он завидует. Но в то же время в своей эгоистичной ограниченности считает, что требует только того, что принадлежит ему по праву.

Элайас Роди был именно таким алчным и эгоистичным человеком.

Он заговорил снова, хотя слова его услышал только ветер:

— Почему краснокожие должны обладать тем, к чему я так страстно стремлюсь? Они пользуются этим только временно. Я был бы с ними честен и щедр. Но они кутаются в свое упрямство и презрительно отвергают мои предложения…

Какими эгоистами кажутся все окружающие эгоистичному человеку!

— Почему они упорствуют? Ведь для них это всего лишь каприз, а за него можно заплатить золотом. Попытаюсь снова поговорить с Олуски, и если он опять откажет…



Здесь говорящий замолчал. Даже для самого себя он не хотел облекать в слова то, что намерен был сделать в случае отказа. Мысли бывают настолько неприятными и мрачными, что их нельзя высказывать.

Некоторое время Роди стоял в задумчивости, разглядывая отдаленные земли. Потом опять взглянул на поселок, и губы его скривились в улыбке.

— Ну, всему свое время, — сказал он, словно завершая разговор с самим собой. — Испробую еще раз золотую наживку. Буду осторожен. Но чего бы это мне ни стоило, я построю здесь свой дом.

Такое естественное заключение показалось его эгоистичному разуму вполне удовлетворительным. И как будто успокоило его; пружинистой, легкой походкой начал он спускаться с холма — скорее как юноша, чем мужчина, над головой которого пролетело шестьдесят лет.

Глава III ЭЛАЙАС РОДИ

Пока Элайас Роди обдумывает свои планы, расскажем о нем читателю.

Уроженец Джорджии, он начал жизнь без какой-то определенной идеи. Отец его, богатый купец из Саванны, ничему его не учил; и Элайас, пока не достиг возраста мужчины, пользовался своим положением.

Подобно большинству отпрысков богатых южан, он не понимал смысла и достоинства труда; и соответственно пробездельничал все молодые годы, тратил время и наследство, не сознавая, что лень и бездеятельность — это страшные проклятия.

После смерти отца, которая случилась, когда Элайасу исполнилось двадцать лет, все состояние достойного купца перешло к его сыну.

Лентяй неожиданно оказался обладателем крупной суммы и решил, что с ней нужно что-то сделать.

В соответствии с таким решением он начал тратить деньги. Тратил безрассудно, свободно и быстро. Потом он понял: то, что он делал, делать не следовало.

И вот тогда он преобразился.

То есть из либерально настроенного свободомыслящего, беззаботного парня превратился в циничного, осторожного человека.

В его случае обычный порядок вещей сменился обратным. Бабочка превратилась в куколку.

С остатками отцовского состояния и небольшим наследством от дальнего родственника, Элайас стал человеком мира, вернее, мирским человеком.

Другими словами, он начал жизнь во второй раз и на столь же неверной основе.

Перед глазами у него были две разновидности людей из его сословия: беззаботные люди с большим сердцем и осторожные люди совсем без сердца. Так было организовано общество.

О людях первой разновидности он знал по собственному опыту, о вторых — не знал ничего. К этим вторым он и решил примкнуть.

Бесполезно размышлять, почему он принял такое решение. Может, никогда не годился для общества людей с большим сердцем и первое время относил себя к нему потому, что сам не понимал себя.

Но одно несомненно: очень скоро он стал образцовым представителем бессердечных. Никто не мог извлекать большую выгоду, лучше использовать преимущества (для себя) или осуществлять собственные планы для этого, чем Элайас Роди.

Он научился также приобретать и усиливать влияние на окружающих, понял, как их контролировать. Его мечтой стала власть. Ему хотелось править людьми.

Странно, но это желание оказалось фатальным для его планов. Мы говорим «странно», потому что обычно честолюбие прокладывает себе дорогу и само создает себе будущее.

Однако Роди начал активную карьеру в слишком позднем возрасте, чтобы достичь заметного влияния в политике, этой обширной арене для достижения отличий.

Поэтому он пoискал другое поле для приложения своего честолюбия и нашел его.

В это время в Джорджии множество плантаторов, не имея средств для покупки дополнительной земли, обнаружили, что беднеют с каждым днем, потому что их истощенная земля становилась все менее пригодной для обработки. Среди них оказалось особенно много недовольных и готовых рискнуть.

Были также люди с беспокойным характером, которые легко соглашаются на любые авантюры.

Роди, умный и умеющий внушить доверие, увидел в таких людях инструмент для достижения своих целей. А цели у него уже были обдуманы и планы созрели.

— Если я не могу достичь своего здесь, — сказал он самому себе, — возможно, у меня получится в другом месте, если только удастся убедить других, заставить мне поверить. Вот люди, готовые мне служить. Я возьму их с собой; они станут моими последователями. Служа мне, добиваясь моих целей, они в то же время будут смотреть на меня как на благодетеля.

Роди уже стал законченным эгоистом. И как только идея укрепилась в его сознании, остальное проделать оказалось легко. Он говорил с людьми об их нынешнем положении, рисовал яркие картины того, что можно достигнуть в новых землях, красноречиво рассказывал, как они будут счастливы и богаты, если его план удастся. Наконец собрал большое количество семей и вместе с ними поселился в том районе Флориды, который мы уже описали.

Причина, по которой Роди выбрал именно это место, служит еще одним доказательством его глубокого эгоизма.

В свои безрассудные, щедрые дни он как-то был в Коламбусе и смог спасти от оскорблений и преследований вождя семинолов, который в то время посетил столицу штата по какому-то делу к администрации. Этот акт великодушия был совершен импульсивно, но индеец посчитал, что он теперь в долгу. И в своей благодарности вождь подписал в пользу Роди определенные документы, по которым ему передавалась часть земель племени на берегу залива Тампа.

Индейского вождя звали Олуски.

На этой земле и был основан поселок, о котором мы говорили.

В то время Роди не придал особого значения благодарности Олуски, сунул документы в ящик стола и забыл о них. Но потом, когда он достиг мирской мудрости, Роди извлек документы с символической подписью семинола и посмотрел на них по-новому. Он понял, что они представляют ценность.

Соответственно Элайас Роди решил ими воспользоваться. И кончилось это тем, что он с группой последователей отправился на юг и основал колонию на берегу залива Тампа.

План, созданный из чистого эгоизма, привел к успеху. Земли оказались плодородными, климат целебным, и колония процветала.

Плохой человек тоже может иногда совершить добро, хотя и не думает о нем.

Роди получил даже больше похвал и влияния, чем ожидал; будучи умным и проницательным человеком, он отчасти достиг того, к чему стремился. Он стал самым важным и значительным жителем колонии.

Хотя некоторые поселенцы не одобряли его поступков и принимаемых им мер, их протест был пассивным и проявлялся только в закулисных разговорах и сплетнях. Никто не решался оспаривать его прерогативы, хотя Роди часто заносился и разговаривал с другими высокомерным, оскорбительным тоном.

Но чего же тогда еще не хватало Элайасу Роди?

Алчному человеку всего мало. Олуски сделал благородный и щедрый дар. Подарил большое пространство плодородных земель, с реками и ручьями, с удобной для торговли гаванью. Это была лучшая часть его владений. Вождь, делая такой дар, поступил как великодушный человек по отношению к другу. Он отдал лучшее из того, чем владел.

К несчастью, в это лучшее не входил холм, и поэтому Роди чувствовал себя неудовлетворенным.

Не раз бросал он жадный взгляд на это место, представляя себе, как будет выглядеть на этой возвышенности его дом.

Увеличивалось его состояние, менялись вкусы, и постепенно новый большой дом стал главным желанием его жизни.

Дом должен быть построен на холме.

Много раз делал Роди предложения Олуски, просил отдать холм, но вождь всякий раз категорично отказывал. У него тоже было свое честолюбие — не такое эгоистичное, как у белого человека, но не менее дорогое.

Большую часть года Олуски со своим племенем жил в отдаленном индейском поселении и навещал залив Тампа только на три месяца — и только ради отдыха и удовольствий. Вигвамы его племени воздвигались на холме временно. Однако индейцы были привязаны к этому месту, короче — они его любили.

Была и другая причина, казавшаяся Элайасу Роди столь же незначительной. За ежегодным поселением находилось индейское кладбище. Там покоились останки предков Олуски. Разве удивительно, что это место было так дорого индейцам?

Так дорого, что на любое предложение Роди о продаже холма Олуски только качал головой и отвечал: «Нет».

Элайас Роди считал это капризом!

Глава IV КРИС КЭРРОЛ

Нелати оправлялся от раны.

Уоррен отвел его в хижину, временное жилище человека по имени Крис Кэррол.

Это был лесной охотник, внешне грубоватый, но по характеру мягкий, как ребенок. Он отвергал формальности и ограничения цивилизации. Даже новое поселение угнетало его, и это угнетение он не мог выдержать. Только необходимость продавать шкуры и восполнять припасы приводила его в такое место, где можно было встретить других людей.

Для Криса Кэррола настоящим домом служили дремучий лес, пустынная саванна или бездорожные трясины, и он горько сожалел о том, что несколько дней ежегодно приходилось ему проводить среди тех, для кого удовольствие — чужое общество.

И он всегда радостно встречал день, когда мог взять ружье, повесить на плечо сумку для добычи и снова начать свои одинокие странствия.

Когда Уоррен привел в его лачугу раненого индейца, старый охотник принял на себя ответственность и с готовностью занялся лечением.

Нелати был ему знаком, и Крис Кэррол всегда старался быть другом краснокожих.

— Ну, конечно, — сказал он в ответ на объяснения Уоррена, — я понимаю, что ты не можешь отвести краснокожего в дом губернатора. Старый папочка не скажет «нет», но выглядеть будет очень недовольным. На этот раз ты не допустил ошибки, Уоррен; и больше я ничего не скажу. Оставь парня мне. У него здоровый организм, и через день-другой ему станет лучше. Он ведь живет правильной жизнью, не то что люди, которые болеют, потому что спят на мягких постелях, сидят у теплых печек, как будто им недостаточно постели из сухих листьев и костра.

Целебное искусство Кэррола походило на чудо. Он составлял и применял лекарства по неписаным рецептам и использовал при этом самые необычные материалы. И не только травы и корни, но также различную почву и глину.

Несколько дней такого лесного врачевания произвели чудесную перемену в состоянии Нелати; и к концу первой недели он мог уже сидеть у задней двери хижины охотника и греться на солнце.

Кэррол, охваченный более сильной лихорадкой, чем его пациент, — лихорадкой нетерпения, — радовался этому.

Утолив жажду индейца, он готов был уже начать одну из своих одиноких экспедиций, когда увидел, что к его хижине приближается человек.

Думая, что это Уоррен Роди, он крикнул, что Нелати «в порядке». И несколько удивился, поняв, что пришел не Уоррен, а его отец.

— Доброе утро, сосед, — сказал Элайас.

— Доброе утро, губернатор.

— Как ваш индейский пациент? — спросил тот, кого Кэррол назвал «губернатором». — Надеюсь, он поправляется?

— О, он готов к новой драке. Рана была не очень тяжелая.

— Правда? — ответил Элайас. — А Уоррен говорил мне, что она серьезная.

— Может, ваш сын не привык к таким зрелищам. К этому нужно приглядеться. Хотите взглянуть на индейца? Он сзади.

— Нет, спасибо, Кэррол. Я пришел не к нему, а к вам. Вы заняты?

— Ну, не то чтобы очень занят. Могу поговорить с вами, губернатор. Я собирался снова в путь.

Говоря это, Кэррол предложил «губернатору» табуретку, поскольку его хижина не могла похвастать стульями или креслами.

— Значит, завтра хотите уходить?

— Да. Не могу бездельничать здесь больше, чем необходимо. Это мне не по душе. Мне подавай леса и саванны.

И при одной мысли о возвращении туда охотник облизал губы.

— Когда вы в последний раз видели Олуски? — неожиданно спросил Элайас.

— Дайте подумать. Это было на болоте Черных Кипарисов, вблизи его поселка — милях в пятидесяти отсюда по полету птицы. Дней двадцать назад, если память мне не изменяет, губернатор. Сразу после этого я подстрелил самого жирного оленя в этом году. Племя Олуски было тогда очень возбуждено.

— Почему?

— Ну, брат Олуски, вождь другого племени, незадолго до этого умер, и вождем стал его сын Вакора. Олуски очень расположен к своему племяннику, и тот как раз гостил у него, когда я там был. Думаю, скоро они будут здесь. Им пора уже появиться на берегу Тампа.

— А самого Вакору, или как вы его назвали, не видели?

— Видел, губернатор, — ответил Кэррол, — это настоящий индеец. Высокий и прямой, как одна из его стрел, а горд, как индюк. Несомненно, считает себя гораздо лучше любого белого человека.

Говоря так, охотник достал ружье, собираясь его чистить.

Элайас некоторое время сидел молча, а Крис занимался ружьем.

Немного погодя, он спросил:

— Это все, что вы хотели сказать, губернатор, или пришли сюда просто немного поболтать?

«Губернатор», как его титуловал Кэррол, вздрогнул, услышав этот неожиданный вопрос.

— Нет, Кэррол, не все. Я вот что хотел вам сказать: вы ведь дружите с краснокожими, верно?

— Да, сэр, пока они себя хорошо ведут, я их друг, — сразу ответил Крис.

— И высоко их цените?

— Ну… да. Думаю, в этом нет никаких сомнений, и не о чем тут говорить. Пытаюсь поступать с ними по справедливости. Могу так сказать. Я в этом уверен.

— Я тоже их друг, — произнес Роди.

«Ну, вот в этом-то я не так уверен», — подумал Кэррол, но вслух ничего не сказал.

— И, будучи их другом, хочу обойтись с ними по справедливости, — продолжал Роди. — Но у них какая-то дурацкая гордость, и это делает общение с ними трудным, особенно в некоторых вопросах. Вы понимаете, о чем я?

— Да, понимаю, — небрежно, растягивая гласные, ответил охотник.

— Ну, так вот, у меня есть дело к Олуски. И я решил, что его друг может с этим делом справиться лучше меня.

«Губернатор» помолчал, давая возможность Кэрролу ответить.

Но охотник молчал и, казалось, был полностью занят состоянием своего ружья.

— Послушайте, Кэррол, — продолжал Элайас, — я подумал, что вы могли бы сыграть роль их друга в таких переговорах. Понимаете меня?

— Нет, не совсем, — со странной улыбкой на лице и с огоньком в глазах ответил Крис. — Но послушайте, губернатор, хватит ходить вокруг да около. Скажите, чего вы хотите, и я вам сразу скажу, согласен я сделать это или нет.

— Ну, хорошо, Кэррол.

«Губернатор» пододвинул ближе к Кэрролу свою табуретку, как будто собирался поделиться с ним тайной. Но проделал это в самой дружеской манере.

Охотник сохранял настороженность, как будто подозревал, что его собираются подкупить. Он не тревожился. Крис знал про себя, что он неподкупен.

Глава V ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР

— Ну, мистер Кэррол, — объявил «губернатор» после паузы, — вы знаете, что наш поселок процветает, и, как вы можете себе представить, я тоже заработал немало денег.

— Да, это я знаю, — последовал краткий ответ.

— И теперь, разбогатев, я считаю, что имею право исполнить некоторые свои желания. Например, мне нужен дом получше.

— Правда? — спросил Крис.

— Да. Мой дом нуждается в ремонте, и мне будет стоить ненамного дороже построить новый.

— Правда?

Кэррол был неразговорчив. «Губернатору» придется с этим смириться, если он хочет получить от него помощь.

— Я принял решение строиться, и мне нужно хорошее место. Теперь вы понимаете, к чему я клоню?

— Нет, не могу сказать, что понимаю.

— Ну, Крис, вы сегодня недогадливы. Я сказал, что мне для нового дома нужно хорошее место.

— Ну, так у вас есть сотни акров. Можете построить такой дом, какого еще никто не строил.

— Это верно, но на моей земле нет места, которое мне нравилось бы. Это кажется вам странным?

— Ну, может, мне это странно, но не вам, губернатор.

— Но такая земля есть, Крис, — продолжал Элайас. — Есть участок, который мне чрезвычайно нравится. Хуже всего то, что он не мой.

— Почему бы вам его не купить?

— Именно это я и хочу сделать! Но владелец не продает.

— Может, вы недостаточно предлагаете?

— Нет, причина не в этом.

— В чем же тогда?

— Вы знаете вершину холма? — неожиданно спросил Элайас.

— Что? Там, где индейцы разбивают лагерь?

— Да. Вот там я хочу построить дом. Олуски не желает продавать мне эту землю. Почему — не знаю.

В деловых вопросах «губернатор» не всегда придерживался истины.

— Ну, а я какое к этому имею отношение? — спросил охотник.

— Я подумал, что если вы увидитесь с Олуски, может, уговорите его уступить мне землю. Я принял решение, и мне все равно, даже если дело обойдется в круглую сумму. Я и вам заплачу, если вы мне поможете.

Элайас Роди всех оценивал по-своему, и для всего у него была цена.

Но в данном случае он ошибался.

— Не пойдет, губернатор, не пойдет! — сказал Кэррол, качая головой. — Теперь я ясно понимаю, что вам нужно. Но не могу вам помочь. Если вам нужна земля, а Олуски не отдает ее, значит, у индейца есть свои причины, и не мне уговаривать его. К тому же, — добавил он, — мне это дело не нравится. Не хочу вас обидеть, но должен сказать «нет». И сказать раз и навсегда. Это все, о чем вы хотели поговорить со мной?

«Губернатор» раздраженно прикусил губу, но, обладая удивительным самообладанием, он просто перевел разговор на другую тему. Он сделал вид, что его интересует дружба сына с Нелати.

— Ну, сэр, ничего особенного. Ваш сын попросил присмотреть за индейцем и позаботиться о его ранах. Я сделал это по первому классу, и, как уже говорил вам, с ним теперь все в порядке. Ваш сын ежедневно заходит к моему пациенту. Он как будто очень хочет узнать, почему индеец оказался здесь один и где молодая девушка, его сестра.

— Ага, значит он о ней спрашивал? — воскликнул Роди, вскакивая и начиная расхаживать по хижине. Он был рад дать выход гневу.

Охотник протяжно свистнул.

Неожиданно прервав нетерпеливое расхаживание, «губернатор» снова повернулся к нему и переспросил:

— Значит, он о ней расспрашивал?

Элайас Роди явно рассердился и не боялся показать это. Но Кэррол был не из тех, кто на это реагирует.

— Да, — последовал его холодный ответ, — но не понимаю, какое я имею к этому отношение. Могу только сказать и ему и вам, что у краснокожих есть свои чувства и свои права. Да, и с ними нужно считаться так же, как с чувствами и правами бледнолицых.

— А почему вы говорите это мне, сэр? — спросил «губернатор».

— Потому что не боюсь сказать вам в лицо то, что говорю за спиной. Вашему парню нужно побыстрее перестать думать об этой девушке Сансуте, а вам стоит позаботиться об этом, пока ничего не случилось.

Очень откровенный человек Крис Кэррол, и Элайас Роди уже пожалел, что заглянул к нему.

Прежде чем он пришел в себя от удивления, Кэррол продолжал:

— Незачем приукрашивать положение, губернатор. В прошлом году, когда Олуски был здесь, ваш сын вечно бродил вокруг индейского поселка и в роще, куда ходили их девушки. Он всегда разговаривал с дочерью вождя и делал ей подарки. Я знаю, что это неправильно.

— Но это совершенно естественно, — ответил «губернатор», справившись с раздражением и говоря совершенно спокойно, — ведь Нелати, Сансута и мой сын выросли вместе.

— Возможно, но сейчас все изменилось. Уоррен и Сансута превратились в мужчину и женщину, вы знаете это так же хорошо, как я, губернатор. А что касается Нелати, то он ничего особенного не представляет, и я часто думаю, сын ли он Олуски.

Справедливость первой части замечания Кэррола понравилась «губернатору» не больше его предыдущих слов, и, удивленный откровенностью охотника, он молчал, не находя ответа.

А Крис явно намеревался высказаться до конца.

— Губернатор, мне многое хотелось сказать вам в удобное время. Я думаю, что такое время настало. Я не принадлежу к вашей колонии. Бываю здесь только время от времени. Но я вижу и слышу такое, о чем другие не решаются вам сказать. Не понимаю, почему: ведь вы в конце концов только человек, хотя люди и считают, что вы возглавляете колонию. Насколько мне известно, все ваши люди поселились на землях, которые когда-то принадлежали индейцам. И мне кажется, что законы, применимые к белым людям, применимы и к краснокожим. Но на самом деле, губернатор, это не так. Если такие законы есть, они не выполняются. И там, где белый может получить преимущество за счет индейца, закон понимается так, как выгодно белому. Я знаю, вы считаете это естественным, потому что вы думаете так же. Но я вам скажу, мистер Роди… — голос Кэррола теперь звучал взволнованно, — скажу, что это не естественно и неправильно, и этому нужно положить конец. И говорю это вам, потому что у вас мозгов и денег побольше, чем у остальных, и вы должны иметь ответ. Таково мое мнение, и мне все равно, нравится оно вам или нет.

— Что ж, мистер Кэррол, — ответил Роди, холодно подчеркивая слово «мистер», — я рад, что вы высказали свое мнение. Оно, несомненно, очень ценно.

— Не знаю, ценно оно или нет, но знаю, что оно честное, — сказал Крис со спокойным достоинством, которое, вопреки его грубой одежде, свидетельствовало, что он джентльмен. — Не собираюсь давать вам советы, губернатор. Я только посчитал это своим долгом, а я стараюсь выполнять свой долг. И то же самое я думаю о том, что ваш сын Уоррен бегает за индейской девушкой. Ничего хорошего из этого не получится.

«Губернатор» собирался ответить, но ему помешало появление самого Уоррена Роди.

При свете дня молодой человек представлял собой странный контраст с отцом. Небольшого роста, с женственной внешностью, с беспокойным, бегающим взглядом, с нерешительным ртом, он не был похож на сына жесткого, решительного человека.

Одет он был аккуратно, почти щегольски, и выражение лица у него было самодовольное и неприятное. Казалось, он скорее будет идти по жизни с вкрадчивостью и гибкостью, чем с уверенностью и гордостью. Как ночью по-кошачьи он двигался в темном лесу, избегая все препятствия, так и сейчас вошел в хижину охотника.

И Крис, и «губернатор», оба по каким-то неуловимым признакам поняли, что Уоррен подслушивал.

Однако, если это и так, молодой человек ничем себя не выдал. Стоял, улыбаясь и похлопывая себя по сапогу хлыстом для верховой езды.

— Отец, ты здесь? Пришел повидаться с раненым или попрощаться с охотником?

Отец ничего ему не ответил. Повернувшись к Кэрролу, он сказал:

— Поговорим об этом деле в другой раз, но я все равно благодарен вам за добрый совет.

Сказано это было очень вежливо.

Поворачиваясь к выходу, он обратился к сыну:

— Приходи домой пораньше, Уоррен. Мне нужно с тобой поговорить.

Уоррен кивнул, и отец его вышел, очень недовольный разговором с Крисом.

Ничто так не смущает коварного и скрытного человека, как откровенность.

«Губернатор» вышел, а Кэррол принялся что-то напевать. Новый его посетитель немного подождал, потом заговорил.

— Как Нелати? — спросил он. — Будет ли он достаточно силен, чтобы уйти завтра?

— Не совсем, — ответил Кэррол, прерывая свою песенку. — Ему лучше оставаться здесь и подождать прихода племени. Оно скоро появится. К этому времени он совсем поправится.

— Что рассердило моего отца, Крис?

— Не знаю, но, кажется, кто-то с ним не соглашается. Он действительно сильно рассердился.

— Но, Крис, вы на самом деле уходите завтра?

— С рассветом, — ответил Крис.

— А куда?

Крис искоса посмотрел на спрашивающего, прежде чем ответить.

— Не знаю еще, пойду ли вдоль залива или к большим болотам. Возле поселка теперь олени встречаются редко, и мне приходится далеко ходить, чтобы найти их. Все это из-за чертовой цивилизации!

— Если пойдете к болотам, можете оказать мне услугу, — сказал Уоррен.

— Правда? — И после недолгого размышления охотник продолжал: — Ну, видишь ли, Уоррен, все-таки я не пойду к болотам. Я принял теперь решение и пойду вдоль залива.

Уоррен ответил:

— Ну, хорошо. Неважно…

И, ничего больше не объясняя, расстался с Крисом и отправился к Нелати.

Как только он вышел, поведение Кэррола изменилось. Актер-комик с удовольствием включил бы его ужимки в свой репертуар. Охотник рассмеялся, подмигнул, покачал головой, потер руки и, казалось, весь дрожал от внутреннего смеха.

— Никогда не встречал таких изворотливых и хитрых типов! Будь я проклят, если молодой уступает старику. Иду ли я к болоту? Не могу ли оказать ему услугу? Нет, мистер Уоррен, ни вашим кошачьим лапкам, ни цепким когтям вашего отца не поймать эту мышь! Не собираюсь участвовать в ваших делишках, не хочу вообще о них знать. И Нелати не будет, если я только смогу этому помешать. Не позволю ему пошевелиться, пока не придет племя. Может, это спасет его от неприятностей. Он, конечно, ничего особенного, но неплохой краснокожий. Настоящее дитя природы, вот кто он такой. Нет, мистер Уоррен, грязную работу делай сам, и твой отец то же самое. Крис Кэррол никому из вас помогать не собирается. Если молодой сделал вид, что ничего не слышал, хотя все слышал, а отцу все равно, что я ему сказал, — ничего хорошего из этого не выйдет, или мне никогда больше не прицелиться в оленя.

Глава VI ХРОМОНОГИЙ

Как и старик, молодой Роди вышел из хижины Кэррола в дурном настроении.

Короткий разговор с Нелати принес ему не больше удовлетворения, чем беседа с охотником.

Неприятно встречать презрительное отношение к твоим способностям. Ничто не загладит плохого мнения о твоих способностях, особенно если, эти способности направлены на дурное.

Не анализируя свои чувства, Уоррен Роди тем не менее понимал, что потерпел поражение, а поражение всегда казалось ему нестерпимым.

В этом отношении сын повторял характер отца.

Он был не менее эгоистичен, чем старый Роди, но не обладал его опытом, позволяющим скрывать эгоизм. В этом отец намного превосходил его.

Откровенные слова Кэррола и то, что он подслушал у хижины, вызвали у Уоррена раздражение, а пророческий тон охотника никак не смягчал это чувство. Дело в том, что догадка старого охотника была очень близка к истине.

Уоррен страстно домогался Сансуты, дочери Олуски.

Это была не мужская страсть, не любовь, а тайное стремление игрока к обладанию без труда.

Красота девушки очаровала Уоррена. Будь его душа чиста, это очарование принесло бы с собой и собственное лекарство. Из симпатии выросла бы чистая любовь.

Но молодой человек не был способен на такое чувство, и выросли только сорняки.

До сих пор различие в расе защищало от вреда объект его восхищения. Уоррен стыдился ухаживать за девушкой честно и открыто.

Поэтому он решил сделать вид, что подружился с ее братом, и использовать эту дружбу как прикрытие своего предательства.

В происшествии, с которого начался наш рассказ, он нашел средство для удовлетворения своих интересов, решил привязать к себе Нелати и подчинить его своей воле.

Как мы говорили, Красный Волк, покушавшийся на жизнь Нелати, пал от пули Уоррена.

Когда Уоррен положил палец на курок и приготовился послать свою жертву в долгий путь, в голове его мгновенно сложился план, который сделал его особенно метким.

Попробуем объяснить.

Нелати сказал, что Красный Волк говорил плохие слова о Сансуте и Уоррене. Само соединение этих имен подкрепляло клевету.

Нелати сказал правду, но он кое-чего не знал: несчастный, который заплатил жизнью за свои слова, был всего лишь игрушкой в руках друга Нелати Уоррена Роди.

Ленивый пьяница и бездельник, Красный Волк стал орудием Роди и служил посыльным между ним и индейской девушкой. И за эту службу получал награду золотыми монетами.

Но старинная история о злом хозяине, которого перестал удовлетворять злой слуга, на этот раз снова повторилась.

Уоррен опасался, что в пьяном виде Красный Волк проболтается и выдаст доверенную ему тайну.

И оказался прав: пытаясь предупредить Нелати об опасности, угрожающей его сестре, Красный Волк использовал при этом грязные слова.

Злословя о друге Нелати, он одновременно бросил тень на его сестру.

Исход уже известен.

Злобными были мысли Уоррена, когда он стоял с ружьем в руке, наблюдая за двумя индейцами.

Если Красного Волка (он его сразу узнал) убрать в момент, когда тот пытается убить Нелати, опасный язык замолчит навсегда; зато крепче будет дружба Нелати, и Сансута со временем станет его, Уоррена, добычей.

Решение было принято: пуля пробила голову Красного Волка, и Уоррен Роди сам осуществил часть своего пророчества.

И вот, достигнув такого успеха, он был в ярости, что проницательный охотник проник в его планы и, как будто ничего не делая для этого, наложил ограничения на чувство благодарности, которое испытывает Нелати к Уоррену.

Все это сделал Крис Кэррол, и потому Уоррен Роди рассердился на него.

Он вышел из хижины, поклявшись отомстить Кэрролу и обдумывая средства для достижения этой цели.

Ему не пришлось долго ждать и далеко искать.

В конце просёлочной тропы, на которой стояла хижина лесника, он встретил самое подходящее для своих целей орудие.

Это был сидящий верхом на высокой изгороди негр, с кожей, черной, как Эреб [17].

Выглядел он настолько необычно, что приковывал к себе внимание.

Голова, покрытая обрывком старого войлока, который негр называл шляпой, была несоразмерно велика и покрыта густыми курчавыми волосами. Но волосы не скрывали обезьянью форму черепа, очень напоминавшего череп шимпанзе. Глаза, бегающие и блестящие, с яркими белками, казались неестественно большими и злобно выразительными; они сидели над типично африканскими носом и ртом.

Руки у негра были нелепо длинными и, казалось, должны были компенсировать недостаток длины короткого и уродливого корпуса.

Одежда его представляла собой груду рваных тряпок, которые держались вместе каким-то чудом.

Негр насвистывал что-то лишенное всякой мелодии и бил изгородь пятками, словно одержимый.

Когда подошел Уоррен Роди, негр прекратил свистеть, проворно спрыгнул со своего насеста и в виде приветствия взмахнул своей потрепанной шляпой.

При виде молодого Роди огромный рот уродливого создания раскрылся от уха до уха, зловеще сверкнул двойной ряд зубов.

— Ха! ха! Ху! ху! Боже, благослови меня, если это не сам масса Уоррен! Масса, старик рад вас видеть, очень рад!

Таково было его приветствие.

Молодой человек остановился и с улыбкой смотрел на негра.

— Ну, Хромоногий, старый дьявол, чего ты от меня хочешь?

— Ха! ха! хо! хо! Благослови его, какой храбрый и красивый молодой джентльмен — как картинка! «Чего хочет старый дьявол?» Он многого хочет, масса, многого!

— Ты опять без работы?

— Ха! ха! Никакой paботы, масса, уже целых две недели, клянусь честным словом старого негра! Ничего нет, масса. Никому не нужен бедный Хромоногий, никому не нужен.

И, словно подтверждая свое последнее заявление, несчастный урод высоко подпрыгнул и снова уселся на изгородь. Молодой Роди весело рассмеялся, сильно хлестнул бичом негра по спине, бросил ему серебряную монету и пошел дальше.

Хромоногий спрыгнул, нагнулся, чтобы поднять монету, и с удивлением обнаружил, что молодой человек, пройдя несколько шагов, остановился словно в нерешительности.

Немного погодя Уоррен повернулся и пошел назад.

— Кстати, Хромоногий, — сказал он, — приходи к нашему дому: сестра кое-что тебе даст.

— Ха! ха! хи! хи! Мисс Элис, благослови ее, она может дать. Приду, сэр. Старый негр всегда рад услужить мисс Элис.

— А когда придешь, — продолжал Хромоногий, — спроси меня. Я тоже кое-что найду, чтобы немного помочь тебе.

Не задерживаясь, чтобы выслушать многословные выражения благодарности, полившиеся из уст Хромоногого, Уоррен пошел дальше и скоро скрылся из виду.

Как только он исчез, чернокожий еще раз подскочил и направился в сторону, противоположную той, куда пошел сын «губернатора».

По пути он бормотал:

— Чего ему нужно, этому парню? Кажется, это хорошо для старого негра; и кто знает, может, закончится ожидание старого негра и он расплатится за то, что с ним сделали. Хе! хе! Вот тогда он посмеется, хе! хе! хе!

Глава VII ДВА ВОЖДЯ

Место действия нашего рассказа переносится на пятьдесят миль от залива Тампа на край травянистой болотистой равнины.

Время — полдень.

Участники — два индейца.

Один — старик, другой — в расцвете сил.

Первый — седовласый, морщинистый, со следами бурной и трудно проведенной жизни.

Он представляет собой поразительное и красочное зрелище, стоя в тени высокой пальмы.

Одежда у него наполовину индейская, наполовину охотничья. Кожаная куртка, брюки и мокасины, обшитые бусами. Пояс вампум, надетый через плечо. На спине висит алое одеяло, его складки скрывают фигуру, которая в молодости должна была быть великолепной. Она по-прежнему хороша, и широкая грудь и мощные мышцы свидетельствуют о почти прежней силе. На голове у него повязана лента, украшенная бусами, и в нее воткнуты три орлиных пера.

Лицо старика полно достоинства и спокойной решимости.

Это Олуски, вождь семинолов.

Собеседник его не менее интересен.

Он лежит, вытянувшись на земле, опираясь на локоть, повернувшись лицом к старику, и представляет собой поразительный контраст ему.

Подобно Олуски, он тоже одет наполовину как индеец, наполовину как охотник. Но его одежда богаче украшена бусами и очень идет его молодости и красоте.

Кожа у него не медного цвета, как у индейцев, а оливкового — безошибочный признак того, что в его жилах течет кровь белого человека. Лицо мужчины отличается поразительной красотой. Оно имеет правильные черты, хорошо очерченные и восхитительно четкие. Глаза большие и сверкающие, а широкий лоб свидетельствует о наличии недюжинного ума. Как и у старика, у него на голове орлиные перья, а на теле пояс вампум; но вместо одеяла на плечи он набросил накидку из шкуры пятнистой рыси.

Первым заговорил Олуски.

— Вакора должен сегодня отправляться? — спросил он.

— Я покину тебя на закате, дядя, — ответил молодой индеец, — это был племянник вождя по имени Вакора.

— А когда Вакора вернется?

— Только после того, как вы переберетесь к заливу Тампа. У меня много дел. После смерти отца на меня легли большая ответственность, и я не могу пренебрегать своими обязанностями.

— Наше племя выступает через семь дней.

— А где Нелати? — спросил Вакора.

— Он ушел вместе с Красным Волком и должен скоро вернуться.

Олуски не подозревал о случившемся.

— Они отправились в охотничью экспедицию, и, если не смогут вернуться вовремя, пойдут прямо к заливу и будут там ждать нашего прихода.

— Вы по-прежнему разбиваете летний лагерь на холме? Я не был там с детства. Нехорошо, потому что там погребены наши предки.

— Да, это место дорого для всех семинолов.

— Но возле него поселок белых. Это твой дар им, дядя. Я помню.

Вакора говорил с интонацией, звучавшей почти насмешливо.

Старый вождь тепло ответил:

— Что ж, Олуски был в большом долгу у их вождя. И заплатил свой долг. Он наш друг.

— Друг? — с горькой улыбкой переспросил Вакора. — С каких это пор бледнолицые стали друзьями краснокожих?

— Ты по-прежнему несправедлив, Вакора! Ты не изменился. Глупость молодости должна уступить место мудрости зрелого возраста.

При этих словах взгляд Олуски прояснился. Сердце его переполняли благородные чувства.

— Я не верю белым людям и никогда им не поверю! — ответил молодой вождь. — Что они сделали нашему народу, чтобы мы им поверили? Посмотри на дела белого человека, а потом верь ему, если можешь. Где могауки, шауни, делавары и наррагансеты [18]? Верен ли был белый человек слову, данному им?

— Не все белые одинаковы, — ответил старик. — Бледнолицый помог мне, когда я нуждался в помощи. Дела всегда важнее слов. Олуски не может быть неблагодарным.

— Что ж! Олуски доказал свою благодарность, — сказал Вакора. — Но пусть опасается тех, кого он отблагодарил.

Старый вождь ничего не ответил, он стоял, задумавшись.

Слова Вакоры разбудили мысли, дремавшие до той поры. И какое-то неведомое чувство овладело старым индейцем.

Недоверие заразительно.

Его племянник тоже, казалось, погрузился в размышления. По-прежнему лежа на земле, он срывал лепестки растущего поблизости цветка.

Наконец дядя возобновил разговор.

— Нам не в чем обвинять белого вождя или его людей. Наше племя ежегодно посещает это место — нас всегда приветливо встречают, не мешают, пока мы там живем, и не пристают, когда уходим. Нет, Вакора, эти белые люди не такие, как остальные.

— Дядя, все белые одинаковы. Они селятся на нашей земле. Когда им нужно место, индеец должен им уступить. Какая вера или какая дружба может существовать между нами, если мы не равны? Разве и сейчас семинолы не страдают от прихотей белых людей? Разве наши охотничьи земли не оскверняются их присутствием, разве не нападают белые на наши поселения из-за каких-то воображаемых обид? Твой друг — белый человек, и потому враг твоего народа.

Вакора говорил страстно.

Старость, а может, и привычка затуманили ощущения Олуски, он не замечал посягательств, о которых говорил Вакора.

К несчастью, история подтвердила слова младшего вождя. По всему Американскому континенту наступление цивилизации сопровождалось грубым пренебрежением правами и чувствами индейцев.

Договоры нарушались или превратно истолковывались, гонения с одной стороны вели к жестокой мести с другой.

Конечно, белые всегда побеждали. Племена могли сохранять свои земли только с молчаливого согласия завоевателей, а не по справедливости. Как только появлялась необходимость изгнать индейцев с их земель, тут же находился и предлог.

Найти его всегда легко, а дальше события развивались всюду одинаково.

Вначале оскорбления, унижения и подчеркнутое пренебрежение, потом все усиливающееся чувство взаимной вражды, затем открытое нападение, ведущее к кровопролитию, и, наконец, война, массовые убийства и исчезновение племен.

А начинались такие события обычно с легкой руки эгоистичных земельных спекулянтов.

Индейцы далеко не всегда вели себя как дикари.

Не менее часто справедливо обратное. В каждом народе есть люди образованные, быстро соображающие и с острым ощущением справедливости.

Вспомните о предводителях войн с племенами кри и чероки, шауни и делаваров. Подумайте о Текумсе. Не забывайте Логана [19].

Семинолы отличались умом, и среди них встречались и образованные люди. На их территории существовали школы; они успешно занимались сельским хозяйством и вели торговлю. Все это служило основанием для получения ими гражданства и давало на это моральное право.

Эти факты могут показаться странными, но это не делает их менее правдивыми.

И Олуски, и Вакора были умными и хорошо образованными людьми, и природный интеллект давал им превосходство над невежеством и предрассудками.

Глава VIII САНСУТА

Как мы сказали, в жилах Вакоры текла кровь белого человека.

Мать его была испанкой.

Результатом одной из несправедливостей испанской администрации стала война, которую отец Вакоры, как вождь племени, вел против белых, и в последней стычке, в которой он принимал участие, была захвачена в плен испанская девочка, дочь плантатора, который жил вблизи города Сан-Августин. Прошло несколько лет, прежде чем между воюющими был заключен мир. За это время девочка, которая была захвачена еще ребенком, совершенно забыла свою прежнюю жизнь. Она была предана вождю, пленившему ее. Кончилось тем, что она стала его женой и матерью Вакоры.

В истории ранних поселений было несколько таких случаев.

Хотя в жилах Вакоры текла кровь белого человека, душа у него была индейская, он любил народ своего отца, как будто был чистокровным его представителем.

Мысли его были полны мечтаний о великом будущем своего народа. Он мечтал о тех временах, когда индейцы займут высокое положение среди других народов на земле своих предков.

Душа у него была чистая, а сердце благородное.

Он был патриотом в самом лучшем смысле этого слова.

Но его рассудительность, не подводившая в других случаях, подвела его в отношении белой расы, просто потому, что он видел только худшие проявления характера белых, их алчность и эгоизм.

Если такое отношение, неизбежное при первом соприкосновении с цивилизацией, было характерно даже для него, насколько характерней оно должно было быть для невежественных людей его племени?

Ответ на этот вопрос предоставляем найти любителям казуистики.

Олуски ответил бы своему спутнику, но те же противоречивые мысли, которые пришли ему в голову, когда он услышал начало речи Вакоры, заставили его промолчать.

Вакора продолжал:

— Достаточно, дядя. Я не хотел тревожить тебя своими чувствами, хотел только предупредить об опасности, потому что все отношения с бледнолицыми связаны с опасностью. Они, как и мы, верны своим инстинктам, и эти инстинкты ослепляют их и не дают видеть, где справедливость. Твой друг, белый вождь, может быть таким, каким ты его считаешь. Если это так, то он восхитится твоей осторожностью, а не обвинит тебя в недоверчивости, потому что осторожность вполне естественна.

Олуски хотел ответить, но ему помешало появление третьего лица.

Вакора, увидев, кто приближается, в восхищении вскочил на ноги.

Подошла индейская девушка.

Легкими шагами приблизилась она к вождям. Вступив на освещенную солнцем поляну, она казалась естественной частицей прекрасной дикой природы, волшебной лесной феей.

Это была стройная девушка с красивой фигурой, с необычно маленькими ладонями и ступнями.

Одежда ее была сама простота, но она носила ее так грациозно, как будто это великолепный наряд светской дамы. Платье из ткани яркой окраски, скрепленное у горла серебряной брошью, спускалось до лодыжек, а вокруг талии был повязан многоцветный шарф. На плечах накидка, искусно украшенная раковинами. На голове отделанная бусами шапка с оторочкой из белого, как свежевыпавший снег, меха. На запястьях браслеты из бус, а маленькие ноги обуты в расшитые мокасины.

Девушка с улыбкой подошла к Олуски и прижалась к старому вождю, который, несмотря на возраст и болезнь, распрямился рядом с ней.

Вакора, казалось, удивился появлению красавицы.

— Вы, наверное, не помните друг друга, — сказал Олуски. — Сансута, это твой двоюродный брат Вакора.

Сансута, ибо это была именно она, улыбнулась молодому индейцу.

Он не приближался к месту, где стояли отец с дочерью. Страстное красноречие покинуло его. Он не мог произнести простейшее приветствие.

Олуски, видя замешательство молодого индейца, пришел ему на помощь.

— Сансута была в гостях и только сейчас вернулась. Прошло много лет с тех пор, как ты ее видел, Вакора. Не ждал, что она вырастет такой высокой?

— И такой прекрасной! — закончил его фразу Вакора.

Сансута опустила глаза.

— Индейская девушка не должна слышать такую похвалу, — заметил Олуски, хотя при этом довольно улыбался. — Сансута такова, какой ее сделал Великий Дух, этого достаточно.

Девушка, казалось, не разделяла мнение отца. Она слегка надулась: комплимент был ей приятен.

Вакора снова потерял дар речи и как будто даже пожалел о своих словах.

Так красота побеждает храбрость.

— Что привело тебя сюда? — спросил отец. — Разве Сансута не знала, что мы советуемся с твоим двоюродным братом?

Красавица Сансута уже овладела собой. Она раскрыла губы, отвечая на вопрос отца, и обнажила при этом два ряда зубов ослепительной белизны.

— Сансута пришла пригласить вас на вечернюю еду, — сказала она.

Голос ее, мелодичный и мягкий, для слуха Вакоры прозвучал, как птичья песня.

Юноша был совершенно очарован.

Забыв о недавнем разговоре, забыв на время о своих мечтах и устремлениях, стоял он, как ребенок, восхищенно глядя на нее и слушая ее голос.

Заговорил Олуски.

— Идем, Вакора: нужно идти с ней.

Старый вождь пошел к лагерю, Сансута — рядом с ним.

Вакора шел следом, чувствуя что-то новое в сердце.

Это новое было — зарождающаяся любовь!

Глава IX ИНДЕЙСКАЯ ДЕРЕВНЯ

Неделю спустя плоская вершина холма, поднимающегося над поселком, совершенно переменилась. Она вся заполнилась деятельной жизнью.

Исчезли голые столбы, которые раньше здесь стояли, на их месте появились удобные индейские жилища — вигвамы. У дверей нескольких вигвамов стояли копья с вымпелами — это были дома вождей.

В центре площадки располагалось большое, искусно построенное сооружение, возвышавшееся над остальными. Это помещение для советов племени.

У входов в вигвамы видны были их жильцы, отдыхающие или занятые какой-нибудь домашней работой.

У одного из вигвамов большая группа индейцев восторженно слушала рассказ престарелого вождя.

Этим вождем был Олуски, а среди слушателей была его дочь Сансута.

Как обычно по вечерам, индейцы собрались перед его вигвамом, чтобы послушать рассказы о доблести и добродетели, о деяниях предков в дни первых испанских поселений.

Индейцы — замечательные слушатели; в своих естественных позах, наклонившись вперед, чтобы не пропустить ни одного слова рассказчика, они представляли из себя удивительную картину.

Почтенный вождь, умело рассчитывающий каждый жест, своей размеренной речью и модуляциями голоса привлекал их внимание не меньше, чем содержанием повествования.

Отдельные эпизоды его рассказа вызывали рыцарские чувства, ужас или жажду мести, и слушатели казались полностью покоренными. Они опускали глаза, содрогались, дико осматривались со сведенными бровями и стиснутыми кулаками.

Как люди, не оторванные от природы, индейцы легко поддаются печали или радости, они не настолько цивилизованны, чтобы скрывать свои чувства.

Олуски среди них, самый заметный из всех присутствующих, казался патриархом.

Время и место гармонировали с темой рассказа.

Но вот рассказ Олуски подошел к концу. Герой его достиг триумфа, несчастная девушка из племени семинолов спасена, и рассказ, который держал слушателей в напряжении больше часа, завершился радостным союзом влюбленных.

— А теперь, дети, расходитесь! Солнце заходит на западе, приближается час совета, и Олуски должен вас покинуть. Возвращайтесь утром, и Олуски расскажет вам еще что-нибудь из истории нашего племени.

Молодые люди по просьбе вождя встали, с многочисленными благодарностями и пожеланиями доброй ночи они приготовились уходить. Вместе с ними собралась и дочь вождя Сансута.

— Куда ты, дочка? — спросил ее отец.

— К ручью, скоро вернусь.

Сказав это, девушка отвернулась, словно избегала взгляда отца. Остальные уже разошлись.

— Что ж, — немного помолчав, сказал старик, — возвращайся побыстрее. Не надо, чтобы Сансута гуляла в темноте.

Она что-то ответила и отошла.

Олуски еще немного постоял, опираясь, на копье, которое торчало перед его жилищем. Глаза старика были полны слез, а руку он прижимал к сердцу.

«Бедная девочка, — думал он, глядя, как в сумерках тает фигурка его дочери, — она никогда не знала матери. Иногда мне кажется, что Олуски был плохим отцом для Сансуты. Но видит Великий Дух, я старался исполнить свой долг!»

Тяжело вздохнув, он смахнул с глаз слезы и направился к дому советов.

Глава X ПОРУЧЕНИЕ, ВЫПОЛНЕННОЕ ПОСЫЛЬНЫМ

Последуем за Сансутой.

Убедившись, что отец не может ее видеть, девушка пошла быстрей, но не в сторону ручья, а к роще виргинских дубов, которая росла у подножия холма.

Приближаясь к роще, она постепенно шла все медленней и наконец остановилась.

Дрожь пробежала по ее телу. Очевидно, она не была уверена в себе.

Солнце скрылось за горизонтом, и темнота быстро затягивала окружающий ландшафт. Отдаленный гомон свидетельствовал о наличии на холме индейского поселка.

Сансута продолжала неподвижно стоять у рощи.

Вскоре послышался крик кукушки, потом он повторился, становился все ближе и громче. Не успел стихнуть последний, самый громкий крик, как девушка вздрогнула, как будто увидела привидение.

Оно возникло прямо перед ней, будто земля расступилась и выпустила его.

Когда девушка собралась с духом и взглянула на него, лицо ее не расслабилось. Она увидела уродливого негра, закутанного в тряпье; руками негр размахивал, как крыльями ветряной мельницы, и из его огромного рта раздался негромкий смешок.

— Хе! хо! хо! Благословен будь старый негр, если он не умеет подкрадываться, как индеец! Хе! хе! хе! Прости, индейская красавица, не нужно пугаться.

Так говорил Хромоногий.

Казалось, он наслаждается испугом девушки. Закончив говорить, он снова хрипло рассмеялся.

Прошло немало времени, прежде чем Сансута набралась смелости и обратилась к уроду.

— Что тебе нужно? — выговорила она.

— Ха! ха! ха! Что нужно старому негру? Кого думала встретить дочь вождя? Конечно, не его. Я знаю. Но не пугайся: Хромоногий не причинит тебе вреда. Он невинен, как ангел. Хе! хе! хе! Как ангел!

Он снова подпрыгнул, как в первый раз, когда назвался, и принял еще более необычную позу.

Индейская девушка к этому времени пришла в себя от неожиданности, видя, что перед ней все же человек, а не призрак.

— Снова спрашиваю — что тебе нужно? Позволь пройти. Я должна вернуться в деревню.

— Прости, Хромоногий тебя не задержит, — ответил негр, преграждая девушке путь. — Он хочет только сказать тебе несколько слов. Ты ведь прекрасная Сансута, дочь старого вождя?

— Да, я дочь вождя. Так меня зовут. Я Сансута!

— Значит, молодой джентльмен сказал старому негру правду. Он сказал, что я найду тебя в роще виргинских дубов на закате.

Кровь прилила к щекам девушки при этих словах Хромоногого.

— Он сказал мне, — продолжал негр, как будто не замечая ее смятения, — что я должен передать «леди» (тут он захихикал), что он, этот джентльмен, не сможет встретиться с нею сегодня вечером, потому что старик, его папаша, дал ему какое-то поручение. Молодой господин послал старого Хромоногого сказать ей это и отдать то, что у меня в кармане — хе! хе! хе!

Произнося эти слова, монстр сделал несколько танцевальных па, пытаясь отыскать карман.

После долгих и настойчивых поисков среди многочисленных тряпок он наконец нашел то, что искал. Сунув в дыру длинную правую руку по локоть, достал маленький пакет, завернутый в белую бумагу и перевязанный ниткой ярких бус.

С помощью еще нескольких акробатических движений он протянул пакет дрожащей девушке.

— Вот оно, в целости и сохранности. Старый негр ничего не теряет, но многое находит. Джентльмен велел передать это красавице мисс Сансуте.

Ужасно было видеть, как он пытается изобразить на лице нежное выражение.

Сансута не решалась взять у него пакет и подумывала над тем, чтобы отказаться и убежать.

— Вот, бери, — торопил ее негр. — Я ничего тебе не сделаю. Старый негр добрый.

Наконец, она протянула руку и взяла пакет. Сделав это, она снова попыталась миновать негра, чтобы вернуться на холм.

Но Хромоногий по-прежнему стоял у нее на пути и не шевельнулся, чтобы пропустить ее.

Очевидно, он хотел еще что-то сказать.

— Послушай, — продолжал негр, — меня просили сказать индейской «леди», что джентльмен будет на этом самом месте завтра утром и встретится с нею, и я должен сказать, что это тайная встреча и никто о ней не должен знать. Теперь, я думаю, — Хромоногий снял рваную шляпу и почесал лохматую голову, — думаю, этот ниггер сказал все, да, все!

Не ожидая ответа, чудовище сделало пируэт и исчезло так внезапно, что Сансута еще не успела опомниться от изумления.

Убедившись, что она одна, девушка торопливо развязала пакет. Ее восхищенный взгляд упал на пару красивых ушных колец и на прикрепленный к ним листок бумаги. Хотя она и была индианкой, дочь вождя умела читать. В последнем свете дня она прочитала то, что было написано на бумаге. А там было только два слова: «От Уоррена».

Глава XI СОВЕТ

Появление Олуски в доме советов послужило сигналом, все повернулись к нему.

Медленно, с достоинством вождь прошел от двери к месту, которое предназначалось для него в дальнем конце зала.

Подойдя к этому месту, Олуски повернулся, с почтением, молча, поклонился собравшимся воинам и сел.

Закурили, стали передавать друг другу бутылки с медом и водой.

Олуски закурил трубку и какое-то время задумчиво смотрел на клубы дыма.

Несколько минут царила тишина, последовавшая за появлением вождя. Наконец молодой воин, сидевший напротив вождя, встал и заговорил:

— Пусть вождь скажет своим братьям, зачем созвал их и что делает его таким задумчивым и молчаливым. Мы выслушаем его и примем решение, пусть Олуски говорит!

После этой короткой речи молодой человек снова сел, а окружающие одобрительно загомонили.

После такой просьбы Олуски встал и сказал следующее:

— Многим присутствующим здесь воинам известно, что много лет назад мои старшие братья направили меня к бледнолицым, в Джорджию, решить один старый спор относительно земель, проданных им нашим народом, из-за которого злые люди обоих народов пролили много крови. Олуски отправился с этим поручением, пришел в большой город, где стоит дом советов бледнолицых, говорил там правду и заключил с ними новый договор. Так я сделал, и наши люди были довольны!

Хор одобрительных голосов последовал за словами старого вождя.

— Нужно помнить, что среди бледнолицых я нашел несколько новых друзей и заключив справедливые договоры, которые давали нашему народу все необходимое в обмен на земли, которые нам не были нужны.

Снова одобрительные возгласы.

— Одному бледнолицему я оказался должен больше, чем другим. Он оказал мне большую услугу, когда я в ней нуждался, и я пообещал отплатить ему. Индейский вождь никогда не нарушает свое слово.

Я отдал этому человеку часть земель, переданных мне нашими отцами. Это земли, на которых теперь стоит поселок белых. Бледнолицый, о котором я говорю, это Элайас Роди.

На этот раз собравшиеся воины молчали. В ответ на упоминание имени Роди Олуски увидел только вопросительные взгляды.

Старый вождь продолжал:

— Сегодня Элайас Роди пришел и говорил со мной. Он сказал, что пришел час, когда я могу оказать ему большую услугу и снова доказать, что благодарен за его помощь. Я попросил его сказать, в чем дело. Он сказал. Я выслушал. Он сказал, что основанная им колония процветает, но он хочет еще одного и именно это просит у меня. Дважды уже он говорил со мной об этом. И на этот раз потребовал окончательного ответа. Он потребовал больше, чем я могу дать. Я так ему и сказал. Поэтому я и созвал вас на совет. Сейчас я изложу вам его желание. Вам решать.

Олуски замолчал, давая возможность всем желающим выступить.

Никто не хотел говорить. Все переглядывались, словно пытались прочесть мысли друг друга.

Вождь продолжал:

— Белый человек хочет купить холм, на котором стоит сейчас наш поселок.

Хор гневных, протестующих возгласов встретил эти слова.

— Выслушайте меня, — продолжал Олуски, — а потом решайте. Белый вождь предложил мне сто ружей, двести квадратных одеял макино [20], пять бочонков пороха, пятнадцать тюков ткани и сто оружейных поясов, а кроме того — бусы, ножи и другие мелкие вещи. За это он хочет получить в свое владение этот холм, включая все пространство, занятое нашим поселком, и полосу земли от холма до залива. Я не сказал вам о своем мнении, чтобы не навязывать вам решение. Предоставляю его вам, братья. Каким бы оно ни было, Олуски согласится с ним. Я сказал.

Олуски замолчал и сел.

Молодой воин, который заговорил первым, снова встал и обратился к вождю:

— Почему Олуски просит решать нас? Земля принадлежит ему — не нам.

Вождь ответил на этот вопрос, не вставая. Голос его звучал печально и глухо, как будто говорил он вынужденно.

— Я попросил вас, сыновья мои, — сказал он, — по важным причинам. Хотя земля моя, но кладбище наших предков, которое на ней расположено, принадлежит не только племени, но и детям других племен.

Собравшиеся молчали. Такая тишина предшествует буре. И вдруг все одновременно громко и протестующе заговорили, и если бы Элайас Роди видел эти сверкающие глаза и гневные жесты, если бы слышал яростные обвинения, которыми было встречено его предложение, вряд ли он рискнул бы повторить его.

Посреди этой дикой сумятицы Олуски сидел, опустив голову, и на сердце у него было тяжело.

Но шум продолжался недолго. Это было лишь проявлением общих чувств, ждавших только голоса, который бы их выразил.

И голос нашелся. Это был голос все того же молодого воина. Теперь, когда желание воинов было известно, он, как и любой другой, мог бы его выразить.

— Избранные племени решили, — сказал он в наступившей абсолютной тишине. — Я провозглашаю их ответ.

— Говори, — произнес Олуски, подняв голову.

— Они отвергают взятку белого вождя, предложенную за кости наших предков. Они просят меня спросить Олуски, что он ответит бледнолицему.

Старый вождь торопливо встал, его фигура и глаза словно увеличились, расширились.

Гордо осмотрев собравшихся, он чистым, звонким голосом воскликнул:

— Ответ Олуски написан здесь! — При этих словах он прижал руку к груди. — Когда белый вождь захочет его услышать, я скажу — НЕТ!

Одобрительными криками встретили воины эту патриотическую речь. С радостными восклицаниями окружили они вождя.

Престарелый патриарх почувствовал, как с новой силой кровь заструилась в его жилах. Он снова стал молод!

Через некоторое время возбуждение спало, и воины, выйдя из дома советов, разошлись по своим вигвамам.

Олуски вышел последним.

Когда он вышел на порог, ожививший его внутренний огонь словно неожиданно погас, вождь согнулся и шаги его стали усталыми.

Глядя вниз с холма, он увидел поселок белых, освещенные окна мерцали в темноте.

Одно окно, ярче других, привлекло его внимание.

Это был дом Элайаса Роди.

— Я боюсь, — слабым голосом сказал старый вождь, — мой дар окажется смертоносным и для него, и для меня. Когда в сердце входит честолюбие, в нем не остается места для чести и справедливости. Наши люди не знали этого человека в прошлом и судят о нем только по настоящему. Я был щедр — Великий Дух знает это, — но я должен быть и справедлив. И если на совете люди дали волю своему гневу, мне не в чем винить себя. Я только исполнял свой долг. Да отвратится сердце белого вождя от алчности, которая заполняет его. Великий Дух, услышь мою молитву!

Естественным жестом престарелый индеец поднял руки в обращении к той силе, которая знает мысли и белых, и краснокожих…

Глава XII СИТУАЦИЯ

Прошло несколько дней после встречи в доме советов.

Ответ воинов-семинолов передал «губернатору» сам Олуски.

Старый вождь облек это решение в вежливую форму, выразив одновременно свое сожаление.

Элайас Роди удивительно хорошо владел собой.

Он улыбнулся, пожал плечами, подал руку семинолу и жестом показал, что отказывается от этой темы.

Больше того, он протянул старому вождю ружье прекрасной работы, тюк ткани и бочонок пороха.

— Ну, ну, — сказал он мягко, — не позволим такой мелочи отразиться на нашей старой дружбе. Ты должен принять эти вещи — это пустяк. Если примешь, я пойму, что ты не затаил зла ко мне и к моим людям.

Под таким давлением Олуски вынужден был принять подарок.

«Губернатор» про себя улыбнулся, глядя вслед уходящему вождю.

Нелати оправился от раны. Ежедневно он много времени проводил в обществе Уоррена, и не было конца общим развлечениям у молодого белого и его краснокожего товарища.

Их каноэ скользило по голубым водам залива или плыло по речному течению.

Их удочки и копья добыли великое множество вкусной рыбы.

Их ружья сбивали дичь на море, куропаток и перепелов на суше.

Иногда, заходя дальше от поселка, они приносили оленя или пару жирных индюков. В другое время пробирались в какую-нибудь темную лагуну и убивали отвратительного аллигатора.

Предлоги для таких походов постоянно изобретались Уорреном.

Он вел себя так, чтобы закрепить веру и понимание своего индейского спутника.

За внешней добротой он скрывал темные мысли, которые бродили в его голове, и являл собой воплощение того, кем старался казаться, — друга.

Нелати, доверчивый и простодушный, был польщен и очарован снисходительностью товарища. С наивностью ребенка он абсолютно доверял ему.

— Ах, Нелати, — говорил Уоррен, — если бы только я мог делать все, что хочу, я бы доказал, что я истинный друг индейцев. Наша раса боится проявлять искреннюю симпатию к вам из-за старых и глупых предрассудков. Подожди, пока у меня появится возможность подтвердить свои слова, и увидишь, что я сделаю. Даже сейчас я охотнее рыбачу с тобой или охочусь в лесах, чем провожу время среди своих, которые не понимают меня и мои желания.

Неудивительно, что после таких слов Нелати насаживал приманку на крючки своего друга, греб в каноэ, носил за ним его добычу или брал на себя тяжесть его ружья.

Из друга он превратился почти в слугу.

Так низменна лесть, так коварен эгоизм.

Так же, как молодой Роди расчетливо и предательски завоевывал дружбу юного воина, так он продолжал преследовать и его сестру.

Тысячью способов он заверял Нелати, что он рыцарь, способный на самопожертвование и достойный любви любой девушки. Затем, восхваляя Сансуту, заставлял брата девушки запоминать его похвалы.

Сансута, довольная и польщенная его восхищением, не уставала расспрашивать брата о хороших качествах Уоррена. С той извечной склонностью к воображению, которая свойственна юным сердцам, она принимала их за выражение страсти к себе и видела в дружбе молодых людей только еще одно доказательство силы своего очарования.

Да и более верные доказательства этого были в ее памяти.

Не раз встречались они с Уорреном Роди при посредничестве страшилища-негра — впрочем, в ее глазах он больше не был чудовищем.

Многие подарки, доказывающие восхищение молодого человека, попадали ей в руки, и она прятала их от отца. Не смела надевать украшения, но втайне любовалась ими.

Как можно видеть, Сансута была кокетлива, хотя это свойство не было у нее пороком, оно объяснялось только тщеславием.

Она была невинна, как дитя, но необыкновенно тщеславна.

Росла она без материнской заботы, и все ее недостатки объяснялись недостатком воспитания.

Сердце у нее было доброе, любовь к отцу и брату — глубокая и искренняя. Но она была слишком склонна наслаждаться удовольствиями жизни и не хотела думать о том, что казалось ей скучным.

В других обстоятельствах эта индейская девушка могла бы стать героиней. А так она была всего лишь легкомысленным ребенком.

Если бы она встретила щедрого и великодушного мужчину, она была бы в совершенной безопасности.

Но не таков был Уоррен Роди.

Ее невинность, казалось, только провоцировала его, вызывала стремление воспользоваться ею и погубить девушку.

Он стремился торжествовать победу.

Действительно, победа! Использовать простодушную любовь, завоевать безвредного и беззащитного ребенка!

Сын оказался характером в отца.

Хромоногий стал полезным орудием в осуществлении планов Уоррена. Уродливое создание оказалось гораздо более послушным и надежным, чем покойный Красный Волк. Негр всегда подобострастно слушался Роди.

Правда, иногда он со странным выражением искоса поглядывал на своего молодого хозяина, но стоило хозяину повернуться к нему, как это выражение сменялось уродливой улыбкой.

Никто из белых не знал, что на уме у негра, но все, испытывая какую-то непонятную тревогу, уступали ему дорогу, когда он проходил мимо. Дети убегали с криками и прятались в подолах матерей, мальчишки прекращали играть, когда он ковылял мимо, а старые сплетники качали головами и говорили о том, что мимо проходит сам дьявол.

Все эти проявления отвращения, казалось, только льстили Хромоногому, и он радостно хихикал, встречаясь с порождаемым им ужасом.

Индейцы тем временем предавались своим обычным занятиям.

Воды залива Тампа были усеяны их каноэ. Толпы ребятишек бегали по плато или рвали дикие цветы, растущие на склонах холма. Женщины племени занимались хозяйством, и все вокруг вигвамов было проникнуто спокойствием и удовлетворенностью.

Не бездельничали и белые поселенцы. На полях зрел богатый урожай, и фермеры уже приступили к его уборке. На пристани собиралось все больше товаров, и в заливе появилось несколько новых шхун.

Мир и изобилие царили в поселке.

Но как перед бурей маленькие черные облака возникают на чистом небе, так и здесь облако, незаметное для человеческого глаза, повисло над этой мирной сценой, как предвестие смерти и разрушений.

Медленно, но неотвратимо оно приближалось.

Глава XIII ПОДЗЕМНАЯ ЛОВУШКА

Утро в лесу.

Какая красота! Какая радость!

Дикие цветы сверкают росой, дрожащая листва соперничает с изумрудной травой, все вокруг кажется сонным и бесконечным, воздух теплый, свет мягкий и благодатный.

Какие звуки издают птицы — настоящие райские песни!

Как сверкает их великолепное оперение, желтое, алое, синее, когда они перелетают с ветки на ветку!

Какая роскошь для уха и глаза!

Такие мысли заполняли голову человека, которого можно было увидеть вблизи поселка в это прекрасное утро через несколько дней после совета Олуски с его воинами.

Этим человеком была женщина. Она сидела верхом на лошади, и, когда разглядывала окружающее, ее лицо и фигура сами представляли чарующее зрелище. Открытое, бесстрашное, молодое лицо, полное истинно девичьей скромности. Волосы, волнистые, богатого золотого цвета, свободно падали на белоснежный лоб, на шею и уже округлившиеся плечи.

Фигура у девушки поразительно грациозная, ее не скрывает темный костюм для верховой езды. На голове у девушки озорно сдвинутая набок шляпка с пером цапли. Девушка сидит на семинольской лошади андалузской породы, маленькой, но пропорционально сложенной; и, как свидетельствует изогнутая шея, гордой своей всадницей.

Девушка некоторое время сидела неподвижно, наслаждаясь изумительным пейзажем.

Немного погодя она дернула за узду и позволила лошади двинуться по тропе. Иногда лошадь делала вид, что пугается, настораживала уши, сильнее изгибала красивую шею, когда мимо пролетала какая-нибудь бабочка или с цветов неожиданно срывались колибри.

Довольно большое расстояние девушка проехала без остановок и помех. Лошадь, которой, по-видимому, надоели мелкие проказы, шла теперь ровным, быстрым шагом. А мысли прекрасной всадницы не претерпели изменений, на губах ее по-прежнему играла милая улыбка.

Путь впереди свободен и ясен, утро яркое и ласковое, вся природа словно насыщена светом и радостью. Ощущение гармонии и счастья переполняет душу.

Вдруг лошадь под девушкой задрожала. Животное остановилось, проявляя все признаки сильного испуга. Глаза его расширились, передние ноги, широко расставленные, застыли, грива встала дыбом.

Еще шаг — и лошадь и всадница навсегда исчезли бы под землей.

Они находились на самом краю одной из тех подземных полостей, или «колодцев», которые встречаются в этой местности. Эти опасные места покрыты тонким слоем почвы, под которым скрывается смертоносная ловушка. А на поверхности такой пропасти растут трава и цветы, такие же зеленые и яркие, что и повсюду. Неосторожный путник обнаруживает опасность, только когда земля под ним неожиданно проваливается.

Прекрасная всадница мгновенно осознала свое положение — движение вперед означало верную смерть, попытка попятиться почти наверняка приведет к такому же результату.

Осторожно похлопывая лошадь по шее, девушка стала успокаивать ее, в то же время твердой рукой держа узду. Рука не дрожала, хотя краска на щеках исчезла.

Немного погодя у лошади в глазах вместо дикого выражения появилась какая-то тупость, на ноздрях показалась пена, все тело покрылось потом.

Девушка продолжала гладить шею животного и успокаивать его словами.

Не двигаясь, всадница по-прежнему твердой рукой сжимала узду. Но опасность не уменьшилась. Поверхность под ногами лошади медленно, но непрерывно трескалась и осыпалась, уже появилась широкая щель, в которую видна была пропасть.

Девушка на мгновение закрыла глаза, потом открыла и увидела, что щель стала шире — чернота в ней еще страшнее!

Молитва застыла на губах всадницы. Девушка ждала неминуемой гибели.

Напряжение мышц лошади стало слишком велико; животное с новой силой задрожало, колени его начали подгибаться.

Земля, казалось, сразу подалась под ногами.

Это смерть!

Последнее, что успела увидеть девушка, это то, как лошадь начинает скользить в пропасть.

Затем она больше ничего не чувствовала.

Потеряла сознание!

Глава XIV ПОДЛИННЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Прекрасную всадницу спас Крис Кэррол.

Старый охотник сразу понял грозившую ей опасность и молниеносно принял решение.

Ни слова не говоря, он осторожно приблизился к месту надвигающейся катастрофы и добрался до дерева, одна из ветвей которого нависла над головой лошади.

Почти мгновенно взобрался он на дерево, прополз по ветке и поднял всадницу с седла.

Проделать это было совсем нелегко.

Он не предвидел обморок девушки, и, когда она повисла мертвым грузом, он почувствовал, что стало очень трудно двигаться.

Одной рукой цепляясь за ветку, другой держа потерявшую сознание девушку, Кэррол сделал сверхчеловеческое усилие и сумел добраться до ствола. Прислонившись к нему, он подождал, пока не восстановится дыхание и не вернутся силы.

Пропасть поглотила благородное животное: фыркающая лошадь исчезла в раскрывшейся бездне.

Старый охотник тяжело вздохнул. Ему было жаль лошади, и он спас бы ее, если бы это было возможно.

— Черт побери! Такому смелому созданию нельзя умирать такой смертью! Будь они прокляты, все эти ямы! Они стали причиной не одного несчастья! Благодарение богу, что я спас женщину!

Теперь его внимания требовало состояние «женщины», которая стала подавать признаки возвращения сознания.

Несмотря на сильную усталость, старый охотник с редким тактом и деликатностью осторожно спустился сам и опустил на землю свою прекрасную ношу.

Затем отнял руки от талии девушки и отступил на шаг-два. Сняв кожаную шапку, он вытер капельки пота с ее лба и с галантностью подлинного джентльмена подождал, пока девушка не обратится к нему.

Спасенная им молодая женщина была необычной личностью. Обморок ее продолжался недолго. Придя в себя, она с первого взгляда поняла не только суть оказанной ей услуги, но и характер человека, ее оказавшего.

— О, сэр! Боюсь, вы подвергали себя ужасному риску. Не могу сказать, как я вам благодарна.

— Ну, мисс, действительно, нелегко пришлось. Но слава богу, все закончилось благополучно. Если бы вы не проявили смелость, я бы ничем не смог вам помочь.

— Моя лошадь! Где она?

— Бедное создание погибло. Лошадь замечательно себя вела, и мне хотелось бы спасти и ее. В этом животном больше ума, чем во многих людях, и я с радостью бы поднял и его. Но это невозможно, никак невозможно.

— Скажите, сэр, откуда вы взялись? Я вас не видела!

— Ну, я проходил поблизости и увидел, что вы в опасности. Слишком поздно было кричать: это только испугало бы вас обеих и сделало бы положение еще хуже. Поэтому я бросил ружье и постарался побыстрее подобраться к вам. Заметил нависшую над вами ветку и забрался на нее. Остальное было просто.

Он не стал говорить, что мышцы его руки ужасно распухли и требовалась вся его сила воли, чтобы не стонать от боли. Но молодая женщина со своим обостренным восприятием, казалось, поняла и это.

— Просто, вы говорите? О, сэр, это еще одно доказательство вашего благородства, храбрости и скромности. Я никогда не смогу достойно отблагодарить вас.

Голос ее дрожал от полноты чувств, глаза наполнились слезами. Ее смелое сердце выдержало опасность, но не могло не дрогнуть от великодушия и самопожертвования спасителя.

— Ну, что ж, — сказал охотник. Ему хотелось побыстрей прекратить этот разговор, который он считал слишком лестным для себя. — Что вы собираетесь теперь делать без лошади?

Девушка утерла глаза и твердым голосом ответила:

— Я всего в четырех-пяти милях от дома. Поехала верхом просто для удовольствия. И не думала, что моя прогулка так кончится. А где вы живете, сэр? Не помню, чтоб я видела вас раньше. Вы ведь живете не в поселке?

Охотник отрицательно покачал головой.

— Нет, я здесь не живу. Как вы можете видеть, я охотник. Но бывал здесь много раз — в сущности еще до появления поселка у меня здесь был дом. Но как только узнал, что здесь хотят поселиться люди, собрался и ушел. Видите ли, мисс, охотник лучше себя чувствует в одиночестве.

— Несомненно, для человека, которому немного нужно, такая жизнь должна быть в радость.

— Вот именно, мисс: мне немного нужно. Знаете, мисс, я часто над этим размышлял и никак не мог сформулировать; а вы сделали это так легко и быстро, словно метнули нож.

— Вы шли в поселок, когда увидели меня?

— Нет, как раз наоборот. Я уходил из поселка. Был там на встрече со своим другом. Но совсем недавно я был в колонии и даже провел в ней какое-то время. А теперь держу путь в большие саванны. Но сначала отведу вас домой и увижу, что вам больше не грозит опасность.

— О, нет, благодарю, но в этом нет необходимости. Я привыкла ходить одна, хотя эта местность мне не очень знакома.

— Если позволите, мисс, я с удовольствием вас провожу.

— Не могу позволить. Но как вас зовут?

— Крис Кэррол, — ответил охотник.

— В таком случае, мистер Крис Кэррол, — сказала девушка, протягивая ему свою изящную белую руку, — благодарю вас от всего сердца за услугу, которую вы оказали мне. До самой смерти я ее не забуду.

Как старинный рыцарь, охотник наклонился и поцеловал протянутую руку. А когда выпрямился, гордая улыбка сделала его лицо прекрасным, как лицо Аполлона. Это была красота честности.

— Да благословит вас Господь, мисс! Крис Кэррол рад оказать услугу такой, как вы. Клянусь в этом. Да благословит вас Господь!

Когда девушка повернулась, собираясь уходить, охотнику пришла в голову неожиданная мысль, что он даже не спросил, как ее зовут.

— Простите, мисс, — произнес он. — Вы меня, конечно, простите, но…

— Но что? — с улыбкой спросила она.

— Могу я спросить вас… я хотел бы знать… — он запнулся и замолчал.

— Вы хотите знать, как меня зовут?

— Вот именно!

— Элис Роди!

Услышав это имя, старый охотник вздрогнул.

Глава XV БРАТ И СЕСТРА

Покидая место, которое едва не стало ее могилой, Элис Роди с восхищением думала о старом охотнике. Она была покорена его храбростью и честной вежливостью.

Но она заметила и удивление Кэррола, когда тот услышал ее имя.

О том, какие чувства испытывает охотник по отношению к ее отцу и брату, она ничего не знала.

Женский мозг любит головоломки, и Элис, как подлинная женщина, усиленно пыталась отыскать причину странной реакции Кэррола на ее имя.

Занятая этими мыслями, она вышла из леса и прошла некоторое расстояние по дороге, когда увидела двух человек. Они о чем-то оживленно разговаривали.

Они стояли к ней спинами, и ее легкий шаг их не встревожил, поэтому девушка незаметно смогла дойти до места, с которого ей все было слышно.

— Слушай меня, черный мошенник! Если предашь меня, тебя ждет самое жестокое наказание. У меня есть средства заставить замолчать тех, кто меня обманывает.

Но ответ, который хотел дать «черный мошенник», был остановлен повелительным жестом говорящего, который заметил Элис.

— Элис, ты здесь? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Я не знал, что ты вышла из дома.

Это был ее брат Уоррен.

А в «черном мошеннике» Элис узнала Хромоногого.

Уоррен сунул в руку негру серебряную монету.

— Ну, вот. Этого хватит. На этот раз я тебя прощаю, но помни! А теперь убирайся! Убирайся, я сказал!

Хромоногий, который пытался что-то сказать Элис, повернулся и ушел, что-то бормоча про себя.

— В чем дело, Уоррен? — спросила его сестра. — Почему ты так грубо разговариваешь с бедным Хромоногим?

— Потому что он паразит. Хочу, чтобы он знал свое место.

— Но доброе слово ничего не стоит.

— Прошу тебя, сестра, не нужно меня поучать. Я в неподходящем для этого настроении. Где твоя лошадь?

Элис рассказала брату о происшествии и тепло упомянула о Кэрроле.

— Значит, охотник сослужил тебе службу? Не думал, что старый медведь на это способен.

— Как ты несправедлив, Уоррен! Медведь! Позволь тебе сказать, что Крис Кэррол — настоящий джентльмен!

Она произнесла это негодующе.

— Правда? — насмешливо бросил ее брат.

— Да! Подлинный джентльмен! Он из тех, кто не станет обижать других, а это в моем понимании и есть истинный джентльмен.

— Ну, не стану с тобой спорить. На этот раз он поступил хорошо, и это говорит в его пользу. Но все равно я его не люблю!

Элис раздраженно прикусила губу, но промолчала.

— Он слишком назойлив, — продолжал Уоррен, — и слишком часто советует, а мне его советы не нравятся.

— Тебе не нравится большинство советов, если они добрые, — негромко ответила сестра.

— Кто сказал, что они добрые?

— Я это знаю, иначе тебе они понравились бы и ты бы им следовал.

— Ты саркастична.

— Нет! Правдива!

— Что ж, я не в настроении спорить, давай оставим эту тему, и Криса Кэррола вместе с нею.

— Ты можешь оставить, но я о нем никогда не забуду. Отныне он навсегда мой друг.

— Ты вольна выбирать себе друзей. А я буду выбирать себе других!

— Ты и так уже это сделал.

— О чем ты?

— Кажется, среди них этот Нелати, индеец?

— А что ты имеешь против него?

— Ничего! Боюсь только, что он пострадает от этой дружбы.

— Неужели я так опасен? — произнес брат.

— Да, Уоррен, ты опасен. Несмотря на то, что ты стараешься казаться добрым, ты беспринципен. И ты не можешь скрыть от меня свой подлинный характер. Помни: я твоя сестра.

— Я рад, что ты мне об этом напомнила. Я мог бы и забыть об этом.

— Поэтому ты меня избегаешь. Если бы верил, что я желаю тебе добра, ты бы так не поступал.

Голос ее дрожал, когда она произносила эти слова.

— Действительно. Прошу тебя, не трать на меня свои чувства. Я вполне способен сам позаботиться о себе.

— Ты так думаешь?

— Думай по-другому, если тебе так нравится; но какое отношение это имеет к моей дружбе с индейцем?

— Самое прямое. Мне не нравится эта ваша дружба, не только потому, что он индеец, хотя это одна из причин. Я думаю, что ты преследуешь какую-то свою цель, и его при этом не ждет ничего хорошего.

— Можно подумать, что ты влюблена в этого краснокожего!

— Нет! Но остальные могут подумать, что он влюблен в меня.

— Что? Он посмел?

— Нет! Ничего он не посмел. Но взгляд женщины видит больше, чем взгляд мужчины. Нелати ни разу не сказал мне ласкового слова, но я вижу, что он восхищается мной.

— А ты? Ты им восхищаешься?

Девушка остановилась. Глаза ее странно сверкнули. Она ответила:

— Стыдись, брат, задавать такие вопросы! Я белая женщина. А он индеец. Как ты смеешь даже спрашивать об этом?

Уоррен рассмеялся и сказал:

— Но ведь ты не считаешь, что я забочусь об этом парне?

Девушка увидела в этих словах свой шанс и воспользовалась им:

— Но ты делаешь вид, что он твой друг. Я тебя поймала! Ты сам признался!

— И опять — о чем ты?

— Теперь я не сомневаюсь — я уверена: за этой ложной дружбой с Нелати скрывается какой-то коварный план.

— Ты спятила, Элис!

— Нет, я в своем уме! Ты что-то задумал. Советую тебе, что бы это ни было, откажись от своего замысла. Тебе не нравятся мои слезы, поэтому я стараюсь их сдерживать; но умоляю тебя, Уоррен, брат, откажись от него навсегда! — воскликнула Элис, и горькая слеза скатилась по ее щеке. — Я могу надеяться на поддержку и утешение только от тебя и отца. Сердце мое рвется к вам обоим, но встречает только холодность. О, Уоррен, будь храбрым человеком — достаточно храбрым, чтобы отвергать зло, и ты не только сделаешь меня счастливой, но, может быть, избежишь ужасного возмездия, которое следует за проступком. Еще есть время. Услышь мою мольбу, пока не стало слишком поздно.

Но он не способен был услышать ее. Просьба не тронула каменного сердца брата.

В нескольких банальных словах он заверил сестру, что не имеет никаких злых намерений по отношению к молодому индейцу.

Все напрасно.

Женский инстинкт говорил ей, что брат лицемерит, и показывал, кто он такой на самом деле — злой человек!

Этим вечером Элис долго и искренне молилась, просила поддержать ее в несчастье, которое — она это чувствовала — неминуемо приближается. И плакала, пока ее подушка насквозь не промокла от слез.

Глава XVI ИЗМЕНИВШИЙСЯ ХАРАКТЕР

Поведение Элайаса Роди изменилось самым удивительным образом.

Он стал снисходительным и очень щедрым.

Целовал всех детей, болтал с их матерями, слушал их рассказы о детских болезнях, проступках мужей и домашних неприятностях.

К удивлению даже самых последних поселенцев, властный «губернатор», как оказалось, очень интересуется их делами и, что еще более удивительно, иногда опускает руку в карман, чтобы помочь беднякам в их бедах. Его начали глубоко интересовать различные мелочи, и он уделял много времени и энергии разрешению незначительных проблем. Характер у него стал умиротворенным и добрым. Благодаря ему были забыты многие ссоры среди поселенцев. Всегдашняя холодность Элайаса сменилась теплым дружелюбием.

Так продолжалось какое-то время, и даже те жители поселка, которые его недолюбливали, пришли к выводу, что относились к нему несправедливо.

Как могли соседи обвинять его в злобе и лживости? А что касается раздражительности, она совершенно исчезла. Если вспомнить о высокомерии, то теперь никто из знавших Элайаса Роди не мог назвать его высокомерным.

Если и оказался у него недостаток, то это излишняя уживчивость и добродушие. Скупость? Нет, тут, должно быть, какая-то ошибка; скупой не стал бы посылать продовольствие беднякам, не починил бы амбар вдове Джонс и не купил бы Сету Чеширу новую лошадь. И какой злой человек стал бы давать в долг пьянице, но всеобщему любимцу Джейку Стеббинсу, чей ярко-красный нос по ночам мог служить маяком для заблудившегося путника.

Таково стало всеобщее мнение об Элайасе Роди.

А тот только улыбался, потирал руки и негромко говорил:

— Хм!

И это междометие имело глубокий смысл.

Оно означало, что все идет по плану; и что план, разработанный им, исполняется даже лучше, чем он ожидал.

А план был прост. Элайас Роди решил завоевать всеобщую популярность, чтобы исполнить самое свое горячее желание.

Отказ вождя семинолов казался особенно неприятным, потому что не оставлял никакой возможности для дальнейших переговоров.

Роди достаточно хорошо знал индейцев, чтобы понимать, что они не меняют своих решений.

Это упрямство много раз приводило к гибели тех, кто пытался их принуждать, и Роди в бессильном гневе скрежетал зубами, когда Олуски объявил о решении индейского совета.

Но появившаяся на его губах предательская улыбка свидетельствовала о новом плане, который «губернатор» хранил про себя, пока не наступит нужный момент.

Получив отказ Олуски, Элайас Роди решил обуздать свой вздорный нрав и настолько овладел своим порывистым характером, что сам этому удивлялся. Отсюда его изменившееся поведение относительно других поселенцев. Все они, до одного человека, стали его преданными последователями и готовы были выполнить любую его просьбу.

В своей макиавеллиевской политике он не уставал исподволь внушать всем свой замысел захвата индейских земель на холме. И делал это так искусно, что большинству слушателей эта мысль казалась их собственной, и они в свою очередь высказывали ее Элайасу.

Распространилось всеобщее мнение, что краснокожие — захватчики, что они не имеют права пользоваться территорией, которая так нужна колонии. Это мнение, хотя и не выражавшееся вслух, было очень глубоким и почти во всех случаях искренним.

К нескольким здравомыслящим и беспристрастным поселенцам, на которых не действовали речи Элайаса, он подошел по-другому: обещал значительное увеличение их собственности или пространно рассуждал о неизбежном наступлении цивилизации. И если не добился их одобрения, то сделал так, что остальным их возражения казались ограниченными и эгоистичными.

Удержались только немногие упрямые и честные люди; с ними Элайас ничего не смог поделать. Они отказывались от всех его предложений, разоблачали его ложные аргументы и высмеивали его доказательства; но их было мало, и они не пользовались влиянием.

Пока Элайас совершал свою мирную революцию в общественном мнении, кончилась осень и началась зима — если такое слово можно использовать там, где не бывает зимы в полном смысле этого слова. Закончилось и пребывание индейцев на холме. С приближением прохладной погоды племя Олуски снова упаковало свое добро, разобрало жилища и вместе с женами, детьми, лошадьми и скотом покинуло летний лагерь.

Вновь на фоне неба видны были только голые столбы.

Холм снова стал необитаем.

Но вскоре на вершине холма началась новая энергичная деятельность.

Вместо индейцев, с их раскрашенными перьями и примитивными украшениями, появились белые, столяры, плотники и другие ремесленники, вместе со своими помощниками-неграми.

На земле возвышались груды леса, камня и других строительных материалов, воздух звенел от веселых голосов рабочих.

И вскоре на том месте, где недавно стояли вигвамы индейцев, появился роскошный каркасный дом — большое сооружение, искусно построенное и великолепно отделанное.

Этот дом принадлежал Элайасу Роди!

Он получил согласие поселенцев на свой пиратский замысел. Только немногие выступили против. Но Элайас, воспользовавшись поддержкой большинства, наконец-то исполнил свое желание и захватил землю.

Глава XVII САМОУВЕРЕННОСТЬ

Постоянный поселок племени Олуски выглядел гораздо внушительней временного лагеря из вигвамов у залива Тампа.

Восточной резиденцией семинолов служил город, построенный задолго до того, как испанцы высадились во Флориде, и здесь жило много поколений индейцев.

Вождь, вернувшись после долгого отсутствия, с удовольствием вступил под родительскую крышу.

Он был вдвойне доволен, потому что привел с собой своего племянника Вакору, который, думая о красивой двоюродной сестре, с готовностью принял приглашение.

Вот они сидят с зажженными трубками в доме, Сансута им прислуживает.

Вакора, глядя на проворную, стройную девушку, занятую домашними делами, нашел ее еще более прекрасной, и то, что она чувствовала его внимание, увеличивало ее прелесть.

— Я доволен, племянник, — говорил Олуски, — доволен, что ты снова среди нас. Я чувствую, что уже не молод: поддержка твоей твердой руки мне в старости очень нужна.

— Я всегда к твоим услугам, дядя.

— Я это знаю. Если бы Олуски думал по-другому, он не был бы доволен. Твой двоюродный брат, Сансута, останется у нас. Ты должна его поблагодарить за это.

— Я ему благодарна.

— А Вакора благодарен за приветственную улыбку на устах Сансуты.

Девушка покраснела, услышав этот тонкий комплимент, и вышла, оставив двух вождей наедине.

— Ты сказал мне, Вакора, что дела в твоем племени идут хорошо и что в вашем доме советов мир и согласие.

— Да, дядя, как и во времена моего отца.

— Это хорошо, без согласия нет настоящей силы. У нас тоже так.

— Но Олуски ничего не говорил мне о бледнолицых с залива Тампа.

— Они по-прежнему наши верные друзья. Несмотря на все твои опасения, Вакора, Роди и колонисты верны своим обещаниям.

— Я рад слышать эти слова Олуски, — был ответ племянника.

— Я тебе не рассказывал, что белый вождь предложил мне продать холм.

— Продать холм? Какой холм?

— Тот, на котором мы ежегодно живем летом. Мы называем его холмом Тампа — из-за залива.

— Правда? Ему нужен и этот холм? — возмущенным тоном спросил молодой вождь.

— Да. Я созвал наш совет и передал его слова.

— И каков был ответ воинов?

— Таков же, как и мой. Отказ.

Вакора облегченно вздохнул.

— Когда я передал этот ответ белому вождю, он не рассердился, но встретил его, как друг.

— Действительно?

— Да. Он настоял на том, чтобы я принял его дары, и сказал, что дружба Олуски стоит больше земли.

— Но ты отказался от подарков? — оживленно спросил молодой индеец.

— Не мог: мой старый друг не принял отказа. Боясь оскорбить его, я согласился.

— Нужно было отказаться, дядя.

— Вакора так говорит, потому что подозрителен. Олуски не сомневается в том, что эти люди — друзья.

— Да, дядя, я подозрителен и всегда буду подозрителен по отношению к белому человеку. Белый человек ничего не дает, если не ожидает десятикратной прибыли. Он дает краснокожему стекляшки, а взамен требует золото.

— Во многих случаях это так, но не в этом. Белый вождь сделал мне ценный подарок, а в обмен просил только дружбу.

— Так он сказал. Но что он имел на самом деле в виду?

— Я вижу, что не убедил тебя. Я тебя не виню; но хотел бы, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем осуждать. Целый народ не может отвечать за дела отдельных плохих людей.

— Я подумаю об этом. Если ошибаюсь, признаю это и поверю во все хорошее, что ты говоришь об этих людях.

— Ты говоришь, как настоящий мужчина, Вакора, и Олуски рад это слышать.

Беседу прервало появление индейца, одного из воинов племени.

— Что нужно Марокоте? — спросил Олуски.

— Поговорить с Вакорой, вождь.

Вакора пожелал выслушать его в присутствии дяди.

— Марокота должен говорить с Вакорой наедине, если Олуски это разрешит.

Олуски сделал знак племяннику, который, встав, направился вслед за воином к выходу.

— Вакора должен отойти со мной подальше, — сказал индеец.

— Иди, я следую за тобой.

Марокота пошел вперед и остановился только на некотором удалении от здания.

— Вакора верит Марокоте?

Молодой вождь вздрогнул, услышав этот вопрос, который его проводник задал напряженным тоном.

— Да, я тебе верю.

— И он будет служить Олуски, нашему вождю?

— Всей своей жизнью!

— Сансута дорога Олуски!

Вакора снова вздрогнул. Слова Марокоты звучали загадочно. Его проводник продолжал:

— Сансута прекрасна!

— Мы все это знаем. Ты пришел, чтобы сказать мне это?

— Бледнолицые восхищаются красотой индейских девушек.

— Ну и что?

— Один из бледнолицых приметил красоту Сансуты!

— Ха!

— Его глаза радуются ее виду; ее щеки горят, когда она видит его.

— Как его зовут?

— Уоррен Роди.

— Как ты это узнал?

— Марокота — друг Олуски и хочет, чтобы вождь был счастлив. Сегодня посыльный Уоррена был в городе — негр, Хромоногий.

Молодой вождь молчал. Марокота следил за ним, не мешая ему думать.

Придя в себя, Вакора спросил:

— Где Марокота видел негра?

— В старой крепости.

— В старой крепости? Что он там делал?

— Марокота пошел по следу — хромая нога и палка — и увидел; как он входил в старую крепость. А там его ждали.

— Кто?

— Его хозяин!

— Уоррен Роди?

Марокота кивнул.

— Я слышал их разговор, — сказал он.

— О чем они говорили? — спросил молодой вождь.

— Вначале я не мог разобрать — они говорили шепотом. Немного погодя рассердились. Уоррен обругал Кривоногого и ударил его. Черный человек произнес проклятие, вскочил на стену крепости и спрыгнул по другую сторону от той, где лежал я.

— А ты слышал, о чем они говорили до ссоры?

— Слышал, как бледнолицый сказал, что Хромоногий исполнил его поручение только частично и должен вернуться и закончить дело. Черный отказался. Именно из-за этого тот, другой, рассердился и ударил его.

— Это очень странно, Марокота. Тут какое-то предательство, которого я не понимаю. Негра нужно найти и расспросить.

— Ну, масса индеец, это сделать нетрудно! Хе! хе! хе!

Если бы сам демон тьмы явился перед двумя индейцами, они не были бы так поражены, когда услышали эти слова: потому что произнес их сам Хромоногий. Черный, казалось, обрадовался эффекту, который произвело его неожиданное появление, и какое-то время продолжал радостно хихикать.

— Да, и чего же вам нужно от бедного негра? Вы его нашли! Хе! хе! хе!

Вакора строго повернулся к нему.

— Я намерен держать тебя, пока ты не расскажешь всю правду!

— Правда, масса индеец, это то, что всегда говорит старый негр. Он не может с этим ничего поделать, потому что такой у него характер. Правда и невинность — единственное его богатство, хвала Господу!

И произносилось это набожное высказывание с дьявольским видом.

Вакора оборвал попытки негра уйти от ответа и приказал немедленно сообщить, чего хочет Уоррен Роди, с каким посланием он отправил негра и к кому.

Но Хромоногого, однако, остановить так легко не удалось.

— Ну, масса индеец, я не возражаю против того, чтобы кое-что вам рассказать, но не люблю говорить при других. Отошлите его, — он указал на Марокоту, — и старый Хромоногий все вам расскажет. Он и так собирался это сделать, когда шел сюда.

Со вздохом вождь отпустил Марокоту и, велев негру идти за собой, прошел еще немного дальше от поселка.

После этого состоялся долгий и, очевидно, интересный разговор. Хромоногий, как обычно, яростно жестикулировал, а молодой вождь, сложив руки на груди, слушал его рассказ.

Расстались они поздно. Негр заковылял в направлении развалин, а Вакора вернулся в дом своего дяди.

Глава XVIII ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ

Как уже говорилось, старая крепость представляла собой развалины. Когда-то она принадлежала испанцам, но после того, как испанцы покинули эту территорию, крепость пришла в полное запустение.

На следующее утро после разговора Вакоры с Хромоногим два человека стояли в тени руин. Это были Сансута и Уоррен Роди. Девушка выбралась из дома отца незаметно для немногих рано встающих жителей поселка и, осторожно оглядываясь, добралась до крепости. Таким образом объяснилось присутствие Уоррена Роди так далеко от залива Тампа и появление Хромоногого.

— Я очень благодарен тебе, Сансута, за то, что ты пришла ко мне.

— Боюсь, я поступила неправильно.

— Неправильно? О чем ты?

— Я обманула отца, моего доброго отца; но это в последний раз!

— В последний раз?

— Да, я решила, что это будет наша последняя встреча. Если бы отец узнал, что я обманула его доверие, я бы не вынесла.

— Ты сомневаешься в моей любви к тебе, Сансута? Разве она не загладит гнев Олуски?

— Уоррен!

Укоризненный тон, которым девушка произнесла его имя, привел молодого Роди в себя. Он сменил тактику.

— Но зачем говорить о гневе Олуски? Лучше поговорим о моей любви. Неужели ты в ней сомневаешься?

Индианка тяжело вздохнула.

— Сансута тебе верит, но она несчастна.

— Несчастна! Почему?

— Потому что из индейской девушки получится плохая жена для белого джентльмена.

Странная улыбка появилась на лице молодого человека. Однако он промолчал.

— Если бы Сансута не думала о тебе, ее бы не было здесь утром. Но больше она тебя не увидит.

— Ну, послушай, дорогая, ты тревожишься без всяких причин. Разве я не говорил, как люблю тебя? Что я всегда тебя любил? Разве мы не выросли вместе? Что может быть естественней моей любви?

— Но твой отец…

— Он не станет возражать. Зачем ему это? Разве он не лучший друг Олуски?

— Да, они друзья, но все же…

Уоррен видел, что девушка встревожена и нервничает. Он не стал терять времени на успокоительные речи.

— В конце концов, дорогая, нам не обязательно рассказывать о нашей любви. Подождем, пока не будем уверены в согласии родителей. Если на это потребуется время, будем пока думать только о себе. Ты еще не сказала мне то, что я жажду услышать.

— Что именно?

— Ты не сказала, что твое сердце принадлежит мне.

В груди девушки явно шла тяжелая борьба! Дочерний долг и угрызения совести боролись с чувством, вызванным льстивыми речами негодяя.

В такой борьбе всегда побеждает любовь.

Этот случай не стал исключением. Негромко прошептав имя юноши, Сансута положила голову ему на плечо.

Он обнял ее за талию.

Признание было сделано. Кости брошены!

Оба вздрогнули, услышав какой-то шорох поблизости, похожий на подавленный вздох. Уоррен, обладавший зрением рыси, обшарил взглядом кусты, но ничего не увидел.

Успокоив девушку сладкими словами, он повел ее дальше.

Как только они отошли, на том месте, где они только что были, показался человек, затем появился и другой.

Тот, что стал виден первым, согнулся от горя, а на его лицо будто легла тень, черная, как ночь.

Это был вождь Вакора.

Гневно и презрительно он швырнул второму несколько монет. Вторым был не кто иной, как негр Хромоногий.

— Убирайся! Вакора может использовать тебя для получения новостей. Но его горе ты не увидишь! Прочь!

Негр подобрал монеты, отвратительно улыбнулся и заковылял прочь.

Вакора еще некоторое время постоял, погруженный в мрачные мысли, затем, повернувшись спиной к старой крепости, побрел в поселок.

В этот и во многие следующие дни племянник старого вождя был подавлен и неразговорчив.

Много часов подряд он словно не замечал окружающего.

Потом, внезапно вздрагивая, быстрыми шагами выходил из жилища, шел через весь поселок и скрывался в соседних лесах. Там, в глубине, он бродил и появлялся снова через много часов, как всегда, мрачный и замкнутый.

Казалось, он не торопится вернуться к своему племени. День за днем под какими-то надуманными предлогами откладывал он отъезд.

Однако он следил за Сансутой с той ревнивой заботой, с какой мать следит за больным ребенком. Каждый ее взгляд, каждое слово и каждый поступок привлекали его пристальное внимание.

Девушка дрожала, когда ловила на себе взгляд молодого вождя. Его строгая внешность пугала ее. Она подозревала, что он знает ее тайну, хотя никогда ни словом, ни поступком он этого не выдал.

Олуски удивляло его поведение. С новой горечью говорил Вакора о бледнолицых и их действиях. Это тревожило старого вождя семинолов. Он не понимал этой неожиданной смены настроения племянника и потому становился сам более молчаливым. Часами сидели они вдвоем, не обмениваясь ни словом.

Так проходило время, и наступила пора очередного переселения племени к заливу Тампа. К удивлению Олуски, Вакора захотел сопровождать его и отправился к заливу вместе со всеми.

Глава XIX ДОМ НА ХОЛМЕ

Большой сюрприз ожидал вождя семинолов и все племя.

Увидев знакомый холм, индейцы остановились, словно окаменев.

На плоской вершине, видимый на много миль вокруг, стоял каркасный дом, сверкая свежей краской.

Впервые увидев его, Олуски испустил восклицание, полное боли и гнева, одновременно сжав руку Вакоры.

— Смотри, Вакора, смотри туда! Что мы там видим?

Говоря это, он провел рукой перед глазами, заслоняясь от солнца.

Нет, глаза его не обманули! Солнечный свет им не мешал. Напротив, он ярко освещал дом.

Племянник печально посмотрел в лицо старику и сжал его руку. Он не решался заговорить.

— И это поступок друга! Я слепо верил в обманчивые слова предателя. Да падет на него и всех его близких проклятие Великого Духа!

Вакора добавил:

— Да, пусть все они будут прокляты!

Потом, отвлекая дядю от болезненного зрелища, он отвел его в соседнюю дубовую рощу. Племя остановилось вблизи этого места.

Был немедленно созван совет и выработан план действий.

Олуски и Вакоре поручили побывать в поселке белых и потребовать объяснений этого скандального захвата территории.

Пока больше никаких решений индейцы не приняли.

На ночь они остались на том же месте, а два вождя отправились с поручением совета.

Когда они приблизились к холму, их ждал новый сюрприз.

Весь холм окружала прочная изгородь, с основательно построенными блокгаузами на одинаковом расстоянии друг от друга. За изгородью видны были люди. Они ждали индейцев и были настроены враждебно.

— Смотри! — воскликнул Вакора. — Они подготовились к нашему появлению. Грабители намерены сохранить награбленное.

— Да, да! Вижу. Но не будем действовать опрометчиво. Вначале спросим их во имя справедливости. Но если они откажут, мы должны будем доказать, что в наших жилах течет кровь, достойная наших предков! О! Я скорее предпочел бы лежать с ними, вон на том кладбище, чем испытывать это! Я виноват, и на меня должно пасть наказание. Идем!

Они подошли к центральному блокгаузу. Их остановил один из поселенцев, который с ружьем в руке стоял у входа.

— Кто вы? Что вам нужно?

Олуски ответил:

— Белый человек, скажи своему губернатору, что Олуски, вождь семинолов, хочет поговорить с ним.

Часовой резко сказал:

— Губернатора здесь нет. Он в своем доме, и его нельзя тревожить.

Рука Вакоры сжала томагавк. Олуски, предвидя это, удержал руку племянника.

— Терпение, Вакора, терпение! Еще не настало время кровопролития. Ради меня будь терпелив!

Затем, повернувшись к часовому, продолжал, сверкая глазами:

— Глупец! Отправляйся с моим посланием! От этого зависят жизни сотен людей. Скажи своему вождю, что я здесь. И немедленно приведи его сюда!

Полные достоинства слова и поведение старого вождя вызывали уважение. Может, их действие усилила и рука Вакоры, нервно подрагивавшая на рукояти боевого топора.

Подозвав стоявшего поблизости товарища и поставив его на свое место, часовой заторопился к дому.

Индейцы молча ждали его возвращения.

В доме началось какое-то движение, видно было, как несколько хорошо вооруженных людей разошлись в разных направлениях и заняли места за оградой.

Вскоре вернулся тот, который ушел со словами Олуски. Распахнув прочные бревенчатые ворота, он знаком пригласил вождей заходить.

Они вошли. Отведя их к дому, часовой велел им ждать появления «губернатора».

Ждать пришлось недолго. Вскоре из своего нового дома вышел Элайас Роди в сопровождении пяти или шести крепких поселенцев. Все, кроме него самого, были вооружены ружьями.

Индейцы стояли неподвижно, как статуи. Они ни шага не сделали навстречу белым людям. И вот наконец Элайас Роди и Олуски стояли лицом друг к другу.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить признаки страха на лице «губернатора». Внешне держался он надменно, но ему трудно было посмотреть в глаза человеку, с которым он поступил так несправедливо.

Тем не менее именно он первым нарушил молчание, такое для него трудное:

— Что хочет сказать мне Олуски?

— Что это значит? — спросил вождь, указывая на дом.

— Это мое новое жилище!

— По какому праву оно построено на этой земле?

— По праву владения — я ее купил и заплатил за нее.

Олуски смотрел на него, словно пораженный выстрелом.

— Купил и заплатил? Лживый пес! Что все это значит?

— Только то, что я построил дом на купленной у тебя земле. Похоже, тебе изменяет память, мой индейский друг.

— Купил у меня? Когда? Как?

— Неужели ты забыл ружья, одеяла, порох и другие ценности, которые я отдал тебе за землю? Тьфу! Ты надо мной смеешься! Ты должен помнить нашу сделку. Если память тебе изменяет, эти джентльмены, — Роди указал на поселенцев, — готовы подтвердить, что я говорю правду.

Олуски застонал. Такое наглое предательство было недоступно его пониманию.

Вакора, горя от негодования, ответил:

— Лжец! Даже если эти люди дадут клятву, она слишком чудовищна, чтобы им поверили! Твои дары были ложью, и земли ты получил от моего дяди за ложь, а не за услугу. Твое черное сердце неспособно понять истинную щедрость и великодушие. Все, что ты делал, ты делал ради этого предательства — предательства благородного вождя. Он так же превосходит тебя, как божество, в которое вы верите, превосходит всех белых людей. Я плюю на тебя! Я тебя презираю. Вакора сказал!

Он стоял перед дрожащим Роди и его приспешниками, поддерживая Олуски, стоял прямо и гордо в сознании своей правоты.

Пока племянник говорил, престарелый вождь немного пришел в себя.

— Вакора сказал хорошо и выразил мои мысли. Я пришел сюда, готовый принять искупление за тот вред, что причинен мне и моему племени. Теперь я вижу, что в твоих делах предательство, еще более черное, чем можно себе представить. Ты не просто отбираешь у поверившего тебе человека то, что он больше всего любит. Я, Олуски, вождь семинолов, плюю на тебя и презираю тебя. Я сказал!

С рыцарским достоинством старый вождь закутался в одеяло и, опираясь на руку племянника, медленно ушел.

Роди и его последователи были поражены уничтожающим презрением, с каким обошлись с ними индейцы. Вождям позволили выйти без помех.

Поселенцы удвоили бдительность, расставили дополнительных часовых у ограды и подготовили оружие и боеприпасы, с помощью которых — теперь они в этом не сомневались — им придется защищать захваченную землю.

Маленькое облачко, витавшее над поселком, становилось все более темным и зловещим. Легкий ветерок грозил перейти в бурю.

Жители поселка, встревоженные рассказом о встрече Роди с индейскими вождями, готовились защищать свои семьи. С окрестных плантаций торопливо собрали всех женщин и детей и поселили во временных жилищах внутри ограды; там же запасли большое количество продовольствия.

Сигнал к началу военных действий был дан. Очень скоро начнется бойня!

Глава XX ЕЩЕ ОДНО ГОРЕ

Разочарованные и раздраженные, вернулись оба вождя в лагерь индейцев.

По пути с холма они почти не разговаривали. Твердое пожатие руки Вакоры означало, что он будет с Олуски до конца.

Людям, уверенным друг в друге, не нужно много разговаривать. Вожди были единодушны.

Они приблизились к индейскому лагерю, в котором видно было необычное оживление. Мужчины и женщины, собравшись группами, разговаривали, очевидно, пораженные какой-то новостью.

Вожди понимали, что результат их встречи племени еще не известен, поэтому были очень удивлены возбужденным видом людей.

Почти сразу к ним подбежал Нелати.

Молодой человек, казалось, готов был упасть от усталости. Он был вне себя от тревоги и горя.

Подбежав к вождям, он какое-то время не мог говорить.

Слова возникали в его сознании, но не находили выхода. Губы его словно слиплись. Капли пота выступили на лбу.

Отец, предчувствуя новую беду, задрожал при виде сына.

— Нелати, — сказал он, — какая боль поджидает меня? О каком новом несчастье ты принес известие? Говори! Говори!

Молодой индеец опять попытался заговорить, но сумел вымолвить только одно слово:

— Сансута.

— Сансута! Что с ней? Она умерла? Отвечай мне!

— Нет, не умерла. О, отец! сохраняй спокойствие… наберись мужества… она…

— Говори, парень, или я сойду с ума. Что с ней?

— Она убежала!

— Убежала? Куда?

— Я искал ее повсюду. Узнал об ее исчезновении только после вашего ухода из лагеря. Погрузи свой томагавк мне в мозг, если хочешь, потому что я в этом виноват.

— О чем бредит этот парень? Что все это значит? Неужели Великий Дух проклял все мои надежды? Говори, Нелати, где твоя сестра? Ты сказал, что она убежала. Убежала? Куда? С кем?

— С Уорреном Роди!

Олуски издал крик — смесь гнева и боли, прижал руку к сердцу, покачнулся и упал бы на землю, если бы его не поддержал Вакора.

Двое молодых людей нагнулись к старику; Вакора осторожно опустил дядю на траву.

Еле слышные слова срывались с уст старого вождя — так слабо, что ни сын, ни племянник не могли их разобрать. Мрачное выражение, которое застыло на лице Олуски после разговора с Элайасом Роди, постепенно уступило место мягкой улыбке. Глаза его на мгновение с печалью остановились на лице Нелати, потом на лице Вакоры, и навсегда закрылись.

С этим последним взглядом кончилась жизнь. Дух вождя семинолов отлетел в лучшие земли!

Раненный в своей дружбе, вдвойне раненный в гордости, потрясенный предательством дочери и слабостью сына, разочарованный как друг и отец, старик не выдержал: сердце вождя разорвалось у него в груди!

Осторожно укутав тело мертвого вождя одеялом, Вакора наклонился и поцеловал его в холодный лоб.

Молчание собравшихся людей красноречивей слов говорило о решимости отомстить убийцам!

Нелати, потрясенный внезапной смертью отца, закрыл лицо руками и заплакал.

Тем же вечером останки вождя были погребены во временной могиле. Над этой могилой воины, которых по всеобщему согласию возглавил Вакора, поклялись отомстить быстро и неотвратимо.

Одновременно они объявили, что война не кончится, пока холм снова не будет принадлежать им, а тело их вождя не будет мирно покоиться рядом с телами предков.

Тем же вечером посреди лагеря воздвигли красный столб, и вокруг него при свете сосновых факелов исполнялся воинственный танец племени — танец скальпов.

Часовые, стоявшие на ограде, видели это дьявольское представление. Слыша дикие вопли, они дрожали и про себя проклинали Элайаса Роди.

Глава XXI ВАКОРА ИЗБРАН ВОЖДЕМ

Вакора единогласно был избран военным вождем племени, которым правил его дядя. Нелати настолько очевидно не подходил на эту роль, что ни один воин не пожелал назвать его кандидатуру.

Для Вакоры это была высокая честь. Он получил средство к осуществлению своего давнего и самого главного желания — возрождения индейцев путем объединения всех племен в единый могучий народ.

Он немедленно отправил вестников к храбрецам собственного племени, призывая их к заливу Тампа для участия в надвигающемся конфликте. Ответом ему послужило быстрое прибытие большой, хорошо вооруженной армии, которая, смешавшись с племенем Олуски, стала единой общиной.

Повинуясь приказу Вакоры, семинолы сохраняли зловеще мирные отношения с поселенцами, которые, если бы хуже знали страну, могли поверить, что краснокожие вообще покинули залив.

Но хотя индейцы старались оставаться невидимыми, присутствие их ощущалось.

Известие о смерти Олуски вызвало у колонистов тревогу. Напускное безразличие и притворное спокойствие Элайаса Роди и его приспешников уже никого не могли обмануть.

«Губернатор» как будто вернулся к привычкам повседневной жизни. В течение многих лет он сохранял трезвость, но после постройки нового дома в нем произошла перемена. Он начал много пить и во всеобщей суматохе подготовки к защите захваченной собственности находил тысячи предлогов для удовлетворения своей слабости, которую он так долго сдерживал.

Дело в том, что известие о смерти Олуски затронуло в нем больное место. Он словно увидел в этой смерти предзнаменование собственной судьбы. В воображении он часто видел спокойное, полное достоинства лицо старого вождя, которого так жестоко обманул, лицо печальное и укоризненное. Даже пьянство не помогало его забыть.

Когда человек склоняется к дурному, ему легче всего на свете найти себе товарищей. У Роди их нашлось множество. Из-за постоянной тревоги, в которой теперь жили поселенцы, работать на полях стало невозможно, и многие от безделья пьянствовали вместе с бессовестным предводителем.

Но «губернатора» беспокоило и другое. Уже довольно давно сын его загадочным образом исчез из поселка.

Это исчезновение очень сказалось на поведении отца, и когда он не проклинал себя за то, что совершил, он начинал проклинать сына, который ему не помогает.

Если бы не присутствие дочери Элис, новый дом, в котором он теперь жил и за который ему, возможно, предстояло дорого заплатить, превратился бы для него в настоящий ад. Девушка смягчала тяжелую атмосферу, и самые буйные из собутыльников отца становились молчаливыми и почтительными в ее присутствии. Она была словно ангел среди тех, кто искал убежища за оградой. Никогда не уставала заботиться об их нуждах. Ее добрый, сочувственный голос и теплые руки необыкновенно помогали больным, которые благословляли ее.

Но, хотя она была занята днем и ночью, у нее находилось время для горьких размышлений и жалоб. Дом, который мог бы стать таким счастливым, казался проклятым.

К отцу она по-прежнему относилась ласково и с любовью, но не могла скрыть свое разочарование и укоризненный взгляд, когда слушала буйные взрывы пьяного веселья.

И когда Элайас Роди ловил на себе ее взгляд, сердце у него вздрагивало, и он давал себе клятву изменить жизнь.

Но уже следующий стакан прогонял все эти мысли. В удовольствии момента он старался потопить воспоминания о прошлом и опасения перед будущим.

Дочь с усиливающейся тревогой наблюдала за этим разгулом. Она знала, что ничего не может сделать.

И в такое тяжелое время ничего не слышно о ее брате Уоррене.

Хромоногий тоже исчез, хотя это никого не беспокоило.

Охотник Крис Кэррол не возвращался в поселок. Несомненно, в какой-нибудь отдаленной саванне проводил время в согласии с собой и со всем миром.

Таково было положение.

Первые приготовления к схватке между белыми и индейцами завершились.

Как раз несколько несправедливостей и жестокостей, подобных этой, послужили причиной войны с семинолами, которая стоила правительству Соединенных Штатов многих тысяч жизней и многих миллионов долларов.

Глава XXII ДОГОВОР ДВОЮРОДНЫХ БРАТЬЕВ

Спокойствие длилось недолго.

Индейцы, стремясь отомстить за смерть Олуски, тяготились запретом, наложенным на них Вакорой. На специальном совете они решили напасть на сооружение на холме. Это решение ускорили несколько стычек, происходивших в окрестностях.

Небольшая группа краснокожих под предводительством Марокоты разграбила и опустошила плантацию вблизи залива. Возвращаясь с этого набега, индейцы повстречались с белыми поселенцами.

Произошла стычка, несколько индейцев было убито, в то время как у белых потерь не было.

Этот и несколько подобных случаев привели краснокожих в состояние дикой свирепости, и Вакора больше не мог их сдерживать. Он знал характер людей, с которыми имел дело, и не хотел рисковать, противясь их воле, тем более, что его собственное желание мести было не менее глубоким и искренним, хотя и гораздо более хладнокровным.

Но голову его всецело занимала одна благородная мысль — мысль о возрождении индейского народа.

Может, это была и химера, но тем не менее — возвышенное стремление.

Вакора так говорил собравшимся вождям:

— Я не требую, чтобы вы не мстили нашим белым врагам за несправедливости, причиненные нашему народу. Я только хочу сделать эту месть полной и ужасной. То, что сделал с вами Элайас Роди, другие тысячу раз делали с нашими людьми с тех пор, как белые ступили на наш континент. Везде индейцы подвергались угнетению, и угнетателями были бледнолицые. Месть сладка. Используем слова из их собственной священной книги, которую они нам навязывают, когда пытаются обратить наших людей в христианство, прижимая к их груди ствол ружья: «Око за око, зуб за зуб». Мы последуем этому указанию, но нам нужно отомстить не только за свои обиды, но за судьбу всего индейского народа. Это лишь начало длинного списка долгов, накопившихся несправедливостей, первый шаг к свободе и возрождению! Но чтобы сделать этот шаг, мы должны сохранять терпение, пока не будем уверены в успехе. Мы начинаем войну, которая должна кончиться только полным уничтожением наших врагов и новой жизнью для всех индейцев! Правильно ли я говорю?

Собравшиеся воины приветствовали его речь одобрительными возгласами. Но таково уж непостоянство человеческого характера, каждый поодиночке, они по-прежнему изобретали средства немедленной мести поселенцам.

Поэтому произошло еще несколько стычек.

Нелати, униженный собственной слабостью, был среди тех воинов, к которым обращался Вакора.

Вернувшись с совета, молодой вождь подошел к двоюродному брату.

— Нелати, ты должен что-то сделать, чтобы загладить слепое увлечение, которое привело к таким несчастьям.

— Я сделаю, Вакора, сделаю! Лицо отца всегда передо мной. Он укоряет меня за сестру.

— Тогда действия — единственный способ стряхнуть это полное раскаяния состояние. До сих пор мы не смогли установить, куда увели твою сестру. Ее нужно найти, а виновный должен быть наказан.

— Но не Сансута: ты ведь не станешь наказывать ее?

Вакора печально улыбнулся, прижав руку к сердцу.

— Нет, Нелати, я не стану наказывать твою сестру Увы! Я уже научился любить ее. Печальна ее судьба, но свое наказание она выбрала себе сама. Ни за что на свете я бы не причинил ей вреда. Это тот негодяй обрек ее на несчастье. Я хотел бы убить его тысячу раз, и каждая смерть была бы ужасней предыдущей.

— Скажи, что мне делать? Если я ничего не буду делать, я умру!

— Возьми три-четыре человека, осмотрите все следы, которые могут вести к их укрытию, а найдя чудовище, приведите его ко мне живым.

Глаза Вакоры, когда он произносил эти слова, сверкнули.

— Я предпочел бы пойти один, — сказал Нелати.

— Как хочешь. Но помни: есть один человек, которому нельзя доверять, но именно он может помочь тебе найти Сансуту и ее похитителя.

— Как его зовут?

— Хромоногий, негр.

— Но его тоже нет.

— Я это знаю. Но если он будет найден, он может привести нас к их укрытию. Если Хромоногий будет тебе помогать, ты сможешь выполнить задачу. Без него твои поиски будут бесплодными.

— Как мне его найти?

— Он должен быть где-то близко. Он хитер и коварен, как дикая кошка; не забывай этого.

— Я буду равен ему! Не бойся, брат!

Вакора с жалостью посмотрел на простодушного юношу. Он подумал о его доверчивости: если Сансуту можно найти только с помощью хитрости, ее никогда не найдут.

— Что ж, Нелати, я дал тебе лучшие советы, какие смог. Ты займешься поисками?

— Да!

— Когда?

— Немедленно, Вакора!

— Приходи ко мне в вигвам перед началом. Возможно, я смогу дать тебе дополнительные сведения.

С этими словами они расстались.

Глава XXIII ПОТЕРЯВШЕЕСЯ КАНОЭ

В тот же вечер Нелати покинул индейский лагерь.

Вакора дал ему несколько указаний, где, по его мнению, можно найти Хромоногого.

Он предположил, что негр скрывается в болотах поблизости.

Эти дикие, труднопроходимые пространства тянулись на большое расстояние. И исследовать их можно было, только прекрасно зная все тайные тропы.

Нелати, хорошо понимая трудности предстоящих поисков, был больше, чем обычно, угнетен.

Вначале его путь через сухой лес был легким.

Пройдя лес, Нелати оказался в просторной саванне.

По другую сторону саванны находилось болото, куда его направил Вакора.

Мрачная картина болота поразила сердце юноши. Неужели Уоррен мог выбрать такое место, чтобы спрятать Сансуту?

Нелати почти надеялся, что его поиски в этом ужасном месте окажутся бесплодными.

Особенно неприглядным было это место ранним утром, когда до него и добрался юноша.

Тяжелый туман поднимался над темными водами, цепляясь за буйную растительность, окутывая призрачные контуры гниющих деревьев. От густого подлеска исходили ядовитые испарения, и воздух казался отравленным.

Не слышно было голосов птиц. Не цвели цветы. Повсюду видно было только отсутствие жизни — смерть.

Осторожно, руководствуясь обостренными инстинктами своего народа, брат Сансуты двинулся по хорошо заметной тропе, которая вела в глубь болот. По этой тропе он довольно быстро продвигался вперед и покрыл большое расстояние.

Солнце поднялось выше, еще сильнее подчеркнуло мрачный характер окружающей местности.

Густой туман рассеялся. Растительность, темная, хотя и богатая, блестела крупными каплями влаги, под дуновением ветерка раскачивались призрачные мхи.

Под прояснившимся небом на сердце у юноши стало немного легче. Он опять начал сомневаться в вине своего бывшего друга.

— Не могу поверить в то, в чем его обвиняют. Может, он совсем не виноват в исчезновении Сансуты. Я ему всегда верил. Почему ни разу сомнение не запало мне в душу? Он не может быть таким злым. С самого исчезновения его никто не видел. Может, виноват во всем Хромоногий. Если все, что говорилось, правда, если виноват именно Уоррен, он горько пожалеет о своем преступлении. Но я не поверю в это, пока сам все не увижу своими глазами…

Можно видеть, что Нелати оставался верен дружбе и готов был сомневаться даже в явных злодеяниях своего друга.

Неожиданно тропа, по которой он шел, кончилась. У ног юноши расстилалось черное озеро.

Поверхность, лишенная ряби, свидетельствовала о большой глубине. Тут и там возвышались стволы больших кипарисов, к ним цеплялись растения-паразиты.

Нелати подумал, что продолжение тропы, несомненно, находится на том берегу озера.

Вопрос в том, как перебраться на тот берег.

Индеец уже собирался отступить, чтобы поискать следы дальше от берега, когда его внимание привлек легкий шум со стороны воды.

Звук очень слабый, но ошибиться в нем невозможно.

Это скрип весел!

Нелати напрягал зрение, пытаясь увидеть лодку: он был уверен, что по озеру движется лодка.

Немного погодя его усердие было вознаграждено.

Странная картина открылась перед его глазами.

Вдали появилось каноэ, в тумане более похожее на призрак, чем на реальность. В каноэ находились три фигуры. Дымка, подобно серебристой вуали, затягивала озеро, и все усилия Нелати разглядеть людей не принесли успеха. Плотный занавес испарений не поддавался даже острому зрению индейца.

Нелати окликнул сидящих в лодке. Он кричал так, что болото заполнилось эхом от его криков.

Напрасно!

Молчаливые фигуры в каноэ никак не реагировали на оклик.

Юноше показалось, что звуки гребли на мгновение прекратились. Но все было таким смутным и нереальным, что он начал сомневаться в свидетельствах своих чувств.

Каноэ растворилось в белесой дымке.

Гневно проклиная молчаливых гребцов, Нелати бросился на землю.

Уставший после долгого, трудного пути, угнетенный своими безуспешными поисками, он вскоре крепко уснул.

Горячие лучи солнца рассеяли последние остатки тумана. Над юношей в ветвях деревьев запели птицы, на полуденное тепло из темных вод озера выполз кайман.

Затем схлынул дневной жар, приблизился вечер, и вся природа снова погрузилась в тишину.

А Нелати продолжал спать.

Сон молодого человека был мирным. Положив голову на руку, он лежал, как мертвый.

Но проснулся мгновенно, рывком.

Снова до слуха его долетел звук, похожий на плеск лодки. Индеец увидел, как по воде приближалась к берегу пустая долбленка. К ее корме был привязан обрывок манильского каната. Видимо, лодка оторвалась от причала.

Без колебаний Нелати погрузился в воду и в несколько гребков добрался до каноэ. Забравшись в него, он взял лежавшее на дне единственное весло и начал грести к тому месту, с которого прыгнул. Здесь он подобрал ружье, положил его в лодку и снова оттолкнулся от берега. Семинол направился к центру озера, следуя тем курсом, которым шло каноэ утром.

Это место, насколько он смог запомнить, находилось вблизи большого кипариса.

До дерева оказалось гораздо дальше, чем ему представлялось, и солнце уже скрылось за горизонтом, когда он до него добрался.

Здесь Нелати остановился. Те, кого он ищет, либо уплыли дальше по открытой воде озера, либо свернули в один из многочисленных протоков, впадающих в него.

Выбрав самый широкий из них, юноша снова взялся за весло и направился дальше.

Глава XXIV ПРЕРВАННЫЙ ПЕРЕКУР

Хотя Криса Кэррола в поселке не было, тем не менее он знал о том, что там произошло со времени его ухода.

Несколько колонистов, встревоженные тем, как развиваются события, украдкой покинули залив Тампа и, встретившись с охотником, рассказали ему о происшествиях последнего месяца.

Предчувствия не обманули Криса Кэррола.

Белые — он имел в виду Элайаса Роди и его приспешников — не послушались его совета, и результат оказался даже хуже, чем можно было ожидать.

Охотник был настоящим пророком.

— Что ж, — сказал он, — губернатор Роди считал себя умником, когда строил свой большой дом на земле индейцев, но, думаю, он заплатит за него кровавыми скальпами и сломанными костями. Будь проклят старый сквалыга: из-за него у всех бедных поселенцев конца не будет несчастьям. А что касается этого его отпрыска с черным сердцем, то будь я проклят, если он в конце концов не получит свинцовый подарок. Может, это научит его человеческим чувствам.

— Но разве вы не вернетесь в поселок? Сейчас ваше присутствие там очень нужно.

На этот вопрос, заданный одним из беглых поселенцев, Кэррол ответил:

— Нужно? Что я могу теперь сделать? Нет, парень, масло в огонь уже подлили, и, может, я лучше помогу какому-нибудь бедняге подальше от поселка, чем в нем. Я вам вот что скажу: красные дьяволы принесут всем гибель, и Роди теперь это тоже знает. Этот вождь, Олуски — вы говорите, что он мертв, — так вот, он один стоил целого поселка таких, как Роди. Всех, за одним исключением.

— Кого вы имеете в виду?

— Его дочь. Никогда не видел красивее девушки. Будь она благословенна! Надеюсь, с ней ничего не случится. И не случится, если Крис Кэррол сможет этому помешать.

У честного охотника появился план, как принести наибольшую пользу. Он намеревался старательно избегать всякого вмешательства в дела воюющих и продолжать охотиться.

Часто, вспоминая об Элис Роди, он тяжело вздыхал.

— Не понимаю, как у такого предателя и язычника могла вырасти такая дочь. Это одно из тех явлений, которые философы называют «феноменальными».

Однажды в полдень — этот день оказался очень утомительным — в подобном морализирующем настроении старый охотник присел на древесный пень.

Выбил пепел из трубки, достал из сумки щепотку свежего табака и начал заново набивать трубку.

— Ах! — говорил он, качая головой. — Я помню времена, когда в этой саванне царило счастье, когда краснокожие готовы были помочь белому человеку, а не сражаться с ним. Эти времена ушли навсегда.

Он высек огонь и поднес к трубке.

И только он приготовился насладиться курением, как что-то сверкнуло и трубку выбило у него из зубов. Одновременно Кэррол услышал свист пули. Потребовалось мгновение, чтобы он схватил свое ружье и скрылся за стволом дерева, с противоположной стороны.

— Краснокожие, клянусь моими внутренностями! Могу сказать это по звуку выплавленной вручную пули.

Но краснокожий это или белый, проверить оказалось трудно, хотя теперь охотник следил за малейшими движениями.

Он знал, что выглянуть и посмотреть в ту сторону, откуда раздался выстрел, значит подвергать себя смертельной опасности.

Поэтому, затаив дыхание, прислушивался к малейшим звукам, которые могли выдать врага.

Все было неподвижно.

Используя очень старую хитрость, он надел шляпу на ружье и высунул на несколько дюймов из-за дерева, за которым прятался.

Вспышка, разрыв, и пуля пробила шляпу.

Теперь охотник был уверен, что его поджидает только один враг.

Если бы их было несколько, за первой пулей, выбившей трубку изо рта, так же быстро последовали бы другие, но, может быть, точнее нацеленные.

Кэррол быстро осмотрел рощу за собой. Она вся заросла подлеском, со множеством упавших деревьев.

Решение было принято немедленно.

Он упал на землю и бесшумно пополз. Добрался до другого дерева, в нескольких шагах и в стороне от первого. От этого дерева он перебрался к другому, еще под большим углом и на таком же расстоянии от второго.

Все эти передвижения совершались так искусно, что были абсолютно незаметны невидимому врагу.

Сменив позицию, Кэррол теперь мог взглянуть сбоку на своего неведомого противника, который, не подозревая об этом, продолжал, по-видимому, внимательно наблюдать за предполагаемым укрытием охотника.

Было бы совершенно естественно поднять ружье к плечу и нажать на курок.

Но тут какая-то мысль пришла охотнику в голову, он решил получше разглядеть своего противника.

И увидел, что в него стрелял Марокота.

Кэррол знал Марокоту, верного и преданного последователя покойного вождя, и не захотел убивать его, хотя легко мог это сделать.

Он решил поступить по-иному.

Кэррол был уверен, что пуля, выпущенная индейцем, предназначалась не ему. Марокота принял его за кого-то другого.

Осторожно приближаясь к воину, старый охотник перебирался от дерева к дереву, пока не оказался непосредственно за ним.

Не ожидая нападения сзади, по-прежнему внимательно следя за деревом, за которым, как он думал, скрывается враг, Марокота оказался в полной власти белого человека.

Громкий крик, быстрый прыжок, и Кэррол схватил индейца.

Сжав одной рукой горло, другой прижал воина к земле.

— Ни слова, дикая кошка, или мой нож побывает в твоих ребрах. Ты думал перехитрить меня, обмануть своим индейским предательством? А что скажешь, если я теперь сниму с тебя скальп, как ты хотел снять с меня?

Марокота не мог ответить на этот вопрос, так как едва мог дышать. По выражению лица индейца Кэррол понял, что его догадка была верной. Он не та жертва, которую намеревался убить Марокота. Это ошибка, но ошибка серьезная.

Разжав руку, он позволил удивленному Марокоте встать.

— Да, я мог бы убить тебя за этот выстрел. В следующий раз постарайся получше разглядеть лицо человека, прежде чем спускаешь курок! Пока никакого вреда ты не причинил! Но никогда не видел я худшего выстрела. Я съем собственное ружье, вместе с ложем и стволом, прежде чем сам так выстрелю. За кем ты охотился?

Восстановив наконец дыхание, индеец ответил:

— Я принял тебя за Уоррена Роди.

— Весьма благодарен за комплимент. Неужели я стал таким, как этот парень? Если это так, можешь прострелить мне голову, я не стану спорить.

Воин мрачно улыбнулся:

— Марокота поклялся отомстить за смерть Олуски — Уоррен Роди умрет!

— Пускай умирает! Не стал бы мешать тебе освобождать от него мир. Но почему ты пошел по моему следу?

— Я не шел по твоему следу. Я искал след, идущий с севера, а ты пришел с востока.

— Верно, я был в той стороне.

— Ничего не слышал о нем или Сансуте?

— Послушай, индеец, я могу плохо думать об этом парне, но я не охотник за людьми; я не шел по его следу.

На лице Марокоты появилось разочарованное выражение, и он сказал:

— Не могу его найти. Где он может быть?

— Сам Уоррен не мог так спрятаться. Кто-то знающий ему помог.

— Да, Марокота тоже так думает. Должно быть, негр, Хромоногий.

— Хромоногий? Значит, этот паразит с ним сговорился? Худшей пары псов быть не может. Кто тебе сказал, что Хромоногий помогает молодому Роди?

— Так считает вождь.

— Ну, готов поставить шкуру опоссума против шкуры мускусной крысы, что он прав. Если кто-то из индейцев может отыскать негодяя, так это ваш Вакора. Ну, а теперь, когда тебе не удалось снять с меня скальп, что ты намерен делать?

— Продолжу искать вора, который украл сердце Олуски. Найду его и убью.

Взгляд, сопровождавший эти слова, был полон смертоносной решимости.

— Иди, и пусть тебе повезет. Не проси меня присоединиться к тебе. Я уже сказал, что я не охотник за людьми и никогда им не буду. Но если кто-то из этих подлецов окажется поблизости от Криса Кэррола, лучше ему встретиться с диким медведем. Не будем больше говорить об этом твоем выстреле. Как только я тебя увидел, я сразу понял, что ты стрелял не в меня. Но только в следующий раз убедись, прежде чем стрелять.

Не отвечая, Марокота повернулся и вскоре скрылся в тени леса.

А старый охотник снова занялся подготовкой к курению. Достав из сумки (в ней, казалось, находится все, чего можно пожелать) новую трубку, он вскоре уже с довольным видом пускал в воздух клубы дыма.

— Если этот Марокота встретит Уоррена Роди или Хромоногого, плохо им придется; и Крис Кэррол молится, чтобы это случилось.

С этим безыскусственным, но искренним выражением своего желания охотник забыл о смертельной опасности, которой только что избежал.

Глава XXV ПОДГОТОВКА К НАПАДЕНИЮ

Наконец индейцы приняли решение напасть на крепость Элайаса Роди.

«Губернатор» от раба, принадлежащего племени, ставшего его информатором после многочисленных щедрых посулов, узнал об их намерениях.

За оградой немедленно было созвано собрание поселенцев.

— Сограждане, — обратился к ним Роди, — я получил точные сведения, что враг собирается напасть на нас. Мой долг сообщить вам об этом, чтобы каждый мужчина был готов защищать себя и свою семью. Мы должны быть такими же мужественными, как они коварны. Ограда крепкая, построенные нами блокгаузы способны отразить самую долгую осаду. У нас достаточно продовольствия, и нам нужно только держаться.

— Как вы думаете, сколько здесь краснокожих? — послышался голос из толпы.

— Я не могу сказать точно, — ответил «губернатор». — Знаю только, что их больше, чем нас, но белый человек стоит десятка краснокожих!

— Не будьте так в этом уверены! — последовал ответ.

— Джентльмены, я хочу, чтобы вы не забывали об одном. Это война на истощение, поэтому не тратьте зря ни одной пули. Пусть каждое ваше нажатие на курок приносит смерть одному индейцу. Наш лозунг: никакой пощады!

— Может, и у них такой же, — заметил тот же самый говорящий.

— Я вижу, сэр, — заметил Роди, слегка раздраженный этими комментариями к своей речи, — я вижу, что среди нас есть один-два недовольных. Пусть выступят вперед и покажутся. Нам не нужны сомневающиеся или предатели.

— Вот именно! — ответил голос.

— Повторяю: пусть несогласные со мной выйдут и позволят мне ответить на их возражения. Я ничего постыдного не совершил. И мне не за что краснеть.

— Конечно, вы на это неспособны! — последовал ответ.

Сдержанный смешок пробежал среди собравшихся при этих словах неизвестного, и настроение «губернатора» не улучшилось от этого впечатления, произведенного на слушателей.

— Я не стану отвечать человеку, который боится показаться. Но предупреждаю вас всех: готовьтесь к смертельной схватке. Надеяться мы можем только на самих себя. Мы в руках провидения.

— Это правда!

Такая перемена — от насмешливых комментариев к серьезному согласию — в голосе и тоне неизвестного говорящего произвела глубокое впечатление на собравшихся. Роди побледнел:

— В руках провидения!

— Да, ради добра или зла — ради наказания или награды.

Для «губернатора» это было уже слишком. Он торопливо распустил собрание, призвав всех готовиться к худшему.

Вернувшись в дом, он лицом к лицу столкнулся с дочерью.

— Отец, я ищу тебя, — сказала она. — Говорят, ты узнал дурные новости!

— Достаточно дурные, девочка: краснокожие собираются напасть на нас!

— И нет никакой надежды?

— Надежды? На что?

— Что можно избежать кровопролития. Разве они не прислушаются к предложению мира?

— А кто посмеет его сделать?

— Посмеет? Отец, я тебя не понимаю. Долг тех, кто поступил неправильно, попытаться загладить причиненное зло и, если возможно, восстановить мир.

— И кто же это поступил неправильно и причинил зло?

Элис не ответила, но взгляд, который она бросила на отца, был достаточно красноречив.

— Я вижу, о чем ты думаешь, моя девочка. Тяжело в собственном доме выслушивать такие упреки. Разве не достаточно того, что меня высмеивают и порочат другие? Я еще должен слушать все это и от тебя?

— Отец!

— О, да; теперь ты скажешь, что не хотела укорять меня. Но это не так. Я вижу упрек в глазах, полных слез. Так всегда с вами, девчонками: когда не можете воспользоваться языком, у вас наготове слезы. Но слезами делу не поможешь там, где нужны кулаки.

— Отец! Неужели ничего нельзя сделать?

— Ничего. Нужно только готовиться к худшему. А теперь, девочка, перестань плакать, или ты сведешь меня с ума! Я тебе скажу. Я сейчас в таком состоянии, что если что-то не сделаю, могу свихнуться. Со всеми этими тревогами, с шепотком недовольный ничтожеств — удивляюсь, как я до сих пор сохранил рассудок!

Но это гневное настроение, до которого Роди постепенно доводил себя, не было новостью для его дочери. В последнее время она слишком часто это наблюдала и с печалью замечала перемены в отце.

Но она была смелой девушкой и знала, в чем заключается ее долг.

— Отец! — виновато воскликнула она. — Я и не думала тебя укорять! Я сожалею, что причинила тебе боль. Если я расстроила тебя, прости. Но я только хотела сказать, что если есть какой-то честный способ избежать кровопролития, его обязательно нужно испробовать. В признании своих ошибок нет бесчестья.

— А кто допустил ошибки?

— Ты знаешь, что белые несправедливо обошлись с индейцами. И не только сейчас, но с того момента, как эти две расы встретились. Мы не лучше других, но мы можем избежать их ошибок, если постараться загладить свою вину.

Старый Роди гневно топнул. Слова дочери заставили его поморщиться.

Совесть, которую он считал спящей, начала свою работу и нашла выход через слова его собственного ребенка.

— Убирайся, — закричал он, — пока я не забыл, что ты моя плоть и кровь! Я могу не вынести твоих оскорблений! Своими делами я буду заниматься сам и не потерплю твоего вмешательства. Да, и не только своими делами, но и делами всех остальных! Мне нужно слепое повиновение. Я его требую и получу! Убирайся!

Дочь смело посмотрела ему в лицо.

— Пусть будет так, отец, — твердо ответила она. — Я выполнила свой долг и всегда буду его выполнять. Подумай, однако, что твое поведение может привести к стонам вдов и плачу сирот. От твоего одного слова зависит счастье или горе многих. Это ужасный риск и огромная ответственность. Подумай об этом, дорогой отец, подумай!

Ее гордость сменилась слабостью. Женское сердце переполнилось слезами. Расставаясь с отцом, девушка чувствовала, что исчезает последняя надежда на мир.

— Клянусь вечными силами, — воскликнул Роди, — это слишком для меня! Этому пора положить конец!

Произнеся эти слова, он достал из кармана фляжку и приложился к ней.

Это было бренди. Оно казалось Роди последним оставшимся у него другом.

Глава XXVI ВЫНУЖДЕННЫЙ СЛУЖИТЬ

Войдя в узкий проток, Нелати некоторое время энергично греб.

Потом остановился, осматриваясь.

По краям воды густо росли тростник и камыши. Пройти сквозь них, казалось, невозможно.

Возобновив движение, юноша внимательно искал следы человеческого обитания, но долгое время ничего не замечал.

И вот как раз тогда, когда он уже собирался вернуться в озеро, его внимание привлек какой-то предмет, плывущий по воде.

Это было весло. Один взгляд убедил его, что оно пара к тому, которое индеец держал в руках.

Подбодренный этим несомненным доказательством, что он движется в верном направлении, Нелати выудил весло и, перейдя к более удобному способу гребли, закрепил оба весла в уключинах. Теперь он двигался быстрее.

Посматривая по сторонам, он искал место, где можно причалить.

Его усердие вскоре было вознаграждено.

В нескольких сотнях ярдов от того места, где он подобрал весло, на берегу показался столб. К нему был привязан манильский канат. Его обрывок свидетельствовал о том, что оторванная половина каната была прикреплена к лодке.

Ключ был найден. Те, кого Нелати смутно видел сегодня утром, теперь близко.

Он подвел лодку к берегу, привязал ее к столбу. Неслышными шагами двинулся он по следам, которые теперь отчетливо были видны в прибрежной грязи.

Следы привели к укромному месту, на котором была построена примитивная хижина.

Звук мужского голоса заставил Нелати застыть.

— Хе, хе! Я смеюсь, думая о том, что будет. Время, наконец, пришло. Я его долго ждал, но оно настало!

Эти слова произнес Хромоногий, однако больше ему ничего не удалось сказать.

Удар прикладом ружья, который разбил бы голову любого человека, кроме негра, заставил того упасть без чувств.

Придя в себя, Хромоногий обнаружил, что связан самым искусным образом полосками ремня.

— Тише! — полушепотом сказал индеец. — Ни слова. Отвечай только на мои вопросы. Не шевелись, пес, или я выбью тебе мозги!

Негр задрожал всем телом.

— Уоррен Роди в хижине?

Хромоногий покачал головой.

— Где он?

— Не знаю, масса индеец, ничего о нем не знаю!

— Лжешь!

— Клянусь жизнью, масса, бедный негр ничего не знает.

— Отвечай — где Уоррен Роди? Даю тебе один шанс спасти твою жалкую жизнь. Скажи мне, где Уоррен Роди!

Поднятый над головой негра томагавк убедил его, что наградой за отказ будет верная смерть.

— Не нужно, масса, не убивай старого негра. Он скажет все, что знает. О, не убивай его!

— Говори!

— Он был здесь, но ушел!

— Куда?

— Из болота в лес.

— А Сансута?

— Девушка ушла с ним.

Нелати застонал. Следовательно, Уоррен виновен.

— Ты меня знаешь? — спросил молодой индеец.

— О да, масса, я тебя хорошо знаю. Ты брат Сансуты. Я говорил Уоррену, что он поступает неправильно, но он очень упрям. Он забрал твою сестру. Негр умолял его не делать этого.

— Лживый пес, ты меня обманываешь!

— Клянусь, масса Нелати, я говорю истинную правду!

Не снисходя до ответа, индеец направился к хижине и вошел в нее.

Она оказалась пуста. Нитка бус доказывала, что рассказ Хромоногого хоть отчасти правдив: Сансута была здесь.

Нелати вернулся к негру.

— Вставай! — приказал он.

— Не могу, масса. Ты слишком крепко меня связал, я не могу пошевельнуться.

— Вставай, говорю тебе! — повторил индеец с угрожающим жестом.

Делая вид, что повинуется, негр покатился по земле в направлении ружья, которое Нелати отложил, когда связывал его.

Если доберется до него, сможет из побежденного стать победителем.

Но индеец оказался для него слишком проворен. Пинком, от которого Хромоногий завопил от боли, он заставил его свернуть в сторону и сам схватил оружие.

Видя, что остается только покориться, негр с трудом встал и застыл, ожидая дальнейших приказаний.

Нелати развязал его.

— Иди передо мной! — сказал он.

Хромоногий с дьявольским выражением на лице заковылял вперед.

Они добрались до воды.

— Это твое каноэ?

— Да, масса, эта долбленка принадлежит мне.

— Ты сегодня утром выходил в озеро?

Хромоногий утвердительно кивнул.

— Забирайся!

Черный забрался на корму.

— Не сюда — в другой конец.

Хромоногий послушался.

Нелати занял покинутое им место.

— Теперь берись за весла, напряги спину и отвези меня туда, где высадил Уоррена Роди и мою сестру. Помни, что если только попытаешься меня обмануть, мой томагавк крепко застрянет в твоей голове!

После такого увещевания негр взялся за весла, и каноэ быстро заскользило по воде.

Глава XXVII ПОТЕРЯННАЯ СЕСТРА

Больше часа вынужден был грести Хромоногий, пока они не добрались до противоположного берега озера.

Нелати, молчаливый, погрузившийся в свои мысли, внимательно следил за каждым движением негра.

Причалили они в сумерках — зашли в укромный заливчик с той стороны болота, которая ближе к поселку.

Дальше находился лес, о котором говорил Хромоногий.

Заставив пленника опять идти перед собой, Нелати двинулся за ним вперед, пока они не добрались до поросшего кустами возвышения.

— Тише, масса индеец, мы уже близко.

— Не вижу ни следа жилища.

— Но мы все равно близко. Просто его не разглядеть за всеми этими кустами.

— Быстрей, веди меня на место!

— Сейчас, масса. Ради неба, немного терпения. Торопиться нельзя, нет, нельзя!

Заподозрив предательство, Нелати и слышать не хотел об остановке.

— Помни, раб, чем я угрожал тебе! Немедленно веди меня к их укрытию!

— Ну, тогда, масса индеец, идти нужно осторожно, или масса Уоррен встревожится. Он пуглив, как кролик, и может застрелить нас прежде, чем мы что-то заметим, — если подумает, что мы пришли за девчонкой.

Спутник негра молча согласился с этим предостережением, и они обогнули возвышение, дойдя до места, где оно обрывалось, словно в глубокую пропасть.

Здесь Хромоногий лег на землю и знаком предложил индейцу сделать то же самое.

Нелати послушался, по-прежнему внимательно следя за негром, и был все время начеку.

Негр осторожно развел ветки куста и знаком предложил молодому индейцу заглянуть в отверстие.

Тот послушался.

Перед его глазами оказался вход в пещеру или грот. Воткнутый в землю перед входом сосновый факел частично освещал внутренность пещеры.

Свет заслоняли кусты, и он становился виден, только когда раздвигали ветви.

Внутри находилась Сансута. Она спала на постели из мха.

За ней на большом камне сидел Уоррен Роди!

Нелати готов был броситься вперед, но негр остановил его, схватив за руку.

— Еще рано, масса, — прошептал Хромоногий. — Он застрелит тебя, не успеете вы сделать и двух шагов, да и старому негру не уйти. Позволь мне заговорить с ним. Я подам массе Роди условный знак, а потом выведу его к тебе. Разве это не лучший план, чтобы справиться с ним?

— Я не могу отпустить тебя. Убери руку! Пусти меня!

— О, масса, я погибну. Разве ты не понимаешь, что не успеешь до него добраться? Он тебя увидит и застрелит. План старого негра лучше. Позволь мне выманить лису из норы!

Хромоногий говорил разумно. Нелати мог легко убить Уоррена с того места, где сидел, но присутствие сестры, приказ Вакоры и нежелание проливать кровь удержали его руку.

— Хорошо, действуй, но при одном условии…

— При каком условии, масса индеец? Назови, и я его выполню.

— Ты отведешь его от сестры и выведешь сюда, на открытое место — и будешь говорить так громко, чтобы я слышал каждое слово. Иди!

— Иду, масса.

— Смотри!

Нелати похлопал по стволу ружья. Негр понял намек.

— Клянусь, масса, я все сделаю, как нужно. Старый негр не хочет получить пулю в спину. Клянусь сделать, как ты сказал!

С этим заверением он встал и смело прошел через кусты, а Нелати скрылся за ними.

Уоррен сразу вскочил и крикнул:

— Кто там?

— Тише, масса Уоррен! Это только я, Хромоногий.

— Подойди, Хромоногий.

— Нет, масса Уоррен, вы выйдите сюда. Я хочу поговорить с вами так, чтобы не беспокоить молодую девушку. Я хочу вам кое-что показать.

Торопливо посмотрев на спящую девушку, Уоррен вышел из пещеры.

И у входа неожиданно встретился с Нелати.

— Нелати!

Взрывом дьявольского смеха ответил на это восклицание Хромоногий.

— Хе! хе! хе! Хо! хо! хо! О, ничего лучше этот старый негр не делал! Ах, пришло наконец время! Хо! хо! Масса Уоррен, хотите опять пнуть старого пса негра? Что еще отнести индейской девушке? Ха! ха! ха! Как здорово! Ну, теперь оставлю друзей наедине! Но не ссорьтесь, пожалуйста, не ссорьтесь! Помните, масса Уоррен, помните старого Хромоногого до своего смертного часа!

С этими словами негр побежал и скоро скрылся за кустами.

Уоррен стоял, в бессильном гневе скрежеща зубами. Он понял, что попал в ловушку Хромоногого.

Нелати не пошевелился.

Снова молодой Роди позвал его по имени:

— Нелати!

— Да, Нелати. Брат Сансуты — твоей жертвы! Разве мой вид превратил тебя в камень? Неужели твое сердце так застыло, что не может вздрогнуть?

Уоррен коротко, насмешливо рассмеялся.

— Уходи отсюда, — сказал он. — Я ни перед кем не обязан отчитываться в своих действиях.

— Нет, обязан — перед Великим Духом, твоим и моим богом!

— Тьфу! Уходи, говорю!

— Я разобью тебе голову, если сделаешь хоть шаг. Нелати вождь, и его нужно слушать.

— Ну, тогда говори.

— Ты когда-то говорил, что ты мой друг. Нелати вырывает дружбу с тобой из своего сердца и бросает ее на ветер. Ты убийца, вор! Ты убил моего отца, украл мою сестру! Как ты на это ответишь?

— Никак.

— Ты прав. Ничто не может загладить преступление обмана, предательства, убийства и грабежа! Идем со мной!

— Правда? Куда же?

— К нашему вождю — к Вакоре!

— Пленником?

— Да!

— А кто меня захватит в плен?

— Я!

— Ты! — насмешливо произнес Уоррен.

— Да. Минуту назад твоя жизнь была в моих руках. Ты еще жив только потому, что я не желаю убивать тебя в присутствии сестры. Твой собственный раб предал тебя. Теперь ты в моей власти. Вакора вынесет тебе приговор, и этим приговором будет смерть.

Уоррен прыжком добрался до Нелати; тот, выронив ружье, схватился с ним.

Началась напряженная схватка.

Молодые люди были примерно равны ростом и силой, и каждый знал, что борьба идет не на жизнь, а на смерть. Уоррен, благодаря неожиданности, вначале имел некоторое преимущество, но индеец быстро пришел в себя, из-за большей выносливости.

Чувство жалости исчезло из его груди. Соблазнитель сестры в его руках.

Нелати собирался взять его в плен, теперь он решил убить его.

Индеец сделал несколько безуспешных попыток вытащить томагавк, а Уоррен старался не дать ему возможности воспользоваться оружием.

Они продолжали бороться, не произнося ни слова. Слышалось только их тяжелое дыхание, когда они катались в траве.

Наконец Нелати удалось прижать противника под собой. Одной рукой он удерживал Уоррена, другой схватил томагавк.

В этот момент Уоррен сделал сверхчеловеческое усилие, сбросил семинола и с быстротой молнии схватил с земли ружье.

Нелати отлетел и упал на землю.

Еще мгновение, и его тело пробьет пуля.

Неужели эхо ответило на взведенный курок ружья Уоррена?

Это была последняя мысль в сознании соблазнителя. В следующее мгновение он превратился в труп.

Пуля пробила ему голову. Она вылетела из ружья Марокоты, который появился в момент падения Нелати. Прежде чем индейцы смогли обменяться хоть словом, пронзительный крик прозвучал в их ушах; сквозь кусты прорвалась девушка и бросилась на тело Уоррена.

Это была Сансута!

Воздух заполнился ее жалобами; она целовала холодный лоб негодяя, тысячью ласковых слов упрашивала его вернуться к жизни!

Нелати подошел и осторожно поднял ее на ноги. Он собирался обратиться к ней, но отшатнулся в ужасе.

Дикие, лишенные выражения глаза и бессмысленная улыбка сказали ему правду.

Сансута лишилась рассудка.

Глава XXVIII СРАЖЕНИЕ ЗА ОГРАДОЙ

В ту же ночь индейцы под предводительством Вакоры штурмовали ограду на холме.

Битва была долгой и ожесточенной, но в конце концов укрепление было взято.

Как ни храбро сражались поселенцы, им противостоял решительный и неумолимый враг.

Как только падал один краснокожий воин, его место занимал другой, а из тьмы поднимались новые легионы, стремясь отомстить за погибших.

Белые женщины заряжали ружья, они помогали мужьям и братьям в смертельной схватке. Но доблесть не спасала — поселенцы были обречены.

Никогда Элайас Роди не действовал так энергично. Он казался вездесущим, подбадривал и вдохновлял осажденных. Многие до того его осуждавшие воздавали ему должное за храбрость. Казалось, он зачарован, он показывался всюду, где свистели пули, но оставался невредимым.

Все его надежды теперь сосредоточились на одном; мужество, которым он, несомненно, обладал, подкрепленное сознанием страшной ответственности, делало его поведение героическим.

Его дочь, кроткая и ласковая Элис, проявила себя не менее храбро. Она взяла под свой присмотр раненых. Она, которая в другое время упала бы в обморок при виде крови, перевязывала страшные раны и всю ночь, спокойная и мужественная, провела у постели умирающих, поддерживаемая сознанием долга.

Но что могут сделать храбрость и мужество против подавляющего преимущества в числе?

Ограду наконец захватили, а за ней и дом, который немедленно вспыхнул.

Ужасная бойня ожидала тех, кто не смог убежать и остался во власти свирепых нападающих.

Наихудшие страсти проявлялись в самой жестокой форме, и беспомощные напрасно пытались разжалобить мстителей.

Луна осветила страшную сцену.

Трупы индейцев и поселенцев, их жен и детей усеивали все огороженное пространство на холме.

Пламя горящего дома добавляло сцене ужаса.

Некоторым колонистам удалось убежать, но их преследовали безжалостные враги.

Большинство спасшихся погибло во время бегства.

С мстительными криками индейцы повсюду искали Элайаса Роди, но не смогли его найти. Удалось ли ему бежать? Казалось, что так, потому что и среди убитых тело его не было обнаружено.

Дочь его тоже исчезла.

Но Вакора считал, что пока жив Роди, он не отомстил за смерть Олуски. Тщетно он посылал одного воина за другим на поиски исчезнувшего.

Все возвращались с одним и тем же ответом. Белый вождь не найден.

Разгневанный тем, что его лишили возможности отомстить, Вакора собрал своих воинов и вернулся вместе с ними в лагерь индейцев.

После их ухода за оградой все затихло, и наступившая тишина была еще страшней недавнего шума битвы.

Мертвые остались лежать под ночным небом.

Сперва их покой никто не нарушал.

Время от времени над остатками дома поднимались последние языки пламени и бросали причудливые отсветы на эту сцену, обнажая ее ужасы.

Потом послышались новые звуки, постепенно все приближающиеся. Это был вой тощих флоридских волков, почуявших добычу.

Вскоре они уже блуждали за оградой и ссорились из-за трупов. Наутро к волкам присоединились стервятники, ожидая своей очереди получить добычу.


Куда девался Элайас Роди?

Он и в самом конце проявил свое вероломство.

Вакора и его воины искали Роди повсюду, но не смогли его найти.

А он был совсем рядом.

Во время последней атаки краснокожих он был ранен, не серьезно, но достаточно, чтобы почувствовать слабость и головокружение. Он понимал, что нельзя больше надеяться на успех, и решил любой ценой спасти свою жизнь.

В дыму и смятении ему нетрудно оказалось отойти от сражающихся. Вспомнив просторный подвал, который он приказал вырыть под домом, Роди незаметно направился туда.

Перед входом в подвал он помедлил. Его остановила мысль об Элис. Но потом он решил, что не может ей помочь; полуослепший от собственной крови, он, спотыкаясь, спустился в подвал и без сознания упал на пол.

Торжествующие крики победивших индейцев, горящее здание, вопли раненых и предсмертные стоны беззащитных женщин и детей; когда они вручали свои души небу, — ничего этого Элайас Роди не видел и не слышал.

Под собственным горящим домом, чудесным образом защищенный толстыми бревнами фундамента, которые закрыли его убежище, он лежал долго, не в состоянии ни думать, ни чувствовать.

И когда наконец он пришел в себя и выбрался на поверхность, взошедшее солнце освещало почерневшие руины.

Роди содрогнулся при виде открывшегося зрелища.

Думая об ужасах, вызванных его эгоизмом, он понимал, что заслуживает тысячи смертей.

Угрызения совести причиняли ему гораздо большие мучения, чем физическая боль. Но эти угрызения были по-прежнему эгоистическими.

Слишком слабый, чтобы уйти, Роди стонал от сознания собственного бессилия и чувства безысходности.

— Десять тысяч раз буду я проклят за это. Какой я был глупец, слепой, потерявший голову глупец! Все желания могли бы исполниться, все надежды осуществиться, если бы нетерпение меня не ослепило и не лишило осторожности. Пусть дьявол тьмы овладеет этими краснокожими…

Невозможно сказать, долго ли продолжалась бы эта нечестивая тирада. Заглушила ее физическая боль. Слабым голосом Роди воскликнул:

— Воды! Воды!

Вокруг было в изобилии крови, но ни капли воды.

Другие в течение этой ужасной ночи тоже молили о воде, но ответом служила все та же мрачная тишина.

Они умерли в страданиях. Почему он должен спастись?

— Ну, тогда пусть приходит смерть. На мою долю выпали ужасные мучения — она не может быть страшней…

Но и в этом, как и во многом другом, он ошибался.

На холме показалась какая-то уродливая, почти нечеловеческая фигура. Наклоняясь, она осматривала трупы, и на ее отвратительном лице отражалась дьявольская радость.

Это был почти не человек!

Ужас из ужасов, он грабил мертвых!

Роди увидел его, но снова потерял сознание.

А мародер продолжал свое отвратительное занятие, сопровождая все действия хриплым голосом, напоминающим клекот стервятников.

— Хе! хе! хе! — хихикал он про себя. — Неплохая добыча — и от белых, и от краснокожих. Благословенна будь их вражда! О, старый негр рад, так рад! Но где же он — где он? Если я его не найду, значит все было напрасно.

Хромоногий — это был именно он — продолжал упорные поиски, осматривая тела, снимая с них украшения, переходил от одного мертвеца к другому, но оставался неудовлетворенным.

Кого он искал?

И тут от груды тел послышался слабый голос:

— Воды!

Негр вздрогнул и испустил торжествующий вопль.

Он узнал голос Элайаса Роди, человека, которого он искал.

И когда Роди пришел в себя, он увидел над собой уродливое лицо, которое заставило его вскрикнуть от ужаса!

Глава XXIX РАДОСТЬ ДЬЯВОЛА

— Я вас нашел, верно?

— Хромоногий!

— Да, я Хромоногий!

— Ради любви Господа, каплю воды, одну каплю воды!

— Если бы все это место было озером, я бы не дал вам ни капли.

— Что это значит, Хромоногий?

— Ха! Время, которого я долго ждал, наконец пришло! Знаете ли вы, где ваш сын Уоррен?

— Слава богу! Он далеко отсюда и в безопасности!

— Ха! ха! ха! В безопасности! Да, в полной безопасности, с большой дырой в голове!

Элайас Роди с трудом сел и посмотрел на говорящего.

— Он умер?

— Да, умер! И я привел его к смерти! Ха! ха! ха!

— Кто ты? Ад выпустил дьявола, чтобы издеваться надо мной?

— Может, так оно и есть. Кто я? Разве вы не узнали меня, Роди? Масса Роди?

— Нет, дьявол! Я тебя не знаю! Мой сын мертв! Боже! Чем я заслужил это?

— Чем заслужил? Чем заслужил? Вы делали самые ужасные вещи, на которые способно черное сердце белого человека, но настал наконец день расплаты! Значит, вы меня не узнаете?

— Уходи, дьявол, дай мне умереть в мире!

— В мире! Нет, вы умрете так, как заставляли жить других, — в боли и страданиях! Когда уже не сможете слышать голос негра, он будет шипеть вам в уши, чтобы этот голос достиг вашей бессмертной души в последние минуты вашей жизни!

— Кто… кто ты?

— Я Рюбен, сын Эстер!

— Эстер?

— Да! Эстер, рабыни вашего отца! Это вы стали причиной ее смерти! Теперь узнаете меня?

Роди застонал.

— Это вы из забавы прострелили мне ногу, когда я был еще мальчишкой. Все эти годы я был рядом с вами, но вы меня не узнавали. Ведь я слишком ничтожен — такой джентльмен, как вы, не может меня заметить. Но у меня хорошая память, я дал клятву и сдержал ее. Моя мать была рабыня, но она была моя мать, а я, хоть и черный человек, но я человек, пусть даже вы и такие, как вы, так не считают! Теперь вы меня узнали?

Роди молчал.

— Когда я вынужден был, хромая, уйти с плантации вашего отца, я был еще мальчишкой, но мальчишка тоже может ненавидеть жестоких масса, как ненавидит сейчас хромой негр Элайаса Роди. Дни и годы прошли с тех пор, но ненависть не оставляла меня. И теперь я счастлив: умирающий плантатор в руках низкого раба. Не бойтесь! Я не подниму руки, чтобы помочь вам умереть. Буду только сидеть и смотреть, как ваша черная душа будет расставаться с телом. Это принесет мне радость!

— О, дьявол! — воскликнул раненый, страдая от нестерпимой боли.

— Дьявол? Да, я дьявол, и вы сделали меня таким!

Негр, как и сказал, сел рядом с Роди, приблизился к умирающему, и ужасная злорадная ужимка искривила его губы.

Он продолжал смотреть, пока лицо жертвы не посерело и некогда яркие глаза не потускнели и не затянулись пеленой смерти.

Крики стихли, и раздавались одни лишь жалобные стоны:

— Помогите! Помогите! Воды! Воды! У меня горит душа! Дьяволы! Демоны! Прочь! Прочь! Отпустите меня! Уберите с моего сердца свои горящие руки! Отпустите! Ах! Какой ужас!

Затем и стоны прекратились. Элайас Роди умер.

Негр без всякой жалости смотрел на агонию врага, слушал его предсмертные вопли, а когда душа отлетела, сжал кулаки и, торжествуя, встал над бесчувственным телом.

И в этот момент на сцене появился новый персонаж.

На небольшом удалении от этого места стоял человек, опираясь на ружье, и разглядывал дымящиеся руины. Он стоял уже какое-то время, но не подозревал, что на холме есть еще кто-то живой.

Но вот внимание его привлек Хромоногий. Негр, убедившись в смерти своего врага, не мог больше сдерживать свою свирепую радость, принялся приплясывать, выкрикивая при этом:

— Хо! хо! Мертв! Какое развлечение для старого негра! Только подумать, что это старый негр послужил причиной войны между белыми и краснокожими! Ха! ха! ха! Это слишком хорошо, чтобы в это поверить! Но это правда! Это правда! Закончив эту речь, чудовище неожиданно подпрыгнуло в воздух и упало замертво лицом вниз.

Из спины его торчал длинный охотничий нож.

— Будь ты проклят, черный пес! Если ты послужил причиной одной войны, то к другой уже не сможешь приложить руку! Я поклялся не проливать кровь белых и не поднимать оружие против краснокожих, но черная кровь в мои условия не входит!

Говоря так, Крис Кэррол выдернул свой нож из тела негра и хладнокровно ушел с этого места.

Глава XXX ЛИШЕННЫЙ РАДОСТИ МЕСТИ

Добравшись до лагеря, Вакора распустил воинов и в одиночестве вошел в свой вигвам.

Остаток ночи он провел в размышлениях.

Неужели кровь белого человека в жилах заставляла его думать о бойне, которую он приказал устроить и в которой сам принял участие?

Странное несоответствие природы.

Героический вождь, все еще в воинской раскраске народа своего отца, не мог сдержать дрожь, вспоминая последние несколько часов.

Дух матери, казалось, возник перед ним; глаза у нее печальные и укоризненные, на сердце камень.

— Это были люди моей расы и твоей тоже, ты принес их в жертву своей мести.

Так, казалось, она говорила.

Голова Вакоры упала на грудь. Он тяжело вздохнул.

Долго продолжал он мрачно размышлять, и мысли его были тяжелей свинцового грузила.

Медленно ползли ночные часы, но он не шевелился. Страх и недобрые предчувствия заполнили сердце воина.

— Я все это сделал ради лучшего, — говорил он. — Свидетель мне Великий Дух — ради лучшего! Ради будущего народа моего отца я закрыл свое сердце для жалости. Не только из-за наших нынешних несчастий призывал я своих людей к убийствам. Они должны начать великое дело возрождения народа уверенными в своих силах, убежденными в своей непобедимости…

Подобно всем легковозбудимым натурам, Вакора поддался приступу уныния. Когда не нужны были действия, возбуждение спадало, светлая надежда сменялась мрачными сомнениями.

Солнце высоко поднялось в небе, когда он шевельнулся и попытался стряхнуть тяжелые мысли. Сделав усилие, он вышел из вигвама, чтобы посовещаться с воинами своего племени. А когда вышел, увидел медленно приближающегося Марокоту. Спящая ненависть мгновенно пробудилась. В глазах молодого индейца он прочел, что у того есть новости.

— Говори. Ты нашел его?

— Да. Он найден!

— Я имею в виду Уоррена Роди. Не ошибись, Марокота. Скажи мне снова, что Уоррен Роди найден.

— Он найден!

— Тогда все хорошо. Быстрей приведи его ко мне — я хочу взглянуть в лицо этому бледнолицему псу!

Марокота ничего не ответил и стоял неподвижно.

— Ты меня слышал? Приведи ко мне этого пса. Глаза мои жаждут увидеть его лицо. Я хочу видеть, как он побледнеет от страха, как будет дрожать передо мной.

Марокота продолжал молчать.

— Клянусь Великим Духом, Марокота, почему ты не идешь за ним? Почему ничего не отвечаешь мне?

— Марокота страшится твоего гнева.

— Ты, индейский воин, боишься? Что это значит?

— Что я ослушался твоего приказа.

— Ага, несчастный, я понял! Ты нашел его, но он сбежал!

— Нет…

— Но что тогда? Говори! Он победил тебя? Оказался слишком силен? Тогда призови наших воинов, и даже если это будет стоить жизни всем индейцам Флориды, он должен быть пойман! Отвечай мне, или я накажу тебя!

— Марокота заслуживает наказания.

Молодой вождь, теперь уже основательно разозленный, бросил свирепый взгляд на потупившегося индейца. Вакора едва сдерживался, чтобы не бросить Марокоту на землю. С огромным усилием он заставил себя сказать:

— Больше никаких загадок! Говори! Где он?

— Он мертв!

Вакора сделал шаг к нему и воскликнул:

— Ты убил его?

— Да, я!

Марокота стоял, бесстрашно ожидая удара.

С проклятием Вакора бросил свое оружие на траву.

— Несчастный! — воскликнул он. — Ты лишил меня радости мести! Пусть рука, которая отняла у него жизнь, вечно висит у тебя на боку неподвижно! Пусть — о, будь ты проклят!

Марокота опустил голову на грудь. Он не смел встретить гневный взгляд вождя, боялся его больше, чем удара томагавка.

Некоторое время оба молчали, и Вакора нервно расхаживал взад и вперед, как тигр в клетке.

Глава XXXI ПЕЧАЛЬНОЕ ЗРЕЛИЩЕ

Немного погодя вождь остановился перед молчащим воином.

— Расскажи, как это случилось, — сказал он, очевидно, успокаиваясь. — Рассказывай все, как было!

Марокота поведал ему обо всем.

— Значит, ты выстрелил в чудовище, чтобы спасти жизнь Нелати?

— Да.

— А он? Где Нелати?

— Недалеко. Вместе с Сансутой. Вон они идут!

Вакора посмотрел в указанном направлении и увидел приближающихся брата и сестру.

Вздох, больше похожий на стон, вырвался из его груди.

Прекрасная девушка, теперь бледная и печальная, склонив голову на плечо Нелати, казалось, поглощена рассматриванием полевых цветов, которые держала в руке. Другие цветы были вплетены в ее волосы.

Только так брату удалось увести ее с того места, на котором погиб ее соблазнитель. Он уговаривал ее, как мог, каждый раз останавливаясь и позволяя ей срывать цветы, растущие вдоль тропы.

Подойдя к Вакоре, Нелати протянул к нему руки, и двоюродные братья со слезами на глазах обнялись.

А Сансута не отрывала глаз от букета. Беспокойными движениями она непрерывно перебирала цветы, напевая печальную индейскую песенку.

— Нелати, — сказал Вакора, — какое печальное зрелище!

— Тише! Сейчас она успокоилась! Дважды за утро у нее были приступы плача и отчаяния. Видишь, она не замечает нашего присутствия. Марокота рассказал тебе?

— Рассказал все! Я с радостью — и теперь, когда увидел ее, в десять тысяч раз охотней! — отдал бы собственную жизнь, чтобы отобрать жизнь проклятого мерзавца!

— Судьба решила по-иному!

— Да, это так! Но что делать с нею? Она не может здесь оставаться. Мы вступили на тропу войны. Ее вместе с остальными скво нужно увести в наш поселок.

— Тогда я ее отведу: со мной она спокойна. Но я не буду отсутствовать долго. Я жажду действий.

— Да будет так!

Нелати повернулся к сестре и взял ее за руку, но тут появился воин, крича на бегу:

— Хорошие новости! Найдено тело белого вождя Роди, и…

Слишком поздно увидел он предупреждающий жест.

Сансута услышала роковое имя.

Отбросив цветы, она принялась дико кричать. В отчаянии она бросалась то к родному, то к двоюродному брату, которые оба стояли неподвижно, ошеломленные ее глубоким горем.

— Куда вы его спрятали? Отдайте его мне! Вы не должны его убивать. Нет, нет, нет! Я вам говорю: не причиняйте ему вреда! Уоррен! Уоррен! Это Сансута! Убийцы! Вы хотите убить мою любовь? Он вам ничего плохого не сделал. Возьмите мою жизнь, не его! Уоррен, Уоррен! О, не прячьте его от меня! Смотрите, у вас на руках его кровь! Глаза его закрылись, он умер! Это вы убили его! Нет, нет, не подходите! Я не позволю вам притронуться ко мне кровавыми руками. Назад! Назад! Я найду его! Нет, вы сначала должны убить меня! Я найду Уоррена Роди! На помощь! На помощь! Спасите меня от его убийц! Помогите найти моего убитого возлюбленного!

Эти крики вселяли ужас в сердца тех, кто их слышал. А девушка рванулась и побежала в лес.

По знаку Вакоры Нелати бросился за ней.

— Пусть молния сожжет тех, кто привел ко всему этому! Как я глуп был, когда чувствовал жалость к бледнолицым. Ничто не может отомстить за такое! Клянусь мстить, и месть моя будет такой ужасной, что сегодняшняя ночь покажется всего лишь насмешкой!

С этими словами молодой вождь торопливо ушел, сопровождаемый Марокотой и вестником.

Глава XXXII ПОЩАДИ ЕЁ! ПОЩАДИ!

Возможность для мести представилась немедленно.

На площадке, окруженной индейскими вигвамами, под охраной нескольких воинов стояла группа бледнолицых пленников.

Она состояла из нескольких мужчин и девушки.

Вакора остановился, разглядывая эту группу. Лицо его озарилось свирепой радостью.

Один из вождей сообщил, что пленники были захвачены, когда пытались скрыться в соседнем лесу.

— Что нам с ними делать? — спросил он.

— Они будут подвергнуты пытке!

— А девушка?

— Она тоже умрет! Кто она?

— Не знаю.

Обратившись к Марокоте, Вакора повторил вопрос.

Марокота тоже не знал пленницу.

Вождь приказал подвести ее к себе.

Хотя девушка явно страдала от усталости и горя, она приблизилась гордой и грациозной походкой. Подойдя к Вакоре, она со скромной храбростью посмотрела ему в лицо.

— Кто ты? — спросил он.

— Твоя пленница!

— Когда тебя схватили?

— Часа два назад!

— Ты пыталась бежать?

— Да!

— А кто твои спутники?

— Я знаю о них только, что это жители поселка. Они были добры ко мне и пытались помочь спастись.

— Ты знаешь свою судьбу?

Она печально ответила:

— Я не жду милости.

Вакора, пораженный таким ответом, почувствовал к отважной пленнице интерес, который не смог бы объяснить.

— Тебя научили относиться к краснокожим как к безжалостным дикарям?

— Не безжалостным, только мстительным.

— Значит, ты признаешь, что у нас есть основания для справедливой мести?

— Я так не говорила.

— Но намекнула.

— У всех есть враги. Истинно велики только те, кто умеет прощать.

— Но дикари должны действовать в соответствии со своими инстинктами.

— Дикари — да! Но люди, умеющие отличать добро от зла, должны действовать по велению разума.

— Если я пощажу тебя, ты по-прежнему будешь считать меня дикарем?

— Моя жизнь ничего для меня не значит. Те, кого я любила, мертвы.

— Твоя мать?

— Она умерла, когда я была ребенком.

— Отец?

— Был убит прошлой ночью.

Вакора, казалось, задумался, потом как будто про себя сказал:

— Такая юная, однако не боится смерти.

Девушка услышала это и ответила:

— Несчастные приветствуют смерть!

— Несчастные?

— Я тебе сказала, что все, кого я любила, погибли.

— Да, смерть ужасна.

С грустной улыбкой девушка спросила:

— Правда?

Вакора был задет. Бесстрашный вождь почувствовал симпатию к девушке. У него возник еще один вопрос, и он его немедленно задал:

— Как тебя зовут?

— Элис Роди.

С криком дьявольской радости он схватил девушку за руку.

— Ты! Дочь проклятого человека, сестра демона в человеческом облике? Клянусь Великим Духом над нами, клянусь пеплом своих предков, ты умрешь! Я собственной рукой нанесу смертельный удар!

Произнеся эти слова, он извлек нож и готов был пронзить сердце Элис, когда кто-то перехватил его руку и вождь услышал голос, полный боли:

— Пощади ее! О, пощади! Возьми за нее мою жизнь!

— Нелати?

— Да, Нелати, твой брат, твой раб, если хочешь, только оставь ей жизнь.

— Ты забыл, как ее зовут!

— Нет, нет, я слишком хорошо знаю ее имя.

— Ты забыл, что ее отец послужил причиной всех несчастий!

— Нет, не забыл. Я и это помню.

— Что ее брат — похититель Сансуты…

— Нет, Вакора, я все помню!

— Тогда ты лишился разума, если просишь пощадить ее. Она должна умереть!

— Я не безумец. О, Вакора, на коленях умоляю пощадить ее!

— Встань, Нелати. Сын Олуски ни перед кем не должен преклонять колени. Благодаря твоему заступничеству, она останется жить.

Нелати встал.

— Ты поистине наш вождь, Вакора, сердце твое открыто и щедро.

— Подожди, ты неправильно меня понял. Я сохраню ей жизнь, но «око за око»: она испытает то же, что испытала Сансута. Я сохраню ей жизнь, но не честь!

— Вакора!

— Я сказал. — Он повернулся к собравшимся воинам, которые изумленно наблюдали за этой сценой. — Это дочь нашего врага Элайаса Роди. По просьбе Нелати я сохраняю ей жизнь. И отдаю ее племени: поступайте с ней, как хотите!

Нелати встал перед подходившими воинами.

— Назад! — воскликнул он. — Первый, кто коснется ее, умрет!

Вакора взглянул на брата. Изумление боролось в его груди с гневом.

— Не обращайте на него внимания, он безумен!

— Нет, не безумен!

— Тогда говори: в чем дело?

— Я люблю ее! Я люблю ее!

Девушка, которая все это время стояла неподвижно, как статуя, опустилась на землю и закрыла лицо руками.

Для Вакоры слова Нелати были не менее удивительными. Повернувшись к дрожащей девушке, он сказал:

— Ты слышала слова Нелати. Он тебя любит.

Девушка негромко ответила:

— Слышала.

— Он любит тебя. Вакора тоже любил. Его любовь растоптал твой негодяй-брат! Но я прислушаюсь к словам Нелати. Я выполню его просьбу. Тебе сохранят и жизнь и честь, но ты останешься пленницей. Уведите ее!

— А эти люди? — спросил воин, указывая на остальных пленников.

Сердце Вакоры, тронутое на мгновение мольбой брата и героическим поведением Элис Роди, снова ожесточилось.

— Они умрут — без пыток, но немедленно. Расстреляйте их!

Храбрых поселенцев, которые не просили о пощаде, увели.

Нелати подошел к девушке и протянул руку, собираясь увести ее. Она с дрожью отпрянула и с выражением горя пошла одна. Вакора, оставшись в одиночестве, опять задумался. Он расхаживал взад и вперед перед своим вигвамом.

Вскоре в лесу раздалось несколько гулких выстрелов. Пленники были навсегда избавлены от всех земных забот.

Глава XXXIII РАЗВАЛИНЫ СРЕДИ РАЗВАЛИН

Индейский лагерь вблизи залива Тампа был свернут. Женщины и дети, в сопровождении нескольких воинов, ушли в поселок.

Вместе с ними пленницей ушла и Элис Роди.

Вакора, Нелати и остальные воины присоединились к союзу племен, и вскоре война разгорелась по всему полуострову.

Какое-то время племена семинолов вели бродячую жизнь. Попеременные успехи и поражения требовали от них неусыпной бдительности и постоянной смены мест.

Поэтому двоюродные братья лишь изредка посещали поселок, в котором жили женщины и дети.

У Сансуты приступы безумной ярости случались редко. Обычно она была молчалива и печальна, бродила в окрестностях, погруженная в свои спутанные мысли.

Элис, хотя и оставалась пленницей, могла ходить куда вздумается. У бедной девушки после потери отца и брата не было стремления вырваться на свободу. Ее охватило равнодушие ко всему на свете.

Она ни с кем, кроме Сансуты, не разговаривала, и лишившаяся рассудка жертва бессердечного эгоизма ее брата, казалось, одна была способна вызвать в ней интерес.

Нелати в своей любви к бледнолицей девушке ничего не добился. Она лишь печальной улыбкой отвечала на терпеливое поклонение юноши.

В те редкие перерывы, какие допускала война, Нелати приходил в поселок и становился буквально рабом Элис; тысячью способов пытался он заслужить ее внимание.

Но до сих пор все было безуспешно.

Напрасно вставал он на рассвете и уходил в леса, чтобы раздобыть для нее самые яркие птичьи перья или нарвать редких цветов.

Когда он приносил ей подарки, она равнодушно благодарила его и разглядывала их без всякой радости.

Одинаково равнодушной она оставалась к его непрестанным заботам о ее удобствах, и, казалось, не обращала никакого внимания на его присутствие и на его страсть.

И он ни о чем не говорил с нею.

Признание в любви было вырвано у него стремлением спасти ее жизнь — и с тех пор больше никогда не повторялось.

Он чувствовал, что его страсть безнадежна, но не отказывался от нее.

Но для Сансуты Элис оказалась поистине ангелом-хранителем.

Вначале индианка уходила от осторожной нежности, которую проявляла бледнолицая, и, казалось, пугалась ее голоса. Однако со временем, покоренная волшебством доброты, она стала искать общества пленницы и в ее присутствии казалась счастливой.

Они часто вдвоем уходили из поселка и в каком-нибудь укромном месте проводили часы: Элис в молчаливых раздумьях, Сансута — в детских забавах; она нанизывала бусы или собирала букеты диких цветов, перевязывая их лианами.

Любимым их местом стала старая крепость.

Они молча сидели в развалинах, каждая занятая своими мыслями.

Так спокойно и размеренно проходила их жизнь, а вокруг бушевала война.

Но первый приступ бури миновал и сменился периодом временного затишья.

Бледнолицые оставили небольшие поселения и отдельные плантации и в соседних городах ждали прибытия армейских правительственных частей, которые направлялись на полуостров.

Индейцы использовали этот промежуток для общих встреч и выработки лучшей организации.

Нелати и Вакора вернулись домой — именно так называл теперь Вакора место, где постоянно проживало племя Олуски.

Потребности войны вынудили его воинов отказаться от поселка, в котором жил отец Вакоры, и теперь два племени — Олуски и его собственное — слились и образовали мощный союз.

Чувства вождя к пленнице разительно переменились. Он больше не хотел причинить ей вред, и, если бы она попросила освободить ее, он согласился бы.

Но какая польза от свободы для бездомной?

Когда-то пленница была предана своему дому. Теперь, когда родственники погибли, а дом сгорел, ей было безразлично, где жить.

Подобно несчастным, о которых рассказывает история, чье заключение пережило память о прошлом, чьи друзья и родственники утонули в море забвения, Элис Роди боялась свободы, она предпочитала плен неведомому будущему, в котором никто не ждал ее возвращения и никакой друг ее бы не встретил.

Надежда, это самое ценное сокровище несчастных, больше ей не принадлежала.

Но в сердце ее проникло ощущение безопасности, почти удовлетворения. Время начинало заглаживать нанесенную ей ужасную рану.

Удивительное превращение произошло с некогда пылкой девушкой, проявившей такую энергию и мужество в опасности.

Так думал молодой вождь Вакора.

Для Нелати тоже наступило время покоя, но покоя печального. У девушки не было сил избегать его преданного поклонения, и она покорно принимала его, но никак не подбадривала.

Однажды солнечным днем Сансута в сопровождении Элис направилась в развалины крепости.

Придя туда, Сансута занялась вышиванием сумки. Элис, сев на камень, следила за действиями своей подруги.

Индианка, сидя рядом с бледнолицей, казалось, вот-вот потеряет сознание. За последние несколько недель она очень похудела, и ее впалые щеки покрывал лихорадочный румянец.

— Положи голову мне на колени, Сансута!

Говоря это, Элис осторожно прикоснулась к бедняжке рукой.

— Я устала… так устала! — сказала Сансута.

— Не нужно уходить так далеко. Нужно поискать другое место, поближе к поселку.

Казалось, индейская девушка ее не слышит, она стала негромко напевать. Неожиданно она замолчала и посмотрела в лицо спутнице.

— Прошлой ночью мне снился сон. Я была в другой земле и шла по лесистой тропе. Все вокруг было усеяно прекрасными цветами. По обе стороны от тропы росли замечательные растения, и вокруг летали яркие бабочки. Были птицы с золотым и серебряным оперением! Я услышала музыку. Это была земля Великого Духа? Как ты думаешь?

— Кто знает? Может быть.

— Там я встретилась с отцом. Он был не суровым воином, как всегда; отец был печален и плакал. Почему он плакал?

Элис молчала. Она с трудом сдерживала слезы, услышав этот безыскусный вопрос.

— Увидев, что он плачет, я тоже заплакала и поцеловала его. Он говорил со мной ласково — но почему он плакал?

Спутница продолжала слушать, не отвечая.

— Потом мне снилось… нет, я не могу вспомнить, что еще мне снилось… но там был кто-то еще. Казалось, я и его узнаю — но тут началась сильная буря, все потемнело, и я испугалась. Что это было?

— Увы, Сансута, я свои собственные сны не могу разгадать, тем более твои.

Но Сансута уже забыла о своем вопросе и снова начала негромко напевать. Вскоре она опять замолчала, обняла Элис руками за шею и прошептала, что устала.

Бледнолицая девушка поцеловала ее, и ее слезы упали на щеки Сансуты.

— Почему ты плачешь? Кто тебя обидел?

Если бы Элис смогла облечь свои мысли в слова, она ответила бы: «Весь мир».

Вместо этого она только приласкала свою спутницу, и вскоре та уснула.

Для художника это была бы достойная сцена — прекрасная, печальная и производящая сильное впечатление.

Молодой индеец, который был молчаливым свидетелем ее, должно быть, так и подумал, потому что отвернулся со вздохом.

Этим индейцем был Вакора.

Глава XXXIV СТРАННЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Любовь Вакоры к Сансуте давно сменилась жалостью.

Новое чувство овладело его сердцем.

Из пепла прошлого возродилась новая любовь. Предметом ее стала Элис Роди!

Вначале Вакору восхитило ее мужество. Потом он стал свидетелем ее благоразумия и нежности. И, конечно, он не мог не заметить ее красоты.

Постепенно уважение, которое он испытывал к пленнице, переросло в страсть.

В его груди жалость и любовь поменялись местами. Поменялись местами и вождь с пленницей.

Девушка была свободна, а он стал ее пленником.

Это новое чувство пришло не сразу. Оно росло незаметно и медленно, но неотвратимо.

Одна мысль тревожила Вакору.

Он помнил о том, как Нелати восторгался Элис Роди. Он видел, что девушка остается равнодушной, но не хотел проявлять свое собственное чувство из сострадания к брату Сансуты. Поэтому его любовь была безмолвной, и пленница о ней даже не подозревала.

Но что происходило с ней?

Она тоже изменилась.

Благодаря одному из тех чудесных превращений, на которые способно человеческое сердце, Элис Роди не только смирилась со своей жизнью среди индейцев, но скоро очень заинтересовалась ими, и у нее стали даже появляться приятные мысли.

Как уже говорилось, многие семинолы получили неплохое образование, которое произвело на них очищающее воздействие. Особенно это было справедливо по отношению к молодому вождю Вакоре, и Элис не могла не отметить это про себя.

Первой ее мыслью было: как многого мог бы он достичь, если бы родился среди другого народа. Ей никто не говорил о его матери, но она не сомневалась, что в его жилах течет кровь белого человека.

Кем стал бы этот человек, обладающий умом, рыцарской храбростью и благородством, в обществе, которое развило бы эти его свойства?

Вопрос этот правомерен, если однобоко подходить к цивилизации. Но не следует забывать, что и цивилизация часто приближается к варварству из-за эгоизма и алчности.

Элис для себя находила ответ на этот вопрос, и ответ был благоприятным для молодого вождя.

Но на этом она не останавливалась, а продолжала размышлять о характере Вакоры.

Ей казалось, что его задумчивость происходит от сожалений по поводу войны, которую он ведет, и от благородного энтузиазма, которым полна его душа.

Сердце женщины легко поддается восхищению при встрече с благородным и целеустремленным человеком!

Поэтому вполне естественно, что первоначальное отвращение сменилось в Элис интересом, а интерес перешел в…

Во что?

Элис Роди не находила ответа на этот вопрос. Она избегала поисков ответа и пыталась по-прежнему думать о Вакоре, как о своем похитителе.

Но вскоре думать так стало для нее невозможно.

Ни один Благородный Рыцарь не мог бы вести себя вежливее. Ни один принц не способен быть достойнее своего происхождения. Она много раз восхищалась его умом, мужеством и смелостью. Вакора был проявлением благородства самой природы.

Несколько месяцев привели к удивительным переменам в персонажах нашего рассказа, и к тому времени, как Вакоре пришлось снова возвращаться на войну, и он, и его пленница ощущали странную пустоту в сердце, непривычную, новую, незнакомую.

Нелати, потерявший надежду завоевать сердце бледнолицей девушки и впавший в состояние спокойного отчаяния, ушел вместе с двоюродным братом, надеясь на поле битвы найти выход своей печали.

Судьба его, закутанная в темную загадку будущего, была от него скрыта.

Глава XXXV МИРНОЕ РАССТАВАНИЕ

Лето сменилось осенью.

Состояние несчастной Сансуты ухудшилось.

Ее слабость, постоянно усиливавшаяся, достигла такой степени, что индианка больше не могла посещать свои любимые места с Элис. Больная похудела, лицо у нее осунулось.

Только в темных, блестящих глазах, казалось, еще теплилась жизнь.

Припадки ярости прекратились. Время от времени сознание ее прояснялось, и тогда она проливала потоки слез на плече белокожей подруги. Казалось, только с возвращением болезненного состояния возвращаются к ней мир и спокойствие.

Однажды на закате девушки сидели у входа в жилище Сансуты.

— Смотри, — сказала индейская девушка, — цветы закрываются, птицы улетели в глубину леса. Я все время ждала кого-то, но он не пришел. Ты знаешь, кто это?

— Нет, не знаю.

— Это Уоррен. Почему ты дрожишь? Он тебе не причинит вреда. А ты думала, о ком я говорю?

— Не могу сказать, дорогая Сансута.

— Конечно, ни о ком другом. Я всегда о нем думаю, хотя… — добавила она шепотом, — почему-то не смею позвать его по имени. Боюсь это сделать. Боюсь брата Нелати и двоюродного брата Вакоры. Почему заходящее солнце такое алое? Оно цвета крови — крови — крови! Красный цвет, он и у тебя на руках! Ах, нет, ты не убийца!

— Тише, Сансута, успокойся!

— О, это солнце! Знаешь, мне кажется, я в последний раз вижу, как оно садится. На небе темные полосы и ряды черных туч. Это последний день, последний день!

— Я ничего не вижу, просто наступает вечер.

— Но ты должна слышать! Разве ты не слышишь, как поют призраки на могиле Олуски? Он мой отец. Я слышу пение. Это призыв. Он обращен ко мне. Я должна идти.

— Идти! Куда?

— Далеко. Нет, не нужно прижимать меня к сердцу! Не тело Сансуты покидает тебя — ее душа. В землях счастливой охоты я встречусь с ним.

Немного погодя, она успокоилась; но этот спокойный период быстро кончился, и горячие слезы опять полились на впалые щеки.

Снова разум покинул Сансуту, два или три часа она отказывалась войти в вигвам и беспрерывно бредила наяву.

Элис могла только сидеть рядом с ней и слушать. Время от времени она пыталась успокоить Сансуту, но напрасно.

Постепенно голос Сансуты слабел. Она тяжелей опиралась на руку своей подруги, и глаза ее потускнели. Состояние ее вызывало все большую тревогу. Элис хотела встать и позвать на помощь, но умоляющий взгляд Сансуты остановил ее.

— Не покидай меня! — негромко попросила девушка.

Голос у нее снова изменился. К ней вернулся рассудок, и Элис поняла это.

— Не покидай меня! Я не задержу тебя надолго. Теперь я тебя знаю — мне кажется, я знала тебя многие годы. Ты сестра Уоррена. Сансута лежит на руках его сестры. Ко мне вернулось все ужасное прошлое. Я все помню, но ты не горюй, потому что в сердце у меня теперь мир — даже к тем, кто отнял у него жизнь. Вместе с разумом вернулась способность прощать, и последняя молитва Сансуты такова: пусть те, кто сделал Сансуту такой несчастной, будут прощены.

Говорила она еле слышно, и спутница с трудом разбирала ее слова.

— Поцелуй меня, Элис Роди! Говори со мной! Скажи, что Сансута была твоим другом.

— Была? Она мой друг!

— Нет; скажи — была, потому что я покидаю тебя. Время пришло. Я готова! Последняя моя молитва: жалость и прощение! Жалость и…

Она неслышно шевелила губами, словно продолжая молиться.

Но вот и это движение прекратилось, а с ним кончилась и несчастная жизнь.

Еще долго Элис продолжала держать на руках тело девушки, душа которой отлетела в вечность.

Глава XXXVI СГОРЕВШАЯ ХИЖИНА

Ни во сне, ни наяву призрак Хромоногого не тревожил Криса Кэррола.

Достойный охотник считал, что совершил похвальный поступок, навсегда избавив мир от этого злобного урода.

— Дьявольский черный скунс! Плясать над телами смелых людей, которые погибли в этой проклятой войне! И еще гордиться тем, что приложил руку к развязыванию бойни! Было лишь справедливо отправить его в вечную гибель, и если бы я никогда не сделал ничего полезного для общества, все равно заслуживаю похвалы за эти три дюйма холодной стали, что всадил ему между лопатками.

Так утешал себя Крис, вспоминая страшное происшествие на холме Тампа.

Через несколько дней после битвы он вернулся и обнаружил, что мертвые похоронены, как подобает.

Об этом распорядился Вакора.

Но обгорелые руины дома Роди, однако, вызывали в памяти события той злополучной ночи.

Некоторое время после последнего посещения залива Тампа Криса Кэррола никто не видел. Ни бледнолицые, ни краснокожие не могли обнаружить его местопребывание.

Правда заключалась в том, что охотник рад был уйти от того места, где сцены насилия так задевали его чувства.

Как он сказал, он не хотел сражаться с краснокожими и не мог поднять оружие против бледнолицых.

— Не в природе человека убивать себе подобных, даже если они поступали плохо, если они мне ничего не сделали, а пока меня никто не обижал. Я буду вечно проклят, если подумаю, что виноваты краснокожие, когда они восстали против угнетения и тирании; именно так обращался с ними старый Роди. Конечно, сейчас он мертв, но если говорить правду, он был плохой человек. Нет, их нельзя винить за то, что они сделали — после того, что сделали с ними. У старого негодяя, каким бы он ни был, было одно достоинство — это его подобная ангелу дочь. Где она скрывается? Меня это удивляет, да, удивляет.

Крис не знал о пленении Элис.

Так же неожиданно, как ушел, он вернулся в окрестности залива Тампа.

Он считал, что война переместится в другое место, и по-прежнему хотел держаться от нее подальше.

— Никогда не слышал о такой проклятой войне, — говорил он себе. — Сначала она здесь, потом там, потом ее нигде нет, а потом она снова начинается на прежнем месте, и все так же далеки от ее конца, как я от Гренландии. Будь прокляты все войны на свете!

Вернувшись к заливу Тампа, он обнаружил местность совершенно пустынной.

Большинство зданий и сооружений на плантациях были сожжены. Даже его собственная жалкая хижина сгорела дотла.

— Наверно, это называется превратностями войны, — заметил он, разглядывая руины. — Жалкая была хижина, и я все равно не люблю спать под крышей. Но это был дом. Тьфу! — добавил он после недолгого молчания. — Зачем мне горевать из-за потери такого дома? У меня остаются саванны, где можно спать и охотиться. Если и есть для меня дом, то это только они — раз и навсегда.

Несмотря на весь свой стоицизм, старый охотник вздохнул, поворачиваясь спиной к пепелищу.

На повороте дороги, там, где Хромоногий когда-то встретился с Уорреном, он остановился и снова посмотрел на остатки дома. Он сел на ту самую ограду, на которой когда-то сидел Хромоногий, и погрузился в размышления. И так был поглощен мыслями, что, вопреки своей обычной осторожности, не замечал, как идет время и что происходит вокруг.

И не заметил приближающейся опасности.

Она появилась в виде четверых воинов, которые молча и незаметно подобрались к тому месту, где сидел охотник.

И прежде, чем он обнаружил их присутствие, он стал их пленником.

— Краснокожие! — воскликнул он, пытаясь освободиться.

Индейцы мрачно улыбались, видя его тщетные усилия.

— Клянусь вечностью! На этот раз я попался! Будь проклята моя беззаботность! Почему я не осматривался? Ну, можете смеяться, краснокожие, теперь ваша очередь. Может, следующей будет моя. Что вы делаете?

Не отвечая, индейцы связали ему руки за спиной.

Потом знаками велели идти за ними.

— Ну, что ж, джентльмены, — сказал Крис, — о более молчаливом обществе трудно и мечтать! Иду. Очень обязан вам за ваши усилия, без которых, впрочем, мог бы обойтись. Спасибо за вашу краснокожую вежливость. Идите, я пойду без вашей помощи. А куда вы направляетесь?

— К вождю, — ответил один из воинов.

— К вождю? Какому вождю?

— К Вакоре.

Крис произнес громкое проклятие.

— К Вакоре? В таком случае, мне кажется, что дни Криса Кэррола подошли к концу. Я слышал, что более свирепого и мстительного парня не бывает. Идите вперед, я пойду за вами, но мне невесело. Если меня убьют как мужчину, я не дрогну; но если пытка… ну, все равно, идите! Не заставляйте общество ждать.

И он смело пошел за ними туда, где, как он считал, его ждала смерть.

Индейцы, не обменявшись ни словом — ни друг с другом, ни с ним, — направились к поселку Олуски.

На ночь остановились в лесу.

Не зажигая костра, чтобы не выдать себя врагам, они достали из сумок сушеное мясо и лепешки.

Крис получил свою долю этой скромной еды и с завистью смотрел, как его захватчики запивают сухую пищу водой из бутылки. Но, справившись с собой, проглотил несколько кусков.

Закончив ужин, двое индейцев завернулись в одеяла и мгновенно уснули. Другие двое остались стеречь пленника.

Крис понял, что убежать не удастся.

С одним, даже безоружный, он справился бы. Но двое — это слишком; к тому же он знал, что при малейшей тревоге проснутся остальные, и тогда будет четверо против одного.

Будучи философом и стоиком, он лег на землю и очень скоро уснул.

Проснулся он среди ночи один раз и увидел, что охрана поменялась. На освобождение по-прежнему никакой надежды.

— Будь я проклят! Я теперь ясно вижу, что попался! Что я могу сделать? Только натру себе руки этими ремнями!

Выругав себя еще раз за собственную глупость, он снова уснул.

Глава XXXVII ПОД УГРОЗОЙ СМЕРТИ

На рассвете Крис Кэррол и его захватчики продолжили путь. До самого поселка они больше не останавливались.

Кэррол тщетно пытался узнать, почему они так неожиданно оказались далеко от своего племени. Индейцы ему ничего не объясняли.

Однако он понял, что поручение, по которому их посылали, не выполнено, и считал, что его пленение должно, по мнению индейцев, смягчить гнев Вакоры.

— Что ж, — рассуждал он, — наверно, я занял место какого-то бедняги. Может, мне доставило бы удовольствие, что я ему оказал услугу, только хотелось бы знать, кто это. У него; несомненно, нашлось бы кому поплакать, но некому плакать о Крисе Кэрроле. Насколько мне известно. Ну, хорошо! Пойдем вперед! Что бы меня ни ждало, вы, дикие кошки! Четверо на одного! Если бы было двое на одного, в крайнем случае трое, я попытался бы, хотя это могло мне стоить жизни. Как подумаешь, можно пожалеть, что не стал владельцем магазина!

В дороге Крис непрерывно насмехался над индейцами, но они никак на это не реагировали и продолжали бдительно следить за ним.

Около середины дня они добрались до цели.

Когда пришли в индейский поселок, Криса затолкали в одну из хижин, где он должен был ожидать распоряжений Вакоры о своей судьбе. Охотника непрерывно караулили четверо стражников — два в доме и два снаружи.

Он ожидал немедленной смерти, но до конца дня его оставили в покое, а вечером принесли ужин, состоявший из сушеного мяса, хлеба и воды. А потом позволили до утра проводить время так, как ему вздумается.

Охотник сразу принял решение. Он закутался в одеяло, которое ему дали, и через несколько мгновений крепко уснул.

Спал он до тех пор, пока кто-то не разбудил его, коснувшись плеча. Это был один из его вчерашних стражников.

— Идем!

— Это ты, старый приятель? — спросил Крис, узнав индейца. — Не могу сказать, что рад тебя видеть, потому что ты прервал очень приятный сон. Давно я таких не видел. Но неважно! Откуда тебе знать, бедняге? Ты ведь только и умеешь, что потрясать томагавком и хватать за волосы свои жертвы! Чего тебе от меня нужно?

— Воины собрались!

— Правда? Очень мило с их стороны, но им не стоило из-за меня так рано вставать. Я мог бы подождать.

— Идем!

— Что ж, иду. Думаешь, я боюсь? Думаешь, боюсь тебя, или всех воинов твоего племени, или даже твоего вождя Вакору?

— Вакоры здесь нет!

— Нет? Где же он?

— Я не могу отвечать на вопросы бледнолицего. Я пришел, чтобы отвести тебя на совет.

— Я готов.

Но когда они уже собирались выйти из дома, Крису пришла в голову неожиданная мысль, и он остановил своего сопровождающего:

— Послушай, друг, не скажешь ли мне одну вещь?

— Говори.

— Где мы?

— Это поселок Олуски.

Лицо Кэррола осветилось неожиданной радостью.

— А его сын — Нелати? И это его дом?

— Да.

— Пошли быстрей. Ты, наверно, удивляешься, чему я обрадовался? Но скажу тебе, краснокожий — не обижайся, я не знаю твоего имени, — ты и твои трое друзей старались зря.

— Что ты хочешь сказать?

— Только вот что: иди и скажи Нелати, что ты с друзьями захватил Криса Кэррола, а потом опасайтесь за свою жизнь.

— Нелати?

— Да, Нелати. Он мой друг и даст вам больше, чем вы рассчитывали.

— Нелати здесь нет.

— Нет здесь? Ты ведь только что сказал, что он в отцовском доме.

— Сказал, но сейчас Нелати здесь нет.

— Ну, хорошо, его сейчас нет, но, наверно, придет?

— Его не будет несколько недель.

Лицо Кэррола омрачилось.

— Тогда, чтобы твоя шкура досталась псам, веди меня! Теперь, когда в моей колоде не осталось тузов, я ее выбрасываю. Такова моя удача, и худшей удачи я не видывал. Ничего тут не поделаешь. Наверно, надо смириться.

Они вошли в дом для советов, где их ждали собравшиеся воины.

Ступив через порог этого дома, Крис Кэррол совершенно преобразился. Поведение его лишилось легкой насмешливой веселости, он приобрел достоинство и серьезность.

Крис сразу понял, что обречен.

Об этом сказали ему безжалостно строгие лица судей.

Последовала пародия на допрос, из него напрасно старались извлечь сведения о передвижении белых, особенно о количестве и расположении правительственных войск, которые к этому времени уже прибыли на полуостров.

Презрительный отказ предавать собственную расу не принес ему никакой пользы. Правда, он и так был приговорен к смерти, но способ смерти варьировался.

Охотник ничего не сообщил индейцам. Он, действительно, почти ничего не знал о передвижениях войск, но даже если бы командовал ими, вряд ли мог бы быть скрытнее.

Разочарованные, воины пустили в ход последнее средство: попытались угрозами пыток добиться того, чего не позволяла ему честь. Напрасные усилия.

Крис поморщился, когда они заговорили о пытках, но тут же оправился и повел себя еще более вызывающе.

— Можете причинить моему старому телу страшную боль — я знаю, вы дьявольски изобретательны, но что-то во мне все равно не станет дрожать, как бы вы ни старались, черти из ада! Это моя душа Она в ваших жестоких пытках останется такой же спокойной, как сейчас, и последним моим чувством будет презрение к вам. Крис Кэррол не просто охотник, чтобы после сорока лет быть сожженным на костре или пробитым горячим свинцом. Он умрет, как и жил, — честным человеком!

Смешанный гул восхищения и гнева пробежал по собравшимся, и было очевидно, что многие воины согласились бы отпустить пленника.

Есть что-то в подлинном мужестве, вызывающее восхищение даже у врага.

Вожди торопливо посовещались.

Скоро совещание закончилось, встал старейший из вождей и произнес приговор.

Смерть на костре у столба.

Крис Кэррол не удивился, услышав это. Приговор уже потерял для него часть ужаса. Крис смирился со своей судьбой. Только одно слово сорвалось с его губ.

— Когда?

— Завтра! — ответил тот, кто произносил приговор.

Не бросив взгляда на тех, кто положил конец его земной карьере, охотник спокойно и размеренно вышел из дома советов.

Когда он выходил, толпа перед ним расступалась; на многих лицах отразилось восхищение, на некоторых — даже жалость.

Стоицизм и храбрость индейцев известны, смерть им не страшна. Они по природе фаталисты. Но они понимают: то, чего не боятся они сами, пугает других. И поэтому они восхищались человеком, который встречает смерть так спокойно.

В их глазах старый охотник превратился в великого воина.

Но он враг — представитель расы, с которой они воюют. Поэтому он должен умереть.

Так необычно цивилизация и варварство встретились на общей почве.

Глава XXXVIII СОННЫЙ НАПИТОК

Мужество не оставило Криса Кэррола, когда он снова оказался в своей тюрьме.

Конечно, его не покидали мысли о том, что завтра он умрет. Потому что его ждала смерть, от которой может содрогнуться даже храбрый человек — мучительная смерть.

Охотник знал, что это значит.

— Пуля — это ничто, — говорил он самому себе. — Она пробивает тело, так что не успеваешь почувствовать, а как только она у тебя внутри, тебе конец. Но стоять у горящего столба — для этого потребуется вся философия, какой я обладаю. Но не нужно об этом думать, не нужно! Даже если я буду гореть вечно, они не увидят, как больно Крису Кэрролу! Пусть стараются изо всех сил, и будь они прокляты!

После этого монолога он спокойно принялся устраиваться поудобнее: постелил на голый пол одеяло, сделал изголовье из нескольких поленьев.

Когда он взял в руки поленья, странное желание охватило его: ударить стражника по голове и попытаться вырваться на свободу. Но недолгое размышление убедило его, что такая попытка обречена на неудачу: стражники снаружи готовы помешать ему уйти. Он решил, что не стоит напрасно проливать кровь, поэтому удовлетворенно лег и закурил.

Некоторое время он размышлял о своем положении, пуская клубы дыма в воздух и наблюдая, как они рассеиваются.

Раз или два ему показалось, что кто-то скребется в углу комнаты, но как только он обращал на него внимание, звук прекращался. Наконец, поддавшись усталости, он решил уснуть, и вскоре громкий храп подсказал стражникам, что они могут ослабить свою бдительность.

Поэтому они вышли из дома, предварительно убедившись, что сон не притворный.

Их по-прежнему было четверо, и они принялись оживленно болтать, на время забыв о пленнике.

Тот проснулся оттого, что его осторожно потянули за руку. Это повторялось несколько раз, прежде чем он почувствовал.

Крис мгновенно сел.

— А? Что? Клянусь вечностью!

Его остановило предупреждение о необходимости молчать, и он с удивлением разглядел, кто его разбудил. В самом темном углу комнаты появилось отверстие, а в нем виднелось лицо девушки. Крису показалось, что он его узнает.

— Тише! — шепотом сказала девушка. — Помните: за вами наблюдают. Ложитесь снова. Слушайте, но не отвечайте. Да, они возвращаются!

При этих словах говорившая исчезла. И как раз вовремя: в следующее мгновение в комнату вошли два стражника.

Но они надолго не задержались. Все их подозрения развеял громкий храп Криса.

Как только они вышли, он посмотрел в сторону отверстия и прислушался.

— Вы меня узнали? Ответьте жестом.

Крис утвердительно кивнул.

— Вы верите, что я хочу вас спасти?

Опять кивок.

— Тогда слушайте и точно выполните мои указания. Это отверстие ведет в соседний дом. Там тоже есть выход. Но, к несчастью, по пути к нему вы должны пройти через помещение, в котором всегда есть люди. Поэтому там вы столкнетесь с не меньшим риском, чем здесь. Вам придется выбраться через окно. Вы его видите?

Крис поднял голову. Он, конечно, видел это окно и искал возможности выбраться через него, но пришел к заключению, что ничего не выйдет.

И в ответ он отрицательно покачал головой.

— Может, оно слишком высоко?

Крис знаком показал, что трудность не в этом.

— Вам помешает выйти решетка на окне?

Крис качнул головой, словно китайский мандарин.

— И все? Тогда я могу вам сказать… тише! Они идут!

Один из часовых просунул голову в дверь. Убедившись, что все в порядке, тут же убрал ее. Как только голова исчезла, вернулась Загадочная посетительница Кэррола и возобновила разговор:

— Вы думаете, вам помешает бежать решетка?

Опять утвердительный кивок.

— Вы ошибаетесь.

Охотник, уже освоившийся со способом общения жестами, коротко, но энергично покачал головой в знак несогласия.

— Говорю вам, вы ошибаетесь, — продолжала девушка, — прутья перепилены. Я вижу, вы хотите узнать, кто это сделал!

Крис ответил губами «да», не произнеся ни слова вслух.

— Я!

— Вы? — знаком переспросил он.

— Да, когда-то я была пленницей в этой самой комнате; за мной не следили, как за вами, но все же я была пленницей. Я разобрала свои часы, достала детали с зазубринами и, использовав их как пилочки, перепилила прутья, оставив совсем немного, только чтобы они держались на месте.

Кэррол взглядом выразил изумление.

— Да, это была тяжелая работа, и на нее потребовалась не одна неделя. Вы, наверно, удивляетесь, почему я не сбежала. Это слишком долгая история, чтобы рассказывать сейчас.

Взгляд охотника был очень красноречив, а посетительница все понимала на лету. Он взглядом задавал вопрос.

— Нет, сейчас я не пленница, — ответила она. — Вы воспользуетесь результатами моего труда. Но вы все должны проделать очень осторожно. И сначала избавьтесь от своих стражников.

Как это сделать?

Пленник задавал этот вопрос самому себе.

— Вот бутылочка, — продолжала девушка, — в ней сонный напиток. Когда они вернутся, попросите напиться. Они дадут вам бутылку. Постарайтесь вылить туда содержимое этой бутылочки и попросите их выпить вместе с вами. Они послушаются: они никогда не отказывают осужденным на смерть. Через несколько минут зелье подействует. Тогда взбирайтесь к окну, бесшумно уберите прутья, тихо спуститесь с той стороны и уходите прямо в лес. Никаких благодарностей, пока не увидимся снова!

С этими словами посетительница исчезла, отверстие в стене беззвучно закрылось, и Крис лежал, гадая, слышал ли он наяву или во сне этот негромкий, мягкий голос.

Флакон в руке, однако, свидетельствовал, что это не сон. Посетительница не существо из иного мира, она принадлежит к реальности.

Охотник удивленно почесал в затылке и принялся обдумывать положение.

«Ну, ничего более странного мне не встречалось. Пусть заедят меня до смерти москиты, если я думал, что встречу что-нибудь подобное! И где? Я тут лежу, а это небесное создание ломает голову, как помочь старому грешнику. А, вот и вы! — продолжал он про себя, увидев двух входящих стражников. — У меня кое-что для вас есть. То-то удивитесь!»

Ничего не подозревающие объекты его риторического обращения вошли в комнату и сели недалеко от пленника, продолжая разговаривать друг с другом. Тема их разговора не интересовала пленника, который думал, как получше осуществить свой план.

Но вот настало время действовать.

Сторожа перестали разговаривать и с трудом удерживались от сна.

— Послушайте, краснокожие, — обратился к ним Крис, — не найдется ли у вас капли воды? Я умираю от жажды. Вижу, что вы сами меня не спросите, потому и спрашиваю вас.

Один из индейцев добродушно вышел и вернулся с бутылкой, которую протянул пленнику.

Крис поднес бутылку к губам и отпил, потом остановился, словно переводя дыхание.

— Клянусь вечностью, — сказал он, — я видел, как один из ваших товарищей сунул голову в дверь. Чего ему нужно?

Индейцы посмотрели на дверь.

Содержимое флакона перешло в бутылку.

Когда индейцы снова посмотрели на пленника, он сделал вид, что наслаждается очередным глотком.

Однако на этот раз не выпил ни капли.

— Ах! — воскликнул он, как будто сделав глоток и с трудом сдерживая гримасу. — Нет ничего лучше воды, когда хочешь освежиться! Умирающий снова ощущает надежду. Удивительно, как я раньше этого не пробовал! Вкус свободы стоит многого! Попробуйте сами, и не смотрите на меня так, словно вот-вот проглотите!

Скорее комическое выражение на лице пленника, чем его речь, заставило сторожей послушаться. Каждый сделал по нескольку глотков.

Казалось, они не соглашаются с Крисом в оценке этого напитка.

Старый охотник смеялся про себя, глядя на их лица.

— Не нравится? Ну, вы еще сами не понимаете, что хорошо! Бедные, отсталые люди, откуда вам знать?

Сказав это, он положил голову на свою «подушку» из поленьев и сделал вид, что засыпает.

Если и до этого индейцы казались сонными, то теперь смешно было смотреть, какие отчаянные усилия они предпринимают, чтобы не заснуть.

Напрасно разговаривали они друг с другом, напрасно вставали и расхаживали по комнате или пробовали стоять, не опираясь на стены.

Борьба между сном и бодрствованием закончилась.

Менее чем через десять минут оба сторожа лежали, вытянувшись, на полу и крепко спали.

Охотник не стал терять времени. Проворными движениями поставив ноги в промежутки между бревнами, он дотянулся до окна.

Потребовалось совсем легкое усилие, чтобы снять прутья решетки: они были очень искусно подпилены.

Скоро вся рама оказалась в руках пленника.

Он уже собирался осторожно опустить ее, когда увидел снаружи, под окном, какую-то фигуру.

Это был индеец!

Глава XXXIX СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Увидев индейца, Крис Кэррол понял, что перед ним возникла дилемма.

Надо было быстро принимать решение.

Он видел, что индеец следит не за ним, а внимательно смотрит на окна соседнего дома.

Неслышно подтянув тяжелую раму — у него от ее тяжести уже начали уставать руки, — Крис осторожно опустил ее внутрь комнаты и снова поднялся к окну.

Перед этим, однако, он забрал нож у одного из спящих часовых.

Индеец за окном продолжал стоять неподвижно.

Крис выглянул и увидел, что тот по-прежнему смотрит в одном направлении.

Что делать?

Охотнику оставалось только одно.

Он бесшумно выбрался через окно. И сделал это так незаметно, что индеец обнаружил его присутствие, только когда Крис схватил его за горло и повалил на землю.

Но когда он совершил этот подвиг, его поджидал сюрприз Кэррол посмотрел индейцу в лицо, узнал и обрадовался, что не ударил ножом:

— Нелати!

— Кэррол!

— Тише, ты разбудишь всех краснокожих поблизости!

— Что ты здесь делаешь?

— Вылез из того окна.

Он указал на открытое окно.

— Но как ты здесь оказался?

— Не по своей воле, можешь быть уверен. Я военнопленный.

— Кто тебя захватил?

— Четверо ваших индейцев.

— Ты пленник?

— Вот именно. Но долго бы им не был.

— Что это значит?

— Завтра я был бы мертв, как может быть мертв человек, когда сорок или пятьдесят парней будут прижигать ему тело.

— Тебя приговорили к сожжению?

— Да, парень, и я очень рад, что могу тебе об этом рассказать, а не просто думать взаперти.

— Кто тебя приговорил?

— Ну, если я и знал их имена, то они выскользнули у меня из памяти, но это воины твоей непросвещенной общины.

— Почему ты не послал за мной?

— Я думал об этом, но мне сказали, что ты ушел и не успеешь вернуться, чтобы присутствовать на церемонии.

— Но как ты выбрался? Кто открыл тебе окно?

— Это сделал ангел.

— Ангел? О чем ты?

— Именно так: в углу комнаты есть дыра, и в ней появился ангел и показал мне дорогу на свободу.

— Кто это был?

— Ну, бесполезно скрывать от тебя…

— Говори! Кто это был?

— Я тебе скажу. Но сначала послушай кое-что другое. Нелати, парень, я однажды оказал тебе услугу.

— Да. Я никогда этого не забуду.

— Да черт побери, я не ради этого вспомнил! Посмотри мне в лицо и дай слово, что ты будешь на моей стороне. Скажи это, и я поверю тебе.

— Клянусь словом индейского воина — я твой друг!

— Правда, Нелати? Тогда прости, что я сомневался в тебе! Твою руку!

Они обменялись дружеским рукопожатием.

— Я доверяю тебе больше, чем свою жизнь, — доброе имя и судьбу самой замечательной, подобной ангелу девушки, какую я только видел…

— Элис Роди?

К удивлению охотника, Нелати сам произнес это имя.

— Да, это была она. Но как ты смог догадаться?

— Потому что я никогда о ней не забываю.

Охотник издал странное восклицание.

— Хо-хо! — произнес он негромко. — Вот в каком направлении дует ветер? Бедняга! Боюсь, у тебя нет ни одного шанса!

— Я тоже боюсь этого, — заметил Нелати, услышавший слова охотника. — Но пойдем! Я кончу то, что она начала. Несмотря на риск, я помогу тебе вернуть свободу.

— Рад это слышать.

— Тогда иди за мной!

Индеец быстро пересек открытое пространство за домом и пошел к опушке леса. Освобожденный пленник молча шел за ним.

Они остановились в тени виргинских дубов, и здесь Кэррол увидел лошадь.

— Она твоя, — сказал Нелати. — Двигайся прямо по тропе, и ты свободен.

— Нелати, — ответил охотник, — ты оказал мне большую услугу. В обмен на это хочу дать тебе совет: откажись от девушки, которая стала вашей пленницей, отправь ее назад, к ее народу, и забудь о ней.

— Ты хочешь сказать, если я смогу забыть?

— Ну, я сам не очень хорошо разбираюсь в таких вещах, но мой совет: откажись от нее. Ты будешь гораздо счастливее, — неожиданно страстно добавил он. — Эта девушка выше тебя и меня или таких, как мы. Она, как ангел небесный, выше смертных. Поэтому откажись от нее, парень, откажись!

Снова пожав Нелати руку, старый охотник сел в седло, сжал ногами бока лошади и уехал свободным человеком.

— Давай, семинольская животина, — обратился он к лошади, — унеси меня в открытые саванны. Будь я проклят, если снова вмешаюсь в дела людей. Те, что называют себя цивилизованными, нисколько не лучше этих дикарей, и наоборот.

Эта проблема занимала умы многих, а не только Криса Кэррола.

Глава XL РАССКАЗ ИНДЕЙСКОГО ВОЖДЯ

Старый охотник исчез из поля зрения и вообще из нашего рассказа, а мы вернемся в индейский поселок, где в таких необычных условиях жила Элис Роди.

Несчастную Сансуту похоронили среди развалин старой крепости.

Полевые цветы, которые так любила девушка, расцвели над ее могилой.

Вакора и Нелати присутствовали на похоронах, оба горевали.

Сразу вслед за этим дела войны потребовали их отъезда. Вакора продолжал отсутствовать, но его двоюродный брат украдкой навещал поселок, как видно из предыдущей главы.

Некоторое время энергично искали сбежавшего Кэррола, но наконец отказались от поисков.

Тем временем жизнь пленницы проходила без перемен. Помощь, которую она оказала охотнику, принесла ей большое удовлетворение. Элис сразу узнала о том, что его схватили, и решила помочь ему бежать. И не подозревала о появлении Нелати и его своевременной поддержке.

В тот вечер индейский юноша проехал много миль, чтобы просто постоять под ее окном.

Ощущение близости к ней приносило ему счастье. Он уехал, так и не увидев ее.

Прошли недели с тех пор, как Сансуту похоронили в развалинах старой крепости. Ее белокожая подруга часто навещала ее могилу.

И Вакора, вернувшийся в поселок, увидел Элис именно там.

Она сидела на том же самом камне, на котором когда-то Сансута опустила голову ей на грудь. Заметив приближающегося вождя, Элис встала, словно собиралась уходить.

— Ты уходишь из-за меня? — спросил он.

— Нет. Становится поздно, и я должна вернуться в свою тюрьму.

— В твою тюрьму?

— Разве это не тюрьма?

— Это не тюрьма, и ты не пленница. Ты давно уже свободна.

В голосе девушки звучала печаль, тронувшая сердце вождя индейцев:

— Свобода хороша для тех, кто может ей радоваться.

— Ты несчастна?

— Как ты можешь это спрашивать — ты, который сделал так много… — Она, заколебавшись, замолчала, не решаясь причинить боль.

— Сделал так много, чтобы ты стала несчастной. Ты права, я был орудием в руках судьбы, и ты своим несчастьем обязана мне. Но ведь я только инструмент, а не причина. Моя воля не имеет голоса в моих действиях, и двигало мною только одно — долг!

— Долг? — переспросила она, скривив губы.

— Да, долг! Я могу это доказать, если захочешь меня выслушать.

Она снова села и негромко ответила:

— Я слушаю тебя.

— Представь себе индейского вождя, сына испанки. Отцом его был семинол. Теперь и мать и отец его мертвы. Он вырос среди народа своего отца и выучился всему, чему индейцы обучают свою молодежь. Тогда у семинолов существовали школы. Их основали белые миссионеры и по-прежнему их возглавляли. У них было и желание и умение учить. От них Вакора узнал все, чему учат детей бледнолицых. Ум его принадлежал народу матери, сердцем он склонялся к народу отца.

— Но почему такая разница? — спросила девушка.

— Потому что чем больше он узнавал, тем больше убеждался, что все века существовало жестокое угнетение. История свидетельствует о нем. География показывает его распространение. Образование доказывает, что цивилизация распространяется за счет чести и права. Вот чему он научился в школе.

— Но это лишь одна сторона вопроса.

— Ты права. Поэтому он решил познакомиться и со второй стороной. История прошлого может быть неприменима к событиям настоящего. Поверив в это, он оставил школу и ушел в саванны и леса. И что он нашел там? Ничего, кроме повторения прошлого, о котором читал в книгах, но только усиленного беззаконием и алчностью настоящего. Краснокожие невежественны. Но помогли ли им бледнолицые стать образованными? Нет! Они пытались и до сих пор пытаются оставить их в невежестве, потому что это невежество дает им преимущество.

— В этом вся вина нашей расы? — спросила Элис, заметив, как лицо говорящего вспыхнуло от благородного негодования.

— Нет, не вся. Были и другие. Краснокожие возвышали голос, видя, что их лишают возможности загладить несправедливость. Их инстинкт призывал их к мести, с ее помощью они хотели избавиться от угнетения. Но это были тщетные усилия. Обнаружив это, краснокожий человек обратился к жестокости. Так разгоралась вражда, и сегодня в любом белом индейцы видят только врага.

— Но ты? Ты ведь не такой?

— Я вождь индейцев, что и попытался показать. Прими это как мой ответ.

Девушка молчала.

— Если сердце мое обливается кровью от страданий, это просыпается природа моей матери. Но я сдерживаю ее, потому что это недостойно воина и предводителя воинов. Буря началась. И она несет меня с собой! — Произнося это, он стал словно выше ростом. Слушательница была поражена.

После паузы Вакора продолжал спокойней, но по-прежнему взволнованным голосом:

— Если я стал причиной твоих несчастий, думай обо мне как о невольном орудии. Моего дядю любило все племя — весь наш народ. Его обиды и несправедливости — они и наши. А она… — голос его дрогнул, он указал на могилу Сансуты, — она была его единственной надеждой и радостью на земле.

Слезы Элис Роди упали на последнее прибежище индейской девушки. Вакора посмотрел на нее и хотел тактично уйти, но она остановила его движением руки.

Некоторое время оба молчали.

Наконец Элис, всхлипывая, — она тщетно пыталась скрыть или прекратить эти всхлипывания, — заговорила.

— Прости меня! — сказала она. — Я была к тебе несправедлива. То, что раньше казалось мне темным и ужасным, теперь кажется справедливым и закономерным. Не могу сказать, что я стала счастливей, но я меньше тревожусь.

Он хотел поцеловать ей руку, но она с легкой дрожью отняла ее.

— Нет, нет, — не прикасайся ко мне. Оставь меня. В будущем я стану сдержанней.

Он послушался и, не сказав ни слова, оставил ее.

Долго сидела она на прежнем месте, не в силах разобраться в сумятице мыслей.

Наконец встала, внешне успокоившись, и медленно и печально вернулась в индейский поселок.

Глава XLI ПРЕДАТЕЛЬСКИЙ МОСТ

Среди индейцев был человек, который очень неприязненно относился к прекрасной пленнице.

Это был Марокота.

Он был слепо, фанатично предан Олуски и в память о старом вожде стал кровожадным и безжалостным.

Естественно, в своем стремлении к мести он считал, что нельзя простить непонятную снисходительность Вакоры и Нелати к бледнолицей девушке.

Злые страсти бушевали в его душе, и он искал возможность дать им волю.

Он проницательно считал побег Криса Кэррола еще одним доказательством того, как пагубна терпимость.

Открыто действовать он не смел, но стал коварно настраивать людей племени против белой пленницы и против Вакоры.

Успех его стараний не соответствовал его желаниям. Воины восхищались вождем и не желали слушать о нем ничего плохого, и на Марокоту стали смотреть, как на неугомонного подстрекателя.

Он понял, что вред пленнице ему придется причинять собственными силами.

Марокота попытался пробудить в Нелати ревность к Вакоре. Но благородный юноша не только не поддался ему, он гневно укорял клеветника за то, что тот порочит имя его двоюродного брата.

Когда человек решается на зло, поразительно, как много возможностей сразу представляется ему.

Элис не подозревала о тех чувствах, которые возбуждала у Марокоты, однако избегала воина. Но делала это по другой причине. Она знала, что именно он убил ее брата, и не могла сдержать свое отвращение. Ведь она сестра Уоррена — как она может иначе?

Потребности войны надолго уводили Марокоту из поселка. Но когда возвращался Вакора, возвращался и он.

И вот однажды Марокота почувствовал, что наступило время осуществить свои планы.

В соответствии с этим он следил за каждым шагом пленницы и заметил, что она часто в одиночестве навещает разрушенную крепость.

В общине краснокожих, где даже в мирное время жизнь течет размеренно и однообразно, нетрудно было выработать план мести. Но нужно действовать незаметно, чтобы остаться безнаказанным. Марокота боялся гнева Вакоры и не собирался навлекать его на себя.

Прошло несколько дней после разговора вождя с пленницей, и за это время они не виделись. Вакора тактично избегал ее, а она все время проводила в отведенном ей жилище, боясь с ним встретиться, но мысленно вновь и вновь повторяла его слова.

Несмотря на неизбежные предрассудки относительно индейцев, девушку поразили благородство его мыслей и редкое мастерство, с каким он их выражал.

Она не сомневалась, что по крайней мере часть его доводов основана на неверных предпосылках, но либо была недостаточно подготовлена, либо вообще не хотела раскрывать ошибочность его аргументов.

Мы склонны с готовностью признавать правоту тех, кем восхищаемся, но не любим замечать их ошибки.

Элис Роди не была исключением.

Она научилась уважать вождя индейцев, и это уважение граничило с восхищением его достоинствами.

Такие размышления занимали все дни ее добровольного заключения.

Она попыталась думать о другом, и ради этого решила еще раз навестить старую крепость. Ей показалось, что она забыла индейскую девушку, спящую в этих развалинах.

И вот прекрасным утром она пошла на ее могилу.

Путь пролегал через небольшой лес и ручей, через который был переброшен примитивный деревянный мост. По другую сторону находились развалины.

Лес девушка миновала благополучно и добралась до ручья.

К своему удивлению, она увидела, что вода в ручье заметно прибыла: так часто случалось после сильных дождей, хотя таким разлившимся она его никогда не видела.

Элис осторожно приблизилась к мосту. Постояла, глядя на течение: водяной поток тащил вырванные с корнем стволы деревьев.

Еще через мгновение она вступила на мост и уже добралась до его середины, когда дрожание досок под ногами заставило ее остановиться.

Но когда Элис остановилась, дрожь прекратилась, и, смеясь над своими страхами, девушка пошла дальше. Но прошла она недалеко.

Не успела она сделать и трех шагов, как дрожь возобновилась и стала гораздо сильней.

Элис поняла, что возвращаться слишком поздно, и побежала вперед, пытаясь добраться до противоположного берега.

Это было неправильное решение.

Когда она уже готовилась к последнему прыжку, доски у нее под ногами с треском разошлись, и она полетела в воду.

Бурный поток мгновенно подхватил ее.

Она вынырнула, закричала, снова погрузилась, отчаянный крик заглушила вода.

В этот момент в кустах на берегу показалось лицо, которое с выражением дьявольской радости наблюдало, как тонет Элис Роди.

Это был Марокота!

— Хорошо! — воскликнул он. — Так погибнут все враги краснокожих. Она была дочерью негодяя и сестрой дьявола!

Наклонявшись, он принялся разглядывать обломанный край моста.

— Топор Марокоты все сделал хорошо, — продолжал он свой монолог, — и ему нечего бояться. Смерть ее припишут несчастному случаю. Это был хороший замысел, и дух Олуски его одобрит. Марокота был его любимым воином. Он сделал это, чтобы доставить удовольствие тени вождя, и сделает еще больше. Смерть бледнолицым, смерть их женщинам и детям! Смерть и уничтожение этой проклятой расе!

Мстительный воин выпрямился, бросил еще один взгляд на бурный поток и, снова нырнув в подлесок, исчез.

Глава XLII ПОТОК — НЕ МОГИЛА

Вакора вышел из дома советов, где собрались воины, и направился к дому, в котором жила белая пленница. Он часто поступал так, когда считал, что его никто не видит. Но до этого дня он не решался встретиться с Элис.

Пришло время активных действий правительства Соединенных Штатов с тем, чтобы подавить (именно такой термин использовался) индейцев Флориды.

Однако никто не подозревал тогда, как это окажется трудно. Всем казалось, что война вот-вот закончится.

До молодого вождя семинолов дошли сведения об этом, и он понял, что племени необходимо уходить со своего привычного места.

Такова причина совета и прихода к Элис.

Вакора намеревался изложить Элис все факты, чтобы она смогла выбрать время возвращения к своему народу.

Удивительно ли, что молодой вождь тяжело вздыхал, думая об отъезде пленницы?

Однако долг и справедливость требовали предоставить ей такую возможность, вероятно, единственную в надвигающихся тревожных временах.

Благородный дикарь готов был принести себя в жертву ее благополучию и подавить свою любовь, лишь бы сделать счастливой ее.

«Может быть, — с надеждой говорил он про себя, — она не захочет нас покидать. Все ее близкие и друзья умерли, и ей не к кому возвращаться. О, если бы было так! Но я не должен об этом думать. Для меня возможен только один путь. Я не должен принуждать ее — она сама вольна уходить или оставаться; и если выберет первое, я должен подчиниться, хотя расставание с ней будет для меня тяжелее смерти…»

Так рассуждая, шел он к дому, в котором жила пленница. Прибыв на место, он обнаружил, что ее там нет. Дети, игравшие поблизости, сказали ему, что она ушла в лес, и показали направление.

Молодой вождь не решался последовать за ней.

Не хотелось навязываться как раз в то время, когда она хочет побыть одна.

Повернув в другом направлении, он некоторое время бродил бесцельно, не обращая внимания на окружающее, пока не дошел до леса, который миновала Элис по дороге к старым развалинам. Однако в этот лес Вакора вступил на большем удалении от индейского поселка.

Оказавшись под сенью деревьев, он пошел медленней. Идя неторопливо, с отвлеченным видом, он наконец остановился, прислонился к толстому стволу виргинского дуба и осмотрелся.

«Здесь, — подумал он, — только здесь, вдали от людей и их дел, царит мир! Как болит у меня сердце при мысли, что честолюбие и тщеславие отвращают человека от его высочайшей миссии; ибо эта миссия — мир и ненависть к войне и кровопролитию! Я, индейский дикарь, как называют меня белые, с радостью отложил бы сегодня и навсегда свое ружье и нож, добровольно закопал бы топор войны и отказался от схватки!..

— Но могу ли я это сделать, не потеряв честь? — спросил он себя после минутного размышления. — Нет! Теперь я должен идти до конца, хотя понимаю, что мой прежний энтузиазм происходил лишь от сознания своего права, а не от знаний и мудрости. Народ моей матери поистине низок, но каковы краснокожие? Ах, ужасное сомнение заключено в этом вопросе, и я боюсь получить ответ. Внутренняя вражда уже разделяет мой народ. К чему она способна привести? Моя единственная надежда на храбрость воинов. Она может оттянуть наше поражение, но ненадолго. Нас загонят в непроходимые болота, и страдания и несчастья станут жалкой наградой за нашу свободу. Увы! Все напрасно! Пророческим взором я вижу конец; но я должен продолжать то, что начал, даже если все наше племя исчезнет с лица земли! Глупец я был, когда взял на себя руководство безнадежным делом!»

В конце этого монолога он в ярости опустился на землю. Жалкие раздоры возникли среди людей, которых он считал достойными высшей формы свободы. К этому времени вождь уже давно испытывал раздражение, надежды его не оправдывались. Он переживал участь тех, кто не выдержал соприкосновения мечты с реальностью. Таково постоянное наказание разума, когда он пытается улучшить условия существования падшего человечества.

«А она, — размышлял он с горечью, — она может думать обо мне только как о тщеславном дикаре. Я считал, что ничтожное образование ставит меня выше моего народа. Я могу мечтать о ней с таким же успехом, как о доме среди звезд. Она так же далека и так же недоступна, как звезды…»

В таком настроении, в каком находился индеец, вся вселенная словно обратилась против него.

Горько жаловался он на судьбу, которая дала ему высокие стремления, но не дала средств для их осуществления.

Так сидел он под кроной виргинского дуба, и двойная тень словно упала на него: тень от дерева и тень от мыслей. Обе были мрачными.

Он не обращал внимания на время и мог пребывать в таком состоянии еще долго, поглощенный своими тяжелыми мыслями, но неожиданный звук вырвал его из задумчивости.

Из-за деревьев послышался крик — крик человека, попавшего в отчаянное положение или большую опасность.

Женский крик.

Вакора мгновенно узнал в нем голос Элис Роди.

Ни мгновения не раздумывая, он бросился на зов.

В том направлении находился ручей. Инстинкт предупредил Вакору, что опасность таится в воде.

Он вспомнил недавние грозы. За ними должен последовать разлив.

Элис Роди могла попасть в поток, и теперь ей грозит опасность утонуть!

Эти мысли мелькали в голове Вакоры, пока он бежал лесом, не обращая внимания на колючки, которые на каждом шагу царапали ему кожу, покрывая одежду кровью.

Возбуждение, смятение и страх переполняли его.

Белая пленница — та, которая пленила его самого, — она в опасности!

На бегу он прислушивался.

Шелест ветвей, которые ему приходилось раздвигать, заглушал остальные звуки. Вакора не услышал повторного крика, но увидел нечто удивившее его.

Это была фигура мужчины, который, как и он сам, пробирался сквозь чащу, но в противоположном направлении.

Этот человек направлялся не к ручью, а от него, и шел украдкой, как будто опасался быть замеченным.

Вакора мгновенно узнал его.

Это был Марокота. Молодой вождь не стал расспрашивать, что делает здесь воин и почему он уходит от ручья. Он даже не окликнул индейца. Он не мог терять ни секунды.

Менее чем через минуту после того, как услышал крик, он уже стоял на берегу ручья.

Как он и предвидел, ручей разбух, мутные воды несли с собой стволы, ветви деревьев, вырванную с корнем траву. Мост находился выше него и был разрушен. Все стало ему понятно!

Но где она, та, что закричала в испуге?

Вакора побежал вдоль течения, рассматривая поверхность воды от берега до берега, торопливо оглядывая каждую ветку и куст на поверхности ручья.

Внимание его привлекло белое пятно под поверхностью воды. Женская одежда — женщина!

Молодой вождь бросился в поток, сделал несколько мощных гребков и добрался до тонущей девушки.

Он знал, что держит в своих руках Элис Роди!

Через несколько секунд она лежала на берегу — но казалась безжизненной.

Глава XLIII НАКОНЕЦ

Вакора спас белую пленницу. Она жива!

Борьба жизни и смерти была долгой и упорной.

Но жизнь победила.

Четыре дня девушка была на краю гибели, она не в силах была встать, не могла даже говорить. Прошло немало времени, прежде чем она смогла поблагодарить своего спасителя, прежде чем узнала, кто он.

Ей сказали, что это Вакора.

Молодой вождь был упорен в своем внимании и заботился о ее выздоровлении. Среди непрерывных дел по подготовке к войне он находил время, чтобы заходить в ее жилище и встревоженно расспрашивать о ее состоянии. Женщины, которые ухаживали за Элис, заметили эту его взволнованность.

Во время этого происшествия Нелати отсутствовал и вернулся в поселок, когда Элис уже начала поправляться.

Вакора, заподозрив вину Марокоты, приказал искать его. Но мстительного воина не нашли. Он бежал от возмущенного вождя.

Много времени спустя стала известна его судьба.

Во время бегства его захватили поселенцы и расстреляли. Он умер от руки врагов, которых так ненавидел!

Прошло несколько недель, но правительственные войска еще не начинали активные действия. Племя Вакоры продолжало оставаться в своем древнем поселке.

Пленница выздоравливала, и вместе с силами к ней возвращался интерес к жизни. Казалось, она превратилась в совсем другого человека.

Прошлое исчезло, как сон.

Очень смутно вспоминала она свою жизнь на берегу залива Тампа, своего отца, конфликт на холме, бойню, печальную участь брата. Все это казалось нереальным, как будто никогда не существовало или как будто происходило не с ней лично, а знакомо ей только по рассказам. Прошлое продолжало жить в ее сознании, но потеряло всякую связь с той реальной жизнью, которую она вела среди индейцев.

Она не жалела об этом прошлом, события и персонажи которого принесли ей столько несчастий.

Настоящее она оценивала гораздо оптимистичней. Она жила новой жизнью, и мысли у нее были новые.

Нелати и Вакора тысячью способами пытались сделать ее довольной и счастливой. У них не было роскошных подарков, но то, что было, они дарили с подлинным тактом и искренностью.

Как ни странно, но в своей настойчивости они не проявляли ни тени ревности друг к другу!

Нелати обладал великодушным характером, и самопожертвование казалось ему естественным.

Но когда он купался в ее красоте, ему не хватало мужества прийти к выводу, что девушка может принадлежать другому. Ее любовь не отдана ему, значит и никому другому! Так думал он.

Правда, иногда ему казалось, что она бросает на Вакору взгляды, какие никогда не доставались ему, и говорит о его двоюродном брате с дрожью в голосе, какой не бывает, когда она говорит с ним.

Но он может ошибаться. Может? Он уверен, что ошибается! Если она не любит его, то не может любить и Вакору.

Так обманывал себя молодой индеец.

Невинный, как ребенок, он ничего не знал о сердце женщины.

Эти взгляды, эта дрожь в голосе — все это должно было ему сказать, что Элис любит Вакору.

Да, наконец любовь пришла.

Белая девушка влюбилась в молодого индейского вождя!

Вакора и его пленница — теперь больше, чем пленница, — сидели в развалинах старой крепости, вблизи могилы Сансуты.

— Ты довольна, что снова здесь? — спросил он.

— Да. Во время болезни я обещала себе, что как только поправлюсь, первым делом приду сюда.

— Но именно во время такого посещения ты едва не потеряла жизнь.

— Жизнь, которую ты спас.

— Это была счастливая случайность. Не могу сказать тебе, что тогда привело меня в лес.

— Но что ты там делал? — спросила она.

— Как слепой смертный, я укорял себя и свою судьбу, тогда как нужно было благодарить ее.

— За что?

— За то, что привела меня на место, где я смог услышать твой крик.

— Но какую судьбу ты винил?

— Ту, что сделала меня недостойным.

— Недостойным чего?

Он ответил не сразу, но серьезно взглянул на девушку, отчего она опустила глаза.

— Ты действительно хочешь знать, отчего я считаю себя недостойным?

Она с улыбкой ответила:

— Если ты не выдашь ничьей тайны.

— Ничьей — кроме моей собственной.

— Тогда скажи, если хочешь.

Может быть, легкая дрожь в ее голосе убедила его продолжать?

— Недостойным тебя! — был ответ.

— Меня? — переспросила она, отводя взгляд.

— Тебя и только тебя. Но зачем мне сдерживаться? Ты дала мне храбрость говорить — даешь ли разрешение?

На последний вопрос она ответила взглядом.

— В тот день я думал, — продолжал молодой вождь, — что проклят людьми и небом, что я, индейский дикарь, недостоин мыслей о любви — той любви, что расцвела в моем сердце, как чистый цветок, но лишь для того, чтобы быть растоптанной расовыми предрассудками, что все мое восхищение прекрасным и благородным ничего не стоит из-за случайностей моего рождения, что если во мне возникла святая страсть, я должен забыть о ней навсегда.

— А теперь? — спросила девушка, трепеща от волнения.

— Сейчас все зависит от одного слова — от этого слова зависит мое счастье или несчастье, сейчас и навсегда.

— И что это за слово?

— Не спрашивай меня о нем! Оно должно слететь с твоих уст, из твоего сердца.

Такое красноречие способно получить ответ без слов. Красноречие любви!

Через мгновение губы белой девушки коснулись губ ее индейского возлюбленного.

Их восторженное объятие прервал неожиданный звук. Это был стон!

Он донесся с противоположной от могилы Сансуты стороны, из-за группы густых кустов.

Вакора бросился туда, а Элис осталась на месте, пораженная страшным предчувствием.

Молодой вождь испустил восклицание, полное ужаса, когда посмотрел в кусты.

Под ними лежал его двоюродный брат, мертвый, с кинжалом в правой руке, пронзившим его сердце!

С последним вздохом благородный юноша отказался от любви и от жизни!

ЭПИЛОГ

Война с семинолами длилась восемь лет.

Восемь лет кровопролития и ужасов, в течение которых белые и индейцы сражались за господство.

Белые боролись за чужие земли, индейцы пытались отстоять свои.

С обеих сторон совершались жестокости, происходили ужасные эпизоды, обычные в таких войнах.

Бледнолицые стали победителями, краснокожие на время покорились.

Уцелевшим семинолам были отведены земли за Миссисипи, и, вдали от своей родины, они должны были оставаться довольными и счастливыми.

У них не было иного выхода, кроме подчинения, и несколькими группами они были перевезены на новые земли.

В одной из групп, проходивших через Новый Орлеан по пути на запад, к реке Миссисипи, был молодой вождь, привлекавший всеобщее внимание своим властным видом и своей спутницей — белой женщиной!

Она была исключительно красива, и те, кто ее видел, естественно, пытались узнать, как ее зовут и каково ее происхождение и положение. А также каково имя вождя.

Индейцы, которых спрашивали об этом, отвечали, что вождь — Вакора и что рядом с ним его жена, известная среди них как «Белая Скво».


ПРИЗРАК У ВОРОТ



Глава I ПОСОШОК НА ДОРОЖКУ

— Что ж, сеньор капитан, если вы твердо решили посетить Серро Энкантадо[21], я буду счастлив предоставить вам проводника. Жаль, что не могу отправиться сам; но, как вы знаете, мои люди готовятся к празднику La Natividad[22], и наш достойный падре сочтет, что я неревностный верующий, если я не останусь дома, чтобы присмотреть за приготовлениями.

Так говорил дон Дионисио Альмонте, владелец скотоводческой hacienda в мексиканском штате Коагуила; а слова его были адресованы мне, офицеру конных стрелков США; я располагался со своей частью на юго-западе Техаса. Я познакомился с доном Дионисио несколько месяцев назад и, поскольку несколько раз оказывал ему дружеские услуги, когда он посещал наш военный городок на техасском берегу Рио Гранде, теперь получал десятикратное возмещение в его доме в Коагуила.

Дон Дионисио был одним из тех, кого соотечественники пренебрежительно именуют «Yankiado»: он не сторонился общения с нашими офицерами, а напротив, охотно в него вступал. В результате, насколько это касается меня, между нами установились теплые дружеские отношения, и сейчас я выполнял свое обещание и находился в гостях в неделю накануне La Natividad. Для этого мне пришлось получить разрешение временно отказаться от выполнения своих офицерских обязанностей. Hacienda дона Дионисио «Las Cruces»[23] располагалась милях в сорока от нашего форта на мексиканской территории; поэтому я, разумеется, выехал не в мундире и появился у ворот хозяина в сопровождении единственного спутника — своего слуги-солдата.

«Las Cruces» — обширное скотоводческое поместье, а сам дом хозяина, или «casa grande», больше напоминает жилище средневекового барона, чем обиталище современного землевладельца. Массивное одноэтажное квадратное сооружение занимает большую площадь; полумексиканское по архитектурному стилю, с двойными воротами впереди, ведущими во внутренний двор, или патио, откуда широкая каменная лестница ведет на плоскую, окруженную парапетом крышу — azotea[24]. Сзади располагаются другие дворы, или коррали, в основном для содержания скота; а еще дальше в глубине, на расстоянии в несколько сотен ярдов, находится группа ranchitas, или хижин, домов пеонов, vaqueros и других работников поместья. С главным зданием соединяется capilla, или церковь, увенчанная копулом и колокольней; подобно баронам ушедших веков, дон Дионисие содержит священника, который удовлетворяет духовные потребности его семьи и работников; именно его он назвал «достойным падре», когда извинялся передо мной.

Был второй день, вернее, вечер после моего приезда в «Las Cruces», и мы сидели за обеденным столом, курили и пили вино; дочь хозяина, единственная леди в доме, ушла. Нас было пятеро: сам дон Дионисио; вышеуказанный священник; молодой мексиканский джентльмен, по имени Гиберто Наварро, сын соседнего хасиенадо, чьи земли примыкают к «Лас Крусес»; и мажордом поместья, отдаленный родственник владельца, который поэтому был допущен в семейные церемонии; короче, жил на правах члена семьи.

Должен заметить, что мажордом в мексиканском сельском поместье совсем не то, что дворецкий, или управляющий, европейского хозяйства. Это не степенный, уравновешенный и часто напыщенный персонаж, одетый в черную визитку и короткие в обтяжку брюки; мексиканский мажордом, как правило, крепкий и сильный человек, внушительной внешности, молодой или реже средних лет; одетый в живописный костюм своей страны, в сапогах со шпорами, умеющий ездить верхом и укротить одичавшего жеребца, вооруженный длинным прямым ножом, или мачете; нож этот у него всегда с собой, и он готов его пустить в ход при малейшем поводе с такой же легкостью, с какой стегает хлыстом непослушного мустанга.

Тот, кто занимал должность мажордома в «Las Cruces», человек по имени Мануэль Квироя, соответствовал этому описанию. Лет тридцати, высокий, смуглый, худой и жилистый, с некрасивым лицом и чуть косыми глазами, которые как будто свидетельствовали о каком-то отклонении от норм морали.

Серро Энкантадо[25], ставшая темой нашего разговора, это одинокая вершина, стоящая в центре одной из обширных льянос Коагуилы, примерно в двадцати милях на юго-запад от «Las Cruces». Это утес, всеми сторонами обращенный к равнине; когда стены освещает солнце, его лучи отражаются тысячами блесков, как будто склоны горы усеяны кусками разбитого стекла. Я осматривал знаменитые Призрачные холмы Западного Техаса; и желание проверить, сходно ли геологическое строение вершины в Коагуиле, и заставило меня обратиться с просьбой к дону Дионисио. Отсюда его слова. В ответ я только повторил, что намерен туда отправиться, насколько это совместимо с вежливостью по отношению к хозяину. Священник полудоброжелательно-полунедоверчиво скривил губы, как будто не очень доверял искренности объяснения хозяина. Дон Гиберто ничего не сказал; я ясно видел, что мысли этого молодого джентльмена были очень далеки от Серро Энкантадо — его зачаровала леди, которая недавно сидела с ним визави за обеденным столом.

Этому я не удивлялся. Никогда взгляд не падал на девушку красивей Беатрис Альмонте. Ей едва исполнилось шестнадцать, но в жарком климате Мексики она уже была зрелой женщиной и обладала очарованием, способным пленить самое холодное сердце. Красота ее была южного испанского типа: волосы черные, как крыло ворона, кожа теплого золотистого цвета, который часто можно увидеть у дочерей Андалузии и который так им идет; короче, именно такое лицо Мурильо захотел бы изобразить на своем полотне.

Я заметил также, что ею восхищается не только дон Гиберто Наварро. Несколько раз со времени прибытия в Лас Крусес я замечал взгляды мажордома, которые можно было истолковать только одним способом — взгляды, которые он бросал, когда считал, что за ним никто не наблюдает; взгляды, которые говорили, что он страстно, безумно влюблен в девушку; причем в этой страсти очень большую роль играла ревность.

Стоит ли добавлять, что предметом ревности был молодой Наварро? Это было очевидно всякому, кто понаблюдал бы за отношениями этих двух мужчин. Они почти не разговаривали, и реплики их, обращенные друг к другу, были исключительно данью вежливости. Но однажды, когда взгляды девушки и дона Гиберто встретились и между ними словно состоялся обмен какими-то словами, я видел, как на лицо Квироя упала тень, черная, как ночь; он стиснул пальцами рукоять ножа, которым пользовался при еде, как будто готов был вонзить его в сердце соперника.

Хорошо знакомый с характером мексиканцев, я не видел в этом ничего необычного. А также в том, что когда дон Гиберто сказал хозяину, что на следующий день собирается отправиться в место, которое называется Сан Джеронимо, желтоватое лицо мажордома на мгновение озарилось довольной усмешкой. Но мне показалось странным, что, когда я сообщил о своем намерении на следующий день посетить Серро Энкантадо, Квироя попытался разубедить меня, напомнив об опасности бродячих индейцев! Почему этот человек, совершенно мне незнакомый и раньше не проявлявший ко мне никакого внимания, вдруг единственный из всех озаботился моей безопасностью? В тот вечер я не понимал этого, хотя впоследствии понял.

* * *

Было еще рано, когда мы покинули sala de comer[26]. Мексиканцы не засиживаются за вином; и после того как дон Гиберто, который, конечно, собирался вернуться к себе домой, выпил «посошок на дорожку», все разошлись по спальням. Проходя по коридору в отведенную мне комнату, я видел, как дон Гиберто просунул голову в отвестие алой манья[27] и вообще приготовился к отъезду. В этот момент я услышал шорох шелков и, посмотрев, заметил леди, в которой, несмотря на тусклое освещение, узнал донью Беатрис. Это не могла быть другая женщина. Очевидно, стараясь оставаться незамеченной, она держалась в тени и скользнула мимо дона Гиберто, который нагнулся, пристегивая шпоры. Оказавшись напротив него, она тоже наклонилась и негромко сказала:

— Я буду на azotea, с южной стороны. Объезжайте вокруг дома.

Хотя слова эти были произнесены шепотом, я отчетливо их расслышал: звуки хорошо распространялись в тихой галерее. Тайное сообщение, но совершенно не мое дело; поэтому я пошел дальше, к себе в спальню.

Глава II «ЛА ТУЯ!»

Отпустив слугу с приказом на рассвете подготовить лошадь, я сел у окна и закурил сигару. Ночь была не темной, потому что на небе светила луна, временами скрывавшаяся за облаками. Однако перед окном росло большое дерево — магнолия, и его тенистые ветви закрывали все пространство вокруг. На одной из верхних ветвей сидел чензонтл[28] и заполнял воздух своей несравненной мелодией. Я сидел, слушая его сладкий голос, пускал клубы дыма, пока птица неожиданно не замолчала. Песня ее оборвалась так внезапно, что я повернул голову в поисках причины. И услышал топот копыт и увидел всадника, который только что остановился под стеной в пяти или шести шагах от моего окна. Не нужен был свет луны, чтобы разглядеть красную манья на его плечах и понять, что этот тот самый человек, который только что у меня на глазах пристегивал шпоры. Он смотрел вверх, словно на что-то надо мной. Должно быть, увидел почти сразу, потому что моего слуха достигли звуки, более сладкие, чем песня чензонтла, — слова любви с уст Беатрис Альмонте. Слов было немного, произносились они торопливо, как будто говорящая опасалась, что ее услышат. Первые слова были произнесены вопросительно: «Вы здесь, Гиберто?» На что последовал немедленный ответ: «Si, si, querida[29]

Наступило короткое молчание, как будто кающийся, застенчивый, но не сопротивляющийся человек готовился сделать признание.

— Вы пообещали мне дать сегодня вечером ответ, — сказал молодой человек тоном напоминания.

— И сдержу свое слово, — послышался ответ сверху. — Вот!

Я видел, как всадник поднял руки и поймал какой-то предмет, брошенный сверху. Было достаточно светло, чтобы я разглядел, что это не письмо, а что-то более темное. Я мог бы никогда не узнать, что это такое, если бы не возглас поймавшего предмет.

Ла туя! — воскликнул молодой человек, поднося предмет к губам и страстно целуя его. — Могу ли я в это поверить, Беатрис? Вы согласны стать моей?

— Вашей, Гиберто, вашей навсегда!

Я знал, что он держит в руках ветку кедра, той его разновидности, которую мексиканцы называют туя и которая считается символом верности в любви.

В ответ молодой человек в самых страстных выражениях стал благодарить девушку. Наступил новый период молчания, который нарушила Беатрис. На этот раз она заговорила умоляющим тоном.

— Но, Гиберто, зачем вам ехать в Сан Джеронимо? Это очень опасная дорога. Я слышала, как отец говорил, что на ней часто встречаются идейские бравос[30]. О, я так боюсь за вас!

— Не бойтесь, кверида! Поверьте, я сумею позаботиться о себе. Когда я на спине моего храброго Марко, — всадник ласково погладил лошадь по изогнутой шее, — ни один индеец в Коагуиле и на милю ко мне не подберется.

— Но вы знаете, что послезавтра Нативидад, — ответила девушка, все еще не успокоившаяся, — и отец намерен устроить большой праздник в честь нашего иностранного гостя — американо. Если вас не будет, мне будет совсем невесело. Я буду чувствовать себя такой одинокой.

Пор сиерто[31]! Я буду на празднике, даже если придется всю ночь провести в пути. Но в этом нет необходимости. До Сан Джеронимо всего тридцать лиг, и Марко может преодолеть их за день, если я захочу. Я выеду утром и вернусь на следующий день самое позднее в полдень. Не думай, что я пропущу фиесту. Но мне нужно идти, кверида. Таково желание моего отца, и дело очень важное.

Девушка что-то ответила, но я не расслышал, что именно. Потому что мое внимание привлек другой звук, с иного направления. Посмотрев туда, я увидел зрелище, которое на время привлекло все мое внимание. Звук этот был шагами, негромкими и вкрадчивыми, а зрелище — фигура человека, смутно виднеющегося на фоне серой стены. Хотя человек стоял всего в двадцати футах от моего окна, я бы не заметил его, если бы не кокуйос[32], перелетавшие в кроне магнолии с ветки на ветку. При их свете я видел, что человек стоит пригнувшись; пролетевший мимо светлячок озарил на мгновение его лицо, и я увидел, что это дон Мануэль Квироя! На лице его было почти дьявольское выражение, фосфорецирующий свет делал призрачным смуглое лицо и одновременно отражался от ножа, который мажордом сжимал в правой руке. Я видел, что это мачете, которое он извлек из ножен и сжимал так, словно собирался немедленно пустить в ход. Дону Гиберто Наварро грозила смерть от руки убийцы!

Моей первой мыслью было выскочить их окна и помешать злодейскому замыслу. Но взгляд на железные прутья решетки подсказал, что это невозможно. Надо крикнуть и предупредить молодого мексиканца об опасности. Но прежде чем я смог издать звук, послышался топот копыт; я услышал возглас «Буэнас ночес[33], такой же ответ сверху и лихорадочное: «Ва кон диос![34]» Затем лошадь перешла на галоп, и я понял, что молодой человек в безопасности.

Убийца-неудачник сделал несколько шагов вперед, миновал мое окно и снова остановился в тени стены. Теперь он стоял спиной ко мне, но я видел, что лицо его обращено кверху. Прижавшись лицом к прутьям решетки, я смог разглядеть азотеа — крышу крыла, выступающего из главного здания. Луна вышла из-за облаков, и при ее свете мне видна была верхняя часть женской фигуры — великолепной фигуры, силуэтом очерченной на фоне более темного неба. Девушка стояла у парапета, опирась руками о верх ограды, она смотрела вслед всаднику, фигура которого, постепенно уменьшаясь, наконец совсем исчезла на отдаленной равнине. Тот, что стоял под окном, продолжал внимательно наблюдать за девушкой; несомненно, он испытывал горькое чувство. Я подумал, что сейчас он выйдет на свет и заговорит с нею. Но он этого не сделал. Напротив, продолжал держаться в тени, пока она не ушла с азотеа, очевидно, к себе в спальню. Тогда мажордом, спрятав мачете, повернулся и прошел назад мимо моего окна; при этом произносил проклятия и выглядел, как негодяй в трагедии.

* * *

Я лег в постель и принялся размышлять, что делать в сложившихся обстоятельствах. Рассказать дону Дионисио все, что видел и слышал? Конечно, не немедленно, потому что в этом нет необходимости; но утром. Довольно деликатная тема для разговора с ганадеро[35]. Преступник его родственник; к тому же я раскрою поведение дочери, что, конечно, ей не понравится. Не понравится и ее возлюбленному. Таким образом, со всех сторон я вряд ли мог ожидать благодарностей за свое вмешательство. К тому же какие у меня доказательства, что этот человек замыслил убийство? Я сам был убежден в его намерении убить Гиберто Наварро, если появится хоть малейшая возможность. Но если его обвинить, он легко найдет какое-нибудь правдоподобное объяснение своего странного поведения — скорее всего выставит меня насмех. А потом постарается отыскать возможность убить меня! Однако опасения не должны мешать мне выполнить то, что явно является моим долгом. К тому же молодой мексиканец мне нравился — красивый энергичный парень, джентльмен с головы до ног. Поэтому я решил, что по крайней мере его предупрежу об опасности. Приняв такое решение, я уснул.

Глава III ОХОТА НА «ТИГРА»

Повинуясь приказу, мой слуга поднял меня на рассвете, говоря, что завтрак уже накрыт в сала де комер[36], а лошадь моя оседлана. Он принес мне извинения дона Дионисио, который уже уехал по какому-то делу, но сообщил, что обещанный проводник будет ждать меня у передних ворот.

Легкий мексиканский завтрак — десайуна — состоит обычно из чашки шоколада и какого-нибудь печенья; второй завтрак, гораздо более плотный, бывает не раньше полудня. Я не думал, что увижу за завтраком донью Беатрис. Ее действительно не было; не было и никого другого. И хорошо: я испытывал бы странные ощущения, если бы пришлось завтракать с еще одним членом семьи — мажордомом. Но мне сказали, что он уехал очень рано. И никто не знал куда.

Быстро позавтракав, я приготовился выезжать. Лошадь я нашел во внутреннем дворе, в конюшне для кабаллос де люксо[37]. Сев в седло, я выехал со двора и у передних ворот увидел человека, тоже верхом, одетого в живописный костюм мексиканского ранчеро, со всеми его звенящими украшениями. Это был обещанный проводник. Он застал меня врасплох, обратившись ко мне по-английски:

— К вашим услугам, капитан. Я тот, кто должен отвести вас на Зачарованную гору.

— Соотечественник? — спросил я.

— Да, капитан. Меня зовут Джо Гринлиф.

— Джо Гринлиф! — всокликнул я, узнав имя знаменитого обитателя равнин. — Неужели это вы?

— Я, и никто другой — не лучше и не хуже.

— Лучшего мне и не нужно; я рад иметь такого проводника. Я слышал о вашем мастерстве, мистер Гринлиф.

— О, ничего особенного, капитан; нечем похвастать. Да и вообще говорить не о чем: мы ведь идем всего до Зачарованной горы. Эта любопытная вершина почти на виду — была бы на виду, если бы между нами не были запутанные хребты. Наш путь как раз идет через них.

— Ну, во всяком случае я рад находиться в обществе соотечественника. Я ожидал, что мой проводник будет…

— Скотовод! — прервал он со смехом.

— Вот именно, — подтвердил я, — и поэтому приятно разочарован. Но как вы оказались в Коагуиле?

Мы поехали, и житель равнин принялся рассказывать. Он был на одном из фортов фронтира, где с ним случайно встретился дон Дионисио, и «ганадеро янкиадо», прослышав о его мастерстве охотника, пригласил его в качестве такового в свое поместье. Местность вокруг Лас Крусес изобиловала тиграми [ягуарами] и львами [кугуарами], которые производили опустошительные набеги на молодняк скота, и у Гринлифа был контракт на уничтожение их — короче, он стал тигреро поместья.

Он рассказывал о себе много интересного, поэтому время проходило незаметно, и вскоре мы оказались в хребтах, о которых он упоминал. Он хорошо описал их: посреди равнины неожиданно возник настоящий хаос перепутанных вершин, конических, продолговатых или с широкими основаниями, и тропа вилась между ними, поворачивая на все стороны света. Судя по пластам лавы, я мог определить, что вершины эти вулканического происхождения; в сущности во многих из них были кратеры потухших вулканов; склоны их поросли редкой растительностью, которая еще больше усиливала впечатления опустошенности.

Теперь я понял, что без проводника не преодолел бы эту пересеченную местность. На твердой сухой почке, усеянной вулканической пемзой и шлаком, ни следа дороги или тропы, и путник, не знакомый с этой местностью, может ездить кругами, пока не заблудится окончательно и не погибнет. Но он или его лошадь погибнут не от голода, а от жажды: в этом лабиринте Плутона нет никакой воды.

Примерно час мы пробирались через эту горную пустыню и наконец увидели впереди просвет. Гринлиф воскликнул:

— Вот что мы ищем!

Я посмотрел в том направлении, куда он указывал, хотя в указании не было необходимости. Перед нами расстилалась широкая равнина, на запад и восток она уходила миль на двадцать, а на север и юг — еще дальше. У восточного ее горизонта поднималась одинокая вершина, той разновидности, которые мексиканцы называют мезу, с плоским верхом и почти отвесными склонами. Солнце миновало зенит, и его косые лучи падали на обращенный к нам склон, отражаясь тысячами искр, о которых я уже слышал. Это была Серро Энкантадо.

Мы уже собирались двинуться к ней, когда Гринлиф, посмотрев на землю перед ногами своей лошади, удивленно вскрикнул и заметил:

— Следы лошади! И совсем свежие! Хотел бы я знать, кто здесь проезжал!

Я увидел, что он разглядывает полоску наносного песка, на которой отчетливо видны были следы лошадиных копыт.

— Может, это дорога на Сан Джеронимо? — спросил я, припомнив вчерашний разговор.

— Начинается здесь, — ответил мой проводник. — Дорога на Джеронимо идет прямо через равнину, а наша поворачивает налево, на восток, как видите. Тот, кто тут побывал, должно быть, направлялся в городок — пуэблита, как называют его скотоводы. Но кто бы это мог быть? Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из Лас Крусес туда поехал.

— А я могу. Но не из Лас Крусес, а из соседнего поместья. Дон Гиберто Наварро. Он сказал вчера вечером, что у него дело в Сан Джеронимо и что он собирается выехать туда рано утром.

— Ну, тогда это, должно быть, он. Однако не похоже на след лошади молодого Наварро. Мы с ним много раз охотились вместе, и я знаю его лошадь. Великолепное животное! Нет в его копытах ни одного гвоздя, который не был бы знаком Гринлифу. Прежде чем отправляться дальше, капитан, мы должны убедиться, что это его следы.

Говоря это, он спрыгнул с седла и, склонившись к следам, принялся их разглядывать.

Продолжалось это недолго. Почти тут же распрямившись, он воскликнул:

— Нет, это не лошадь Наварро. Другая. С ее копытами я тоже хорошо знаком. Тут проехал дон Мануэль Квироя, мажордом Лас Крусес. Хотел бы я знать, что его сюда привело и что он тут делает. Должно быть, выехал очень рано, раньше нас, капитан.

У меня возникло подозрение, но такое смутное и невероятное, что я не стал его обдумывать, тем более делиться им с проводником. И мы поехали дальше, к Серро Энкантадо.

Глава IV ЗАЧАРОВАННАЯ ГОРА

Как я и ожидал, одинокая вершина оказалась сложенной из слоистых пород, среди которых преобладал гипс, представленный той пластинчатой формой, которая именуется селенитом; именно острые края этого минерала отражали солнечные лучи мириадами бриллиантов. Но золота здесь нет: ни зерен, ни песка, ни самородков; и, возможно, знай я это заранее, так никогда бы и не увидел Серро Энкантадо в Коагуиле. Должен сознаться, что надежда открыть вета[38] этого драгоценного металла и вызвала у меня желание осмотреть гору.

Склоны со всех сторон круто обрывались к окружающей равнине, и лишь на узких карнизах слоистых скал росли многочисленные разновидности кактусов: замии, цикаса, древовидной юкки — и другие растения, характерные для этой местности. Подняться пешком или тем более верхом совершенно невозможно; сделать это можно только по большой расселине, проходящей почти точно в центре склона; расселина возникла в результате водной эрозии: тропические ливни, падая на плоскую вершину, бурными потоками стекают с нее здесь. По этой расселине, сейчас сухой, можно подняться даже на лошади. Гринлиф однажды здесь поднимался; и хотя я разочаровался в надежде найти золото, мне хотелось внимательней разглядеть эту любопытную геологическую формацию. Больше того, я видел на вершине чащу вечнозеленой растительности — похоже на сосны и можжевельник; и по опыту знал, что там можно собрать богатый урожай для изучения естественной истории.

Мы поехали вверх по усеянной булыжниками расселине. Подъем оказался довольно трудным. Тем не менее мы добрались до вершины, и тут я был вознагражден за предпринятые усилия. Вершина оказалась совершенно гладкой площадкой в несколько сотен ярдов в длину и столько же в ширину, поросшей самыми разнообразными деревьями, но главным образом карликовыми кедрами и веерными пальмами, среди которых росли и древовидные юкки. В ветвях перелетали птицы, которых я раньше не встречал; особенно заинтересовал меня мексиканский дятел, который устраивает гнездо в высоких полых цветочных стеблях американской агавы.

Меня так заинтересовали эти орнитологические наблюдения, что я решил всю ночь провести на вершине. Благодаря предусмотрительности дона Дионисио Гринлиф прихватил с собой полную корзину еды; а для лошадей было достаточно травы между деревьями. Они напились из небольшого пруда у нижнего края расселины, а если захотят пить еще, можно срезать толстый ствол огромного мелокактуса, которые растут повсюду, и они утолят жажду.

Побродив с ружьями и набрав много образцов различных птиц — они оказались почти такими же ручными, как домашняя птица, и не подозревали об опасности, — мы выбрали место для ночевки и принялись разжигать костер. Место находилось вблизи края вершины, у склона, выходящего на обширную льяно, которую мы могли видеть во всех направлениях: на север, юг и запад. На западном горизонте виднелась темная горная полоска — сьерра; я знал, что что это один из хребтов знаменитой Болсон де Мапими, одинокой закрытой долины, почти не известной современным мексиканцам; они осмеливаются посещать ее только под сильной охраной. Ибо это место обитания отрядов индейцев-бравос; здесь живут индейцы племени липанос, враждующие с мексиканцами, хотя и дружески настроенные по отношению к жителям Техаса.

Мы говорили об этих дикарях, с которыми Гринлиф был знаком. И в это время наше внимание привлек какой-то предмет внизу на равнине. Издалека небрежному взгляду виднелось только крошечное красное пятно, выделявшееся на фоне зеленой травы. Но если приглядеться внимательней, можно было различить под этим красным пятном другое, большего размера и черное; это пятно перемещалось и, следовательно, было живым. Когда я достал полевой бинокль, пятно оказалось всадником в красной накидке.

— Дон Гиберто Наварро! — воскликнул я.

Гринлиф, посмотрев в бинокль, подтвердил мое заключение.

— Это он, — сказал проводник, продолжая смотреть в бинокль. — Конечно, не он один носит красную манья; но я узнал бы его лошадь из десяти тысяч. Лучшей лошади не бывает. Это молодой Наварро на пути в Сан Джеронимо — вы ведь сказали, что он туда собирался.

— Странно, что он так поздно, — небрежно заметил я. Солнце уже начало заходить. — Я слышал, как он сказал, что выедет рано, чтобы успеть на праздник в Лас Крусес.

— Не бойтесь, капитан, он вернется вовремя. Не позволит, чтобы красотка Беатрис — она его возлюбленная, знаете, — танцевала с другими парнями, а его бы тут не было. Можете поверить мне на слово, он будет в Лас Крусес до Рождества.

— Но как это возможно? Праздник завтра, а ему еще далеко до Сан Джеронимо. Еще тридцать миль, не правда ли?

— Правда; но с такой лошадью это ерунда. Она может сделать за день шестьдесят. Я видел, как она проходила и больше. Видите, как скачет?

Я снова поднес к глазам бинокль и направил на далекого всадника, который невооруженному глазу казался вместе с лошадью размером с божью коровку. Когда мы впервые ее увидели, лошадь двигалась медленно, но теперь перешла на полный галоп, очевидно, направляясь к роще высоких деревьев, растущих почти точно в центре равнины.

— Дорога на Джеронимо проходит прямо через этот остров леса, — заметил Гринлиф, указывая на рощу. — Там, в середине, ключ. Поэтому и растут деревья; оттуда вытекает ручей; его можно заметить по зарослям ив и тополей по берегам. Ха! А это что, интересно?

Пока он говорил, всадник въехал в рощу, которая, состоя из вечнозеленой растительности, сразу скрыла его из виду. Однако не это вызвало удивленное восклицание моего спутника: из группы деревьев что-то поднималось — по-видимому, клуб дыма. Почти сразу вслед за этим показался второй дымок, а немного погодя — и третий; все три находились на некотором удалении друг от друга. Я счел бы это выстрелами, но не слышал никаких звуков. Тем не менее я, как и проводник, знал, что на такой высоте — несколько тысяч футов над уровнем моря — в разреженной атмосфере выстрел на таком расстоянии не слышен.

Пока мы рассуждали об этом странном явлении — синеватом дымке, который цеплялся за вершины деревьев; теперь я был уверен, что это дым от выстрелов, — что-то черное показалось из рощи и полетело по травянистой равнине, как ворон по ветру. Посмотрев в бинокль, я увидел, что это не птица, а лошадь, оседланная, с волочащимся поводом; но на спине у нее не было всадника!

Гринлиф, зрение которого гораздо острее, разглядел это невооруженным глазом и заговорил первым:

— Это были выстрелы, капитан, и один из них уложил Наварро. Бедняга! Мне его жаль. Но кто, во имя старого Ника[39], мог это сделать? Я сказал бы индейцы, но это на них не похоже. Конечно, некоторые из них пользуются огнестрельным оружием, особенно липанос; должно быть, это они. Кто еще?

У меня были свои подозрения относительно «кто еще»; но, как и раньше, я сохранил их при себе.

По-прежнему в бинокль я стал смотреть на рощу — со всех сторон. Она покрывала лишь небольшой участок равнины, всего два или три акра; и никто не смог бы незаметно из нее выйти.

— Что ж, капитан, — продолжал мой проводник, — если там краснокожие, нам нужно позаботиться о своих скальпах. Чем быстрее мы погасим костер, тем лучше. Какая неудача, что мы его разожгли!

Я вздрогнул, услышав эти слова: они имели смысл; торопливо отложив бинокль, принялся помогать Гринлифу гасить огонь. Воды у нас не было, но, к счастью, прутья еще не занялись, и жителю равнин тяжелыми кожаными сапогами скоро удалось затоптать искры, и даже тоненькой струйки дыма больше не поднималось над нашим костром.

Удовлетворенные сделанным, мы вернулись к краю утеса и снова стали смотреть на лесистый «остров», как назвал его Гринлиф. Я опять внимательно осмотрел рощу в бинокль, но никакой перемены не увидел: все казалось, как всегда; на просторах льяно больше не видно было черной лошади без всадника. Может, она ускакала назад в рощу? Или скрылась за скалистыми выступами на севере, через которые, подобно нам, прискакала сюда.

— Ха! А это что? — закричал Гринлиф, который невооруженным глазом, казалось, видит лучше, чем я в бинокль.

— Что?

— Смотрите туда, капитан!

Я посмотрел и успел заметить, как с южной стороны рожи выехал на черной лошади всадник в алой накидке! Он скакал быстрым галопом, как будто его задержали и он торопился наверстать время. Конечно, это был дон Гиберто, направляющийся в Сан Джеронимо

Мы со смехом снова разожгли костер; Гринлиф посмеивался над собственным страхом перед индейцами; мы оба испытывали облегчение, увидя, что молодой Наварро жив. Теперь объяснились выстрелы и другие обстоятельства, которые показались нам странными. Мой проводник знал, что дон Гиберто достаточно американизирован, чтобы иметь с собой револьвер кольт; въехав в рощу, он вспугнул какое-то животное — может быть, пуму или ягуара — и трижды в него выстрелил. Третьим выстрелом, наверно, убил. Но, спешиваясь, забыл привязать лошадь; она испугалась и поскакала назад; потом передумала и вернулась к хозяину, пока мы гасили свой костер.

Таково было правдоподобное объяснение, данное проводником; мне оставалось только согласиться с ним. Как иначе объяснить странное происшествие?

* * *

Мы поужинали и легли спать, больше не думая о случившемся. Нам теперь хотелось как можно раньше уехать с Зачарованной горы и вернуться в Лас Крусес к началу праздника. Дон Дионисио обещал познакомит меня с некоторыми костумбрес де Мексико[40].

Глава V ГАЛОП РАДИ ЖИЗНИ

С первыми лучами рассвета мы были на ногах, оседлали лошадей и готовы были садиться верхом, когда Гринлиф, посмотрев на юг, заставил меня еще раз вздрогнуть своим неожиданным восклицанием. Теперь это было не просто «Ха!», а несколько фраз, хотя и комичных и несколько богохульных, тем не менее с серьезным содержанием.

— Господь и ножницы! Смотрите туда! На этот раз индейцы, верно, как выстрел!

На южном краю равнины виднелось облако пыли, а под ним цепочка черных точек; только привычный взгляд проводника смог узнать в них всадников. Посмотрев на них в бинокль, я понял, что они скачут очень быстро, а к тому же заметил и то, чего не разглядел проводник: перед этим стремительным строем, намного опередив его, скачет одинокий всадник в алом. Теперь Гринлиф тоже увидел его и воскликнул:

— Клянусь Господом, дон Гиберто! И его преследует отряд краснокожих!

Так и есть. Я ничего не ответил, но с бешено бьющимся сердцем продолжал следить за погоней.

Когда мы увидели его впервые, всадника отделяли от преследователей по крайней мере полторы лиги, и Гринлиф подбадривающе воскликнул:

— Не бойтесь за него, капитан: ему не угрожает ни малейшая опасность. Лошадь уберется с равнины раньше, чем индейцы доскачут до середины. Вот увидите.

Но я не увидел этого. Напротив, увидел, что преследователи не отстают, а догоняют. Постепенно, но довольно заметно разделяющие их четыре мили превратились в три. Проводник тоже заметил этот все сокращающийся интервал и сказал:

— Очень странно! Ничего не понимаю. Черная лошадь, должно быть, ранена: уж очень тяжело она идет.

Пока он говорил это, преследуемый всадник приблизился к роще и явно пытался до нее добраться. Но что это ему даст? Если надеется спрятаться, это не поможет и на пять минут. Толпа преследователей сразу прочешет всю рощу. Тогда зачем он к ней едет?

— Может быть, — предположил Гринлиф, — его лошадь хочет пить, и он думает, что потом она поскачет быстрее. Возможно. Все-таки что-то случилось с лошадью.

Преследуемый добрался до рощи; преследователи — теперь я ясно видел, что это индейцы, — еще находились в трех милях за ним. Скакали они не быстро; очевидно, лошади устали после долгой скачки; и тем не менее расстояние сокращалось. Всадник, добравшись до рощи, исчез в ней.

Долго ли он там пробудет? Мы напряженно ждали, когда он покажется снова. Прошло пять минут — достаточно, чтобы вволю напиться лошади; шесть… семь… по прежнему ни следа… а черная когорта все ближе и ближе. Неужели он отыскал убежище среди деревьев, собираясь дорого продать свою жизнь? Или в отчаянии решил умереть? А может, лошадь, напившись, упала замертво?

— Ура! Он выехал! — воскликнул мой спутник, когда по другую сторону рощи показалось красно-черное пятно и заскользило в сторону Лас Крусес. — Теперь посмотрим, стало ли легче лошади после питья, — добавил он. Мы стояли молча и смотрели.

Мы надеялись, что преследователи задержатся в роще, чтобы обыскать ее. Но нет; они скакали широким фронтом; и не успел всадник в красной накидке отъехать на сто ярдов, как индейцы на флангах его увидели. Поэтому в рощу они вообще не зашли; проскакали мимо. Теперь снова все дело решала скорость лошадей, и черная лошадь, несомненно, скакала резвее. Но я заметил, что скачет она как-то странно, неровно, временами подскакивая, словно от удара хлыстом или шпорами. Однако в бинокль я не видел никаких движений всадника, а повод был не у него в руках, а свисал с шеи лошади. Я дивился всему этому; рассказал спутнику — невооруженным глазом он этого не видел, — и он тоже удивился.

Наше удивление еще не достигло кульминации, хотя дело шло к этому. Индейцы продолжали догонять; наконец дикари, размахивая оружием, устремились вперед. Дюжина индейцев догнала всадника и поскакала рядом с ним. Я ожидал увидеть на траве красную накидку, а под ней мертвое тело.

Но нет! Что они там делают?

— Что это? — спросил Гринлиф, удивленный не меньше меня: индейцы неожиданно остановились и, словно по приказу, попятились! И не стали возобновлять преследование; напротив, собрались группой, несколько секунд возбужденно жестикулировали, потом повернули лошадей и поехали назад, медленно и удрученно, словно в похоронной процессии.

На этот раз они вошли в рощу, видимо, намереваясь напоить лошадей, но вскоре снова выехали и направились туда, откуда появились. Мы следили за ними, пока их фигуры не потерялись на фоне сиерры, которая ограничивает равнину с юга; красная накидка давно исчезла из виду в противоположном направлении.

— Клянусь прыгающим жеребцом! — воскликнул Гринлиф, когда мы сели верхом и направились домой. — За четверть столетия жизни в горах и прериях ничего подобного не видел; а ведь я был в Скалистых горах вплоть до Орегона; никогда не встречал такую загадку! Если бы я не был уверен, что в красной накидке был молодой Наварро, я бы сказал, что это сам дьявол и что он пришел с Зачарованной горы. Потому что она действительно зачарованная, капитан; и чем скорей мы отсюда уберемся, тем безопасней для наших скальпов.

Глава VI FIESTA LA NATIVIDAD

Мы вернулись в Лас Крусес вскоре после полудня и обнаружили, что фиеста уже в полном разгаре. «Гонка за быком», «петушиный бой», состязание всадников и другие национальные виды спорта проводились на обширной равнине вблизи каса гранде; здесь был воздвигнут большой навес, украшенный гирляндами цветов и ветвями вечнозеленых растений. Ибо, хотя наступило Рождество, Коагуила расположена в районе, где растут пальмы, и воздух был теплый, как весной на севере. Собралось очень много народу — короче, все, кто жил в округе в двадцать миль: вакерос, ранчерос и тому подобное, встречались и представители высшего класса — хасиенадос. Женщины были представлены смуглыми девушками, одетыми в лучшие платья; среди них встречались настоящие красавицы. Воздух был полон звуками музыки, гитарными аккордами; джарана[41] смешивались с веселыми голосами, песнями и смехом.

При нашем появлении все смолкли. Тигреро, отправившись к приятелям, рассказал, что мы с вершины Серро Энкантадо видели индейских бравос. Посреди заполненного людьми лагеря словно взорвалась бомба, крики и вопли могли показаться нелепыми и смешными. Но нет вдоль Рио Гранде района, где бы крик «Лос Индиос!» не вызывал страха и отчаяния. Сами мы удивились, что первыми сообщаем эту новость. А где дон Гиберто? Такой вопрос задал бы я, если бы мне не задал его мелодичный, но дрожащий женский голос.

— О, сеньор капитан! Вы его не видели?

Спрашивала донья Беатрис; она подошла ко мне, когда я слез с седла, и тревожно посмотрела в лицо.

— Кого не видел, сеньорита? — удивленно спросил я; я понимал, что она имеет в виду Наварро, но думал, что он давно вернулся.

— Дона Гиберто! — ответила она неуверенно и шепотом; на щеках ее появилась краска. — Говорят, вы видели индейцев, а он…

Ее прервало появление всадника, который прискакал галопом и спрашивал дона Антонио Наварро. Отец Гиберто присутствовал на фиесте, а прискакал один из его вакерос. Вскоре хозяин и слуга принялись оживленно разговаривать. Мы с молодой леди стояли недалеко от них и слышали каждое слово.

— Сеньор дон Антонио, — торопливо сказал слуга, — вернулась домой лошадь вашего сына.

— Ну и что? А с нею мой сын, я думаю.

— Увы, нет, сеньор! Лошадь пришла одна!

— Одна? О чем ты говоришь, хомбре[42]? Как это одна?

— А вот так, сеньор. Седло было на лошади и уздечка тоже, но порванная и тащилась сзади. А дона Гиберто не было. Да спасет нас Господь!

— Да спасет нас Господь! — повторил слова вакеро испуганный отец. — Что с ним могло случиться?

— Боюсь, какое-то несчастье, сеньор. Лошадь ранена. У нее под ухом след от пули, и вся шея в крови и…

Продолжения я не слышал. Дочь дона Дионисио покачнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки; и среди криков и жалобных восклицаний женщин я отнес ее в дом.

* * *

Мы рассказали дону Дионисио все, что видели, не упустив и следов копыт на песке; мой проводник тигреро сказал, что это следы лошади мажордома, той, на которой он обычно ездил. Мажордом тоже отсутствовал; но дон Дионисио считал, что раньше ночи он не появится. Ночь еще не наступила, и поэтому можно ожидать его возвращения. Дон Дионисио о нем не беспокоился.

Однако наступила ночь, а мажордом не появился — и не было никаких новостей о нем. О доне Гиберто тоже. Старший Наварро в тревоге оставил Лас Крусес и вернулся домой, но между двумя поместьями постоянно скакали посыльные. Праздник внезапно прервался, с наступлением вечера все разошлись. На этот раз никакого фанданго, никаких танцев в сала гранде Лас Крусес; Рождество обещало быть печальным и тихим.

Но никто не был печальней прекрасной Беатрис — ах, и вполовину печальней! Она пришла в себя от обморока; и после того как разошлись гости, бродила повсюду, спрашивая всех встречных, нет ли новостей о доне Гиберто.

Бедная девушка! Мне было жаль ее: я знал, как она его любила, и был почти уверен, что она потеряла его навсегда. Чужой в доме, неожиданный гость, я в таких обстоятельствах не мог ждать к себе особого внимания. Все шло неладно; чем больше проходило времени, тем все более возбуждался дон Дионисио — он нервничал почти так же, как его дочь. Чтобы не мешать ему, я отправился на азотеа; здесь закурил сигару и стоял, глядя на льяно, которая на много миль тянется во все стороны от дома. На небе светила полная луна, и свет ее серебрил кактусы, пальмы и ветви других неподвижных растений, придавая им причудливый, неземной вид. Продолжая смотреть на них, я услышал за собой негромкие шаги и, повернувшись, увидел донью Беатрис. Весь день и вечер я видел, как она часто поднималась на крышу и тревожно осматривала окружающую равнину. Конечно, я понимал, почему, и предположил, что сейчас она поднялась за этим же. Но, очевидно, у нее на уме было что-то другое; подойдя ко мне и взяв меня за руку, она посмотрела мне в глаза и сказала:

— О, сеньор капитан! Вы солдат — храбрый солдат, как говорит мой отец; и ваш слуга тоже солдат. Вы будете участвовать в поисках дона Гиберто? Наш тигреро, ваш соотечественник, будет сопровождать вас, а также наши вакерос. Дон Антонио отправляет отряд, но вы, американос, муй валентес[43]. Если вы их возглавите… Скажите, что вы согласны, сеньор!

— Да, сеньорита, — без колебаний ответил я. Я с тем большей готовностью дал согласие, что был уверен в печальной судьбе молодого человека и считал его мертвым. К тому же я и сам собирался сделать то, о чем она меня просила.

И вот в тот момент, когда она благодарила меня, я заметил что-то блестящее на равнине; посмотрев в ту сторону, я увидел движение. Глядя пристально, я различил очертания лошади и всадника на ее спине; сверкание, которое привлекло мое снимание, исходило от стальных удил и серебряных украшений конской сбруи. Донья Беатрис тоже увидела всадника; несколько секунд мы стояли молча, разглядывая его. Теперь мы были уверены, что это всадник и что он приближается к дому. Приближался он медленно, шагом; но вот в одном из корралей, примыкающих к дому, заржал мустанг; лошадь незнакомца ответила ему и поскакала прямо к дому. Вскоре всадник был так близко, что мы могли видеть его отдельно от лошади и разглядеть его одежду. На плечах у него была манья, которая в лучах лунного света казалась алой.

— Матерь Божья! — воскликнула девушка рядом со мной. — Это дон Гиберто!

Ни на мгновение не задержалась она на крыше, бегом спустилась по эскалера[44]. Когда я посмотрел через парапет, она уже стояла у ворот; всадник остановился здесь и оказался лицом к лицу с ней. Послышался странный крик — совсем не похожий на крик радости. Крикнув, донья Беатрис повернулась и, пошатываясь, направилась к дому.

Мне не нужно было спрашивать, в чем причина такого странного поведения. Лошадь, испуганная криком, повернулась, и лицо всадника оказалось ярко освещено лунными лучами. Я видел его так ясно, словно днем. Но это было не лицо дона Гиберто Наварро; напротив, это был дон Мануэль Квироя, и не живой, а мертвый!

Я сбежал с крыши и обнаружил, что меня опередили несколько слуг; они поймали лошадь. Все они в страхе смотрели на мертвое тело, застывшее, окоченелое, сидящее вертикально в седле — привязанное, как мы вскоре обнаружили, — похожее больше на призрак, чем на человека!

Мне это зрелище многое объяснило. Многое, но не все. Именно мертвеца преследовали индейцы, и неудивительно, что они позволили ему ускакать. Его невидящий взгляд привел их в ужас.

Это я понял; но многое оставалось непонятным. Алая накидка, покрывавшая плечи мертвеца, несомненно принадлежала дону Гиберто Наварро. Ее узнали слуги. А где же сам дон Гиберто? Он тоже мертв: я в этом не сомневался.

* * *

К счастью, я ошибался и с большой радостью убедился в своей ошибке. Пока мы снимали мертвого мажордома с лошади — это оказалась его собственная лошадь, — топот множества копыт предупредил нас о приближении группы всадников. По-видимому, это группа, организованная доном Антонио для поисков сына. Они должны были приехать в Лас Крусес, чтобы захватить нашу группу. Это действительно оказалась группа во главе с самим доном Антонио. Но они не собирались отыскивать сына хозяина — живого или мертвого. В этом не было необходимости. К моему удивлению — приятному, — я увидел, в чем причина: рядом с отцом ехал тот самый дон Гиберто, живой и не собирающийся умирать!

При их появлении дон Дионисио открыто не проявил свою радость, хотя его дочь не могла скрыть своей и выразила ее в самых страстных словах. Наварро и его сын сразу закрылись с хозяином, и разговор их продолжался долго. Посторонним они не дали никакого объяснения случившемуся. Дело слишком серьезное и затрагивает семейную честь.

Но правда все равно стала известна; ибо мне и моему недавнему проводнику Гринлифу нетрудно было разобраться в происшедшем. Мы видели именно след дона Мануэля на песке; сам дон Мануэль в ту минуту лежал в засаде в рощице, собираясь убить соперника. Мы видели дона Гиберто на равнине; он несколько запоздал с выездом из дома. Он, ничего не подозревая, въехал в рощу, и пуля, нацеленная ему в грудь, попала в голову его лошади; лошадь резко дернулась, сбросила всадника и ускакала назад. Но она не вернулась в рощу, как полагали мы с Гринлифом; потому что с другой стороны выскочила лошадь мажордома, тоже черная, которая была привязана к дереву возле лежавшего в засаде хозяина. И на спине ее мы видели не ее хозяина: он лежал мертвый в кустах на том месте, где надеялся убить Наварро. Преследование со стороны индейцев оказалось понять легче, хотя нужно пояснить, как удалось спастись дону Гиберто. Возвращаясь из Сан Джеронимо, он был замечен индейцами — это было племя липанос, — и они бросились за ним в погоню. Он понимал, что сражается за свою жизнь, и вскоре обнаружил, что лошадь не может соперничать в скорости с конями преследователей. Поэтому он придумал хитрость. Он знал, где в роще лежит мертвое тело; знал, что оно достаточно окоченело для его целей; поэтому он посадил мертвеца в седло, привязал его, набросил ему на плечи свою накидку и пустил лошадь вскачь. К хвосту животного он привязал ветку кактуса; уколы шипов и вызвали своеобразный галоп, который показался мне таким странным. И пока индейцы продолжали гнаться за мертвецом, он выскользнул из рощи, пробрался вдоль ручья, скрываясь в кустах на его берегах, и вскоре увидел, как возвращаются разочарованные преследователи. Его они не заметили. Они не подозревали, что на равнине находится еще один белый. После того как они уехали далеко, он выбрался из своего убежища и пешком добрался домой; как сделали и две лошади, причем вторая принесла тело своего мертвого хозяина.

Молодой мексиканец хитро придумал и доказал, как сообщил мне Гринлиф, что он настоящий житель равнин. Вне всякого сомнения, он тем самым спас себе жизнь, а может, и жизнь своей возлюбленной. И они были счастливы, когда двенадцать месяцев спустя соединились браком; я получил приглашение на эту церемонию и имел удовольствие в ней участовать.


РАССКАЗЫ



Пронзенное сердце


Около четверти столетия назад тихий приморский городок Е. был потрясен ужасным происшествием. Могильщик церковного кладбища, раскапывая могилу, в которой несколько лет назад была похоронена молодая девушка, случайно задел киркой крышку гроба. Любопытство заставило его открыть крышку и заглянуть внутрь. То, что он увидел, заставило его выронить полуистлевшую деревянную крышку, словно она из раскаленного железа, отскочить от могилы и убежать с вставшими дыбом волосами. Опытному взгляду поза девушки сразу подсказала, что ее похоронили заживо! Тело лежало не на спине, как во время похорон, а на левом боку, с согнутыми коленями, с правой рукой над головой; волосы на голове растрепаны, а саван в беспорядке.

Такие странные обстоятельства не могли не вызвать крайнего возбуждения во всей округе, тем более в такой спокойной, как городок Е. Испуганный могильщик, убежавший с этого страшного места, вскоре поделился своим рассказом, который, подобно лесному пожару, пробежал по всему городку и с той же быстротой распространился по окружающей местности. Отовсюду жители устремились в Е., пока толпа, собравшаяся на церковном дворе, не даже ворота.

Среди тех, кто поддался общему увлечению: была молодая леди по фамилии Инглворт, богатая наследница — не в будущем, а уже вступившая в права, — жившая по соседству. Мисс Инглворт приехала в ландо в сопровождении джентльмена чуть постарше ее и совсем не ее родственника. Но большинство собравшихся знало, что он скоро станет ее родственником; ибо капитан Уолтон сделал предложение наследнице, и оно было принято. Поскольку молодая леди была сама себе хозяйкой — у нее не было близких родственников, кроме престарелой больной тетки, тоже мисс Инглворт, жившей с нею, — она могла по своему усмотрению распоряжаться и своей рукой, и наследством; и собиралась и то и другое вручить капитану Генри Уолтону.

Как принято среди селян, все еще почтительно относящихся к живущим среди них дворянам, собравшиеся расступились, образовав проход перед молодой леди и ее кавалером и позволив им подойти к свежераскопанной могиле. К этому времени гроб уже подняли. Он лежал поблизости на могильной плите, охраняемый несколькими полисменами; рядом стояли чиновники магистрата и другие представители городской власти? Рядом был другой гроб, новый, со сверкающими серебряными табличками и свежим крепом, окруженный молчаливыми горюющими родственниками. В нем лежал труп матери молодой девушки; назначенный час ее погребения миновал, но его отложили из-за неожиданного и поразительного открытия. Однако причин для дальнейшего откладывания не было, поэтому решили, что второй гроб будет опущен туда, откуда подняли первый; останки матери будут лежать под гробом дочери, а не над ним, как предполагалось первоначально! Сцена производила впечатление: в церковном дворе глаза увлажнились не только у родственников покойных.

Когда мисс Инглворт подошла к недавно откопанному гробу и увидела тело все в той же позе, в какой его обнаружил могильщик — никто не посмел потревожить его кощунственным прикосновением, — все заметили, как она вздрогнула и побледнела; казалось, она вот-вот потеряет сознание; ей пришлось опираться на руку своего жениха по пути к экипажу, куда она сразу направилась. По пути домой она выразила сожаление, что вообще поехала на кладбище; а он, чтобы подбодрить ее, ответил бодрым тоном:

— Элен, не думайте больше об этом! Вспомните, что когда мы в следующий раз вдвоем пойдем в эту церковь, у нас будет гораздо более приятный повод. Двенадцать месяцев! Ах, как это долго! Я почти решился оставить военную службу и с вашего согласия устроить свадьбу пораньше.

Он имел в виду их свадьбу, дата которой была уже определена; впрочем, не точный день? Потому что он зависел от времени возвращения молодого офицера с Мальты, где ему предстояло провести со своим отрядом 12 месяцев; уезжал он вскоре. Но не мысль о разлуке омрачала лицо его невесты; и меланхолическая улыбка, с которой она ответила, не была связана со словами жениха. С того самого мгновения, как девушка увидела страшное зрелище на церковном дворе: на лице ее лежала тень; и оставалась на нем не только в этот день, но и с перерывами появлялась впоследствии всю жизнь; когда девушка вспоминала об этом, ужас охватывал ее сердце.

* * * * *

Пошел почти год, и капитан Уолтер, освободившись от военной службы, вернулся в Англию. Подобно древним крестоносцам, он считал необходимым прежде всего приветствовать свою возлюбленную и направился к ней. Он знал, что она его ждет: незадолго до отъезда с Мальты он написал ей о своем возвращении и на почте в Марселе получил ее ответ. Но так как он не мог назвать ни дня, ни часа своего возвращения в Е., его не ожидал экипаж, и ему пришлось добираться до поместья Инглвортов в наемной карете.

По дороге он проезжал мимо церкви, расположенной немного в стороне от городка. Проезжая вдоль ограды кладбища, капитан с любопытством посмотрел туда, где двенадцать месяцев назад стоял с невестой у могилы погребенной заживо девушки. Но тут же увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть и приказать кучеру остановиться. За роскошной позолоченной оградой, окружавшей усыпальницу Инглвортов, была свежая могила. За оградой лежало несколько белых мраморных плит, очевидно, материал для надгробия.

На мгновение кровь у него застыла, сердце глухо забилось. Но только на мгновение. Вспомнив больную тетушку, капитан сказал самому себе: «Ах, значит она умерла. Жаль. Добрая была душа и всегда одобряла мои ухаживания за племянницей».

— Чья это могила? — машинально спросил он у могильщика.

— Которая, капитан? — Могильщик узнал спрашивающего и почтительно приподнял шляпу.

— Вон та, за оградой Инглвортов.

— Мисс Инглворт, сэр, — удивленно ответил могильщик. И немного понизив голос, с искренним сочувствием добавил: — Мы только позавчера ее похоронили. Но, сэр, мне казалось, вы должны об этом знать.

— Я не знал. Меня не было в Англии. Вернулся только сегодня утром и ничего не слышал о ее смерти. Бедняга! Я знал, что она долго не проживет. Поехали, Ярви!

Кучер взмахнул кнутом, экипаж тронулся, а могильщик остался на месте, на лице его было выражение удивления и замешательства.

Какое неприятное событие, — размышлял капитан Уолтон. — Не хочу сказать, что зловещее, но приехать в такое время. Моя Нелли очень жалела старую тетушку; это печальное происшествие, конечно, очень ее расстроило. Придется отложить свадьбу, которую мы так долго ждали. Как будто мы с ней обречены на разочарования.

Тень, упавшая на лицо говорящего, почти рассеялась к тому времени, как он подъехал к дому Инглвортов; но черная траурная табличка на двери дома вернула ее; в молчании подъезжал он к двери.

Не дожидаясь, пока кучер слезет со своего сидения, капитан выпрыгнул из кареты и позвонил.

Ответил слуга с печально вытянутым лицом.

— Мисс Инглворт дома, Джеймс?

— Да, капитан.

— Доложите.

Слуга ушел и тут же вернулся.

Прошу вас, сэр. Мисс Инглворт в гостиной; она ждала вас сегодня. Печальная новость, сэр, особенно для вас.

Капитан Уолтон не стал задумываться, почему новость особенно печальна для него. Его ждет невеста и возлюбленная; торопливо пройдя мимо слуги, он распахнул дверь гостиной и вошел. То, что он увидел, на мгновение остановило биение сердца. Любимая Нелли не вскочила с кресла и не побежала ему навстречу; он увидел на диване больную тетушку в той же позе, в какой не раз видел ее в прошлом. Мгновенно, как при вспышке молнии, ему все стало ясно. Вопрос «Где Элен?» прозвучал механически; не дожидаясь ответа, капитан добавил:

— Можете не говорить. Я знаю, я все знаю: она умерла!

Так оно и оказалось.

* * * * *

Как только опечаленный возлюбленный оправился от самого острого приступа горя, ему рассказали подробности смерти его невесты. Долгой болезни не было: Элен Инглворт умерла скоропостижно, почти в тот же час, что почувствовала себя плохо. Капитан знал это и сам: ее письмо, которое он получил в Марселе, было написано накануне смерти, но в нем ни о какой болезни не упоминалось; было только возбуждение от приближающейся свадьбы и радость. Элен, когда писала его, была, очевидно, в прекрасном настроении — увы! Как оказалось, это была знаменитая предсмертная лебединая песня.

Причиной смерти была болезнь сердца — как заявила ее тетка и как было подтверждено свидетельством врача Элен.

Для жениха, которого смерть так жестоко разлучила с невестой, было слабым утешением узнать, что он не потерял имущество, которым овладел бы в результате брака. Вскоре ему вручили завещание, и он прочел, что является единственным владельцем всего поместья Элен Инглворт, за исключением некоторых денежных сумм. Хотя капитан Уолтон был беден — в сущности, кроме офицерского жалования, у него ничего не было, — его деньги не очень интересовали. Если бы удалось вернуть Элен Инглворт к жизни, он с радостью отказался бы от всего и был бы доволен самым скромным домом в ее поместье. Увы! Этому не бывать. Она мертва — мертва и погребена; он больше никогда ее не увидит.

Он просмотрел завещание — это было его официальной обязанностью, — и один из пунктов поразил его своей необычностью. Помимо десяти тысяч фунтов, оставленных тетушке, такая же сумма была завещана врачу Элен! Десять тысяч фунтов за профессиональные услуги, как говорилось в завещании!

— Какие профессиональные услуги? Что бы это могло быть? — спрашивал себя капитан Уолтон. Задав вопросы, он узнал, что услуги состояли в посещении поместья дважды в неделю в течение двенадцати месяцев и в нескольких часах, проведенных возле умирающей. Сто фунтов за каждое посещение! Плата, никак не соответствующая услугам; однако никакая причина в этом необычном пункте завещания не была указана. Правда, доктор Лэмсон, счастливый наследник, был семейным врачом Инглвортов — много лет. Но это не могло объяснить, почему Элен Инглворт завещала ему такую огромную сумму; и капитан Уолтон был крайне удивлен и заинтригован. Тетя ничего не могла ему объяснить. Она была тоже удивлена эти пунктом и уязвлена тем, что чужак, врач, получает по завещанию племянницы столько же, сколько она.

Не сумев найти удовлетворительного объяснения этому странному пункту завещания, капитан Уолтер тем не менее решил его исполнить. Он бы единственным исполнителем воли умершей. А эта воля была высказана совершенно ясно, черным по белому, подписанная самой Элен Инглворт — как дрожали руки капитана, когда он разглядывал эту такую знакомую ему подпись! — и заверенная двумя свидетелями: клерком адвоката, который писал завещание, и молодым человеком, который был чем-то вроде помощника доктора Лэмсона. Это тоже показалось не совсем обычным, хотя, по мнению молодого офицера, не свидетельствовало ни о каких темных делах врача. Возникновению такого подозрения мешал сам характер завещания; к тому же капитан Уолтер не был склонен к злобным или несправедливым предположениям. К тому же тетушка рассказала, что Элен знала о своем больном сердце. Она часто жаловалась на учащенное сердцебиение. Но какая разница теперь, чем она болела: Элен мертва: и в свидетельстве врача указывалась причина смерти.

Так заключил капитан Уолтон и с печальным сердцем принялся исполнять завещание. Но не успел он выплатить доктору Лэмсону завещанную ему крупную сумму, как до него дошли слухи, которые давали достаточный повод, чтобы воздержаться от этого — по крайней мере на время. Слухи, распространившиеся по округе, касались имени врача, дотоле незапятнанного и безупречного. До сих пор его винили только в излишней любви к деньгам, граничившей со скупостью. К тому же он был человеком молчаливым, замкнутым, необщительным и немного циничным; и хотя все признавали, что он хороший врач и ведет безупречный образ жизни, доктор Лэмсон не был популярен среди простого населения.

Конечно, известие о крупной сумме, завещанной ему мисс Инглворт, сразу распространилось повсюду; все были поражены внезапной смертью от болезни, которая тогда была малопонятной; и эти два факта, неизбежно сопоставленные, давали основание для слухов о грязной игре со стороны врача.

Очень скоро подозрения приобрели форму обвинений; округа пришла в возбуждение; требовали эксгумации тела Элен Инглворт. Даже если бы капитан Уолтер захотел, он не мог бы противиться этому требованию. Но он не хотел: к этому времени он и сам кое-что увидел и услышал, и это заставляло его не только согласиться на эксгумацию, но и торопить ее. Впервые услышав зловещие толки, он решил, что его долг — повидаться с доктором Лэмсоном и рассказать ему об услышанном.

Делая свое неприятное сообщение, молодой офицер заметил, как врач вздрогнул, побледнел и не успокоился до конца. Затем ответил только насмешливым презрительным смехом, повторил причину смерти, указанную в его свидетельстве, заметив, что «невежественные деревенские жители всегда были склонны к таким нелепым предположениям». Что касается подозрений против него самого, он не снизошел до ответа на них.

В остальном врач оставался раздражительным и неразговорчивым; заметив это, капитан Уолтер извинился за свое вторжение, совершенные с самыми благими целями, и ушел, Врач проводил его до дверей.

Он шел пешком; и, возвращаясь домой, встретил молодого человека, в котором узнал помощника доктора Лэмсона, того самого, который был одним из свидетелей при составлении завещания. Этот молодой человек, в потрепанном тесном черном костюме, худой и костлявый, бледный: с нездорового цвета кожей, выглядел так, словно доктор постоянно пускал ему кровь. Однако выражение лица молодого человека свидетельствовало, что он вряд ли покорно сносил такое обращение. Напротив, лицо у него было хитрое и злое, какое часто бывает у младших клерков юристов.

Как уже говорилось, капитан Уолтер знал этого человека. Звали его Ньюдин. Вспомнив, что он был одним из свидетелей, подписавших завещание, молодой офицер решил с ним заговорить.

— Кстати, мистер Ньюдин, вы ведь один из свидетелей завещания мисс Инглворт. Могу ли я спросить, как случилось, что вы его подписали?

— Я подписал его по просьбе доктора Лэмсона, капитан Уолтон. Он специально послал за мной для этого. Я был в комнате для приготовления лекарств; он тоже, когда адвокат Лакетт попросил найти свидетеля. Доктор предложил мне вместе с ним пойти в дом Инглвортов. Его это дело очень волновали; неудивительно, учитывая, какую сумму он получал по завещанию.

— Но ваша подпись совсем не была обязательной для этого. Любой человек мог подписать завещание, если бы его сочли достаточно ответственным. В доме был дворецкий; и старший садовник. Оба они люди честные, с хорошей репутацией. Он мог попросить любого из них стать свидетелем. Однако не попросил.

— Возможно, вы удивляетесь: капитан; но я нет, — ответил помощник врача, многозначительно пожимая плечами. — У доктора были свои причины.

— Правда? А могу я их узнать?

— Если пообещаете, что ничего ему не расскажете…

— Конечно, обещаю. Вряд ли мы с ним будем вообще об этом говорить.

— Что ж, капитан Уолтон, по правде говоря, я думаю, он хотел, чтобы никто не знал о завещании. Лакетт и доктор Лэмсон — близкие друзья; между нами, я считаю, что адвокат получить часть этих десяти тысяч, когда они попадут к доктору Лэмсону. Конечно, капитан, я только высказываю свои предположения; и не стал бы вообще этого делать, если не чувствовал, что здесь что-то нечисто.

— Ах, капитан, есть кое-что еще более странное; и поскольку вы мне дали слово молчать, я вам расскажу и об этом.

Капитан Уолтон весь превратился в слух.

— Со дня составления завещания, — продолжал Ньюдин, — но особенно со дня смерти молодой леди доктор сам не свой. Он встревожен, как обжегшийся горностай; и однажды, когда он уснул в своем хирургическом кресле, я слышал, как он во сне говорил что-то об иглах, которые всаживают в людей; и тут же упомянул мисс Инглворт и наследство в десять тысяч фунтов. Странно, не правда ли?

— А как вы это понимаете, мистер Ньюдин?

— Я ничего не хочу сказать, капитан. Рассказываю только, что видел и слышал. Но мне пора. До свидания, сэр.

С этими словами он ушел неслышной вкрадчивой походкой, оставив капитана Уолтона размышлять над своим непрошеным свидетельством.

К этому времени требование произвести эксгумацию тела мисс Инглворт приобрело официальную форму; было собрано жюри коронера в составе нескольких медиков: самых известных в округе; им поручили произвести осмотр. Гроб выкопали и поставили на мраморную плиту внутри ограды: день был ясный, и расследование решили производить на открытом воздухе. Помимо представителей власти, присутствовали также несколько джентльменов мировых судей; все они находились внутри ограды, а жители города и окружающих деревень теснились снаружи. Двор церковного кладбища Е. никогда не был так полон с того дня, двенадцать месяцев назад, когда было случайно открыто тело молодой девушки.

Среди вызванных жюри свидетелей были адвокат Лакетт, его клерк, сам доктор Лэмсон, а также его помощник Ньюдин. Конечно, присутствовал и капитан Уолтон; в сущности он был главным организатором расследования.

Трудно описать его чувства, когда крышку сняли с гроба и он увидел свою невесту, закутанную в саван. Хотя лицо у нее было белое, словно у мраморной статуи — совсем не такое, каким он видел его в последний раз в расцвете здоровья и молодости, — разложение еще «не стерло черты, на которых покоится красота», и Элен Инглворт даже в смерти была прекрасна. Опечаленный возлюбленный не мог вынести это зрелище. Чтобы не смотреть на это неподвижное, словно вылепленное из глины лицо, он отвернулся, сел на могильную плиту и заплакал.

Тем временем расследование одновременно с посмертным осмотром продолжалось. Тело извлекли из гроба и положили на большую мраморную плиту, предназначенную для надгробия. Вначале обнажили только голову и грудь. Больше ничего не потребовалось, потому что внимательный взгляд одного из хирургов тотчас заметил небольшую припухлость на коже непосредственно над сердцем. Более тщательное изучение показало, что часть кожи как будто надрезана; кусочек кожи приподняли, и под ним обнаружилось отверстие, такое крошечное, что вряд ли заслуживало названия раны. В отверстие просунули зонд и услышали звон металла о металл; с помощью пинцета извлекли стальную иглу, такую, какими пользуются при плетении соломенных шляп! Игла в несколько дюймов длиной, нацеленная прямо в сердце, очевидно, пробила его насквозь.

Шум возбуждения пробежал среди собравшихся; все пришли в ужас. Даже серьезные медики на время утратили самообладание. Потом старший из них — по всеобщему молчаливому согласию он руководил осмотром — сказал, обращаясь к коронеру:

— Мне кажется, в настоящее время нет необходимости продолжать осмотр. Вот это, — продолжал он, указывая на иглу, — явно причина смерти.

Остальные врачи поддержали, и коронер объявил начало слушаний. Первым в качестве свидетеля вызвали доктора Лэмсона, единственного врача покойной.

На вопрос о причине смерти доктор Лэмсон просто повторил то, что говорилось в свидетельстве о смерти; он продемонстрировал также собственную копию этого свидетельства, сданную в регистратуру. Ему показали иглу, рассказали, где ее обнаружили, и спросили, знает ли он о ней что-нибудь.

— Знаю, — сразу и совершенно неожиданно ответил он.

Все были поражены; присутствующие затаили дыхание; все пристально смотрели на свидетеля и напряженно ждали, что он еще скажет.

— Будьте добры, — продолжал коронер, — рассказать все, что знаете; и помните, доктор Лэмсон, что вы под присягой.

— Не нужно мне напоминать об этом, — резко возразил свидетель. Иглу, которую вы обнаружили, я воткнул собственной рукой.

Такое открытое признание не могло увеличить общего изумления: оно и так достигло пика; но со стороны зрителей донеслись гневные восклицания. Призвав всех к молчанию, коронер продолжал:

— Мы просим вас объяснить свои действия, доктор Лэмсон.

— Сейчас объясню. За несколько месяцев до смерти мисс Инглворт узнала о своей болезни. Я сам, убедившись в этом, рассказал ей. И тогда она заговорила о том, что занимало ее мысли. Несомненно, большинство присутствующих помнит необыкновенное происшествие, которое год назад собрало на этом же месте большую толпу. Я говорю о том случае, когда нашли тело девушки; поза говорила о том, что девушку погребли заживо. Мисс Инглворт была одной из свидетельниц и сама говорила мне, что это зрелище ее сильно поразило. Она постоянно об этом думала; ею владел страх; она боялась, что с ней произойдет то же самое. Я попытался высмеять ее опасения, но она оставалась серьезной и, к моему удивлению, попросила, чтобы после ее смерти — если она умрет, — я бы принял меры против такой ужасной возможности. Она даже сама предложила способ и вручила мне иглу, которую вы сейчас держите в руке. Вначале я отказался наотрез и попытался отговорить ее. Тем не менее она продолжала настаивать; и, чтобы добиться моего согласия, назвала ту большую сумму, которую, как вы знаете, завещала мне.

— Продолжайте, сэр, — сказал коронер.

— Не могу ожидать, — продолжал свидетель с видом оскорбленного, — что мне поставят в заслугу то, что я противился ее воле. Еще меньше надеюсь, что мне поверят, если я скажу, что не обещанное наследство заставило меня наконец согласиться. Она меня умоляла, и я согласился — себе на горе, как вижу теперь.

— Есть ли у вас доказательства этой просьбы, которую я могу назвать весьма необычной?

— Они у меня были — в виде ее собственного заявления, подписанного и снабженного личной печатью, Я предвидел как раз такую возможность и попытался защититься. Она вручила мне этот документ, но, к своему горю и досаде, я только вчера обнаружил его исчезновение. Я неосторожно оставил его в открытой ячейке в своей комнате для приготовления лекарств, и кто-то его похитил.

В этот момент капитан Уолтон, который внимательно слушал, бросил внимательный взгляд на помощника Лэмсона Ньюдина; тот, как один из приглашенных свидетелей, дожидался своей очереди за пределами ограды. У него всегда было бледное лицо, поэтому нельзя сказать, что он побледнел; но капитан Уолтон заметил то, что осталось незамеченным другими: подергивание мышцы на шее и дьявольское выражение в глазах, словно говорившее: «Я в этом виноват».

По-прежнему держа в руках иглу, коронер снова обратился к доктору Лэмсону:

— Расскажите жюри, как вы действовали этим.

— Рассказывать особенно нечего. Убедившись, что наступила смерть, я действовал в соответствии с обещанием, данным молодой леди, и ввел иглу, которую она сама мне дала. Конечно, я сделал это, когда остался наедине с телом. Если бы я сделал это открыто, наверно, никто не стал бы мне мешать; но пошли бы разговоры о таком необыкновенном происшествии, и меня, несомненно, обвинили бы — как винят сейчас.

— И не просто винят! — воскликнул один из зрителей за пределами ограды; этот возглас подхватили многие.

— Тишина! — приказал коронер. — Я арестую всякого, кто помешает проведению расследования.

Затем, повернувшись к доктору Лэмсону, он добавил:

— Готовы ли вы под присягой показать, что причиной смерти мисс Инглворт была болезнь сердца?

— Да, я готов поклясться. Но зачем меня расспрашивать? Заканчивайте посмертный осмотр, и он вас удовлетворит. Как видите, на игле нет ни следа крови; нет и кровоподтека вокруг отверстия, образованного иглой. Мне нет необходимости напоминать присутствующим здесь собратьям медикам, что так не могло бы быть, если бы игла вошла в тело живого человека. Пусть вскроют грудную клетку и убедятся, что я в свидетельстве указал верную причину смерти. Готов в этом поручиться всем своим искусством врача.

Приняв его вызов, медики продолжили осмотр, чтобы проверить правдивость его слов. Было очевидно, что многих их них слова доктора Лэмсона убедили. Тем не менее необходимо было продолжить вскрытие.

Однако делать это на открытом воздухе было неудобно. Поэтому предложили перенести тело в ризницу. Его туда перенесли, и там разрешено было присутствовать только коронеру, членам жюри и другим официальным лицам.

Когда вскрыли грудную клетку и обнажили сердце, стало ясно, что доктор Лэмсон говорил правду. Покойная умерла от болезни сердца, от той ее разновидности, которая называется атрофией; во всяком случае она страдала этой болезнью. Но, возможно, смерть вызвана не самой болезнью; и эта неуверенность, наряду с многочисленными сомнениями членов жюри, вызвала и у врачей расхождение во мнениях.

Можно ли было сердце в таком болезненном состоянии так пронзить иглой, чтобы не вызвать кровотечения? Снаружи не была затронута ни одна вена или артерия; этим объяснили отсутствие кровоподтека. Может, так же было и внутри сердца и игла пронзила его, когда оно еще билось? Несомненно, такой вопрос никогда не возник бы, если бы не наследство в десять тысяч — сумма, поражающая воображение.

Разумеется, доктор Лэмсон на вскрытии не присутствовал: его вместе с остальными свидетелями попросили подождать в прихожей.

Обсуждение продолжалось очень долго, приближалась ночь, и коронер решил перенести неоконченное расследование на следующий день; свидетелям сообщили, в котором часу им нужно явиться.

Некоторые члены жюри предлагали немедленно арестовать доктора Лэмсона, но сомнения победили, и ему разрешили вернуться домой. Когда он проходил через церковный двор, его встретили свистом; но поскольку он ответил полным равнодушием, что само по себе явилось доблестью, толпа устыдилась своего поведения и отказалась от дальнейших демонстраций недружелюбия.

Капитан Уолтон вернулся домой в сопровождении джентльмена, по имени Чарлкот, которого пригласил поужинать. Это был его старый друг, один из членов магистратуры города.

Когда они после обеда пили вино и курили, разговор, естественно, зашел о событиях этого дня и о показаниях доктора Лэмсона.

— Его рассказ, хотя и очень необычный, кажется мне правдоподобным, — заметил магистрат. — А вы как считаете, Уолтон?

— Я считаю его не только правдоподобным, но и правдивым. У меня для этого несколько причин. Отсутствие кровоподтека, по-моему, доказывает невиновность этого человека в преступлении, что бы ни думали о его поведении.

— Могу я спросить, почему вы считаете его невиновным?

— Причина в одном не совсем обычном человеке. Среди тех, кого я вызвал в качестве свидетелей, вы могли заметить худого сутулого типа, по имени Ньюдин.

— А он тут при чем?

Описав встречу с Ньюдином на дороге и передав содержание разговора, капитан добавил:

— Я считаю, что Лэмсон сказал правду: моя бедная Нелли дала ему этот документ. А украл его Ньюдин. Клянусь богом, — воскликнул молодой офицер, — хоть у меня нет причин любить Лэмсона и я презираю его алчность, если окажется, что он говорил правду, десять тысяч фунтов будут ему вручены немедленно.

— Доктор Лэмсон, сэр! — объявил слуга, входя в комнату. — Он просит разрешения повидаться с вами, сэр.

— Конечно. Проводите его сюда.

— Мне уйти? — спросил магистрат.

— Останьтесь, если посетитель не будет возражать. Посмотрим.

Вошел врач, мрачный и бледный.

— Может, хотите поговорить со мной наедине, доктор Лэмсон? — спросил капитан. — В таком случае мистер Чарлкот…

— Нет, — прервал его врач, поклонившись магистрату. — Я предпочел бы, чтобы вы оба выслушали меня и увидели то, что я покажу. Мне, напротив, повезло, что мистер Чарлкот оказался здесь. Я как раз собирался сегодня же вечером идти к вам домой, сэр, и попросить у вас дружеского совета.

— В чем совета, доктор Лэмсон? — спросил магистрат.

— Вот в чем, сэр; вначале я решил показать это капитану Уолтону, чтобы убедить его в своей невиновности в том преступлении, которое приписывают мне сплетники. Вернувшись домой после расследования, я обнаружил на столе наряду с другими письмами вот это; как видите, оно прислано мне по почте.

Говоря это, он протянул капитану Уолтону письмо; на конверте, уже распечатанном, было написано только «Доктору Лэмсону», и стоял один почтовый штемпель — города Е. Дата на штемпеле свидетельствовала, что письмо отправлено в тот же день. В письме говорилось:

«Если доктор Лэмсон согласится расстаться с одной тысячей фунтов из десяти тысяч, завещанных ему мисс Инглворт, он вернет себе подписанный ею документ, и это поможет ему избежать петли на виселице. Если он согласен на это предложение, пусть известит: зажжет в своей спальне голубой свет сегодня в полночь; завтра с утренней почтой он получит новое письмо с указаниями, как передать деньги и подучить документ, так ему необходимый».

Ни подписи, ни адреса не было; только то, что передано выше.

— У вас есть подозрения, кто мог это написать? — спросил капитан Уолтон, обращаясь к врачу.

— Ни малейших. Почерк мне совершенно незнаком.

— Мне тоже, — сказал мистер Чарлкот, рассмотрев письмо. — Мне кажется, почерк сознательно изменен.

— Возможно, я смогу вам подсказать, — вмешался капитан Уолтон, пошептавшись немного с магистратом. — Если не ошибаюсь, у вас работает человек по имени Ньюдин.

— Да. Честный парень. Во всяком случае я так считаю.

— Возможно, вы переоцениваете его честность. У меня есть основания считать как раз наоборот: он не только нечестен; больший предатель никогда не служил доверчивому хозяину.

— Вы поражаете меня, капитан Уолтон! Я всегда считал его преданным человеком.

— Потому что не сумели его раскусить. Сейчас у вас есть такая возможность. Он ночует в вашем доме?

— Нет, он у меня только днем. На ночь уходит матери, она живет на краю города.

Капитан Уолтон и магистрат обменялись взглядами. Их подозрения подтверждались.

Первым заговорил мистер Чарлкот.

— Как вы сказали, доктор Лэмсон, вы хотели попросить у меня дружеского совета. К счастью, после разговора с моим другом капитаном Уолтоном я могу вам его дать. Советую вам, не теряя времени, передать мистера Ньюдина полиции. Как магистрат, могу дать вам необходимое распоряжение; если хотите, мы немедленно выпишем ордер.

— Доктор, вы хорошо сделаете, если послушаетесь совета мистера Чарлкота, — сказал капитан Уолтон. — Это в ваших интересах.

— Но, джентльмены, разве не ужасно, если мы арестуем невиновного молодого человека?

— Если он окажется невиновен, — вмешался мистер Чарлкот, — ему это не причинит вреда. Напротив, вам не нужно будет жалеть о принятых мерах.

— Доктор Лэмсон, — сказал капитан, — у меня есть основания считать, что именно Ньюдин украл у вас документ, о котором вы говорили. Я мог бы вам рассказать обо всем и сделал бы это, если бы не обещание, которое не могу нарушить. Но в этом нет необходимости, это не может затруднить наши действия. Я могу только сказать, что ваш верный помощник вас предал. У меня есть доказательства этого, и если вы последуете совету мистера Чарлкота и немедленно отдадите Ньюдина в руки полиции, вероятно, у него окажется и документ, за который неизвестный автор письма просит у вас тысячу фунтов.

Доктор Лэмсон был потрясен; но наконец, убедившись, что его помощник может быть виновен, попросил магистрата дать ордер на арест.

Ордер был немедленно выписан, к нему мистер Чарлкот добавил записку начальнику полиции; доктор Лэмсон, поблагодарив джентльменов за неожиданно дружеский прием, ушел.

В одиннадцать он добрался до полицейского участка, и менее чем через час Ньюдин был арестован. Его нашли не в доме матери, а на одной из пустых улиц; он не сводил взгляда с окон доктора Лэмсона, дожидаясь синего света. Несомненно, у него был план, как благополучно получить деньги за свой шантаж. Как и предсказывал капитан Уолтон, в кармане поношенного пальто Ньюдина оказалось потерянное доказательство невиновности его хозяина.

Документ был написан мисс Инглворт. В нем она подробно описала все касающееся своего договора с доктором Лэмсоном: свой страх перед погребением заживо; инструкции, которые она дала, чтобы это стало невозможно; она даже написала, что сама дала иглу, которой следовало пронзить ей сердце. Заканчивался документ подтверждением, что доктор Лэмсон согласился с большой неохотой, уступил только самым настойчивым просьбам — короче, подтверждались все показания врача.

Не могло быть сомнений в подлинности документа. Почерк, несомненно, принадлежал Элен Инглворт, он был известен сотням людей; документ был подписан ею собственноручно, к тому же к нему прилагалась семейная печать.

На следующее утро, когда возобновилось расследование, документ предъявили жюри — вместе с показаниями полицейских, когда и в каких условиях документ был обнаружен. Медики уже представили свой доклад, который полностью снимал с доктора Лэмсона обвинения в убийстве молодой леди: врачи единодушно признали причиной смерти атрофию сердца. Доказательства невиновности доктора Лэмсона удовлетворили жюри; и случай, который едва не стал поводом для уголовного дела, был закрыт.

Но хотя доктор Лэмсон был оправдан и больше никто не связывал его имя с обвинением в убийстве, с ним по-прежнему связывалось что-то дурное, главным образом из-за десяти тысяч фунтов, которые были ему вручены.

Обнаружив, что жизнь в городе Е. стала неприятной и не приносит выгоды, доктор Лэмсон исчез. Подозревали, что он под вымышленным именем уехал в Австралию.

Что касается Ньюдина, то он отправился туда же — хотя и недобровольно. Попытка таким предательским и грязным способом выманить деньги произвела впечатление на жюри и судью, и Ньюдин был приговорен к десяти годам каторги на Тасмании.

С тех пор тихий приморский городок Е. стал модным и популярным курортом; но среди его старейших жителей есть немало таких, кто помнит описанный выше случай и может подтвердить правдивость рассказа о пронзенном сердце.


Брат против брата

За двенадцать месяцев до первых выстрелов в форте Самтер[45] дурная кровь начала сказываться даже в лучшем обществе. Она вызывала вражду не только между отдаленными родственниками, но и внутри семей. Отцы расходились во мнениях с сыновьями; братья спорили с братьями; даже сестры занимали противоположные позиции в спорах, прежде неслыханных среди прекрасного пола. Спорили о господстве Севера или Юга, а в центре споров стоял вопрос о неграх.

Темная тень упала на дома бедняков, не избежали ее и гостиные богачей. Во многие дома, прежде счастливые и веселые, готов был вступить мрачный скелет.

Не остались свободными от заразы враждебных идей и модные места отдыха, и нигде не было более ожесточенных споров, чем в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Знаменитый приморский курорт, долгие годы служивший нейтральной почвой, на которой привыкли по-дружески встречаться представители лучшего общества Севера и Юга, превратился в арену схваток. Какая печальная перемена по сравнению с прежними приятными встречами! Молодые северяне с разумным спокойствием встречали эту перемену. Более импульсивные сыновья Юга свободно проявляли свой горячий характер.

— Вы серьезно, мистер Деверо? Я уверена, что это не так.

— Если я когда-нибудь говорил серьезно, мисс Уинтроп, то именно сейчас.

— И вы будете сражаться против старых звезд и полос? Против флага… ну, если он не «развевался тысячи лет в битвах на ветру», то я уверена, еще будет!

— Если так будет продолжаться и дальше, я буду среди первых, кто его сорвет!

— Боже милостивый! Где же ваш патриотизм? Мистер Деверо, говоря так, вы меня оскорбляете. Вы ведь знаете, сэр, что мои предки были среди тех, кто поднял этот флаг. И тот, кто говорит о том, что его нужно сорвать, не может быть среди моих друзей.

Эти противоположные мнения высказывали юная леди из Бостона, штат Массачусетс, и молодой джентльмен из Ричмонда, штат Вирджиния. Оба представляли лучшие круги общества своих штатов, предки обоих были среди тех, кто подписал Декларацию независимости.

И не впервые красивый вирджинец разговаривал наедине с мисс Уинтроп, одной из самых прекрасных девушек Массачусетса.

Его глубоко огорчило бы, если бы он знал, что разговаривает с ней так в последний раз, поразило бы в самое сердце. Он был увлечен Аделиной Уинтроп и считал, что и она увлечена им. В этом он заблуждался, и не подозревал в тот момент, как близок к обнаружению своей ошибки. Он был уверен в своей власти над молодой девушкой, и ее последние слова вызвали у него раздражение. Подчеркивание слова «друзей» указывало на более близкие отношения — указывало прямо на него.

Так он подумал, и его ответ звучал не примирительно, а вызывающе:

— Мне кажется, мои предки тоже имели отношение к подъему этого флага. Но дело в том, что теперь этот флаг загрязнен отвратительным аболиционизмом, который проповедует ваш пуританский сброд.

— Подождите, мистер Деверо! — воскликнула девушка, покраснев и прерывая его. — Вы забываете, что у меня самой в жилах кровь пуритан. И хоть мы далеко отошли от простых и строгих стандартов наших предков, их дело было праведным. Разве не так же с гугенотами, от которых вы происходите?

— Гугеноты были джентльменами.

— Вы правильно поступили, воспользовавшись прошедшим временем, Уолтер Деверо, говоря о своих предках! Я не буду так строга по отношению к ним и не скажу, что все их потомки выродились. Среди них по-прежнему встречаются джентльмены. Вон один из них.

Вирджинец быстро повернулся, лицо его помрачнело. Он увидел молодого офицера со знаками различия лейтенанта, в мундире артиллерии армии Соединенных Штатов — части, которая как раз размещалась в Ньюпорте.

Офицер был его родным братом!

Как ни странно, но тень на лице мистера Деверо не исчезла, даже когда его брат подошел к беседке и поздоровался с девушкой. Напротив, при продолжении разговора она стала еще заметнее.

— Я уверена, лейтенант не разделяет ваше мнение? — вопросительным тоном произнесла мисс Уинтроп.

— Какое мнение? — поинтересовался подошедший молодой человек.

— Вражда между Севером и Югом. Уолтер говорит, что если так пойдет и дальше, он с удовольствием стащит звездно-полосатый флаг. Он будет среди первых, кто это сделает! А вы — среди последних. Не правда ли, Гарри?

— Мисс Уинтроп, значок на моем мундире — достаточный ответ на ваш вопрос. Я останусь верен старому флагу, даже если потеряю всех друзей.

— Браво! — воскликнула бостонская красавица, вскочив с кресла-качалки и торжествующе топнув по доскам веранды. — Есть друг, которого вы при этом не потеряете — это Аделина Уинтроп!

— Ну, раз уж вы так сговорились, — сказал Уолтер Деверо, раздраженно прикусив губу, — мне, пожалуй, лучше оставить вас одних. Удовольствие парочки овечек, любящих негров, будет испорчено, если с ними останется волк-южанин. До свиданья, мисс Уинтроп. Надеюсь, вы не сделаете моего брата таким же «черным», как вы сами!

Девушка негодующе вскрикнула.

— Стыдись, Уолтер, — вмешался лейтенант. — Если бы ты не был моим братом…

Уолтер не стал дожидаться окончания угрозы. С мрачным лицом спустился он по ступенькам и пошел через газон прочь от дома.

Через полчаса он оказался в начале наклонной равнины, но не стал спускаться, а только скрылся из виду. Здесь, забравшись в кусты, он поднес к глазам театральный бинокль и принялся разглядывать пару, с которой только что расстался.

Лицо его еще больше помрачнело, губы побелели. Он увидел, как его брат взял руку мисс Уинтроп и поднес к губам.

Она не сопротивлялась. Ее мягкие пальцы были податливыми.

С тяжелым сердцем и черными мыслями, с проклятием на устах Уолтер Деверо вернулся в свой отель.

Двенадцать месяцев спустя на берегу одной из самых крупных вирджинских рек располагался большой военный лагерь, с генеральской палаткой в центре. В палатке сидел главнокомандующий армией федералистов, а перед ним стоял молодой офицер в артиллерийском мундире, с капитанскими нашивками на плечах.

Это был Гарри Деверо, бывший лейтенант, недавно произведенный в капитаны за мужество в командовании батареей легкой артиллерии.

Он явился по приказу, приветствовал командующего и остановился в ожидании. В палатке больше никого не было: адъютант, впустивший молодого офицера, вышел.

— Вы капитан Деверо? — спросил генерал, откладывая бумаги, которые до того разглядывал. — Капитан Гарри Деверо из…ой батареи легкой артиллерии?

— Так точно. Вы посылали за мной, генерал?

— Да, капитан Деверо. Есть основания считать, что большой разведывательный отряд противника остановился прямо перед нами. Мне необходимо точно это знать. Нужно установить место размещения этого отряда и его численность. Я хочу, чтобы вы это сделали. Мне сказали, что вы хорошо знакомы с местностью. Это правда?

— Я здесь родился и вырос, генерал.

— Поэтому я и поручаю вам это дело, — ответил генерал, — хотя некоторые решили бы, что поэтому нельзя вам его поручать, — добавил он с многозначительной улыбкой.

Молодой офицер поклонился, но промолчал. Если бы генерал знал, какие жертвы ему уже пришлось принести — полный остракизм со стороны друзей, семьи и дома, — он не сомневался бы в нем. Впрочем, генерал и не сомневался; не спрашивая больше объяснений, он продолжал:

— Возьмете с собой двадцать всадников — лучше всего ваших собственных артиллеристов — и двигайтесь по главной дороге. Из лагеря выбирайтесь незаметно и продвигайтесь очень осторожно. Пройдите как можно дальше, пока это безопасно, и постарайтесь не попасть в плен пикету или патрулям неприятеля.

Капитан Деверо уверенно улыбнулся.

— Этого можно не опасаться, генерал, — ответил он. — Я могу быть убит, но в плен не попаду. В моем случае смерть гораздо предпочтительней плена.

— Я вас понимаю, капитан. Несомненно, вы будете действовать с должной осторожностью. Подойдите как можно ближе к линиям противника, и как только закончите свою разведку, немедленно доложите мне. Доброй ночи, и да сохранит вас Господь!

Через двадцать минут капитан Деверо ехал через лагерь федералистов. За ним верхом, как легкие кавалеристы, следовали парами двадцать его артиллеристов. Солнце уже село за темную стену леса на горизонте. Луна отражалась в широком зеркале Потомака.

Для такой разведки, какую приказали совершить Гарри Деверо, ночь была совсем неподходящая. Лунный свет благоприятен для затаившихся в засаде, но выдаст приближающийся отряд. Луна, стоявшая почти в зените, ясно освещала дорогу, по которой приказано было двигаться отряду. Дорога широкая, одна из главных линий, соединяющих Север с Югом и проходящих через Вирджинию. Чуть позже высокие деревья по обеим сторонам бросят на нее тень, и тогда двигаться будет безопасней.

Проехав около трех миль по дороге, капитан Деверо понял, с каким риском связано дальнейшее продвижение. Если впереди действительно расположившийся лагерем враг, он обязательно заметит их приближение, их выдаст лошадиный топот.

Поэтому на повороте молодой офицер остановил свой отряд. Он думал, не подождать ли, пока луна опустится чуть ниже, когда его размышления прервал доносящийся с противоположной стороны звук. Это был стук лошадиных копыт, как от скачущей галопом группы всадников; а по звону оружия, по ударам ножен о стремена можно было догадаться, что это солдаты.

— Патруль кавалерии мятежников, — прошептал сержант, ехавший рядом с капитаном.

В этом не могло быть сомнений. Направление, с которого приближались всадники, делало такое предположение не только вероятным, но единственно возможным. Остановившись на небольшом возвышении, капитан увидел приближающихся врагов. Насколько он мог судить, их было около сорока.

Хотя за спиной у него было всего двадцать солдат, Гарри Деверо не думал об отступлении. Теперь не его застанут врасплох, а он сам ждет в засаде. И это преимущество заставило его оставаться на месте.

Конфедераты двигались без опасений. Они знали, что до лагеря федералистов не менее трех миль, и потому не ожидали встретить врага. Но вдруг раздалось одиночное ржание; за ним последовали отклики нескольких лошадей; им ответили собственные лошади конфедератов. Не успело эхо ржания стихнуть, как тишину нарушил другой звук, гораздо более смертоносный — залп с обеих сторон дороги.

Несколько седел конфедератов опустело; «кавалеры в сером» готовы были повернуть и отступить. Но тут человек, который, по-видимому, был их предводителем, обнажил саблю, приподнялся в стременах и громким голосом закричал:

— Трусы! Как вы смеете отступать! Я зарублю первого же повернувшего назад! Разве вы не слышите по звуку выстрелов, что их не больше десяти? За мной! Смерть аболиционистам!

— Смерть предателям и мятежникам! — ответил Деверо и со сверкающей под лунным светом саблей смело выехал на дорогу, за ним последовали его артиллеристы.

Через десять секунд противники встретились лицом к лицу. После короткого обмена выстрелами раздался звон сабель.

Схватка была бы неравной: с одной стороны двадцать человек, с другой вдвое больше, и все противники одинаково храбры.

Но первый залп артиллеристов, направленный из засады, уменьшил число конфедератов и привел их в замешательство. И когда дело дошло до рукопашной, они сражались неуверенно, предчувствуя свое поражение.

Было и исключение — предводитель, который произнес речь и повел отряд в атаку. Верхом на сильной лошади, он далеко опередил своих подчиненных и искал командира врагов, как будто он один был достоин его стали.

Найти его было нетрудно: Гарри Деверо, как будто направляемый тем же инстинктом, сам искал его!

Вскоре лошади, подгоняемые всадниками, столкнулись, отскочили в стороны, и после второго столкновения сабли всадников начали смертоносную игру. От лезвий летели искры, смеясь над бледным сиянием луны. Остальные солдаты тоже сошлись в смертельных единоборствах.

А предводители дрались на настоящей дуэли — дуэли саблями и верхом! Сражались они со смертоносной серьезностью, стремясь убить друг друга, и не обменивались ни словом.

Но вот в схватке наступила пауза.

Капитан Деверо, ранее сражавшийся лицом к луне, проскакал мимо противника, развернулся и занял превосходящую позицию. Замахнувшись саблей, он готов был опустить ее на плечо офицера-конфедерата — но рука у него застыла, словно парализованная!

Луна осветила лицо противника и выдала ужасную тайну.

Он сражался с собственным братом!

— Боже мой! — ахнул он. — Уолтер Деверо! Брат, это ты!

— Да, Уолтер Деверо, — воскликнул офицер-конфедерат, — но я тебе не брат! Мой брат не может носить синий мундир федералистов! Спускайся и сними мундир, или я зарублю тебя!

— О, Уолтер, дорогой Уолтер! Не говори так! Я не могу сделать, как ты говоришь, не могу! Пробей мне сердце — я не могу тебя убить!

— Не можешь, щенок! Не смог бы, даже если бы попытался! Уолтер Деверо рожден не для того, чтобы быть убитым предателем своей родины — и не аболиционистом-янки!

— Я этот янки! — крикнул всадник, неожиданно появившийся среди деревьев. Одновременно с криком раздался пистолетный выстрел.

На мгновение противники и их лошади окутались дымом. Когда он рассеялся, офицер в сером мундире лежал на земле. Его лошадь галопом ускакала в лес, за ней скрылись еще несколько с всадниками.

Смерть командира вызвала панику среди конфедератов. Те, что еще были в седлах, разворачивали лошадей и скакали прочь. Около десяти было убито, столько же попали в плен к разведчикам.

Гарри Деверо выглядел так, словно он тоже получил смертельный удар. Спрыгнув с седла, он, шатаясь, направился туда, где лежал его брат, и склонился к нему в горе. Ему не нужно было осматривать тело, чтобы понять, что в нем нет жизни. Лунный луч, пробившись сквозь древесную листву, упал на остекленевшие глаза, на оскаленные в гримасе смерти зубы…

Солдаты-юнионисты по команде своего капитана похоронили тело его брата. И последовали за своим командиром в лагерь, сочувствуя его горю. Выглядели они так, словно не одержали победу, а потерпели поражение.

Летом 1866 года знаменитый приморский курорт Ньюпорт, хотя и не был больше приютом для многих знатных южан, был переполнен, как и прежде. Война кончилась, и вызванный ею плач не мог продолжаться вечно. Многие еще горевали, во многих семьях, потерявших близких, еще не высохли слезы. Но горюющие не показывались на берегах залива Наррагансетт и не участвовали в веселье.

Никаких следов печали не было в том месте, где впервые появилась Аделина Уинтроп в сопровождении Уолтера Деверо. На той же самой веранде, на которой она когда-то принимала обоих братьев — один уже мертв, — можно было увидеть ее в сопровождении выжившего. Но это уже был не простой лейтенант артиллерии, а командир дивизии армии Соединенных Штатов.

И она была отныне не Аделиной Уинтроп, а женой генерала Деверо.


Привидение гризли

Прошло чуть больше четверти столетия с тех пор как английская колония в Западной Америке и часть территории Соединенных Штатов, известная как Орегон, разделились определенной договором границей. Многие еще живущие и не старые люди помнят времена, когда вопрос о границах Орегона вызывал большие дипломатические трудности и едва не привел к войне между двумя родственными народами; однако проблема была разрешена мирно и к удовлетворению обеих сторон.

Великобритания удовлетворилась сохранением за собой острова Ванкувер и обширным, но холодным участком континентальной территории востоку от него; в то время как местность по обе стороны реки Колумбия вплоть до 48 широты стала территорией Американской республики.

Вскоре после разрешения дипломатической проблемы в Орегон устремился поток эмигрантов, главным образом с запада Соединенных Штатов. Вначале, как обычно, появились земельные спекулянты, скупившие все лучшие участки; а после них настоящие колонисты, привлеченные рассказами спекулянтов. В этих рассказах Орегон описывался как второй рай, его плодородие и плодовитость намного превосходили знаменитые сады Гесперид.[46] Так говорили о его полях. Леса Орегона тоже изображались изобильными: в них не только много деревьев лучших пород, но и все виды дичи, которые способны привлечь и любителя-спортсмена, и профессионального охотника.

Что еще нужно, чтобы сделать Орегон желанной землей? Никто не задавал подобных вопросов. Фермер-неудачник из западных штатов, охотник, обнаруживший, что в долине Миссисипи редко встречаются медведи и олени, беспокойный авантюрист, который не в силах долго оставаться на одном месте, — все они обратились взорами к Орегону. А затем последовала миграция дальше на запад, к берегам Тихого океана; здесь возникли и укрепились поселения, которые вскоре уже обещали превратиться в независимую империю.

Год или два спустя золотые россыпи Калифорнии присоединили свое притяжение к этому устремившемуся на запад потоку. Трапперы, забредавшие в Калифорнию, рассказывали, что это прекрасная земля. Но их самих привлекала не земля. Трапперы приходили в поисках бобра, чья шкура ценилась почти на вес серебра. Охотники и не думали о золоте, по которому ступали ежедневно; они только охотились на живущих в реках зверьков; они расставляли свои ловушки в ручьях, песчаные берега которых буквально сверкали драгоценным металлом. И только когда изобретательный швейцарский колонист Раттер, выкапывая мельничный лоток, обнаружил в песке блестящие зерна золота, люди, вышедшие на запад из Орегона, повернулись лицом к Калифорнии.

Для оленей, буйволов и бобров открытие золота было настоящим благом; для «левиафана»[47] в Тихом океане тоже. Услышав о золоте; охотники покидали прерии; трапперы уходили из горных долин, бросая свои ловушки; китобои, бороздившие южные моря, поворачивали в сторону Калифорнии, предоставив кашалоту свободно плавать, не опасаясь ни пики, ни гарпуна.

Вот когда мощный поток миграции устремился на берега Тихого океана. Новое Эльдорадо привлекало предприимчивых людей не только из Соединенных Штатов, но со всего мира; они готовы были в поисках золота докопаться до самого центра земли. Корабли из Европы и с западного побережья Соединенных Штатов огибали мыс Горн; другие корабли плыли через Тихий океан из Индии и Китая. Золотоискатели, люди, сделавшие это занятие своей профессией, прибывали с берегов Чили и Перу; другие добирались из Мексики; но больше всего приходило в Калифорнию через равнины.

Через равнины! Читатель, возможно, не вполне ясно представляет себе, что это значит. Он, наверно, слышал или читал о торговых караванах, пересекающих африканскую Сахару, и о том, какие трудности и лишения испытывают эти караваны. Не меньшие трудности в те ранние дни испытывали и «караваны фургонов», которым приходилось пересекать пустыню между долиной Миссисипи и берегами южного моря. На такое путешествие уходило несколько месяцев — две тысячи миль по необитаемой дикой местности или по землям, населенным враждебными дикарями; местами сотни миль пути без единого ручейка или другого источника питьевой воды; фургоны коробились в иссушающей атмосфере, их колеса скрипели; скот сбивал ноги и худел, потому что кормился только на скудных пастбищах; мужчины, уставшие от бесконечного пути; ссорящиеся женщины и дерущиеся дети, слабые, часто теряющие сознание. Ах! Многие теряли сознание и падали; но что еще печальней, многие не вставали, и кости их, часто лишь наполовину погребенные, оставались на «путях» великой американской пустыни! И многие остаются и сегодня. (Рассказанное не полностью принадлежит прошлому. Железные дороги, построенные с тех пор, обслуживают только богатых. Бедный фермер с запада, обремененный большой семьей, со множеством детей, не может позволить себе добраться до нового дома по железной дороге. Поэтому фургоны эмигрантов по-прежнему пересекают равнину и ущелья Скалистых гор. — Прим. авт.).

Обычный способ совершения этого трудного путешествия таков. Несколько живущих поблизости фермеров объединяются, берут с собой фургоны, лошадей, скот и имущество, которое можно перевозить. Это называется «эмигрантский поезд» или «караван». Последнее название, хотя и пришло из Азии и Африки, широко распространено в прериях Америки.

Путники создавали свою организацию, избирали предводителя, обычно самого богатого или самого влиятельного человека; он руководил отрядом во все время пути; вырабатывался по взаимному согласию кодекс законов, которым все беспрекословно повиновались. По вечерам строился «кораль», то есть фургоны ставились вплотную друг к другу, так что оглобли одного упирались в задние колеса другого; при этом фургоны стояли под тупым углом друг к другу. Поставленные таким образом фургоны окружали продолговатое или овальное пространство; размеры его зависели от числа фургонов в караване. На опасных территориях, населенных индейцами, в корале можно было поставить палатки; в них в относительной безопасности спали те, кому не нашлось места в фургонах. А когда становилось ясно, что индейцы близко и что у них явно враждебные намерения, лошадей, мулов и прочий скот тоже загоняли внутрь ограды. В другое время скот под охраной всадников кормился на ближайших пастбищах в прерии.

Лагерь эмигрантов представлял собой любопытную картину, особенно по вечерам, когда были завершены все дневные дела. День кончался, и место тяжелого труда занимали удовольствия; и «кораль» часто представлял собой сцену веселья и радости, которую можно было сравнить с народными праздниками на английский деревенских лужайках — не сегодня, а в добрые старые дни, когда разграничительная линия между классами была не такой резкой и все веселились совместно.

Такие картины по-прежнему можно встретить у колонистов, пересекающих равнины Орегона или Калифорнии. Эти люди, повернувшись лицом к новому дому, давно перестали думать о старом, оставленном позади; или по крайней мере думали о нем без сожаления. Большинство вспоминало о нем только как о сценах забот и неприятностей, может, даже нужды и лишений, эмигранты помнили причины, по которым им пришлось покинуть свой старый дом. Перед ними лежала земля «млека и меда» или, вернее, золота и серебра. Для них это действительно «земля обетованная», потому что барышники и спекулянты, часто очень изобретательные и умеющие увлечь, обещали им все это. Как израильтяне в древности, они смотрели вперед полными радостного ожидания глазами; лица у них сияли, сердца радостно бились. Неудивительно, что когда возникал «кораль» и костры посылали свой гостеприимный свет, начинала играть скрипка; можно было увидеть молодых девушек визави с партнерами; все забывали о дневной усталости и предавались забавам Терпсихоры[48]. Много искр любви вспыхивало на таких вечерах, и много возникало брачных планов.

И увы! Как и на эмигрантских кораблях, в конце пути слишком доверчивая девушка обнаруживала, что спутник, какой-нибудь веселый Лотарио[49] в охотничьей кожаной куртке, жестоко обманул ее.

Помимо больших и хорошо организованных караванов нередко американскую пустыню пересекали и меньшие группы — два-три эмигранта вместе со своими семьями. Такие караваны обычно выступали из пограничных поселков какого-нибудь западного штата, где населения мало и невозможно собрать большой караван.

Еще реже, хотя и такое происходило в действительности, можно было встретить путника, совершающего это большое путешествие в одиночку или в сопровождении только своей семьи! Такие тоже выходили из пограничных поселений; прихватив жену, детей и имущество, погрузив все в обычный деревенский фургон, они бесстрашно пускались в путь длиной в две тысячи миль — и ни одна из этих миль не была им знакома.

Многие такие безрассудные авантюристы — их можно было бы назвать эксцентричными, хотя не совсем безопасно было бы сказать им так в лицо, — выступали с западных границ штатов Арканзас и Миссури; и не только выступали, но и благополучно достигали цели своего путешествия. На самом деле их ожидали меньшие опасности, чем большие караваны. Краснокожие пираты прерий как будто уважали таких бесстрашных путников; отчасти они действительно восхищались их смелостью; но, несомненно, играло свою роль и то обстоятельство, что у таких путников ничего не было и что не искушало алчность дикарей.

Арканзас и Миссури посылали и продолжают посылать множество таких смелых авантюристов с безрассудным темпераментом, но особенно прославилась «страна Пайк» в штате Миссури[50]. Эти люди, родившиеся и выросшие на границе, в местности, слабо населенной и почти лишенной поселков, не знали, что такое город. Для них Сент-Луис или любой другой большой город — все равно что море для человека, выросшего за сотни миль от моря на суше. О больших трехэтажных зданиях, образующих улицы и города, они знали только по картинкам в газетах; относительно большинства особенностей современной цивилизации они были так же невежественны, как краснокожие, чьи охотничьи территории они захватывали. В смысле красочности перемена была к худшему. Дикари, бронзовокожие, одетые в расшитую бусами кожу, вооруженные луками и копьями, сменились «пьюками»[51], в грубой одежде из домотканых материалов со слишком высокой талией и короткими рукавами, из которых торчали длинные, похожие на обезьяньи, руки. И как нелепо выглядела войлочная или фетровая шляпа с обвисшими полями, обычно поношенная и изодранная, сравнительно с короной из раскрашенных перьев; не говоря уже о грубых сапогах из бычьей кожи вместо индейских мокасинов — эта обувь по грациозности формы соперничала с котурнами древних.

Люди «страны Пайк» не отличались цивилизованностью и не обладали картинностью дикарей, но у них были качества, достойные восхищения. Такой человек, вооруженный топором с лезвием в два фунта весом, с рукоятью в три фута длиной, заходил в сосновый лес, расчищал четверть акра, строил удобный бревенчатый дом — и все это за три дня! А из ружья в шесть футов длиной попадал в белку на вершине дерева и убивал зверька, не повредив шкурку. Такими было большинство тех, кто при первых же сообщениях о золотых россыпях Калифорнии, двинулся из Миссури, не дожидаясь, пока создадутся большие группы; эти люди просто запрягали старую деревенскую пару, сами садились верхом и отправлялись в путешествие, по расстоянию равное плаванию Колумба, а по опасностям и трудностям превосходившее его.

По-прежнему с западных границ Арканзаса и Миссури устремляется все тот же и так же организованный поток эмиграции. Даже сегодня путешественник, пересекающий равнины, может встретить одинокий фургон в сопровождении одного или двух мужчин — один верхом, второй на сидении кучера; внутри, под изношенным пологом, одна или две женщины; вокруг них с полдесятка детей всех размеров и возрастов; может быть, один или два постарше трясутся верхом вслед за экипажем.

Именно такое зрелище предстало моему взгляду, когда я сам направлялся в Калифорнию в составе небольшого отряда, пересекавшего равнины скорее ради удовольствия, а не из выгоды. Как обычно, мы сопровождали группу эмигрантов, которые намерены были поселиться на берегах Тихого океана. На хорошей лошади я проехал вперед; меня сопровождал спутник, тоже на хорошей лошади и хорошо вооруженный. Нашей целью было изучение природы в отсутствие людей. Мы надеялись увидеть снежного барана или медведя, прежде чем их спугнет наш караван.

Мы вступили в район Скалистых гор и ехали по одному из дефиле[52], когда вместо дичи увидели впереди экипаж, медленно продвигающийся на четырех колесах, — фургон. Маленький и нелепый, с поношенным коленкоровым навесом, он со скрипом продвигался по каменистой дороге.

Подъехав, мы обнаружили в нем одну женщину; держа у груди ребенка, она сидела среди кухонных принадлежностей.

Мужчина, который мог бы быть ее мужем, но не походил на мужа, сидел на облучке впереди и управлял двумя лошадьми, которые с трудом тащили фургон.

Так как ни она, ни он не обратили на нас особого внимания, мы только поклонились, проезжая мимо, и поскакали вперед; конечно, нас удивил этот одинокий старый фургон с его содержимым — мужчиной, женщиной и ребенком, — двигающийся в Калифорнию. Достаточно, чтобы возбудить любопытство и строить предположения.

Мы все еще говорили об этом, когда боковое ущелье, способное дать прибежище снежному барану или медведю, заставило нас свернуть с дороги; мы решили, что сможем вернуться на дорогу кружным путем. Лошади у нас свежие и выдержат несколько лишних миль.

Свернув в боковое ущелье, мы начали подниматься. Ехали мы молча, в надежде на удачный выстрел. Временами в таких ущельях пасутся дикие овцы; иногда они приходят пить из ручьев, которые обычно протекают по дну. И когда начинают убегать по крутым склонам, их можно подстрелить.

Однако главная причина, по которой мы покинули тропу, заключалась в том, что два человека из нашего каравана — наш проводник и еще один — проехали вперед, чтобы выбрать место для ночевки. Пока они едут перед нами, у нас нет надежды встретить дичь на часто используемой тропе; именно поэтому мы с нее и свернули.

Поднявшись на значительную высоту и не встретив в зарослях никого крупнее сойки, мы оказались на каменном выступе, с которого открывался вид на дефиле, по которому внизу проходит тропа. Но мы увидели также, что крутой обрыв мешает продвижению вперед; нам придется вернуться и по боковому ущелью снова выйти на основную тропу.

Раздосадованные этим двойным разочарованием, мы уже готовы были направить лошадей вниз, когда до нас донесся из ущелья какой-то звук. Мы продвинулись на шаг-два вперед и, согнув шею, заглянули вниз с края обрыва. Да, там внизу источник звука — группа людей, очевидно, с того же фургона. В центре типичный человек из «страны Пайк», в домотканой куртке с высокой талией и короткими рукавами, в поношенной войлочной шляпе, в тяжелых грубых сапогах с заткнутыми в них брюками. Он сидел верхом на лошади, вполне соответствовавшей по своей грубой внешности. Человек был высокий, длиннобородый, в зубах он держал трубку. На несколько футов выдавался ствол длинного ржавого ружья; к седлу были прикреплены сковорода, котелок для кофе и несколько других предметов посуды и кухонных принадлежностей. Вторую фигуру в группе представлял пес, бежавший рядом с лошадью. Но было и четверо других; и именно они прежде всего привлекли внимание, заставили изумленно на них смотреть. Это все были дети, старшему едва исполнилось шесть лет. Двое, самые маленькие, сидели на лошади вместе с мужчиной; один у него на коленях, второй — сзади, на крупе, обхватив мужчину за пояс. Остальные двое: мальчик и девочка — держались за хвост лошади, как будто собирались потащить ее назад. Картина была такая уморительная — особенно в таком отдаленном месте, — что мы с моим спутником едва не расхохотались. Остановила нас только крайняя нелепость зрелища; эта нелепость лишила нас дара речи.

Прежде чем мы вновь овладели ею, поведение мужчины заставило нас молчать. Оно явно указывало на тревогу. Он неожиданно натянул повод и схватил ружье, как будто собирался им воспользоваться; глядя прямо перед собой, он словно расспрашивал тропу впереди.

«Индейцы!» — подумали мы, тоже глядя вперед, в дефиле. Но тут же изменили свое мнение, увидев между двумя скалами огромное четвероногое; его туловище заполняло все пространство между камнями.

— Гризли, клянусь святым Хьюбертом! — воскликнул мой спутник, Мы были одинаково взволнованы, увидев этого знаменитого повелителя Скалистых гор и оба разочарованы, потому что животное было далеко за пределами досягаемости наших ружей: чтобы выстрелить, нам нужно было проехать еще не менее мили. В этот момент каждый из нас отдал бы сто долларов, чтобы оказаться на месте человека из «страны Пайк». Может быть, подумали мы, и он рад был бы с нами поменяться. Но нет. Вместо того чтобы повернуть и устремиться назад, к фургону, как, по нашему мнению, следовало поступить с четырьмя детьми, рослый бородатый мужчина и не думал отступать. Фургона еще не было видно; но даже если бы он был поблизости, это ничего не изменило бы. «В Миссури мне такое приходилось видеть, что никакой гризли меня не испугает», — так сказал он нам впоследствии, когда мы познакомились.

На своем месте, совершенно вне игры, мы могли только смотреть. Так мы и поступили, к своему удивлению и даже изумлению, потому что последующее оказалось загадкой, которую тогда мы не могли разрешить.

Вместо того чтобы отступить, отец четверых детей — дети по-прежнему жались к лошади — направился к зверю, который преграждал ему путь и явно бросал вызов. В пятидесяти ярдах от животного мужчина поднял свое длинное ружье, прицелился и выстрелил.

К нашему удивлению, выстрел не имел никаких последствий. Пуля несомненно попала медведю в голову: мы видели, как одновременно с грохотом выстрела поднялась кожа над глазом животного. Но медведь не шевельнулся, не ушел со своего места.

Человек из «страны Пайк», по-видимому, удивился не меньше нас. Мы слышали его восклицания, подтверждающее это; весь его вид свидетельствовал об изумлении. Но он лишь мгновение оставался неподвижным. Быстро перезарядив ружье, он опять прицелился и выстрелил — с тем же результатом. Как и раньше, мы видели, что пуля попала в медведя; и как и раньше, животное не шевельнулось! Ни конечности, ни вся туша не дрогнули; не слышно было и рычания.

Мы с моим спутником еще больше удивились. Такое непостижимое зрелище поставило нас в тупик.

Миссуриец, казалось, разделяет наше изумление: мы слышали его изумленные восклицания, перемежающиеся проклятиями. Он опять зарядил ружье и в третий раз выстрелил в гризли. Но на этот раз спешился и подошел к животному на двадцать шагов. Промахнуться он не мог: слишком хорошо он для этого стрелял; однако результат был прежним. Медведь по-прежнему стоял на том же месте, где мы впервые его увидели; он не упал, хотя три пули пробили ему голову; и не собирался ни нападать, ни убегать.

Это слишком даже для зрителей на безопасном удалении; мы с моим спутником были в полнейшем недоумении. Очевидно, и мужчина внизу тоже ничего не понимал. Но теперь мы увидели, что он дрожит и готов отступить; он, не боявшийся ничего смертного: ни животного, ни человека, — испугался сверхъестественного. Существо, неподвижно стоящее между камнями: не могло принадлежать земле. Это не медведь, не гризли, это вообще не животное, а привидение, существо из другого мира.

Романтическая тайна Скалистых гор, о которой рассказывали суеверные трапперы, сделала этот район знаменитым. По-видимому, эти рассказы подействовали на человека из «страны Пайк»: после третьего выстрела он готов был отступить к фургону. Но тут в неподвижном воздухе послышался звук, заставивший его изменить свое намерение: этот звук сразу раскрыл тайну и развеял суеверный страх сверхъестественного. Это был громкий и веселый смех двух человек; они показались на виду, и мы с моим спутником узнали в них наших проводников, отправившихся вперед на разведку. Все объяснилось. Проезжая по ущелью, они встретили медведя и убили его. До этого они миновали миссурийца и решили немного посмеяться над ним. И поэтому поставили мертвого гризли, как живого, а сами спрятались за камнями, чтобы насладиться своей шуткой.

Казалось, шутка им удалась; некоторое время эхо их смеха отражалось от скал, но человек из «страны Пайк» не принимал участия в веселье. Но когда настало время снимать шкуру — она стоила немало долларов, и двое собирались этим заняться, — положение неожиданно изменилось. Изменилась и внешность шутников: оба они стали серьезны. Миссуриец снова зарядил ружье; в это время подъехал фургон, а на нем еще один мужчина, не говоря уже о «старухе» внутри, которая казалась не менее крепкой, чем мужчины, на случай если предстоит столкновение.

И когда двое убивших медведя обнажили ножи, собираясь свежевать его, они удивились, увидев нацеленные на них ружья. Человек, над которым они посмеялись, строго сказал:

— Не нужно! Это мой медведь. Или я вас проучу!

Женщина к этому времени вышла из фургона; она встала рядом с мужем, держа в руках топор.

С вершины утеса мы с моим спутником хорошо видели всю эту сцену. И не только видели, но и слышали каждое слово; это была одна из самых странных сцен, какие мне приходилось видеть на Дальнем Западе.

Мы не принимали участия в столкновении ни на той стороне, ни на другой. Дух товарищества заставил бы нас встать на сторону наших спутников по каравану; но дух честной игры удержал от вмешательства, мы оставались нейтральными. Мы даже не обнаруживали своего присутствия в качестве зрителей, и никто из находившихся внизу не подозревал о нашем существовании.

Проводник и его спутник сдались; они уехали и занялись своими обязанностями. Если бы они так не поступили, вероятно, ни один из них не вышел бы из этого дефиле; их кости остались бы на том месте, на котором они убили гризли.

Увидев, что все кончено, мы с товарищем вернулись по ущелью, вышли на основную тропу и поехали к сцене столкновения.

Подъехав к человеку из «страны Пайк» и его спутникам, мы увидели, что с медведя уже снята шкура. Больше того: огромные куски мяса, насаженные на прутья, уже жарились над костром; вокруг сидел квартет маленький Пайков и жадно поглядывал на мясо.

Мы ни слов не сказали о том, что видели, — предпочли сначала изучить этих странных людей. Думали услышать рассказ, полный хвастовства: либо о том, как был убит большой гризли, либо о том, что произошло на самом деле.

Ни того, ни другого нам не рассказали. Пайк просто сказал, когда мы подошли к ним:

— Я тут застрелил медведя. Если немного посидите, можете поесть мяса. Хорошая шкура, верно? Подходящее одеяло для моей старухи на пути в Калифорнию.



Загрузка...