Вайолетт Медоу Любовь по наследству

1


— Скажу по секрету, — говорит жених, стоя с микрофоном у сцены, обильно украшенной белыми цветами, — настолько счастливого дня в моей жизни еще не было. Мне чертовски повезло: я повстречал женщину своей мечты. Она согласилась выйти за меня, и вот наконец-то мы муж и жена!

Невеста кокетливо наклоняет набок голову, в которой поблескивают крупные прозрачные камни булавок, улыбается широкой улыбкой, рассчитанной на камеры, и под одобрительное улюлюканье гостей целует избранника.

Парочка вполне симпатичная: на женихе традиционные смокинг, белоснежная рубашка и галстук-бабочка, на манжетах красуются запонки; его русые волосы лежат так идеально, что парня, честное слово, можно выставить в витрине престижного парикмахерского салона в качестве рекламы. Невеста мила и изящна; загорала наверняка в солярии, чтобы девичьи худенькие плечи на фоне свадебного платья смотрелись особенно эффектно.

— Очень приятно, что разделить нашу радость собралось столько дорогих нам людей! — провозглашает жених, обводя широким жестом толпу друзей и родственников. — Большое спасибо, что отвлеклись от дел и нашли время!

Сразу объясню: я к молодым имею весьма отдаленное отношение. Сегодня мы увидели друг друга впервые в жизни. Я не собиралась на эту свадьбу до последнего, а потом вдруг втемяшила себе в голову, что события загадочнее, быть может, не случится больше никогда в моей жизни, и почувствовала, что должна отдохнуть от убийственной правильности Джонатана. Он строит планы заблаговременно — я была уверена, что составить мне компанию у него не получится. И не ошиблась.

Увы, загадочностью здесь и не пахнет. Нет, организовано торжество на отлично: зал весь в белых розах, обвитых зеленью и спиралями гирлянд, на стенах кремовые драпировки, на стульях белые чехлы с большими бантами сзади. Посередине столиков лампы на тонких ножках, а вокруг них восхитительные цветочные композиции. Скатерти отделаны изысканным белым кружевом, тарелки серебряные. Словом, обстановка самая что ни на есть свадебная.

Только слишком уж вся эта пышность и торжественность обыкновенная; такое чувство, что подобные зрелища ты уже видела десятки раз — наяву и в кино. Нет, я не рассчитывала попасть на готическое празднество в стиле девятнадцатого века с соколиной охотой и стрельбой из лука, вроде того, которое устроили по поводу своего бракосочетания в средневековом ирландском замке экстравагантные Мэрилин Мэнсон и Дита фон Тиз. Но по крайней мере никак не думала, что так скоро заскучаю. И надеялась отыскать разгадку — ну, хотя бы намек на нее — великой тайны, что вот уже два десятка лет будоражит мое воображение. Я свято верила, что, очутившись в этом городе, рядом с этими людьми, почувствую нечто волнующее, захватывающее дух.

Напрасно. Жених и невеста, их родственники и друзья не имеют никакого отношения к роману моей матери с человеком, которого давно нет в живых. Почему я раньше до этого не додумалась? Зачем пошла на поводу у глупых юношеских фантазий?

Смотрю на лица вокруг и стараюсь не выглядеть кислой. Улыбки кажутся отрепетированными, громкие слова отдают неискренностью, а при мысли, что ради этого единственного вечера простились с жизнью сотни прекрасных цветов, берет тоска. Огорчают и меха на плечах некоторых дам. Несчастных животных хладнокровно убили, чтобы за бешеные деньги загнать их шубки и притворные кривляки могли показаться в них подругам-завистницам. Эх!

Толпа перемещается к противоположной стене, фотограф рассаживает и расставляет вокруг молодоженов ближайших родственников, шафера и лучшую подружку невесты и отбегает на несколько шагов.

— Улыбка! — задорно кричит он. — Покажите, как сильно вы любите друг друга! Дедушка, улыбочку!

Щелчки, вспышки. Дед так старательно растягивает в улыбке бесцветные старческие губы, что, кажется, от натуги его вот-вот хватит удар. На подружке невесты нежно-лиловое платье. Она позирует так, будто воображает себя супермоделью, и все косит глаза в сторону шафера, хоть тот стоит с другого края и бросает пламенные взгляды на яркую шатенку в персиковом платье, явно замужнюю.

Остальные подружки перешептываются в сторонке. Все стройные, хорошенькие и улыбаются, но сквозь улыбки проглядывает нечто отталкивающее. Скорее всего, это зависть: ты, наша дорогая, можно сказать, устроилась, а мы еще нет. Несправедливо!

Мне представляется, как вся эта стайка вскинет руки и приготовится, если нужно, оттолкнуть соседок в отчаянной надежде поймать букет невесты, и делается противно. По-моему, есть что-то унизительное и недостойное в этой на первый взгляд невинной, даже умилительной традиции. Девушки с превеликой радостью на глазах у всех будут прыгать за умирающими цветами, свято веря, что, если повезет, букет станет гарантией их скорого замужества.

Не разумнее ли мечтать просто о том, что на твоем пути встретится человек, который будет надежным другом, преданным любовником, а позднее — и заботливым отцом, не сегодня, так завтра или даже через пять лет? А не о самой возможности побыстрее выскочить замуж?

Что это со мной? В красоте, пушистости и благоухании вижу смерть, в ласковых речах слышу лицемерие? Может, я старею? Тридцать шесть лет, знаете ли, не шутка. Или дело в разочаровании? Или в том и в другом?

— Прошу всех занять места за столиками! — объявляет ведущий, и музыканты на сцене, пока гости рассаживаются, играют легкую праздничную мелодию.

Меня проводят за столик, за которым пока никого нет, и я позволяю себе помечтать о том, что компания мне подберется интересная и веселая, когда на свободные стулья рядом со мной тяжело опускаются четыре дамы лет за шестьдесят, все как на подбор грузные и с одышкой, и старикашка со сморщенным, точно увядшее яблоко, маленьким красным лицом. Не везет так не везет! Если честно, я порядком устала от общества гораздо более взрослых людей.

— Очаровательно, очаровательно! — неизвестно чем восторгается одна из дам, непрестанно крутя головой. — Как по-вашему? — спрашивает она, внезапно останавливая на мне взгляд водянистых глаз.

Упираю локоть в стол, утыкаюсь подбородком в ладонь и, чтобы не казаться слишком лживой, смотрю в сторону, притворяясь, что заметила кого-то из знакомых.

— Да-да… очаровательно.

Дама разражается добродушным смехом, и я вижу боковым зрением, как колышется ее жирный двойной подбородок.

Гости охотно приступают к еде, но время от времени прерываются и поворачивают головы к сцене, когда кто-нибудь выходит и торжественно поздравляет молодых. Если верить всему, о чем тут толкуют, можно подумать, что жених и невеста просто идеальны и без памяти влюблены друг в друга. Но так уж заведено: не о недостатках же и проступках разглагольствовать в подобные дни!

После поздравлений начинаются танцы. Подвыпившие гости ведут себя более естественно, и становится чуть веселее. Наш старичок подмигивает мне, берет под локти двух соседок, поднимает их и, неожиданно бодро приплясывая, ведет на танцпол. Я впервые за весь этот вечер от души смеюсь, поднимаюсь из-за стола, отхожу к стойке сбоку, прошу еще бокал шампанского и, наблюдая оживление вокруг, становлюсь у стены.

Внезапно случается нечто странное. Мне кажется, что на мою щеку направили струю пьянящего теплого воздуха, который чувствую одна я, хоть и источник его где-то не так уж и близко. Тепло растекается по всему лицу, пробирается в грудь, оживляя каждый ее участочек, каждую клеточку, переполняет легкие, сгущается в горле так, что становится трудно дышать… Потрясенная, в первые мгновения я даже не пытаюсь разобраться, в чем дело, просто стою и смакую это почти иллюзорное тепло, потом очень-очень медленно, будто боясь, что от резких движений луч треснет, как тончайшая корочка льда, поворачиваю голову.


Сначала я не вижу ничего другого — одни глаза и пронизывающий взгляд. Его-то я и приняла за луч, почувствовала всем своим существом, будто услышала, что меня окликнул звучный и до боли знакомый голос. Глаза темные, серые как графит, бурые или кофейные — определить точно с такого расстояния невозможно. Так и кажется, что в них танцуют бесцветные языки пламени, от него-то и идет жар.

Мы глядим друг на друга неотрывно, и я где-то в глубине сознания отмечаю, что вижу этого человека впервые. Потом вдруг ясно чувствую, что мы уже встречались — не исключено, в другой жизни. И бог весть почему с уверенностью говорю себе, что с таким выражением эти глаза могут смотреть только на меня.

Боже! Мне делается стыдно, неловко и страшновато, и я отворачиваюсь. Такое чувство, что я пятнадцатилетняя девочка и краснею от каждого остановившегося на мне мужского взгляда. Задумываюсь. Пожалуй, столь странно и многозначительно на меня еще не смотрел никто и никогда, а я так не терялась, даже подростком.

Глупости! — пытаюсь убедить себя я. Больше не стоит обращать на него внимание, вот и все. Может, он пьян или вообще с приветом. Свяжись с таким, еще влипнешь в историю, а у меня здесь никого знакомых, да и местные порядки я знаю разве что по фильмам.

Чтобы заглушить невообразимо яркое впечатление, отыскиваю взглядом невесту. Она стоит с краю танцпола, почему-то одна, на минуту позабытая гостями и даже женихом, которого вообще нет поблизости. Мне посчастливилось увидеть ее в тот миг, когда на ее лице нет маски счастливой новоиспеченной жены и радушной хозяйки бала. Она задумчива, по-моему даже немного грустна — если не сказать, испугана. Что ее страшит? Осознание того, что эта помпезная свадьба ошибка? Или просто неизвестность, необходимость коренным образом изменить привычную жизнь?

Всматриваюсь в ее лицо с неуемным любопытством проводящего эксперимент ученого. Нора Уитлер — племянница покойного Джейкоба Беккера и, возможно, схожа с ним, пусть лишь отдельными чертами. Разрезом глаз или формой носа. Пытаюсь изменить давно рожденный воображением образ так, чтобы он походил на Нору, но лицо Джейкоба лишь становится расплывчатым, а потом и вовсе растворяется.

Каким он был, не имею ни малейшего понятия. Они повстречались с мамой за несколько лет до моего появления на свет, а фотографии, если у нее и сохранились, лежат в таком тайнике, о существовании которого ни я, ни папа, ни мой брат Мэтт, ни Оливия даже не подозреваем.

Оливия, мамина сестра, первой отправилась исследовать Штаты. Они погодки, но настолько разные наружностью и характером, что просто диву даешься. Мама даже теперь, в свои шестьдесят два, царственно прекрасна и величава. Ходит, несмотря на некоторую полноту, так, будто не шагает, а плывет по поверхности реки; голова у нее всегда гордо приподнята, поэтому на двойной подбородок нет и намека, держится она в любом обществе просто, но с поразительным достоинством. У Оливии дедушкины азиатские глаза, довольно широкие скулы и слишком большой рот. Ее нельзя назвать красивой в общепринятом смысле слова, но она настолько живая, детски восторженная и подвижная, к тому же такая затейница и хохотушка, что на вечеринках, которые они с Дэном устраивают едва ли не каждые выходные, в их доме полным-полно народа, а вокруг Оливии непременно вьются поклонники, к которым Дэн ее тайно ревнует.

Оливия, окончив школу, заявила родителям, что должна поучиться самостоятельной жизни и отправилась путешествовать по разным странам, где временно работала то официанткой, то выгульщицей собак, то курьершей и принципиально не прикасалась к деньгам на личном счете, открытом на ее имя состоятельным отцом. Особенно ей запал в душу Нью-Йорк с его небоскребами, бизнес-центрами и немыслимо ухоженными деловитыми людьми. Там она и задержалась, туда позвала и маму, которая к тому времени окончила школу и раздумывала, в какой пойти колледж. Дед, наполовину японец, наполовину австралиец, один из совладельцев крупной строительной компании в Сиднее, был в состоянии платить за учебу дочери в Нью-Йоркском университете. Мама, прикинув, что посмотреть мир ей тоже не помешает, приняла предложение сестры и отправилась в далекую Америку.

Все шло вполне удачно и ровно: учеба увлекла ее и затянула, среди сокурсников появились друзья. А полгода спустя девятнадцатилетняя Эмили внезапно влюбилась.

Джейкоб, ньюйоркец в третьем поколении, брат одной из многочисленных подруг Оливии, был на год старше Эмили, учился в школе искусств, уже сам зарабатывал на жизнь и подавал большие надежды как талантливый художник. Но от безумной любви наплевал на профессию и карьеру и бросил вызов целому миру с его стремлением к власти, богатству и славе.

Молодые любовники уединились в стареньком фермерском доме, где-то в глуши, чуть ли не среди леса, чтобы видеть и знать только друг друга и природу, не тратить ни капли душевных сил на посторонних и не грязнить свое горячее чувство городской суетой. Одержимые идеей всецело посвятить себя друг другу, они зажили без телевизора и радио, не покупали ни газет, ни журналов и собирались заняться фермерством, чтобы обеспечивать себя всем необходимым и возможно меньше соприкасаться с пагубной цивилизацией.

Эмили не выдержала такой жизни и через пять месяцев сбежала. Может, ее пыл остудил нелегкий крестьянский труд или она почувствовала, что нуждается в общении. Теперь до правды вряд ли докопаешься. Джейкоб вернулся в Нью-Йорк потерянный и мрачный, как рассказывали родственники, даже немного не в себе, и пустился разыскивать беглянку, но так больше и не видел ее. Отчаявшись, он потерял интерес к жизни, стал все чаще прикладываться к бутылке, а спустя полтора года женился на певичке из бара, потому что та заявила, что ждет от него ребенка. Свадьбы не было, не было ни шафера, ни подружек невесты, ни приглашенных. А через месяц Джейкоб разбился на «Цессне». Говорят, он чуть ли не угрозами упросил приятеля, которому принадлежал самолет, подняться в небо в нелетную погоду. Летчик катапультировался, а Джейкоб разбился так, что отец опознал его только по обрывкам одежды.

Эмили же два года скрывалась в Дублине, потом вернулась в Австралию, где какое-то время спустя познакомилась с моим отцом. Оливия приехала в родные края позднее и вскоре повстречала Дэна. Историю о Джейкобе мне, шестнадцатилетней девочке, поведала именно тетя, и то под большим нажимом. Я давно подозревала, что в биографии мамы есть нечто такое, о чем со мной она не станет беседовать под дулом пистолета, и сгорала от любопытства, поэтому и привязалась к Оливии с расспросами. Та сдалась, взяв с меня слово, что перед мамой и отцом я буду до последнего прикидываться, будто ни о чем не имею понятия.

Родители Джейкоба, само собой, чуть ли не прокляли погубившую их сына Эмили. Джейн же, его сестра, еще долгое время поддерживала отношения с Оливией, а теперь, спустя столько лет, почему-то решила пригласить ее на свадьбу дочери, и не одну, а с мужем и всем ее семейством.

Мама, услышав новость, страшно побледнела, молча покачала головой и вышла из комнаты. Оливия долго раздумывала, стоит ли вновь посетить некогда столь любимый Нью-Йорк, и, может, выкроила бы время, если бы их с Дэном не пригласили на юбилей к исполнительному директору Дэновой фирмы, куда он непременно должен пойти, желательно с женой. Юбилей послезавтра.

А я, внезапно приняв решение, попыталась всех уверить, что должна отдать дань вежливости, и, хоть мама безмолвно со мной не согласилась, в два счета собралась, взяла два выходных и теперь вот пытаюсь разглядеть в толпе веселящихся ньюйоркцев призрак несчастного Джейкоба.

Вся эта история в сотый раз проносится в моей голове за доли секунды. Лицо невесты внезапно меняется. Она поймала на себе чей-то взгляд, и из печально-задумчивой растерянной полудевочки-полуженщины вновь превращается в виновницу торжества, которой надлежит блистать и казаться счастливой. Широко улыбается, поводит плечиком, едва заметно кивает, взмахивает рукой и, чуть приподняв подол платья, идет к тому, кто на нее смотрит.

Как по-американски, отмечаю про себя я. Ослепительная улыбка, это выражение лица… У меня все отлично, я купаюсь в успехах и благополучии. А в душе тоска.

Вздыхаю, сочувствуя Норе, хоть и не знаю, на самом ли деле она грустит или просто устала, и перевожу взгляд на танцпол. Шафер расхрабрился и выделывает прямо перед шатенкой столь замысловатые па, что та покатывается со смеху. Ее спутник уже не танцует — стоит, сложив руки на груди, и криво улыбается, а сам наверняка прикидывает, не пора ли осадить наглеца.

Шафер в упор его не видит, выкидывает очередное коленце, поскальзывается на натертом воском полу и растягивается прямо перед темноволосой красавицей. Из толпы выныривает жених, музыка прерывается, некоторые из дам прижимают руки к груди. Шафер неуклюже поднимается, громко смеется и, похлопывая жениха по плечу, что-то говорит, наверное уверяет его, будто все нормально.

Шатенка хохочет, уткнувшись лицом в плечо спутника, а тот стоит в той же позе и с той же кривой улыбочкой на губах, но выражение его лица несколько иное: ну что, допрыгался? Шафер поднимает руки, кивает всем, кто на него смотрит, и подает знак музыкантам. Те продолжают играть.

Забавно, думаю я, делая глоток шампанского. Оно, пока я крутила бокал в руках, согрелось и стало противным. Отставляю бокал, упираюсь локтями в стойку и утыкаюсь подбородком в ладони.

— Интересно, дойдет ли у них до драки? — звучит за моей спиной спокойный мужской голос.

Клянусь, в эту самую секунду я влюбляюсь в американский акцент, может и в самих американцев, вообще в Штаты. Я еще не вижу подошедшего, но знаю, кто это, и по коже, черт знает почему, бегут мурашки. Что он такого сказал? По сути, ничего, а я услышала в его вопросе и нотки нежности, и желание стать друзьями, и готовность скрасить мое одиночество, и даже попытку соблазнить. Проклятье! Мне ли думать о подобных вещах? Наверное, я совсем рехнулась из-за этой истории с мамой и Джейкобом. Да-да, дело, конечно, в ней. И в моем богатом воображении.

Поворачиваю голову, стараясь казаться почти безразличной, и тут же отвожу взгляд в сторону, чтобы незнакомец не заметил, что отражается на моем лице. Он брюнет, с квадратным подбородком, на котором темнеет ямочка; ему в глаза лучше долго не смотреть, не то, кажется, сгоришь заживо.

— Думаете, все идет к мордобою? — спрашиваю я, глядя на шафера, который снова пустился в пляс, опять прямо перед носом у красавицы шатенки.

Незнакомец негромко смеется.

— Возможно, — говорит он. — Нрав у Брайана крутой.

— У Брайана? — переспрашиваю я.

Незнакомец кивает на свирепеющего ревнивца.

— Так его зовут. Брайан, Брайан Литтелл. К тому же бедняга страдает навязчивой идеей: ему кажется, что каждый второй мечтает увести у него жену.

Улыбаюсь. У моего неожиданного собеседника удивительно приятная манера вести разговор. Такое чувство, что мы два давних приятеля, и все же мне не отделаться от смущения, которое я старательно прячу, и все вспоминается то первое мгновение, когда мы только увидели друг друга.

— Брайан, бывало, лез чуть ли не с кулаками на тех, кому до его драгоценной супруги не было никакого дела, — добавляет незнакомец.

— Шаферу-то до нее явно есть дело, — отмечаю я, наблюдая танцующих и все не решаясь вновь заглянуть ему в глаза. — Он готов быть клоуном, лишь бы предмет обожания не сводил с него глаз.

Мой собеседник ухмыляется.

— Предмет обожания — слишком громко сказано. У Джима — шафера — такой заскок: ему доставляет удовольствие публично обхаживать чужих дам.

Смеюсь.

— Прямо как в позапрошлом веке. Тогда окружать вниманием хорошеньких замужних женщин считалось чуть ли не хорошим тоном.

— Ага, — соглашается незнакомец, и я, хоть и по-прежнему не смотрю на него, чувствую, что он улыбается.

— А за ней не грех поухаживать, — говорю я, глядя на шатенку, ритмично двигающуюся в такт музыке и одаривающую улыбками своего поклонника. — Она красавица.

— Кто? Энн? — спрашивает незнакомец. — Гм… Я бы сказал, на любителя.

Бросаю на него беглый вопросительный взгляд и пожимаю плечами.

— По-моему, с такой внешностью, как у нее, можно смело сниматься в рекламе, допустим, элитной косметики.

— Может быть, может быть… — бормочет он, с прищуром присматриваясь к Энн. — Только мне она всегда напоминала… гм… собачку.

От неожиданности я усмехаюсь.

— Кого-кого?

— Собачку, — повторяет мой собеседник, поднося к лицу руку и что-то изображая. — Знаете, есть такие породы… Что-то вроде бульдога или мопсика.

Не слишком красиво являться на свадьбу и обсуждать с первым, кто к тебе подошел, внешность других гостей. Но этот парень говорит об этом так просто и безобидно, что я смеюсь и снова смотрю на Энн. Теперь, когда он упомянул мопсиков, мне тоже кажется, что в ней есть явное сходство с ними. Может, потому, что ее нос немного широковат и как будто слегка приплюснут, или из-за складок, что идут косыми линиями вверх от уголков губ.

— С другой же стороны… — Незнакомец немного наклоняет голову набок. — Да, она вполне ничего… Но вы гораздо красивее, — будто между делом прибавляет он.

Я резко поворачиваю голову, наши взгляды снова встречаются, и я опять вижу в темных глазах перед собой прозрачные колышущиеся язычки пламени. У меня внутри что-то замирает, и кажется, что в эту секунду музыка и смех тактично удаляются на несколько миль.

Вздрагиваю, будто прихожу в себя от полузабытья, сконфуженно краснею, отворачиваюсь и протягиваю руку за отставленным бокалом, чтобы на что-нибудь переключить внимание. Ее уверенно и вместе с тем бережно останавливает его рука, крупная и широкая.

— Минутку, — просит он. — Подождите…

Я изумленно наблюдаю, как мой необыкновенный собеседник огибает угол стойки и что-то говорит бармену. Тот кивает, берет из ведерка со льдом непочатую бутылку шампанского, откупоривает ее и наполняет два бокала искристой светло-янтарной жидкостью.

— Вот, — говорит незнакомец, возвращаясь и протягивая мне бокал. — Шампанское лучше пить холодным, иначе не почувствуешь всей его прелести.

— Это верно, — бормочу я, беря бокал чуть более торопливо, чем позволяют правила приличия, и делая чуть более жадный, чем следовало бы, глоток. Ледяной напиток и игривые пузырьки помогают прийти в норму. Улыбаюсь и с опозданием произношу: — Спасибо.

Брюнет кивает.

— Кстати, я не представился, — протяжно говорит он. — Кеннет О’Дин.

— Рейчел Ковингтон, — отвечаю я. Мы обмениваемся рукопожатиями.

По-моему, моя рука задерживается в его несколько дольше положенного. Впрочем, может, мне это только кажется: с того мгновения, когда он подошел ко мне, время будто потекло в ином темпе. Опускаю руку и делаю еще глоток шампанского.

— Когда я вас увидел, подумал: удивительно, что столь прекрасная женщина стоит одна, — говорит Кеннет.

Взмахиваю рукой.

— Вы мне льстите. Я сегодня в полдень прилетела из Сиднея и с дороги выгляжу отнюдь не лучшим образом.

— Тем не менее смотритесь на все сто, — без тени иронии говорит Кеннет.

Усмехаюсь и заглядываю ему в глаза. Они серьезные и таинственно сияющие.

— Благодарю за комплимент, — говорю я, отворачиваясь. — Я стою одна, потому что… — Вообще-то при желании я без труда нашла бы себе компанию. У австралийца это в крови: он в любом обществе чувствует себя своим. Болтать с незнакомыми — для нас это в порядке вещей. Что может быть проще? Выбираешь, с кем не прочь пообщаться, подходишь, приветливо улыбаешься, задаешь любой вопрос об оформлении зала, певцах или гостинице, а дальше все происходит само собой. Но сегодня все мои мысли о Джейкобе, а из-за разочарования не было никакой охоты с кем-то беседовать. Что же до Кеннета… Он исключение. В нем самом, как мне кажется, полно загадок. Благодаря ему я даже стала смотреть немного по-новому и на молодых, и на их гостей. С его появлением на все вокруг будто вдруг опустился невидимый покров и краски стали ярче, звуки глубже, а лица выразительнее.

— Вы стоите одна, потому что никого здесь не знаете? — подсказывает мне Кеннет.

— Гм… отчасти, может, и поэтому. К тому же опять-таки дает о себе знать усталость. В последнее время путешествовать на подобные расстояния мне доводится самое большее раз в год. И хорошо, если есть возможность отдохнуть от суеты аэропорта. Сегодня, увы, я, что называется, попала прямо с корабля на бал.

Кеннет понимающе кивает и хитро улыбается.

— Значит, вы предпочли бы, чтобы вам вообще не мешали? Постоять в одиночестве, молча понаблюдать за этим сумасшествием?

— Почему сумасшествием? — интересуюсь я.

Кеннет кривится и машет рукой.

— Давайте об этом не будем?

Пожимаю плечами, заинтригованная.

— Вы не ответили, — напоминает он.

— Не ответила?

— Я спросил, не в тягость ли вам собеседник, который навязывает свое общество, не удосужившись узнать, нуждаетесь ли вы в этом.

— А-а, вот вы о чем, — с самым серьезным видом произношу я и притворяюсь, что задумываюсь. — Гм… Пожалуй, вас я потерплю. Мне нравится… э-э… цвет вашего галстука. Зеленый. Зеленый всегда успокаивает.

Джонатан до сих пор не может определять, когда я шучу, когда нет, и принимает подобные выходки за оскорбление. Кеннет же гордо выпячивает грудь и раздвигает пошире полы пиджака. Я одобрительно киваю, и тут мы оба прыскаем со смеху. Проходящие мимо три девицы бросают в нашу сторону любопытные взгляды. Сейчас, наверное, обменяются мнениями о моей внешности и придумают, что у нас с Кеннетом намечается роман, о котором не может быть и речи.


Загрузка...