Ева Модиньяни Миланская роза

РОЗА 1982

Глава 1

Моросил мелкий дождь; похоже, снега на Рождество миланцам не дождаться. Зима пришла в город неожиданно, так обычно приходят дурные вести. Приближался праздник, и рождественские огни в сыром тумане были бледными и расплывчатыми.

Синьора Роза обвела взглядом улицу — мимо неслись машины, обдавая тротуар брызгами грязной воды; шоссе вдалеке пересекала восточная автострада, совсем рядом тянулась линия метро в сторону Кашина Гобба.

По левой стороне улицы высились многоэтажные дома, выросшие на пустырях и окруженные чахлой зеленью. Здесь же встал огромный куб — издательство «Риццоли».

Ей невольно вспомнилось детство: ферма, луга, зеленая равнина до самого горизонта; взглянешь — сердце радуется.

Синьора Роза плотнее укуталась в шаль и откинулась на спинку инвалидного кресла, которое катила высокая светловолосая девушка. Сиделка свернула на узкую улочку и остановила коляску у двери почтового отделения.

При появлении синьоры Розы оживились погасшие взгляды; чуть слышные голоса зазвучали с почти забытой уверенностью; мрачные, настороженные лица заулыбались. Очередь за пенсией расступилась, пропуская обшарпанную инвалидную коляску.

— Как вы себя чувствуете, синьора Роза?

— А как себя может чувствовать синьора в восемьдесят три года? — не без кокетства ответила она. — Я родилась, когда в Париже открылась всемирная выставка.

Кто-то рассмеялся, а синьора Роза усмехнулась, сверкнув необыкновенно белыми ровными зубами. Будто отблеск далекой молодости промелькнул на ее бледном тонком лице.

Девушка — ее сиделка — тем временем подошла к окошечку с пенсионной книжкой в руках.

— А кто эта синьора Роза? Что с ней все так носятся? — поинтересовалась у соседки пожилая женщина, одетая в черное.

— Синьора Роза — она и есть синьора Роза. Настоящая синьора! Матушка моя была служанкой у них в семье. У семьи синьоры Розы тогда было имение, вон там. — И пенсионерка показала пальцем сквозь мутное стекло куда-то в строну издательства «Риццоли». — Называлось оно «Фаворита»; богатые люди были, богатые… Я, конечно, мало о них знаю, но моя бедная матушка много могла порассказать. А потом все развалилось… никого из семьи не осталось, пропали куда-то…

— Боже праведный! — сочувственно откликнулась ее собеседница. — А что с ней случилось? Под машину попала?

— Чего только про нее не рассказывали! До правды никто так и не докопался. Болтали о каком-то преступлении, — продолжала словоохотливая женщина. — Перед самым концом войны на их семью обрушилось столько несчастий! Кто умер, кто пропал. Дом сгорел, а землю продали. Что дальше было — неизвестно. Только потом синьора Роза вернулась уже в коляске… Раз в два месяца она приходит на почту за пенсией.

— Роза Дуньяни, — вызвала служащая из-за окошечка, прикрытого пуленепробиваемым стеклом.

Сиделка взяла регистрационный журнал и ручку и положила на колени своей подопечной. Та подписалась, а затем ей отсчитали деньги: хрустящие банкноты по пятьдесят, десять тысяч и по тысяче лир. Всего четыреста девяносто шесть тысяч лир.

Синьора Роза с довольным видом убрала деньги вместе с пенсионной книжкой в потрепанную черную сумочку, любезно, с улыбкой, распрощалась со всеми и бесшумно удалилась в сопровождении статной блондинки.

Девушка покатила коляску по улице, ловко маневрируя на мокром асфальте, и скоро свернула на тихую боковую улочку. Там, рядом с оградой какой-то мастерской, стоял бронированный «Роллс-Ройс». Навстречу женщинам с улыбкой поспешил молодой, атлетического сложения шофер.

Роза выпрямилась и резким движением сбросила с плеч шаль, которую белокурая девушка едва успела подхватить. Шофер, словно куклу, взял синьору на руки и привычным движением опустил на заднее сиденье машины. Сиделка сложила инвалидное кресло, засунула его в багажник и села рядом с хозяйкой.

Роза Дуньяни сбросила маску скромной пенсионерки и снова стала самой собой — Розой Летициа, в недавнем прошлом главой авиационного концерна «Роза Летициа и сыновья». Ее считали одним из серых кардиналов международной финансовой империи. Зашуршали шины, и «Роллс-Ройс» двинулся в сторону центра.

— Помоги мне снять эту мерзость, — приказала Роза, расстегивая черное драповое пальто.

— Сию минуту!

И Олимпия — так звали белокурую девушку — помогла госпоже избавиться от поношенного пальто.

— Ты слышала жалобы этих несчастных? Не забудь связаться с профессором Батталья насчет операции бедняги Пассони, — сказала синьора Роза.

— Да, конечно, — поспешила ответить девушка.

Она никак не могла привыкнуть к причудам хозяйки.

— А как рада Анита! Наконец-то у бедняжки есть крыша над головой, — продолжала Роза.

— И она так и не узнает, что получила квартиру благодаря вам?

Роза только пожала плечами:

— А какая разница? Пусть думает, что мир не без добрых людей. И благодарить ей никого не надо…

— А вы когда-нибудь считали, скольким людям помогли? — спросила Олимпия, убирая шаль и черное пальто в большой блестящий бумажный пакет с надписью «Каравелла».

Шофер передал на заднее сиденье горжетку из черно-бурых лис, легкую, как облако, и необыкновенно теплую. Роза, поймав в зеркальце заднего обзора взгляд молодого человека, улыбкой поблагодарила его.

— Скольким людям я помогла… — задумчиво произнесла Роза, — не стоит считать…

— Вы слишком добры, — не без иронии заметила Олимпия.

Хозяйка уловила ее сарказм, но оставила его без внимания.

— Не говори глупости, — резко возразила Роза, — если на другой чаше весов окажутся те, кто из-за меня пострадал, эта чаша перевесит…

— Могу себе представить, — ехидно заметила девушка.

— Ты себе слишком много позволяешь! — оборвала ее хозяйка.

Девушка помогла старухе накинуть на плечи лисью горжетку и примирительно произнесла:

— Вы, синьора, развлекаетесь, изображая из себя бедную пенсионерку.

— Ну, бедной меня, пожалуй, не назовешь, но я действительно пенсионерка, — возразила Роза. — Теперь я всего-навсего Роза Дуньяни, вдова Руджеро Летициа, по документам — домохозяйка, пенсионерка, собственных средств не имею.

Теперь, когда Роза сняла поношенное пальто и уродливую шаль, серебристо-седые волосы и живой взгляд по-особому освещали ее тонкое лицо.

— Значит, вы только из любопытства возвращаетесь к собственному прошлому? — вызывающе спросила Олимпия.

— И почему я до сих пор не выставила тебя вон?

— Наверное, я вам нужна…

— Да я таких сотню найду! — резко оборвала она сиделку.

— Разве? — смутившись, пробормотала Олимпия, вдруг испугавшись, что позволила себе слишком много.

Но синьора, похоже, не собиралась сердиться, и девушка успокоилась.

— Сотню! — решительно повторила Роза. — А держу я тебя потому, что мне по нраву твоя прямота.

«Слава Богу, пронесло!» — с облегчением вздохнула Олимпия и, не удержавшись, взглянула на ноги хозяйки.

Та заметила взгляд и прекрасно поняла, что он означает.

— А на ноги мои не смотри! — велела Роза. — Если мне взбредет в голову дать тебе пинка, я еще вполне в силах это сделать. — И она добавила со всей серьезностью: — Я могу сделать все, если действительно того захочу.

«Попробуй снова стать молодой…» — подумала про себя Олимпия. Однако она поостереглась высказаться так прямо и резко вовсе не потому, что боялась оскорбить хозяйку, а из страха потерять место. Но Роза, казалось, читала ее мысли.

— Скажи, скажи, змея, что у тебя на уме? — ехидно спросила синьора.

Ответ не заставил себя ждать.

— Хотела бы я быть такой же сильной, как вы, — призналась девушка, и, в общем, она не кривила душой.

Если чему и завидовала Олимпия, то именно силе духа хрупкой старой женщины. Богатство и могущество Розы — все было лишь следствием ее несгибаемой воли.

— Увы! — вздохнула Роза, и в глазах ее промелькнула грусть. — Тело мое наполовину мертво.

Она помолчала, а потом, похлопав Олимпию по крепкой круглой коленке, добавила:

— Ноги мои отходили свое, а скоро и остальное последует за ними. А ты еще завидуешь…

Девушка попыталась утешить ее:

— Не всегда же так было…

— Нет, — улыбнулась Роза, — бывало и куда хуже!

Бронированный «Роллс», провожаемый завистливыми взглядами, уверенно и бесшумно двигался в потоке машин, который, казалось, расступался перед роскошным автомобилем. Сквозь стекла лимузина проплывавшие в сером тумане вывески магазинов и дорогие витрины казались еще заманчивей.

Роза откинула крышечку в подлокотнике сиденья и вынула синюю бархатную коробочку; в ней оказалось четыре изумительных кольца. Она надела по одному на указательный и средний палец левой руки и два — на безымянный палец правой. Роза вытянула руку, любуясь чудесными камнями, вставленными в ажурные оправы.

— Прошу, синьора, — сказала Олимпия, протягивая госпоже зеркало.

Роза несколькими взмахами расчески привела в порядок серебристо-седые волосы. В зеркале отразилось ее все еще красивое лицо.

— Ну вот, — заключила она, — как бы то ни было, но возвращаться иногда к началу собственного пути весьма полезно.

— Возвращаться, чтобы творить добро? — не удержалась от вопроса Олимпия.

Роза строго и властно взглянула на служанку.

— Запомни, — произнесла синьора, — творящий добро облегчает жизнь прежде всего самому себе. Я не хочу забывать, какой путь прошла, и не желаю утрачивать связи с реальной жизнью.

— Конечно, я понимаю, синьора, — поспешила заметить Олимпия, думая, что хозяйка ожидает ответа.

Но Роза, не обращая внимания на девушку, продолжала как бы про себя:

— Я всегда оставалась в одиночестве — и в горе, и в радости. — Кивком головы она велела Олимпии убрать зеркало. — У беды друзей нет, а успех порождает досаду и зависть. В грязной луже, внизу, орут лягушки, а заберешься наверх, на колокольню, — там надрываются вороны.

Она ненавидела лицемерие и любила называть вещи своими именами. Абсолютно все: и то, что относилось к судьбе человека, и то, что было связано с сексом, и то, что касалось ее собственных отношений с ближними.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросила Олимпия, заметив, как изменилось выражение лица хозяйки.

— Пока нет, но постучи по дереву! — заметила Роза, роясь в сумочке в поисках ключей.

«Роллс» двинулся по улице Монтенаполеоне и доехал до угла улицы Джезу. Роза с презрением взглянула на галерею, выстроенную по проекту бездарных архитекторов перед магазином Картье. Узкая, как нора, галерея, накрытая к тому же бело-желтым тентом, может, и смотрелась бы где-нибудь на Пятой авеню, но одним своим видом оскорбляла знаменитую старинную миланскую улицу.

— Какая гадость! — возмутилась Роза. — Напомни мне позвонить мэру.

— Конечно, синьора. — И Олимпия тут же отметила поручение в записной книжке.

«Роллс» свернул на улицу Джезу и вскоре оказался у старинного дома восемнадцатого века. Развернувшись, машина съехала вниз, в просторный гараж. Там стояли автомобили разных эпох, все на ходу и сверкавшие, как зеркала. Эти модели осчастливили бы любого коллекционера, а Розе они напоминали о прошедших годах. Она любовалась автомобилями, но сердце ее переполняла грусть.

Шофер вышел из «Роллса», открыл заднюю дверцу и заботливо склонился к хозяйке.

— Вы позволите, синьора? — спросил он, широко улыбаясь.

— Конечно, позволю, — усмехнулась Роза.

Молодой человек взял ее на руки и понес к лифту.

— Право, мне не на что жаловаться, — продолжала старуха, — какая другая женщина в моем возрасте может себе позволить такую роскошь? У калеки есть свои преимущества. — И добавила: — Конечно, если калека богата.

— Вы всегда шутите, синьора, — отозвался шофер Марио.

— Вам еще что-нибудь угодно? — заботливо спросила Олимпия.

— Нет, пока ничего, — ответила Роза и снова улыбнулась Марио.

Ей нравилось шутить с молодым шофером.

Олимпия открыла дверь лифта, и с едва слышным шелестом кабина вознеслась на последний этаж. Они вышли в коридор, выдержанный в нежных матовых тонах: свет, цвет, вся обстановка. Марио опустил улыбающуюся Розу в другое кресло на колесиках. У кресла в почтительном ожидании стоял верный Клементе, старый, согнутый годами слуга. Голубые, подернутые пеленой глаза приветливо улыбались.

Клементе провел рядом с Розой всю жизнь. Еще мальчишкой оставил он родную ферму и следовал за Розой в ее сумасшедшей гонке по всему миру — сквозь годы, сквозь страны, сквозь жизнь. Он видел, как усмиряла она мужчин, лошадей, моторы; он видел, как она смеялась и плакала. А теперь Клементе наблюдал, как Роза умирала, но он не отдавал себе в этом отчета, потому что умирал вместе с ней.

— Ох, синьора Роза, если б вы знали… — затянул Клементе свою обычную присказку. — Если б вы знали… — твердил он, толкая слабыми руками кресло по мягкому плотному ковру.

Волнение сжимало ему горло, не давая говорить. Всю свою долгую жизнь Клементе жил чужими чувствами: радость, боль, возмущение или гнев никогда не бывали порождены его собственными переживаниями. Они лишь отражали события бурной жини Розы Летициа, урожденной Дуньяни.

Клементе был единственным человеком, которому было известно все о Розе и ее семье: скандалы, интриги, любовные истории, несчастья и мрачные тайны. И он собирался унести все это с собой в могилу.

— Ты стареешь и заговариваешься! Давай, говори же! — потребовала Роза.

Она повернулась в кресле, чтобы лучше видеть лицо старого слуги, пока тот провозил коляску через холл, отделанный светлым орехом, к кабинету хозяйки.

Роза больше не притворялась; игра миллиардерши, развлекавшейся посещением почты, была забыта. Она любила Клементе — самого близкого ей человека, но надавала бы ему пощечин, если бы он не решился объясниться.

— Если б вы знали, синьора Роза! — опять затянул он обычную песню.

Когда происходило что-то из ряда вон выходящее, Клементе терял речь, он едва лепетал слова, и понять его было совершенно невозможно. Последний раз такое случилось с ним лет десять назад и, как всегда, предвещало беду. Роза прекрасно помнила ту историю: тогда она еще была молода, ей не исполнилось и семидесяти трех.

А Клементе и тогда выглядел стариком. Он путался в словах и никак не мог выговорить страшную весть: сын Розы, Риккардо, обвел вокруг пальца мать и овдовевших жен своих братьев, став единственным главой концерна «Роза Летициа и сыновья».

Роза в тот год как раз вернулась из швейцарской клиники, где целая команда специалистов во главе с профессором Хансом Бровером разглаживала ей морщины, заставляя повернуть вспять бег времени и пытаясь возвратить иллюзию молодости. И тогда Клементе выбежал ей навстречу, твердя: «Если б вы знали, синьора Роза!»

Ей пришлось призвать на помощь всю свою силу, чтобы победить болезненную нервозность Клементе. Но когда наконец удалось понять, в чем дело, прахом пошел двухмесячный труд швейцарских врачей. Что-то у нее сломалось внутри, в сложной и хрупкой системе мозгового кровообращения. Розу разбил паралич, приковавший ее к инвалидному креслу.

— Если б вы знали, синьора Роза! — раздавалось над ее ухом старческое бормотание Клементе.

Они остановились у дверей ее кабинета. Роза решила стерпеть и дождаться, пока он выговорится. Да и что ее могло теперь волновать? Несчастья больше не причиняли ей страданий, а радости не согревали душу. Прожитые годы и жизненный опыт помогали ей находить верные интонации и точные реплики в разговоре, но чувства и переживания остались в прошлом, теперь ее удел — лишь бледные призраки прежних страстей.

Клементе стоял перед ней, умоляюще сложив руки.

— Синьора Роза, — все твердил он, — синьора Роза, не знаю, как и сказать…

— Старый болван… — проворчала Роза.

Ей хотелось, чтобы Клементе оставил при себе известие, которое так мучило его, но она была уверена, что горестная весть сейчас обрушится на нее.

— Речь идет о синьоре Глории… — выговорил наконец старый слуга.

У Розы перехватило дыхание.

— Глория? — прошептала она.

И без того бледное лицо старой женщины стало мертвенно-белым. Пальцы вцепились в подлокотники кресла, словно Роза хотела вскочить и побежать. К ней вновь вернулась решимость, и глаза гневно засверкали. Потом взгляд ее растерянно смягчился.

— Почему именно Глория? — пробормотала она, обращаясь к неприступному и безжалостному Богу. — Ну меня ты не пощадил, так я заслуживала наказания. Но почему Глория?

Пальцы Розы разжались, и она откинулась на спинку кресла.

— Рассказывай все!

— Синьора Глория в клинике, — ответил Клементе, к которому наконец вернулся дар речи.

— Когда ее увезли?

Все сведения у Клементе приходилось вырывать чуть ли не силой.

— Незадолго до вашего возвращения домой.

— Что с ней случилось? — уже спокойно спросила Роза.

— Наглоталась снотворного. Очень много разных лекарств… Кажется, она хотела умереть… — добавил Клементе, призвав на помощь все свое мужество. — Горничная нашла ее, вызвала «Скорую», а потом позвонила сюда. Она ничего никому не расскажет, ей можно доверять.

— Позови Марио! — приказала хозяйка.

Она ошиблась, думая, что ее уже ничто не может тронуть. Было и у нее уязвимое место, и судьба точно нанесла удар.

— Слушаюсь, синьора, — почтительно отозвался Клементе.

— Я еду в клинику Пресвятой Девы.

Клиника Пресвятой Девы на шестьдесят процентов принадлежала Розе, хотя официально владельцем числилось акционерное общество с конторой в Вадуце. Здесь семейство Летициа спасалось от болезней. Никакие сведения о членах семьи ни при каких обстоятельствах не выходили за стены клиники.

Глава 2

Почти шесть часов прождала Роза в комнате рядом с палатой интенсивной терапии, где лежала Глория. Время от времени к ней заходил профессор Батталья, внимательно следивший за состоянием больной. Он старался поддержать Розу, но пока не решался делать прогноз на будущее.

— Как она?

— Гораздо лучше, — поспешил заверить ее профессор.

— Глория справится?

— Должна. Организм крепкий, и привезли ее вовремя.

— Будем надеяться… — вздохнула Роза.

Врачи могли и ошибаться, несмотря на свой опыт и всесилие науки. Ведь человек всегда был странным созданием — он мог упасть с четвертого этажа и остаться целехоньким, а мог и умереть от пустяка.

— Чем я могу вам помочь? — участливо справился профессор Батталья.

— Сообщите, когда жизнь моей внучки будет вне опасности, хорошо бы поскорей!

Роза не стала ничего есть, только выпила стакан воды. Время шло, а она все думала о Глории. Судьба внучки вовсе не походила на жизнь ее бабушки, но обе были одинаково несчастливы.

Лишь ближе к вечеру Розе сообщили долгожданное известие: жизнь Глории вне опасности. Профессор Батталья улыбался. Он выглядел усталым, но удовлетворенным. Спасение внучки синьоры Летициа, пожалуй, даст возможность обновить в клинике радиологическое отделение.

— Можете зайти к ней и поговорить, — предложил он, — но недолго и…

— Не утомлять ее, знаю, — прервала его Роза и жестом приказала Олимпии взяться за кресло.

— Я сам помогу вам, — вызвался профессор и покатил кресло в палату.

Оказавшись рядом, лицом к лицу, бабушка и внучка никак не выказали своих чувств. Профессор оставил их наедине. Глория протянула Розе руку, и та сжала ладонь внучки в своей. У обеих руки были холодны как лед. Черты лица Глории заострились, а кожа казалась белее подушки. Карие глаза оттеняли темные круги.

— У тебя чудесные духи, бабушка, «Арпеджио»… такой аромат… — едва слышно произнесла Глория.

— Да, пахнут приятней, чем эти противные лекарства, — живо отозвалась Роза.

— Прости, тебе приходится из-за меня страдать.

— Жизнь закончится, когда ей положено. И нечего захлопывать дверь раньше времени, — назидательно заметила бабушка.

— Мне так не терпелось покончить со всем этим. Я не счастья искала в забвении, а покоя. В этой абсолютной пустоте я чувствовала себя хорошо, как никогда.

— Глупости! — резко оборвала внучку Роза. — Никогда не слышала подобной ерунды и слышать не желаю.

Голос старой женщины звенел — Роза дала волю возмущению.

— Ну вот, теперь я тебя узнаю, — с вымученной улыбкой произнесла Глория. — Не забудь, ты не должна меня утомлять, — иронически добавила девушка, намекая на рекомендации врача.

— Ладно, оставим пока, — сдалась бабушка.

Роза неотрывно смотрела на тонкий строгий профиль внучки, в ее огромные глубокие глаза, в которых еще таились мятежные отблески. А мягкие трепетные линии рта, казалось, дышали нежностью.

— Ты меня простила?

— Еще спрашиваешь!

Роза сделала вид, что рассердилась.

Ей показалось, будто жизнь вернулась в обычное русло и попытка самоубийства Глории — всего лишь дикая нелепость.

— Тебе тоже надо бы отдохнуть, — участливо заметила Глория.

— У тебя совета не спрашивают! — оборвала ее Роза.

— Да уж, конечно! — усмехнулась Глория.

В ней странно перемешалась кровь Дуньяни, уроженцев Ломбардии, сицилийцев Летициа и американцев Монро, среди предков которых были краснокожие. В двадцать шесть лет она имела диплом филолога, множество друзей по всему миру и титул княгини, полученный после бракосочетания с Консалво Брандолини дель Рио. Ею восхищались, и ей завидовали. И вот эта счастливица оказалась в реанимационном отделении, и ее чудом спасли.

— Неужели тебе так невмоготу? — спросила Роза, стараясь не выдать собственного волнения. — Неужели тебе так трудно жить?

— Этому ремеслу я еще не научилась.

— Опять слова! — рассердилась бабушка. — И где ты их только набралась! Не то чтобы нам выпала лучшая в мире участь, но жизнь-то Бог дал всего одну…

Глория устало смежила веки и отвернулась: что бы она ни сказала, все прозвучало бы фальшиво. Появилась медсестра — предупредить Розу, что пора уходить. Но, увидев, как безмолвно страдают обе женщины, осторожно прикрыла дверь.

— Как же я не заметила, что с тобой происходит? — вздохнула Роза.

— Я оказалась хитрей: мне удалось скрыть, а тебе не удалось обнаружить, — иронично заметила Глория, посмотрев бабушке в глаза.

— Именно это меня и тревожит…

— Думаешь, если бы ты догадалась, то смогла бы повлиять на меня?

Глория усмехнулась, в словах ее чувствовался вызов.

— Моя жизнь принадлежит мне! — резко произнесла она. Но тут же добавила: — К несчастью, мне…

И она отвернулась, прячась лицом в подушки.

Роза старалась подыскать нужные слова, уместные в такую минуту, но слова не находились, и она остро ощутила свою беспомощность. Ее обступали призраки прошлого, неуловимые и мучительные. Душевные силы, что когда-то помогали Розе пережить тяжелые моменты, теперь оставили ее. Она стара, безнадежно стара. Всего лишь снисходительная улыбка внучки развеяла иллюзии бабушки, считавшей себя сильной и могущественной.

Роза попыталась сделать Глории внушение:

— Глория, ты женщина, тебе уже двадцать шесть. У меня в твоем возрасте было двое сыновей…

Перед глазами Розы встали ее дети: крепкие, красивые мальчики. Эти воспоминания придали ей сил, но она тут же отбросила их и обратилась к внучке с суровыми словами:

— Ты живешь как во сне. Я считала тебя взрослой женщиной, да, видно, ошибалась.

Глаза Розы гневно сверкали, лицо пылало от негодования.

— Ты что думаешь, жизнь — это волшебная сказка?

— Ничего я не думаю… — робко возразила Глория.

— Конечно! Малейшая трудность — и тебе хочется уйти, хлопнув дверью. Но жизнь несется, как скорый поезд. На ходу не выскочишь… И не забудь, я тоже в этом поезде!

— Прости, бабушка…

Голос Глории звучал мягче.

— И я когда-то жила в розовом тумане, — не унималась Роза, — и я верила, что жизнь — прекрасный цветок, распустившийся для меня. Когда ты молода, тебе кажется, что только сорви его — и на твой век хватит этой живой благоуханной прелести. И ты осторожно прячешь цветок в ладонях, вдыхая его аромат, с закрытыми глазами, со счастливой улыбкой умиления… — Голос Розы срывался от волнения. — А когда раскроешь ладони, оказывается, твой прекрасный цветок завял; лепестки засохли и опали, развеялось благоухание. И ты держишь в руках что-то жалкое… Тогда тебя охватывает горечь, горечь утраченных иллюзий. Все существо твое рвется к этому цветку, а его уже нет. Но душевный порыв остается, остается до самого заката жизни, если, конечно, тебя не унесет в могилу раньше времени несчастный случай или безжалостная болезнь. Однако жизнь иногда дает нам утешение, спасая от безнадежности. Ты, например, мое спасение; ты вознаграждаешь меня за страдания. Где-то в этом необъятном мире есть утешение и для тебя, и ты его непременно найдешь.

Роза говорила искренне; последние слова она произнесла тихо и печально. Глория молча слушала бабушку.

— Все именно так, — продолжала Роза. — Ты искала смерти, потому как решила, будто тебя в жизни уже ничего не ждет. А ведь ты еще и не срывала свой прекрасный цветок!

Слушая бабушку, Глория ощутила, как глубоко одиночество старой женщины, которую считали всемогущей.

— Наверное, мы обе сегодня кое-что поняли, — произнесла она.

— Надеюсь, — грустно откликнулась Роза.

И печаль бабушки, словно в зеркале, отразилась в глазах внучки.

— Да, — вздохнула Роза, — в моем прошлом довольно тайн, несбывшихся желаний и утраченных грез. Сердце мое переполнено тоской, дорогая…

Никогда Глория не видела Розу Летициа такой — признания бабушки никак не соотносились с привычным для нее обликом главы семейства.

— Я сожалею… — произнесла Глория, то ли имея в виду свой безрассудный поступок, то ли неизвестные доселе страницы жизни Розы, что так неожиданно открылись ей.

— Ну, хватит, — отрезала Роза и, нажав кнопку, развернула кресло-каталку к огромному окну. Она не хотела, чтобы внучка заметила нахлынувшие слезы.

Роза сдвинула кремовую нейлоновую занавеску и взглянула на огни города. Ее затуманенному взору они казались колеблющимся пламенем свечей на фоне черных крыш и блестящего от дождя асфальта. На колокольне церквушки рядом с клиникой пробили часы. Синьора Роза нахохлилась в кресле. Никогда еще Глория не чувствовала, что бабушка так дорога ей.

В дверях показалась медсестра, из-за ее спины выглядывала вторая.

— Извините, — вполголоса, но твердо произнесла сестра, — надо сделать укол, а потом синьоре лучше отдохнуть.

Роза Летициа энергично высморкалась. К ней вернулась обычная уверенность.

— Ухожу! — заявила она и властно добавила, двигаясь к дверям: — Следите как следует за моей внучкой, а то не сносить вам головы!

Глава 3

Олимпия проверила температуру воды в ванне и осторожно подложила под голову синьоре Розе резиновую, обшитую губкой подушечку.

— Вам удобно? — заботливо спросила Олимпия, стараясь как можно лучше исполнять свои обязанности.

— Прекрасно! — ответила хозяйка.

В мягком тепле огромной ванны розового мрамора Роза наконец-то отдыхала после напряжения дня. А в мыслях она вся была в прошлом; молодость ее давно отцвела, отцвело и тело, скрытое сейчас под шапкой пены.

— Все проржавело, — пробормотала Роза, — проржавело и никуда не годится…

— Вы что-то сказали, синьора? — спросила Олимпия.

— Ничего! — отрезала госпожа.

Розе хотелось одиночества, но оставаться одна она не могла: безжалостная физическая немощь не позволяла. Когда-то, ощутив наступление старости, Роза боролась с ней всячески, прибегнув и к скальпелю, и к тысяче дьявольских ухищрений косметики, чтобы сохранить блеск молодости. Знаменитейшие хирурги творили чудеса, но у старости был непобедимый союзник — время. Роза вдруг припомнила старый афоризм: «Смерть — это обычай, которого, рано или поздно, приходится придерживаться каждому».

Она усмехнулась — не смерть страшна, а старость и дряхлость. Смерть — это удел каждого человека.

Сегодня Роза просила Всевышнего прибавить ей жизненных сил и отпустить еще немного времени: она нужна внучке. У Розы осталась только Глория; жизнь внучки — драгоценный сосуд, и она желала наполнить его всеми сокровищами мира. Нет, бедняжка не имеет права вышвырнуть себя на свалку!

Тревоги, терзавшие старое, но неукротимое тело Розы, отразились на ее лице.

— Может, мне позвонить доктору Аллегри? — как бы невзначай спросила Олимпия, растиравшая по совету врачей безжизненные ноги хозяйки жесткой губкой.

— Ты заболела? — съехидничала Роза.

— Нет! — с удивлением ответила девушка.

— Тогда в чем дело? — сердито спросила госпожа.

Доктор Аллегри, молодой кардиолог, недавно занял место старого профессора Урбино, оставившего практику. Олимпия не стала возражать синьоре, но про себя решила все-таки позвонить врачу, с которым она обычно действовала в согласии. Сиделку беспокоило состояние Розы.

Старуха, желая показать, что силы у нее есть, надела на руку махровую рукавичку и принялась намыливать плечи и шею.

— Сегодня на ужин, — с улыбкой объявила Олимпия, — повар приготовит нам суп павезе; знаете, такой с яйцом…

— Прекрасная новость! — сыронизировала Роза. — Будто существует способ готовить суп павезе без яйца!

— Я хотела только сказать, что будет ваш любимый суп, — ответила обиженная Олимпия.

— Не разговаривай со мной, как с ребенком; я пока еще не впала в детство. Давай вытаскивай меня из ванны! — приказала синьора.

Олимпия разложила на кресле мягкую махровую простыню, подхватила хозяйку и, опустив ее в кресло-каталку, начала вытирать.

— Жаль, что я не могу помочь вам, — с горечью произнесла девушка.

— Ну хватит, Олимпия! — оборвала сиделку Роза. — Занимайся тем, за что тебе платят, а больше никуда не лезь.

И, схватив фен, она принялась сушить горячей струей воздуха мокрые волосы.

Она зря обидела девушку, но сейчас у Розы не было ни времени, ни желания скрывать свою природную резкость. К тому же никто не мог помочь ни ей, ни Глории. А Роза не могла ни есть, ни пить, ни тем более любезничать с кем-либо, пока не разберется, что там у Глории с этим негодяем. Уж она-то знала: из-за него внучка пыталась лишить себя жизни.

Олимпия помогла хозяйке надеть шелковое, нежных тонов белье, темно-красное платье из мягкой шерсти, прекрасно скроенное по фигуре, и замшевые домашние туфли. Из украшений Роза выбрала ожерелье из розовых жемчужин. Девушка, взглянув на роскошь, которой та тщетно пыталась украсить старость, представила, как засияла бы ее собственная молодость в таких нарядах и драгоценностях.

Роза тщательно накрасилась, словно собиралась в гости. Ей нравилось чувствовать себя в форме. Даже проводя целый день дома, она стремилась выглядеть безупречно. Это было своего рода уважение по отношению к самой себе. Олимпия помогла хозяйке закрепить на затылке шиньон золотыми шпильками в мелких бриллиантах. Убедившись, что все в порядке, Роза распорядилась:

— Отвезешь меня в кабинет и оставишь одну. Пусть мне никто не мешает, ни под каким предлогом.

Большие окна просторного кабинета выходили в сад. Отделанные светлым орехом стены, мягкий свет, удобные диваны и кресла с золотисто-бежевой обивкой, ковры розовых и золотых тонов излучали тепло и покой. Множество безделушек — у каждой из них была своя история — изящно расставлены на столиках. На этажерке сияла огромная раковина-наутилус, отливавшая нежным перламутром, в глубине которой словно скрывалась розовая заря.

Это чудо природы из глубины веков стало фамильной реликвией — символом концерна «Роза Летициа и сыновья», эмблемой, с которой до сих пор летали по всему миру ее самолеты.

— Роза в раковине, — прошептала старая женщина, коснувшись наутилуса хрупкими пальцами. Ей подарили раковину в детстве, и она, прижимая ее к уху, слышала шум моря и шелест падающих звезд. Девочке казалось, что в раковине скрыт вход в волшебный, зачарованный мир.

Роза развернула кресло и взглянула на свой портрет в полный рост, висевший в глубине кабинета. Картину написал Аннигони между первой и второй мировыми войнами. В те времена Розу прозвали небесной амазонкой, потому что она сама испытывала самолеты, построенные ее концерном. Художник изобразил ее в костюме пилота, в очках и в шлеме, из-под которого выбивались черные кудри. Непослушные кудри и победоносный взгляд…

Под портретом на камине были расставлены призы и памятные подарки — трофеи, собранные в разные периоды ее бурной жизни, которыми отмечались заслуги Розы в сфере бизнеса и авиации. Здесь же фотографии двух старших сыновей — Джулио и Альберто, — снятых на фоне знаменитого учебного самолета «РЛ-112», названного в честь Розы Летициа. Улыбающиеся лица молодых парней напоминали о давно ушедших счастливых днях. Но уже много лет назад черная пелена траура закрыла эти улыбки.

Джулио разбился во время испытательного полета при невыясненных обстоятельствах. Альберто перенес тяжелый сердечный приступ и, казалось, пошел на поправку, как вдруг неожиданно скончался. Он умер на больничной койке между десятью вечера и пятью утра, в часы, когда в клиниках царит спокойное равнодушие. Так умирают тяжелобольные, стоит только отойти.

На столике резного дерева рядом с камином расположился старинный бакелитовый телефон. Он напоминал черную бесстрастную черепаху, служил уже пятьдесят лет и, казалось, несмотря на свой умиротворенный вид, вполне сознавал собственную значимость в аристократической обстановке кабинета. В этой комнате, похожей больше на гостиную, чем на кабинет, пользуясь этим ветхозаветным аппаратом, Роза много лет держала в руках нити управления концерном.

— А что теперь? — спросила сама себя старая женщина и горько усмехнулась. Она взглянула на наручные часы «Ягер Ле Культр», сделанные на заказ: цифры на белом диске были укрупнены, чтобы Роза могла их видеть без очков. Часы показывали девять вечера.

«Кто знает, где он сейчас?» — подумала она и протянула руку к телефонной трубке.

Вот уже десять лет, как она не звонила младшему сыну Риккардо, единственному оставшемуся в живых. Но номер его она помнила прекрасно. Пришла пора разрушить стену молчания. Глория никогда не узнает, как тяжело дался бабушке этот звонок. Еще не умолк и первый гудок, а на том конце провода уже подняли трубку. Роза услышала громкий и звонкий голос Эстер, секретарши Риккардо.

— Я хочу переговорить с сыном, — решительно заявила Роза.

Эстер ответила не сразу; видимо, приходила в себя от изумления: случилось что-то исключительное, раз старуха позвонила сыну.

— Здравствуйте, синьора Роза, — отозвалась наконец секретарша. — Синьора Риккардо нет. Подождите несколько минут, я постараюсь разыскать его.

— Пусть он сразу же позвонит, — приказала мать. — Я дома; буду ждать звонка.

Глава 4

Синьор Риккардо Летициа, президент авиастроительного концерна «Роза Летициа и сыновья», вышел из апартаментов, что занимал в «Палас-отеле» в Сент-Морице, и направился в сопровождении двух сотрудников компании к служебному лифту; ему не хотелось, чтобы его заметили. Никто на знаменитом швейцарском курорте не знал, что Риккардо Летициа здесь, да еще в начале декабря.

Прехорошенькая горничная поспешила убрать с дороги тележку с постельным бельем, пропуская важного гостя.

Она слегка склонила голову и робко улыбнулась. Риккардо Летициа прошел мимо, бросив на нее тот особый взгляд, которым одаривал красивых женщин — от принцесс до служанок. Девушка лишь на мгновение привлекла его внимание, и он тут же забыл о ней. Молоденькая горничная провожала его взглядом до самого лифта, восхищаясь изяществом и элегантностью мужчины.

В отличие от братьев, Риккардо в сорок три года все еще выглядел молодым человеком. Те в сорок лет смотрелись уже зрелыми мужчинами, но у Риккардо была иная судьба, иная кровь, иное воспитание. Он унаследовал черты своего настоящего отца — американца, которого Роза любила. От отца достались ему сдержанная грация в движениях, светло-каштановые, почти белокурые, волосы, синие глаза. Стоило Риккардо бросить нежный взгляд, и он становился неотразимым.

У входа в отель Риккардо уже ожидала машина. Из автомобиля выскочил Джанни, шофер президента, и распахнул дверцу. Рядом с Риккардо сел Синклер Уординг, технический директор концерна. Франко Серра, личный секретарь, занял место рядом с шофером.

Бронированная «Альфетта» проезжала центр Сент-Морица. Риккардо разглядывал дорогие витрины, заполненные разной мишурой, сделанной с отменным вкусом. Машина выехала из города и двинулась в гору по шоссе, змеившемуся вдоль заснеженных склонов. Никто не произнес ни слова. Сотрудники не решались завести беседу, ибо президент хранил ледяное молчание.

Деловая встреча, на которую они направлялись, была жизненно важна для будущего концерна. Риккардо собирался добиться успешного завершения переговоров. Он уже не раз выходил победителем из таких испытаний, но сегодня предстояло особо трудное сражение. С недавних пор ситуация для корпорации «Роза Летициа и сыновья» менялась не в лучшую сторону. Риккардо чувствовал, что кто-то пытается утопить его компанию, но пока не обнаружил противника среди сорока самолетостроительных и ста семи электронных фирм, работавших в Италии.

Густая сеть информаторов, компьютерные данные, сведения, собранные по секретнейшим каналам, — так и не прояснили тайну.

Риккардо ехал на встречу с одним высокопоставленным иранским военным, который после исламской революции стал фигурой первой величины. Звали его генерал Хуссейн Ала.

Хуссейн, разделяя религиозный фанатизм Хомейни, питал здоровое уважение к деньгам и был не слишком щепетилен: генерал не колебался, когда речь шла о том, чтобы заработать. Его имя числилось в записных книжках всех торговцев оружием.

«Альфетта» остановилась у ворот заснеженного парка, в глубине которого виднелась трехэтажная вилла. Риккардо припомнился блестящий новогодний праздник на этой вилле, где собрался цвет европейской аристократии. Он помнил, как сверкала волшебными огнями эта вилла, но сейчас она выглядела уныло, точно жалкий призрак былого. Генерал устроил здесь нечто вроде оружейной ярмарки, куда приезжали лишь торговцы оружием да юные красавчики, которыми любил окружать себя Хуссейн.

Вооруженный часовой включил фонарь и осветил автомобиль. Убедившись, что приехали именно те, кого ожидал хозяин, он сделал знак, и автоматическая решетка ворот распахнулась. «Альфетта» подъехала к дому.

Генерал ожидал гостя у дверей. Иранец и итальянец, широко улыбаясь, крепко обнялись, но тревога в душе Риккардо не улеглась. Напротив, такое открытое проявление чувств показалось ему дурным предзнаменованием. Риккардо Летициа с первой встречи невзлюбил Хуссейна Ала: его раздражал двусмысленный взгляд генерала, сладкая улыбка, извращенные вкусы и лицемерие. Внушали отвращение и сексуальные пристрастия Хуссейна. Но сегодня в интересах дела приходилось обниматься с этим гомосексуалистом да еще терпеть генеральских дружков.

— Добро пожаловать, друг мой! — произнес иранец, дружески похлопывая гостя по плечу.

— Рад встрече, генерал! — ответил Риккардо, изображая улыбку.

Глава 5

Всю обратную дорогу президент компании упорно молчал. Он всегда заранее предчувствовал поражение. Победы воодушевляли Риккардо, но подлые удары в спину не ослабляли его. Он научился предвидеть их, хотя далеко не всегда удавалось от них уклониться.

А ведь он чувствовал: этот сукин сын Хуссейн Ала обязательно обставит его. Еще до отъезда из Сент-Морица чувствовал, но отменять встречу не стал: отрицательный результат тоже полезен. Можно получить кое-какую информацию, прощупать обстановку…

Хуссейн разразился длинной витиеватой речью; за этой словестной шелухой скрывалось нечто совсем иное, что он в самом деле хотел сказать. Риккардо уловил главное — новый самолет производства концерна «Роза Летициа и сыновья» в небо Ирана не поднимется.

— Почему? — равнодушным тоном спросил он, глубоко затягиваясь сигаретой, чтобы успокоить нервы.

На этот раз генерал ответил без околичностей:

— Кое-кто сделал предложение получше.

Впрочем, подобный ответ не совсем соответствовал действительности. Лучших предложений поступить к иранцам не могло, а вот самому генералу могли пообещать долю побольше.

— Я вам гарантировал пять процентов, — напомнил Риккардо, — неужели кто-то дал больше?

Томный взгляд иранца свидетельствовал — ему стоило большого труда отвергнуть столь соблазнительное предложение.

— Дело не во мне, — признался Хуссейн. — Самолеты уже закуплены.

— У кого? — процедил сквозь зубы Риккардо.

— У одной французской фирмы…

Риккардо хотел знать, кто посредник. Его имя помогло бы наконец рассеять туман, в котором бродил последнее время президент концерна «Роза Летициа и сыновья». Итальянец молча, с выжидательным видом заглянул иранцу в глаза. Хуссейн глубоко вздохнул и выдал тайну:

— Посредник — Сэмюэль Слоттинг.

Риккардо хорошо его знал. Крупный американский бизнесмен; директор «Интернэшнл армамент корпорейшн»; конторы в Женеве и в Монте-Карло; личный друг Каддафи, иранских и иракских лидеров. Слоттинг проворачивал большие дела везде, где полыхали войны. Еще несколько лет назад американец сотрудничал и с концерном «Роза Летициа». Да, Риккардо хорошо его знал.

Хуссейн, начав исповедоваться, решил выложить все.

— Сделку заключили через генерала Али Размару, — добавил он, желая показать итальянцу, что на этот раз на его долю ничего не перепало.

Размара был выше Хуссейна званием и обладал большей властью.

Нет, встреча дала результат, и притом очень важный, хотя Уординг и Франко Серра так и не оценили по достоинству полученную информацию.

Они были недалеко от аэропорта, уже потянулись обширные заснеженные пространства взлетных полос. Негромко зазвонил радиотелефон. Риккардо взял трубку.

— Добрый вечер, синьор Риккардо. Это Эстер, надеюсь, я вам не помешала.

Риккардо прекрасно знал Эстер: опытная секретарша, она уже двадцать лет проработала в компании. По голосу он понял — Эстер сообщит какую-то потрясающую новость.

— Говори! — с нетерпением отозвался Риккардо.

— Синьора Летициа… ваша матушка… она звонила…

— Моя мать звонила? — не поверил сразу Риккардо.

— Да. — И Эстер выложила главное: — Она дома. Ждет вашего звонка.

— Спасибо, — произнес Риккардо и положил трубку.

Итак, мать нарушила десятилетнее молчание. С того дня, когда он вырвал у нее из рук руководство семейной корпорацией, она отказывалась видеться и говорить с ним. Риккардо, конечно, не рассчитывал, что Роза одобрит его действия, но он никак не ожидал полного разрыва.

Джулио и Альберто умерли, их вдовы без конца ссорились, мать старела и уставала, а концерн требовал энергичного руководства. У Риккардо хватало воли и знаний, чтобы взять дело в свои руки. Розе в конце концов пришлось убедиться, из какого теста сделан ее младший сын, которому в светской хронике навесили ярлык плейбоя. В сущности, он воспользовался средствами и приемами, преподанными ему самой Розой. Но она вместо того, чтобы воздать должное Риккардо, предпочла оставить победителя в одиночестве.

Так Риккардо, обожавший мать, познал на гребне успеха не только опьяняющую радость, но и безысходную горечь.

Автомобиль остановился рядом с вертолетом, двухтурбинным «Дофином». Президент первым поднялся на борт элегантной бело-голубой машины. Командир и второй пилот поздоровались с ним, а стюардесса Джульетта улыбнулась. Джульетта, брюнетка со светлыми глазами, была девушкой сдержанной и воспитанной. Она тут же налила в большой хрустальный бокал солидную порцию «Димпл» и поставила на столик около кресла в салоне.

Риккардо поблагодарил стюардессу, уселся и, сняв трубку телефона, приказал:

— Выключи этот вой!

Он имел в виду бразильскую музыку, доносившуюся из стереомагнитофона. Девушка выключила и вышла, оставив президента одного в салоне. Риккардо набрал номер матери. Она ответила сразу же после первого гудка. Голос Розы звучал так же звонко и молодо, как и десять лет назад. Сын почувствовал острое волнение.

— Здравствуй, мама! — пробормотал Риккардо.

Ему вдруг показалось, что он снова стал мальчиком, а мать приехала навестить его в колледж в Бостоне. Сердце Риккардо учащенно забилось, лицо вспыхнуло. Но Роза быстро расставила все по местам:

— Я тебя ищу не потому, что соскучилась, — заявила она.

— Я так и думал, — справившись с собой, спокойно ответил сын.

— Не заблуждайся на мой счет и ничего такого не воображай.

— А я и не успел ничего вообразить. Что я могу для тебя сделать?

— Для меня — ничего, — оборвала сына Роза. — Я у тебя никогда ничего не попрошу. Речь идет о Глории…

— Что с ней? — встревожился Риккардо.

— Пыталась покончить с собой. — Голос матери не дрогнул, но она тут же поспешила успокоить сына: — Жива… чудом осталась жива…

— Слава Богу! — прошептал Риккардо.

— Не исключено, что она попробует повторить попытку, — добавила Роза.

Риккардо взглянул в иллюминатор. Снежную пустыню оживляли лишь дрожащие огни аэропорта.

— Где она? — спросил наконец Риккардо.

— В клинике, — ответила мать. Сын сразу понял, какую клинику она имеет в виду.

— Она одна, — уточнила Роза и тут же положила трубку.

Риккардо застыл на мгновение с трубкой в руке. Потом встал и заглянул в кабину пилота:

— Полетели!

— Диспетчер сообщил, что надвигается снежная буря, — сказал командир экипажа, молодой француз со светлыми кудрявыми волосами.

— Разве у нас нет приборов? — раздраженно спросил Риккардо.

Он имел в виду бортовую аппаратуру, позволявшую летать при любых метеоусловиях. Никакая буря не могла остановить Риккардо, раз Глория нуждалась в нем.

— Работает или нет эта чертова штука, на которую мы угробили три миллиарда? — раздраженно поинтересовался президент.

— Работает, — ответил француз, пытаясь улыбнуться.

Для сотрудников Риккардо Летициа риск входил в профессиональные обязанности. Таковы были правила игры, и пилот их прекрасно знал.

— Я только сказал, что диспетчерская обещает снежную бурю, — повторил он.

— Так полетели же! — спокойно приказал Риккардо.

Глядя на него, можно было подумать, что они собирались на недолгую загородную прогулку по шоссе.

Глава 6

Особняк на улице Боргоспессо, где жил и работал знаменитый модельер Сильвано Санджорджо, опустел. За дело взялись уборщицы, приводя в надлежащий вид одно из самых элегантных заведений Милана. Бороться с мусором, пылью и «творческим» хаосом в мастерской одного из корифеев итальянской моды было делом весьма важным.

Кристина Санджорджо покинула «флагманский корабль» последней. День выдался тяжелым. Из верного источника пришло известие о том, что конкуренты наняли настоящую клаку, чтобы бойкотировать премьеру «Богемы» в Ла Скала, игравшуюся в костюмах от Санджи.

Команда Санджи предусмотрела контрмеры для нейтрализации противника. В этом мире идет тайная и довольно жестокая война, о которой газеты не пишут. Усилили собственную клаку, а к костюмам приставили охрану, опасаясь, что их превратят в лохмотья. Контролировались все стратегические точки, чтобы пресечь возможные вражеские поползновения, подстерегающие на каждом шагу любого в разношерстном мире моды.

Кристину Санджорджо в семье ласково называли Крикри. В двадцать лет, когда брат ее трудился как проклятый — недальновидные хозяева крупных магазинов еще не признавали его талант, — Кристина пережила лучшую пору своей жизни. Она была вызывающе хороша и весьма популярна. Ее веселое милое личико не сходило с обложки женского журнала.

В светских салонах, куда девушку часто приглашали, за ней много ухаживали. Мужчины всячески добивались ее благосклонности, и только редким счастливчикам это удавалось. Женщины Кристину ненавидели. Жены, сестры и любовницы презрительно прозвали синьорину Санджорджо за решительный нрав д'Артаньяном. Но все попытки осмеять ее терпели фиаско, а Кристина оставалась неизменно очаровательной и естественной.

Однако излишнее легкомыслие и неверный выбор обернулись для Кристины горьким разочарованием в личной жизни, что ей далось нелегко. К тому же годы брали свое, и звезда Кристины Санджорджо клонилась к закату. В сорок лет о сестре вспомнил знаменитый брат. И пусть Кристине не удалось подцепить в мужья банкира или промышленника, зато она стала правой рукой великого Санджи, чья слава затмевала известность любого финансиста или магната. Брат снова распахнул перед Кристиной врата волшебного мира.

Кристина обладала профессионализмом, вкусом, опытом и служила брату со всей самоотверженностью. А он ценил ее, давал самые деликатные поручения и щедро вознаграждал за ее услуги.

Кристина спустилась на первый этаж, прошла мимо телефонного коммутатора и заметила, как загорелась лампочка: кто-то звонил Сильвано в его личные апартаменты, но на верхнем этаже трубку не брали.

Кристина сначала не хотела отвечать: уже поздно, она устала, раздражена. Но все-таки сняла трубку.

— Здравствуйте. С кем я говорю? — с профессиональной вежливостью спросила она.

Отозвались не сразу, потом знакомый голос произнес:

— Привет, Кристина.

— Здравствуй, Рауль, — ответила она, дав понять, что тоже узнала его. — Сто лет тебя не видела.

— Да, я давно не показывался, — с некоторым замешательством произнес собеседник.

Похоже, он собирался попросить о каком-то одолжении.

— Скоро, наверное, появишься, — сухо отозвалась Кристина.

Она прекрасно знала, что нужно молодому человеку, но идти ему навстречу не хотела. Пусть попросит… Тогда она посмотрит, чем можно помочь!

Когда-то Кристина просила о помощи Риккардо Летициа, отца Рауля. Ей тогда пришлось его умолять. С тех пор прошло много лет, но она ничего не забыла.

Кристина тогда призналась Риккардо в том, что беременна.

— Вот как? — равнодушно произнес он.

— «Вот как»? Больше тебе нечего сказать? — с отчаянием выкрикнула она. — Я хочу сделать аборт!

— Не знал, что ты ждешь ребенка, — улыбнулся он. — Хотел бы знать, кого за это благодарить?..

В голосе Риккардо звучало лишь любопытство, и никакого участия. Кристине пришлось рассказать ему о мужчине, из-за которого она оказалась в таком положении, и даже о том, почему она не хочет ребенка и почему ее бросил любовник. Много чего пришлось ей выложить, прежде чем она получила чек на нужную сумму. Риккардо, конечно, помог Кристине, но заставил ее вывернуть душу, как выворачивает бродяга пустой карман в поисках жалких крошек.

Теперь она сделала вид, что не понимает, зачем звонит Рауль. Пусть попросит о помощи.

— Я ищу Санджи, — произнес молодой человек.

— Мне очень жаль, дорогой, но он ушел куда-то с подружкой. Потом они вместе отправятся в Ла Скала.

— Ничего, Кри. Встречусь с ним в театре. Привет!

— Подожди, милый, — остановила юношу Кристина.

Ей вдруг расхотелось идти домой. Она знала, что произошло месяца три назад между Санджи и Риккардо Летициа, и ее интересовало, как теперь обстоят дела. Кристина всегда имела склонность к сплетням и интригам.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать, Рауль? — спросила она.

— Можешь. Не говори Санджи о моем звонке, — понизив голос, ответил Рауль. — И считай, что я тебе не звонил. О'кей? Буду очень признателен.

— Рассчитывай на мое молчание, — успокоила его Кристина. Ей нравилось чувствовать себя союзницей, почти сообщницей Рауля.

Домой Кристина вернулась в приятном возбуждении: во-первых, брат дебютировал как модельер на оперной сцене, а во-вторых, интересно будет посмотреть, как сложатся отношения Сильвано с Раулем.

Кристина знала: Риккардо Летициа, человек великодушный и терпимый, патологически ненавидит гомосексуалистов и упрямо считает их просто извращенцами. Прежде чем Санджи стал знаменитостью, сестра годами скрывала то, что брат не такой, как все, и прекрасно понимала чувства Риккардо. А теперь настала очередь всемогущему Риккардо Летициа опустить занавески на окнах, чтобы скрыть от вездесущих болтунов-газетчиков репутацию любимого сына.

«Пусть немного помучается… это полезно…» — с детской жестокостью подумала Кристина.

Дома ее поджидала мать, уже при полном параде. Кристина тут же отправилась в ванную и с неизъяснимым удовольствием погрузилась в теплую воду. А хорошо все-таки наблюдать за рекой жизни из окна, лишь бросая время от времени камешек, чтобы потом полюбоваться кругами на воде. Опыт научил Кристину не рваться на первые роли, оставляя заглавные партии людям незаурядным да дуракам. «Звезды лишь смотрят на землю», — подумала она, польстив самой себе и припомнив кое-что из прочитанного.

Глава 7

Ла Скала был великолепен как всегда. Театр завораживал зрителей волшебной атмосферой святая святых. Из центральной ложи знаменитый модельер в безупречном смокинге одаривал репортеров приличествующей случаю улыбкой. Рядом с Санджорджо сидела Лилиан Купер, молодая привлекательная дама, владелица торговой сети «Купер и Тейлор» — сорок универмагов в Соединенных Штатах. Сильвано Санджорджо и Лилиан Купер составляли блестящую пару. Они знали это, напоказ не выставлялись, но и прятаться не думали.

На ней было светло-серое, подчеркнуто облегающее платье из непрозрачного шелкового крепа. Глубокое декольте делало наряд вызывающим, обнажая бюст и оттеняя белизну кожи. Платье создал Санджи за несколько часов до премьеры: он всего лишь задрапировал отрез шелка по фигуре Лилиан и дал старшей мастерице указания по раскрою. Наряд представлял собой великолепный образец стиля Санджи: шедевр смелой линии и изящного вкуса.

Ложи и партер не сводили глаз с создателя костюмов для «Богемы», которой открывался театральный сезон в Милане.

Марка «Санджи», изящное, влекущее сокращение фамилии Санджорджо, прославленная в мире моды, сегодня входила в историю оперы. Придумал это не пресс-агент с воображением — так называли Сильвано друзья и коллеги в те годы, когда успех оставался для него недосягаемой мечтой и он бы душу продал дьяволу за одну улыбку своего кумира Валентино. Теперь марка Санджи заключала в себе целый мир: от готового платья до косметики, от драгоценностей до духов и мебели.

Журналисты, коллеги и зрители горели желанием увидеть новую работу модельера и вынести свой приговор.

— Что-то я нервничаю, — прошептала Лилиан, словно прожекторы были направлены именно на нее. — Чувствую — пахнет скандалом.

— А еще пахнет завистью, злобой, интригами и предательством, корыстью и тщеславием, — добавил Сильвано.

Прославленный модельер выглядел бледным и раздраженным. Он взглянул на партер и поймал ободряющий взгляд Кристины, сидевшей рядом с матерью в третьем ряду. Чуть шевельнув губами, Сильвано послал сестре поцелуй.

— Боишься какого-нибудь подвоха? — озабоченно спросила Лилиан.

— Клаку я усилил. Публика понимающая, настроена вроде доброжелательно. Должно получиться, — ответил Санджорджо.

Лилиан кивнула и постаралась ободрить его:

— Тебе не о чем волноваться, ты поработал на славу.

— Постучи по дереву, — попросил Сильвано.

Он всегда относился серьезно и ответственно к любому испытанию.

— Добиваться успеха — это все равно что искать философский камень, — задумчиво заметил Санджорджо. — Работай на пределе, добейся наилучшего результата, выбери момент, поймай удачу да еще увернись от удара кинжалом в спину на первом же повороте.

Лилиан и Сильвано много работали в мире моды и уже ничему не удивлялись. Подножки, удары в спину, кража идей были здесь в порядке вещей, а творчество являлось лишь частью повседневной работы. Санджи был одним из самых сильных, но его талант не мог развиваться без постоянной подпитки громким успехом, а это делало знаменитого модельера уязвимым.

— Костюмы охраняют? — спросила Лилиан.

— Глаз с них не спускают!

Подобные меры предосторожности были вызваны необходимостью. Во Флоренции всего за несколько часов до показа изрезали на лоскутки коллекцию молодого, подающего надежды модельера. Таким жестоким образом дизайнера буквально вышвырнули из мира моды.

— Неужели они способны повторить подобное в Ла Скала? — заметила Лилиан, вспомнив эту историю.

— Вполне способны, но возможности у них нет.

Не придумав ничего другого, противники могли просто освистать Сильвано. Устроили же такое Миссони, когда он «осквернил» сцену театра блистательными костюмами, сделанными для «Лючии Ламмермур» Гаэтано Доницетти. С Версаче, работавшим для «Диониса» Бежара, поступили не так жестоко. Изысканная публика его просто проигнорировала. Но сегодня на сцену выступал корифей итальянского стиля. Сильвано боялся, что его враги устроят настоящий конец света.

Из соседней ложи улыбался Галеаццо Сортени, компаньон Сильвано, главный администратор и финансист фирмы. Они знали друг друга уже двадцать лет, а работали вместе десять. Рядом с Сортени сидели две американские журналистки, неоднократно заявлявшие, что не принадлежат ни к каким группировкам. Но, известное дело, когда нужно давать оценку живой легенде, трудно быть объективным.

Сильвано Санджорджо постарался расслабиться, откинувшись на спинку кресла и ловя восхищенные взгляды. Он идеально соответствовал представлению о великом создателе моды и выглядел гораздо моложе своих сорока восьми лет. Лилиан протянула руку, чтобы коснуться ладони Сильвано, но вовремя одумалась. Он не выносил, когда женщины дотрагивались до него, и делал исключение только для матери. Лилиан взглянула на Сильвано с обожанием. Санджи приложил к губам указательный палец, а потом легонько коснулся им губ женщины. Вспышка фотографа увековечила этот нежный жест и больно задела Сильвано, вторгнувшись в его внутренний мир. Он терпеть не мог, когда публика замечала что-то противоречившее сложившемуся образу великого художника. К счастью, Кристина всегда пресекала подобные пиратские выходки и умудрялась тем или иным способом завладеть негативами.

Из ложи напротив почтительно раскланялся Джиджи Лопес, владелец старейшего и самого престижного агентства фотомоделей. Именно он поставлял в альковы состоятельных миланцев очаровательных девушек для мимолетных встреч; некоторые сумели подняться до алтаря, и из них вышли превосходные жены.

Аромат цветов стал сильней, заглушая запах старого бархата и полированного дерева. Музыканты настраивали инструменты в волшебной бездне оркестровой ямы. Сильвано Санджорджо вгляделся в первый ряд лож и увидел его.

Рауль Летициа стоял, прислонившись к колонне. Встретившись глазами с Сильвано, юноша едва заметно кивнул ему. Безукоризненно скроенный смокинг подчеркивал совершенство фигуры Рауля. Сильвано залюбовался тонко очерченным профилем молодого человека, и сильное волнение охватило его. Он припомнил слова Риккардо Летициа, сказанные по телефону:

— Вы больше никогда не должны с ним видеться. Я его отправлю подальше на какое-то время. Ни в коем случае не ищите встреч с Раулем.

Риккардо выразился ясно, ясней некуда. Пока Сильвано соблюдал договор, то ли из уважения к семье Летициа, то ли из осторожности. Риккардо вмешался лично, поскольку это касалось его сына. К тому же стоило кому-нибудь в подходящий момент намекнуть на эту историю, и честь семьи погибла бы безвозвратно. Но сегодня Рауль вместе с гостями был в ложе и, не скрываясь, поздоровался с Санджорджо. Какого черта мальчишка явился в театр?

Лилиан, наблюдавшая за Сильвано, также заметила Рауля.

— Мальчик — само очарование, — сказала она.

— Больше, чем очарование, — откликнулся Сильвано.

— Пожалуй, — согласилась женщина, не сумев скрыть нотку зависти. — А я тебе не говорила, что бабушка Рауля в двадцатые годы работала продавщицей у моего прадеда?

— Неужели?

— Говорят, лучшей продавщицы женского белья в универмагах «Купер и Тейлор» не было.

— Стало быть, мы с легендарной старухой начинали одинаково, — улыбнулся Сильвано.

— Подумать только, она приплыла в Америку с эмигрантским пароходом в поисках счастья.

Лилиан заговорила легким светским тоном, пытаясь отвлечь внимание своего спутника.

— Невероятно, — устало откликнулся он.

Сильвано смотрел на Рауля, слушал Лилиан, думал о восхождении Розы Летициа и вспоминал собственную карьеру. Он прошел путь от неприметного провинциала до звезды мировой величины, его фото красовалось даже на обложке «Лайфа». Но семья Летициа, конечно, была могущественней, и Сильвано приходилось лишь издали любоваться своей мечтой — Раулем.

Установилась тишина, потускнели, потом медленно погасли люстры. Санджорджо в полумраке не сводил глаз с Рауля. Дьявольское наваждение притягивало его к юноше. Неожиданно прославленный модельер встал и сказал Лилиан, приглашая последовать за ним:

— Пойдем отсюда!

Лилиан слишком сильно любила Сильвано и не осмеливалась возражать. Она прекрасно понимала, что он сейчас чувствовал. Сильвано сильно нервничал, гадая, как примет публика его работу. А когда он увидел совсем рядом Рауля, к напряженному ожиданию прибавилось сильное волнение. Юноша был совсем близко, но так далеко. Сильвано умирал от жажды у источника.

Они покинули ложу в ту самую минуту, когда поднялся занавес и прозвучали первые такты «Богемы».

Глава 8

В одиннадцать вечера Риккардо Летициа распахнул стеклянные двери клиники Пресвятой Девы. Ночной швейцар, выйдя из-за стойки, встретил посетителя в полутемном вестибюле.

— Добрый вечер, синьор, — поздоровался швейцар и проводил Риккардо вверх по коридору. Все члены клана Летициа привыкли получать не спрашивая; им повиновались, прежде чем они приказывали; и тем более им не нужно было предъявлять документы, чтобы их признали. Риккардо ничего не спросил, а швейцар поспешил сообщить, распахнув дверь лифта: — Вам на третий этаж.

Наверху навстречу ему бросилась медсестра, осознававшая деликатность порученной ей миссии.

— Как она? — произнес Риккардо.

— Опасности для жизни нет! — авторитетным тоном заверила сестра.

Она проводила гостя по коридору направо и открыла дверь в маленькую прихожую, залитую голубоватым светом:

— Сюда!

— Благодарю! — произнес он.

— Но она отдыхает, — с беспокойством заметила сестра.

— Вы можете идти, — оборвал ее Риккардо.

Медсестра удалилась.

Он прошел через гостиную и заглянул в смежную комнату. Светильник также освещал ее каким-то звездным светом, придавая тревожные очертания скудной мебели: кровати, ночному столику, телевизору, паре кресел. У изголовья стоял стул для медсестры, на который и сел Риккардо.

— Привет, — слабым голосом произнесла Глория.

Ее большие светло-карие глаза неотрывно смотрели на него. В голубоватом ночном свете ее огромные, чуть приподнятые к вискам глаза казались волшебными. Они были больше и нежней, чем у Мелани Монро, ее матери-американки, выразительней, чем у отца, Альберто Летициа.

— Здравствуй, чудо мое! — улыбнулся Риккардо. — Говорят, с тобой все в порядке…

— Я чувствую себя полной развалиной, — чуть слышно произнесла Глория, не сводя с него печальных глаз.

— Тебе повезло, считай, падая, приземлилась на обе ноги.

— Это не моя заслуга, просто ничего у меня не получается, — вздохнула она.

— Ну что ты… — прошептал он, стараясь казаться спокойным.

Но какой-то комок подступил к горлу, и неодолимое желание разрыдаться охватило Риккардо. Довольно странное чувство для человека, легко справлявшегося с житейскими невзгодами.

— Ты откуда? — спросила она.

— Из Сент-Морица.

Риккардо совершил перелет сквозь снежную бурю и десять раз рисковал жизнью.

— Собачья погода, командир! — попыталась пошутить Глория.

— Тебе нельзя утомляться, — заботливо напомнил Риккардо.

— Да я тут целый день отдыхаю…

Риккардо захотелось обнять и поцеловать ее, как целовал он когда-то маленькую девочку.

— Рад, что тебе лучше.

— Не надо об этом, — попросила его Глория.

Риккардо не выдержал и спросил прямо:

— Зачем? Зачем ты так поступила?

Он спросил, но тут же понял: не стоило задавать Глории вопросы.

— И ты еще спрашиваешь? — вскрикнула Глория, а потом отвернулась к стене.

На левом виске у Риккардо забилась жилка — только так и проявилось охватившее его напряжение. Оба молчали, а он вспомнил их первую встречу в сосновой рощице на вилле Летициа в Форте-деи-Марми. Роза в тот день устроила праздник, собрала друзей и родных. Молодежь танцевала под оркестр, игравший первые песни «Битлз» и модный в те годы танец твист. Безупречные, как гардемарины, официанты обслуживали важных гостей: известных политиков, финансистов, высокопоставленных военных, чиновников и предпринимателей.

Риккардо только что получил диплом инженера-авиастроителя в одном из самых престижных университетов мира, в Бостоне. Он явился в Форте-деи-Марми морем, с Лазурного берега, где усиленно ухаживал за кинозвездой-француженкой. Их «нежная дружба» закончилась после одной сумасшедшей ночи, когда подгулявшая молодежь передралась и разнесла в щепки увеселительное заведение в Кап-Ферра. Риккардо уже несколько лет не показывался дома. Братьям он изредка звонил, а с матерью виделся пару раз. Он предпочитал университет и своих приятелей жизни в семье, где всем заправляли братья гораздо старше его. Мать смотрела снисходительно на его многочисленные романы и не представляла, что младший сын — человек способный и образованный. В семье Риккардо считали плейбоем, законодателем вкусов в мире золотой молодежи.

В день, когда Риккардо впервые увидел Глорию, ей было шесть лет. Глория росла девочкой гордой, с чувством собственного достоинства. В тот вечер она упала на дорожке и ободрала коленку, но старалась не плакать. Глория сидела у фонтана и терла ногу белой шелковой лентой, которой завязывала волосы. Сюда почти не долетал шум праздника, и худенькая фигурка в пышном платьице из белой тафты показалась Риккардо очень одинокой.

Риккардо оказался в парке, сбежав от двух назойливых девиц, делавших все, чтобы он их заметил.

— Больно? — спросил он, наклонившись к девчушке.

Глория взглянула на незнакомца огромными светло-карими глазами, наполненными слезами.

— Еще бы не больно! — спокойно ответила она, промокая рану шелковой ленточкой.

— Неужели ты плакала? — с улыбкой спросил Риккардо.

— И вовсе я не плакала, синьор, — возразила малышка.

Риккардо глубоко тронули ее глаза, похожие на глаза вспугнутой лани, и нежное личико с высокими скулами. Ему показалось, что девочке, несмотря на гордость и характер, очень нужны любовь и защита.

— Ну и ничего в этом странного, — утешил Глорию Риккардо.

— В чем ничего странного? — удивленно спросила она, забыв о своем горе.

— Да в том, что человек плачет, когда ему больно.

— Правда? — попыталась улыбнуться Глория.

— Честное слово! — торжественно заявил Риккардо и в шутку приложил руку к сердцу.

— Если бы я это раньше знала, я бы поплакала, — вздохнула девочка.

— Давай помогу, — предложил Риккардо.

Он вытащил из кармана батистовый платок и аккуратно промокнул кровоточащую ссадину. Глория зажмурилась и прикусила губу, чтобы не расплакаться. Ссадина прямо горела, но Риккардо осторожно прикладывал к ранке платок, и постепенно Глории стало легче.

— Уже лучше, — прошептала девочка.

— Ну вот и все! — заключил Риккардо. — А теперь давай познакомимся.

Малышка встала и вежливо наклонила голову:

— Меня зовут Глория, Глория Летициа.

— А я Риккардо, Риккардо Летициа. Похоже, мы с тобой родственники.

— Ой! Дядюшка-бродяга! — вырвалось у Глории.

Риккардо расхохотался. Зная, как невысоко ставили его родные, он ждал какого-нибудь прозвища похуже.

— Значит, вот как меня называют? — спросил он.

— Иногда… — пролепетала Глория, с удивлением глядя на теплую, дружелюбную улыбку дяди.

— Ты — самое симпатичное создание из всей компании Летициа.

Он вспомнил, что видел девочку пару раз, когда она была еще в коляске, но забыл, чья это дочь, то ли Джулио, то ли Альберто.

— Ты тоже симпатичный, — признала малышка, впервые назвав его на «ты».

Легкий бриз с побережья доносил морские запахи, тихо бились струи фонтана.

— Бродяга… — задумчиво повторил Риккардо.

Единственное его достижение к двадцати четырем годам — престижный диплом инженера, официальное признание способностей Риккардо Летициа. Но, похоже, семья не особенно гордится его успехами, предпочитает держать младшего на расстоянии. Он для всех только «бродяга».

А теперь, вернувшись в отчий дом, Риккардо встретил в больших глазах малышки интерес и изумление, почувствовал, что кому-то нужен. Риккардо залюбовался нежной прозрачной кожей, чуть розовевшей на щеках девочки, ему захотелось приласкать этого странного ребенка, такого упрямого и хрупкого.

— А я и не знал, что у меня такая хорошенькая и мужественная племянница, — сказал Риккардо.

Глория ничего не ответила, но ее охватило чувство гордости: дядя, такой взрослый, такой привлекательный, уделил ей много внимания. Он зажег сигарету, и в один миг ароматный дым окутал его загорелое лицо. Вдалеке раздался резкий женский голос: искали Глорию.

— Мне пора, — серьезно произнесла девочка, отряхивая песок и иголки с платьица из белой тафты.

Риккардо взял ее за руку и ощутил, как племянница дрожит.

— Боишься? — удивился он.

Держа в своей руке крохотную теплую ручку, он испытал неведомое ему чувство нежности. Они пошли по аллее к дому.

— Мисс Джейн меня накажет: я платье запачкала, — сказала Глория.

— Накажет? За такую мелочь? — изумился Риккардо.

Глория взглянула на него с удивлением. Понятие о мелочах у дяди и племянницы явно расходились.

— Запачкать новое платье — совсем не мелочь, — возразила девочка.

Риккардо представил себе мисс Джейн — старая дева с садистскими наклонностями мучает за деньги доверенных ей детей.

— А твоя мама знает, что мисс Джейн тебя наказывает? — спросил он.

— Мелани говорит, что мисс Джейн строгая, а это хорошо для моего воспитания. А потом, ее не интересует, что там с другими происходит, — равнодушно ответила Глория.

«Значит, Глория — дочь Альберто и Мелани», — сообразил Риккардо.

Мелани — американка, в жилах которой текла индейская кровь, видимо, не была создана для роли матери и приучила дочь звать себя по имени.

— Ничего, сегодня тебя мисс Джейн не накажет, — пообещал Риккардо, сжимая руку девочки. — И вообще она тебя больше наказывать не будет.

Ему так хотелось защитить девочку.

— Тебя никто больше не обидит, — заключил Риккардо, когда они подошли к дому.

Пахло морем и соснами, малышка пробудила в душе дядюшки-бродяги неведомые ему чувства, и Риккардо решил вернуться в семью. Он женится, и у него будет куча детей, таких же милых и нежных, таких же очаровательных, как Глория.

Девочка взяла руку Риккардо и поднесла ее к щеке.

— Спасибо, дядя Риккардо, — прошептала она.

И в эту минуту Глория, сама того не ведая, влюбилась в него. Любовь пришла просто и естественно, как дыхание.

Риккардо узнал об этом гораздо позже, когда понял, что ни одну женщину не желает так, как Глорию, потому что она прекрасна, потому что в ней воплощена вся нежность и весь грех.

Но где-то на скрижалях общества было записано, что всепоглощающее желание, объявшее Риккардо, никогда не будет утолено, ибо касается существа одной с ним крови. И он в первый раз в жизни почувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости.

Когда Глория, уже взрослая женщина, однажды взяла его руку, как тогда, в парке виллы Летициа, и поднесла ее к губам, Риккардо расстался с ней. В один день покончил он с тем, что считал заблуждением: вырвал сына Рауля из когтей «этого портняжки», угрожавшего репутации семьи, и оттолкнул Глорию с ее преступной страстью.

А теперь, здесь, в больничной палате, он осмелился спросить, почему она так поступила.

— Не надо упрекать меня, — тихо произнесла Глория.

— Но ты могла умереть, — возразил Риккардо.

— Конечно, — безвольно согласилась она.

Риккардо взглянул на нее с испугом.

— А вдруг бы ты умерла? — настаивал он.

Глория слабо улыбнулась. Она чувствовала себя очень усталой, и разговор отнимал у нее последние силы.

— Не будем об этом говорить, хорошо?

— Ты очень дорога мне, родная!

Наконец-то у него хватило мужества произнести эти слова.

Она с трудом подняла руку и ласково провела по его щеке.

— Почему ты никогда не говорил так раньше?

— Думал, не стоит. Некоторые вещи и так ясны. Ты для меня как дочь, — добавил он.

— Вот это меня и сводит с ума! — В голосе Глории звучало раздражение. — Я тебе не дочь, а ты мне не отец.

— Знаю, — согласился Риккардо.

— Лучше уходи! — произнесла она.

Риккардо опустил голову. Столько лет пытался он убежать от нее, но ничего не вышло.

— Думаешь, если я уйду, что-нибудь изменится?

— Не знаю, — неуверенно ответила Глория.

Риккардо встал, подошел к окну и посмотрел на сад: шел снег, и неожиданная белизна показалась ему простодушной, как мысли невинного ребенка. Сколько Риккардо себя помнил, снег всегда вызывал у него удивление и восторг.

— Снег идет, — заметил он.

Глория отвернулась. Ей не хотелось видеть ни снега, ни солнца, а более всего она не хотела видеть Риккардо. Чтобы избежать унижения, не думать о тайнах кровного родства, не нарушить священные законы семьи, Глория искала смерти. Но теперь, когда она вернулась из тьмы, жизнь вновь нашептывала ей сладкую грезу о невозможной любви. Вдыхая запах его одеколона, слыша его голос, обращенный к ней, видя его глаза, устремленные на нее, ощущая прикосновения его рук, Глория вовсе не испытывала зловещего чувства близкого греха, ее просто неодолимо влекло к Риккардо, и все. И тогда она разрыдалась, оплакивая свою несчастную любовь, уходящие молодые годы, бессмысленный брак, бегство от желаний, которые она считала преступными. Она плакала, пока не почувствовала, как его сильные, уверенные руки приподняли ее. Риккардо присел на кровать и прижал Глорию к себе, тихонько укачивая, целуя в волосы и называя всеми нежными словами, какие только знал.

Потом голос Риккардо стал стихать, перешел в шелест летнего леса, и Глория, измученная событиями бесконечного дня, скользнула в море сна. Буря, бушевавшая вокруг, не могла коснуться Глории, пока Риккардо держал ее в своих объятиях, и сердце Глории объяло спокойствие.

Глава 9

— Чертовы писаки! — сердито воскликнул Сильвано Санджорджо, швырнув на стол газеты.

Он прочел все, что касалось его дебюта в Ла Скала.

— Пожалуйста, успокойся! — участливо произнес Галеаццо Сортени, компаньон Санджорджо. Галеаццо вошел в кабинет Санджи как раз в тот момент, когда тот в раздражении отшвырнул газеты. — Критика твои костюмы расхвалила; зрители аплодировали; бойкот провалился, а твои коллеги подавились собственным ядом. Чего еще желать?

— Хочу, чтобы эти писаки прекратили свои грязные намеки на гомосексуализм модельеров. Что им нужно? Чего они хотят? Любят в Италии ярлыки навешивать! Пастухи и мелкие мошенники — обязательно сардинцы, мафиози — сицилийцы, каммористы [Камморист — член каморры, неаполитанской преступной организации, аналогичной сицилийской мафии. (Прим. пер.)] — неаполитанцы, шлюхи — родом из Болоньи, а модельеры — обязательно «голубые»! Меня от этих газетчиков тошнит. О чем бы они ни писали, неизбежно упомянут о наших сексуальных привязанностях.

Последние слова Сильвано произнес нарочито фатовским тоном, подражая тем, кто выставлял свой гомосексуализм напоказ, что совершенно не соответствовало характеру самого Санджорджо.

— Ну, здесь не нам диктовать моду, — сострил Галеаццо, чтобы разрядить обстановку. — Главное — результат, а ты свое реноме подтвердил.

Сильвано нервно рассмеялся.

— Пожалуй, ты прав, не стоит обращать внимания на пару третьеразрядных репортеров, — согласился он.

— Так-то лучше, — заметил Галеаццо.

Он налил себе и Санджи по изрядной порции виски и протянул ему широкий хрустальный бокал.

Сильвано откинулся на спинку мягкого кресла, обитую черной тканью, закрыл глаза, пытаясь справиться с головной болью, сдавившей надглазья.

— Давай, Галеаццо, — сказал Сильвано, — я тебя слушаю.

Сортени сел напротив, в крутящееся кресло, распространяя запах одеколона и табака.

— Нам нужно добиться всеобщего одобрения, — начал Сортени.

— Мы его получили, — произнес Сильвано, показывая на кучу газет на столе.

— Этого недостаточно, — возразил Галеаццо, глубоко затянувшись сигаретой. — В Ла Скала ты не уронил свою репутацию, но творения Санджи должны продаваться.

— «Богема» станет для итальянской моды тем же, чем гонки в Монце для Феррари. Когда побеждает Феррари, все итальянские автомобили продаются лучше.

— Я бы не стал спешить с выводами, — заметил Сортени. — А потом, меня вовсе не приводит в восторг то, что нашим успехом воспользуются Армани, Ферре или Крициа, распродавая собственные коллекции. Продавать должны мы.

— Согласен, — улыбнулся Санджорджо. — Мне следует больше доверять тебе.

Они работали вместе начиная с далеких шестидесятых. С помощью Галеаццо марку «Санджи» узнали во всех концах мира. Первые годы их дружбы были бурными, они нередко заставляли друг друга страдать, но со временем отношения Сильвано и Галеаццо переросли в тесный, неразрывный союз.

Без Сортени Санджорджо наверняка остался бы оформителем витрин в больших универмагах, вечно неудовлетворенным, вечно обиженным. А не поверь Галеаццо в гений Сильвано, так и провел бы жизнь впустую, завсегдатаем светских салонов. Объединив свои таланты — дар художника и чутье менеджера, — они создали идеальную творческую пару.

— Нам аплодируют — это прекрасно, — продолжал Сортени, — но главное, чтобы американцы и японцы покупали наши модели. Они же купили меньше, чем я рассчитывал. В газетах пишут далеко не все…

— В прошлом году ты твердил то же самое, — напомнил Санджорджо, — но никакой катастрофы не произошло.

— Сейчас ситуация куда хуже, — ответил Сортени и нахмурился, вспомнив, как упал уровень продаж.

Санджи смотрел другу в глаза, но, казалось, не видел его. О неудаче коллекции Санджорджо, конечно, прознает тут же весь мир моды, к вящей радости конкурентов, которым надоело пребывать в тени великого модельера. Они только и ждут, чтобы Сильвано споткнулся, а противники уж подтолкнут его в спину. Если он утратит лидерство, то сразу же окажется среди тех, кто отсиживается на скамейке запасных или бесконечно выжидает в кулисах.

Но эта неудача не так уж серьезна, как думает Сортени. У Сильвано уже было два таких года, но это случилось только потому, что он не взялся за дело как следует; мысли его были тогда заняты другим. Вот и сейчас: Галеаццо говорил, а перед мысленным взором Санджи стоял образ обожаемого юноши, что на несколько минут появился в Ла Скала. Иногда, оставшись один, Сильвано, сам того не замечая, твердил имя: Рауль, Рауль, Рауль, словно произносил магическое заклинание.

Пообещав Риккардо Летициа не видеться больше с его сыном, Сильвано заперся у себя в мастерской, не отвечал на звонки, уединился и яростно работал. Но теперь он видел, что результат оказался плачевным.

Санджи молча смотрел на друга, наблюдая, как голубоватый дым сигареты расплывается в свете лампы, освещавшей белый стол. Золотая табличка, лежавшая на столе, служила Сильвано пресс-папье. На ней была выгравирована старинная китайская пословица: «Самое темное место — прямо под светильником».

Утонченная элегантность черно-белых тонов царила в убежище великого модельера, помогая ему творить. Но в одежде Санджорджо предпочитал иные тона: синие костюмы и голубые рубашки.

— Ты меня слушаешь? — спросил Сортени, прервав длинный монолог.

— Нет, — с обезоруживающей искренностью признался Сильвано. — Но, по-моему, я понял. Нужно предусмотреть новые вложения в рекламу.

— Другого выхода нет, — произнес Галеаццо, подливая себе виски.

— Сколько? — прямо спросил Санджорджо.

— Два миллиарда, — уточнил Сортени и, выдержав паузу, добавил: — Может, три.

— Ну, это еще не конец света, — с облегчением сказал Сильвано, перекидывая ногу на ногу.

Годовой оборот в этом году достигал трехсот миллиардов, так что расходы в три миллиарда не выглядели непосильным бременем, хотя одно дело — годовой оборот, а другое — чистый доход за год.

Санджорджо сразу спросил о главном:

— Мы можем себе позволить такое?

Что касается финансовых дел, Сильвано полностью доверял Галеаццо; он не любил говорить о деньгах, ибо они его не интересовали. Именно подобное отношение к деньгам и помогло ему вырваться в лидеры на рынке готового платья. Когда клиенты впервые стали предлагать за творения Санджи миллионы, модельер нашел гениальный ответ. «Мне хватит и половины», — заявил он изумленным покупателям. Но тут же добавил: «Взамен попрошу вашей рекламы. Пусть все знают, что эти платья сделаны Санджи».

Сильвано первым понял, что сделать знаменитой марку фирмы гораздо важней, чем продать коллекцию. И пусть завистники твердили, что у Санджорджо — культ собственной персоны и он болезненно обожает быть на первых ролях. Санджи тем временем смог взять реванш в мире моды, откуда его попытались выбросить.

Теперь нужно лишь усовершенствовать наброски, над которыми он работал уже несколько недель, но, к несчастью, фантазия отказывалась служить ему.

— Такой расход вполне допустим, — ответил ему Галеаццо, — три миллиарда мы истратить можем.

— Мы должны быть в состоянии истратить вдвое больше, — заметил Сильвано, поставив хрустальный бокал на стол.

Сортени кивнул. Шесть миллиардов на рекламу — вполне разумное вложение, чтобы укрепить дела фирмы.

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво заметил Галеаццо. — Хоть продажа шла не лучшим образом, «Санджи» по-прежнему — первая марка в Италии и пятая в мире. Но осторожней, еще одна неудача, и мы пойдем ко дну.

Сортени говорил прямо, точно анализируя ситуацию и чувствуя реальную перспективу. Сильвано снова откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, нахмурил лоб и произнес вполголоса:

— Знаю!

— Тогда — беремся за дело, — заключил Галеаццо. — Другие проблемы есть? — решительно спросил он тоном командира перед решающей атакой.

— Никаких! — солгал Сильвано.

На самом деле проблемы у него были, и целых три: Рауль, Лилиан и творческий кризис.

За десять лет работы Сортени и Санджорджо создали торговую империю, открыв магазины в Милане, Болонье, Риме, Венеции, Флоренции, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Гонконге, Сиднее. Оборот фирмы достигал значительных сумм, хотя, конечно, они не могли сравняться с Ивом Сен-Лораном, зарабатывавшим сто миллионов долларов в год. За ним следовали Диор, Шанель и Валентино.

Особняк на улице Боргоспессо, генеральный штаб фирмы, где они жили и работали, был арендован на тридцать лет за пятьсот миллионов лир в год. Вилла на Лаго Маджоре, квартира в Канне, яхта в Санта-Маргерита — эти игрушки, принадлежавшие им обоим, могли в одно мгновение обратиться в ничто, как в сказке про Золушку с первым ударом полночи.

Сильвано знал — в его судьбе был волшебный миг, когда он встретил сказочного принца. Но ведь мог наступить и тот роковой час, когда мир меняется и царская карета превращается в тыкву. Он поднялся очень высоко и смотрел на прошлое сверху вниз. Теперь он вполне освоился на верхних этажах, греясь в лучах всеобщего одобрения. За ним ухаживали, ему льстили как искренние почитатели, так и тайные недруги. Сильвано вовсе не хотелось сдавать позиции и лицезреть, как его позолоченная карета превратится в тыкву.

Многие пытались помешать его восхождению. Он жил среди коварства и интриг, но сумел создать для себя безопасную нишу, научился обороняться и нападать, защищая собственный талант.

А таланта Сильвано хватало с избытком. И на этот раз его способность предвосхищать ожидания публики поможет ему преодолеть кризис. Ведь на карту поставлена прежде всего его репутация как художника.

— Верь мне, Галеаццо, — сказал Сильвано, обращаясь к другу, — наши потери в этом году — ерунда. Сделаем следующую коллекцию и компенсируем потерянное.

— Уверен, — улыбнулся Галеаццо, потушив окурок в пепельнице из оникса.

Сильвано протянул Сортени пачку рисунков:

— Когда будет время, передай наброски Лилиан, пусть посмотрит. Да и ты взгляни…

Лилиан Купер была не только приятельницей Санджи, но и крупнейшим покупателем. Мнение президента торговой сети «Купер и Тейлор» имело огромное значение.

Галеаццо взял рисунки и спросил:

— А тебе-то они как? Нравятся?

— Дрянь! — вздохнул Санджорджо. — Ничего у меня не вышло…

Как ни тяжело было Сильвано признаться, но он действительно именно так оценил свою последнюю работу.

Галеаццо взглянул на друга: узкие голубые глаза Сильвано, обычно исполненные грусти, сверкали от досады.

«В его взгляде погасла улыбка», — подумал Сортени.

Ему хотелось обнять Санджи, как в те времена, когда их соединяла страсть, но для Сильвано все давно кончилось. В их отношениях не было места для банального возврата к прошлому. Никто не знал Сильвано так хорошо, как Галеаццо: Санджи родился в провинции, он рос в тяжелой, грубой атмосфере, где не признавали полутонов и отвергли юношу. Мягкий с людьми, преданными ему, Сильвано был жесток и безжалостен с теми, кого ненавидел, и умел взять реванш. Сейчас блестящие голубые глаза Сильвано покраснели от напряжения и бессонных ночей, его терзала неудача, но Галеаццо видел в нем первого человека в мире моды. Когда-нибудь Санджи победит всех.

Кто-то постучал в дверь. Только один человек осмелился бы им помешать — Рауль Летициа. И действительно, в кабинет заглянул юноша.

Сильвано словно опалили жестоким огнем, когда он встретился взглядом с Раулем.

— Что ты тут делаешь? — резко спросил Санджи.

— Ничего… — без всякой обиды произнес Рауль и не без иронии добавил: — Можно войти?

— Входи же! — ответил Сильвано, обезоруженный таким наивным ответом.

Сортени тут же встал и уже в дверях распрощался с Раулем:

— Еще увидимся, Рауль!

— Пока! — отозвался юноша.

Молодой человек подошел к Сильвано, присел на ручку кресла и провел пальцем по густым бровям Санджорджо, смотревшего на него с грустной улыбкой.

— У тебя уставший вид, — прошептал Рауль.

Он взял стакан Санджи и отпил глоток.

— Это пройдет, — ответил Сильвано, стараясь выглядеть равнодушным.

— А я тебя уже месяц не видел, — печально произнес юноша.

— Я же сказал: нам больше не следует встречаться, — напомнил бесстрастным тоном Санджи.

Рауль не слушал друга. Он вел себя ласково и настойчиво, как ребенок, который во что бы то ни стало хочет добиться своего. Он был красив какой-то нежной, чуть порочной красотой.

— Я думал, умру за этот месяц, — капризно произнес Рауль. — А вчера в Ла Скала ты даже не пожелал поздороваться со мной…

— Мы же решили больше не встречаться, — сказал Санджорджо, но, судя по тону, он уже готов был уступить.

— Так отец решил, а я тут ни при чем, — сказал юноша.

— Я согласен с его решением, — заметил Санджи.

— Когда Всевышний приказывает, даже великий Санджорджо падает на колени, — поддел друга Рауль.

— Я это сделал для твоего блага! — с трудом сохраняя спокойствие, возразил Сильвано.

— Не надо цепляться за оправдания, — упрекнул его юноша и, прижимаясь к Санджи, добавил: — Я здесь, а остальное не имеет значения.

— Я дал слово.

Сильвано был из тех людей, что не любят нарушать данное слово.

— Моему отцу? — усмехнулся юноша.

Рауль был против решения отца, он лишь подчинился отцовской воле.

— Да, твоему отцу, — подтвердил Санджи.

У него перехватило дыхание, и он тщетно искал в себе силы, чтобы прогнать Рауля.

А юноша спокойно произнес:

— Риккардо Летициа внушает тебе страх. Ты его боишься…

Действительно, сын еще не встречал человека, который осмелился бы не подчиниться его отцу, Риккардо Летициа.

— Если я кого и боюсь, так это тебя, — произнес Сильвано с глубоким вздохом и поднялся с кресла.

— Ты говоришь правду? — прошептал Рауль, и горячая кровь запульсировала у него в висках.

— Да, я боюсь тебя, — повторил Санджи.

Присутствие Рауля сбивало его с толку, мешало рассуждать здраво. Он нервно зашагал к двери, словно собирался уходить, но вернулся и снова сел в кресло.

— И потом, я дал обещание, — напомнил Сильвано.

— У великого Риккардо Летициа хватает других забот, — прошептал Рауль.

Он соскользнул с ручки кресла, опустился на пол у ног Сильвано и положил голову на колени другу, ожидая, что тот погладит его по волосам. Когда Рауль был маленьким, мать часто ласкала так сына.

— Ты меня не спрашиваешь, где я все это время был, — произнес юноша, бросив жалобный взгляд на Санджи.

— Я знаю где, — ответил Сильвано. — Далеко от меня… И я так по тебе соскучился…

— И я тоже, — признался Рауль.

— Отец знает, что ты здесь?

— Рано или поздно кто-нибудь ему донесет… Тебя это огорчает?

Оба замолчали. В их душах воцарился мир и покой.

— Ты устал, — прошептал Рауль, вглядываясь в глаза друга.

— А ты похудел… и выглядишь нездоровым, — заботливо произнес Санджорджо.

Рауль не стал рассказывать Сильвано, что сбежал из психиатрической больницы в Лимбиате, куда его отправил отец с помощью одного из князей дель Форо, обратившись к не очень щепетильному судье и представив медицинское заключение врача, друга семьи Летициа. Согласно заключению Рауль представлял опасность для общества и для самого себя: порочные связи, злоупотребление алкоголем и наркотиками. Все это была ложь чистой воды. Мальчишкой Рауль пару раз курил с друзьями «травку», но очень быстро бросил, поскольку наркотики на него совершенно не действовали. Единственное порочащее репутацию семьи знакомство Рауля — это знакомство с Сильвано Санджорджо.

Санджи уступил юноше и лишь спросил:

— Почему ты вернулся?

— Потому что ты мне нужен, — ответил Рауль глухим голосом и подставил Сильвано губы для поцелуя.

Глава 10

Сильвано Санджорджо запер кабинет и поднялся на лифте в свою квартиру, на верхний этаж. Он прошел прямо в гардеробную, сел на мягкий пуфик и начал расстегивать пуговицы на рубашке. Он устал, и головная боль обручем сдавила лоб. Санджи уже принял две таблетки аспирина, но легче не стало. Сильвано попытался сделать массаж, которому его обучил специалист по шиацу. Он легко массировал пальцами виски, и ему вроде бы стало легче.

Санджи поднял взгляд к зеркалу и улыбнулся собственному отражению. Потом надул губы, поднял брови, оскалил зубы. Великий модельер строил гримасы тому идеальному образу, что создали из него журналисты, засыпав льстивыми эпитетами.

Сильвано был великолепно сложен. С его тонкого выразительного лица никогда не сходил загар, подчеркивавший небесно-голубой цвет глаз и слегка тронутые сединой волосы. Зеркало отражало красоту Санджи, но сам он улавливал в глубине своих глаз безумную жажду недостижимого. Черты его лица вдруг исказились: углубились глазные впадины, почерневшие от бессонницы, изменился разрез воспаленных глаз, исчез загар. Лицо Сильвано словно расслоилось, и ему предстала маска смерти, его собственной смерти. Санджи содрогнулся от ужаса, закрыл глаза и обхватил руками голову, подавляя желание завыть в полный голос.

Иногда, в минуты усталости, когда он терял веру в себя, его охватывал страх, страх превратиться в ничто. Только творчество давало ему утешение, смягчая приступы не поддающегося объяснению ужаса.

«Надо выпить», — решил Санджорджо.

Он прошел из гардеробной в гостиную, где строгую обстановку оживляли многочисленные декоративные растения.

Там его ждала Лилиан. Она протянула Сильвано бокал шампанского. Ее неожиданное присутствие помогло Санджи вновь обрести равновесие и справиться с ночными страхами. Сильвано с улыбкой поздоровался и взял бокал.

— В такой час обычно являются призраки, а не женщины, — пошутил он, не показывая своего удивления.

— Ты разочарован? — спросила Лилиан, пригубив шампанского.

Сильвано подумал, что и Рауль, должно быть, сейчас у него в доме.

— Разочарован? — ответил он. — Нет, скорее озабочен. Что-то очень много народу толкается в моей берлоге, многовато для бедного холостяка…

Он пересел на диван, поближе к Лилиан, и легонько чокнулся с ней бокалом.

На журнальном столике были разбросаны рисунки для новой коллекции, но сейчес Санджи не обратил на них никакого внимания. Его волновало, знает ли Лилиан о появлении Рауля.

— Если я мешаю, я сейчас же уйду, — заметила она.

Ключи от квартиры Сильвано у нее были всегда, с первой их встречи. Обычно, приезжая из Штатов, Лилиан останавливалась в отеле, но почти все время проводила в мастерской или в квартире Санджо.

— Галеаццо передал мне наброски, — продолжала она. — Я зашла, чтобы вернуть их.

Сильвано молчал, и Лилиан поспешила добавить:

— Вижу, я пришла не вовремя…

Да, она, конечно же, знала, что Рауль здесь. Теперь Сильвано не сомневался в этом.

— Хочешь устроить сцену ревности? — спросил Санджи.

— Такого чувства я себе позволить не могу, — произнесла женщина, опустив глаза и машинально разглаживая на коленях твидовую юбку серо-жемчужного цвета, подчеркивавшую изящную линию бедер. — Но я завидую мальчику: ты принадлежишь ему. Я же лишь люблю тебя.

Они никогда не говорили о ревности. Лилиан прекрасно знала, что Санджорджо может дать ей только дружбу, уважение, восхищение. Он поставил Лилиан на пьедестал и поклонялся ей, как божеству.

Сильвано взял ее руку и, нежно поцеловав, прошептал:

— Я так хотел бы дать тебе больше, но не могу.

Великий модельер не лгал. Лилиан Купер, наследница колоссальной финансовой империи, познакомилась с Сильвано во Флоренции, во время показа мод для фирм-покупателей. Ей было тридцать пять, два развода в прошлом. Она буквально увела из-под носа у остальных коллекцию Санджи и открыла его Америке и Японии. Тот год стал триумфом моды «от Санджи». Лилиан и Сильвано связывала тесная, искренняя дружба, но очень скоро она почувствовала, что ее неодолимо влечет к нему. Она льстила себя надеждой, что ради нее Сильвано изменит своим пристрастиям. У Лилиан ничего не вышло, но надежда жила до сих пор.

— Я посмотрела наброски, — сказала гостья, решив переменить тему.

— Вот как? — равнодушно отозвался Сильвано.

— Не хочешь узнать мое мнение? — спросила помрачневшая Лилиан.

— Говори!

Она налила себе еще бокал шампанского и наконец решилась:

— Они недостойны твоего таланта!

Сегодня у нее хватило смелости сказать ему правду. Должен же хоть кто-нибудь говорить искренно с этим диктатором. Две последние коллекции уже были неважными, и Лилиан потеряла половину заказов. Ее задача продавать, а не заполнять склады непроданными моделями.

Сильвано словно морозом ожгло, и он глубоко вздохнул, стараясь прогнать неприятное ощущение. Он и сам знал: эти наброски, стоившие ему огромного труда, весьма посредственны. Но он еще рассчитывал, что его имя спасет коллекцию от творческой неудачи. Санджи заблуждался.

— Может, иссяк источник вдохновения, как принято говорить. Может, золотая жила исчерпана… — задумчиво, как бы обращаясь к себе одному, произнес модельер.

— Если бы мы с тобой были просто деловые партнеры, — взволнованно начала Лилиан, — я бы сказала: ты лучше других можешь оценить собственную работу. И на этом наш разговор бы кончился. Но я хорошо тебя знаю, Сильвано. Твои лучшие коллекции еще впереди. То, что сделано за последние десять лет, — ничто по сравнению с тем, что ты создашь в следующем десятилетии. Так, черт побери, трудись, добивайся, ищи совершенство!

Последние слова она почти выкрикнула. Таким тоном разговаривает мать, пытаясь встряхнуть сына, утратившего веру в себя.

Сильвано посмотрел Лилиан в глаза и улыбнулся:

— Лилиан, я тебя обожаю и ценю твою прямоту. Ты права: наброски никуда не годятся. Ради тебя, да и ради меня самого, я должен сделать что-то другое.

Сильвано прикрыл ладонями лицо.

— Господи, ты совсем измучен! — воскликнула Лилиан.

Отчаяние охватило Санджи.

— Ужасно! Ужасно! — прошептал он. — Я не могу отдать тебе себя и даже не могу отдать тебе мой талант.

Он подошел к Лилиан и обнял ее, но она резко оттолкнула его.

— А ты негодяй, Санджи. Стыдишься собственных поступков: меня ты обожаешь, а любовью хочешь заниматься с Раулем! Иди к черту! — крикнула Лилиан и швырнула на пол пачку рисунков.

— Ревнуешь! — произнес Сильвано. — Знаю, ты ревнуешь. А всегда разыгрывала из себя женщину, которая выше этого. Ты всегда лгала мне!

Сильвано был зол, но не столько на нее, сколько на себя.

— Да, лгала! — признала Лилиан. — Да, я ревнива, завистлива, доведена до отчаяния. И я возвращаюсь в Лос-Анджелес. Захочешь — найдешь меня. Она разрыдалась и бегом бросилась к выходу. Санджорджо нагнал ее на пороге и успел сказать:

— Мне жаль, Лилиан, но другим я быть не могу. Но и тебя терять не хочу. Увидишь — скоро я приеду к тебе.

Глава 11

Рауль спал на огромной кровати Санджи. Мужественная грация, одухотворенность юношеского тела напоминала античных богов.

Сильвано смотрел на него, и ему на память пришли изысканные строки: «Кто созерцал красоту, уже освящен смертью».

Эта любовь без Божьего благословения терзала его сердце. Сильвано был уже зрелым человеком, бурные страсти юности улеглись, и он старался построить жизнь разумно. Его утешала мысль, что в классической древности такая бесплодная любовь стала одним из оплотов греческого общества; в мирные времена и в войну связывала людей до самой смерти.

Он всматривался в спящего юношу и чувствовал желание укрыться в объятиях Рауля, насладившись нежностью и покоем. И пусть рухнет мир, осыплется позолоченная мишура его тюрьмы, пусть пропадет все, а останется лишь это великолепное юношеское тело. Сейчас Сильвано не нужен был никто, он хотел ласкать только Рауля.

Вот в чем причина его профессиональных неудач в последнее время. Двадцать лет назад произошло нечто подобное между Санжи и Галеаццо Сортени, но тогда Сильвано не настолько растерял себя, пытаясь припасть к самому источнику желания.

Они встретились и полюбили друг друга, когда Раулю было шестнадцать, а Санджорджо — сорок шесть. Встретились случайно, в Рапалло, на поле для игры в гольф. Мальчик узнал знаменитого модельера, а Сильвано увидел в нем чистейшее воплощение красоты. Они никогда не задумывались о том, что у их любви нет ни прошлого, ни будущего. Оба не искали извинений и оправданий. Искал ли Рауль в Санджи отцовскую нежность, какой не было во властном, неприступном Риккардо Летициа, подавлявшем личность сына? Такое объяснение было бы слишком простым. Отразилось ли в сексуальном поведении Сильвано его трудное детство? Слишком надуманный вопрос… Они полюбили друг друга, и все.

Рауль не проснулся. Санджи осторожно лег рядом с ним, стараясь не разбудить. Он любовался этим созданием, в которое природа вложила все сладострастие мира. Вопреки воле Всевышнего, вопреки нравственным устоям человека, невзирая на страдания и ревность Лилиан, Рауль принадлежал только Сильвано.

Неожиданно он увидел, как юношеский член Рауля поднялся, наливаясь сладострастным напряжением, словно желание Санджи передалось юноше, воспламеняя восторгом его сны.

— Я так долго ждал тебя, — произнес Рауль сонным голосом.

— Я здесь, — успокоил его Сильвано, легко коснувшись губами губ юноши.

— Расскажи мне историю, — попросил Рауль, поворачиваясь к Санджи.

— Про тебя? — улыбнулся Сильвано.

— Про что-нибудь. Ты умеешь рассказывать, — умоляюще прошептал юноша.

Сильвано заговорил, не отрывая взгляда от ясных, широко распахнутых глаз Рауля. Голос его звучал тепло и напевно. Плоть же их в эту минуту соприкасалась, застыв в вибрирующей неподвижности, по телу пульсировали горячие волны. И оба извергли семя, несущее жизнь, которой не суждено было возникнуть. Оба в молчании пережили оргазм, лишь более прерывистым стало дыхание у того и другого. Они лежали опустошенные, расслабившись, внутреннее напряжение угасло, подарив каждому полное удовлетворение. Оба пережили всеобъемлющее чувство радости, слившись в одно целое. Такое случалось не всегда, но, если случалось, они ощущали магию чуда, чуда, снисходившего на них без всяких особых ухищрений: им достаточно было смотреть друг другу в глаза, слушать голос, позволить чувственной волне захлестнуть тело, и тотчас в мозгу их пробуждалась сияющая заря, которая воспламеняла каждую клеточку тела.

Мужчина и юноша осыпали друг друга легкими поцелуями. Сильвано, склонившись к животу Рауля, припал губами к живительной влаге на нежной коже. И снова в юноше зажглось желание, вызвавшее эрекцию.

Счастливая улыбка осветила лицо Сильвано. Сегодня им еще предстоит ночь любви, несмотря ни на что, несмотря на ревность Лилиан, несмотря на запреты Риккардо Летициа. «Совратитель мальчишек!» — бросил ему отец Рауля. Но что знал он об этой любви? Любви возвышенной и безнадежной, породненной со смертью. Что нравственно, а что нет? Кто переступает границу, а кто нет? Сильвано не хотел об этом думать: слишком далеко завели бы его такие мысли, но одно он знал наверняка: волнение, что сейчас пылало у него в мозгу и в крови, неподвластно, недоступно Риккардо Летициа, хоть тот и слывет чуть ли не во всем мире эталоном мужчины.

Глава 12

Добродушный Клементе следил за последними приготовлениями к ужину, намеченному на Сочельник. Как всегда, к столу подавались остендские устрицы, иранская икра, шотландский лосось и традиционное шампанское «Крюг» 1958 года, именно его предпочитала Роза. Освещенные окна дома Летициа заливали розоватым светом безлюдную улицу, сверкавшую рождественскими огнями. Горожане покончили с последними торопливыми покупками, опустили жалюзи, и улица Монтенаполеоне напоминала опустевшую торжественную сцену.

Клементе высунулся из окна, и его старческие глаза заметили перед домом пару бронированных автомобилей. Шесть великолепно тренированных горилл-телохранителей следили за безопасностью клана Летициа, получая за это немалые деньги. Сегодня семья после долгих лет собралась здесь в полном составе, чтобы отметить Сочельник.

Официанты сновали весь вечер, осознавая значимость момента и свою сопричастность к этому. В гостиной на втором этаже стояла огромная, до потолка, елка. Архитектор Мауро Сабелли Контини украсил ее, осыпав ветки легкой золотой пыльцой. На зеленой хвое лежал белый снег, на его фоне выделялись красные шелковые бантики, напоминавшие ярких бабочек. Красными лентами крепились к веткам подарки.

Роза у себя в комнате занималась с парикмахером Уго. Его волшебные руки причесывали самых элегантных синьор Милана. Уго — настоящий тиран — диктовал моду, навязывал свои модели, отвергал советы клиенток, но к замечаниям Розы он прислушивался, питая к ней почтительное восхищение. Заросший черными волосами Уго смахивал на бурого медведя, однако душа и движения его были под стать нежной девушке. Сейчас Уго прыгал вокруг любимой клиентки, и руки его творили чудо. Роза ценила парикмахера за прямоту и талант: он добивался потрясающих результатов, убирая густую гриву ее серебристых волос. В том, что лицо Розы сохраняло старческое горделивое благородство, была заслуга и Уго. А кроме того, даже не принимая во внимание великолепный результат, пока Уго причесывал ее, Роза испытывала удовольствие. Удовольствие, исполненное ожидания и надежды, что, конечно, облегчало ей жизнь и отгоняло тень приближающегося заката.

— Прошу, синьора Летициа, полюбуйтесь. Получилось просто чудо! — густым баритоном, который он тщетно пытался смягчить, прогудел Уго.

— Не преувеличивай, дорогой! Но в целом неплохо! Ты хорошо поработал, — согласилась Роза, взглянув в зеркало. — А это тебе на Рождество.

Она вынула из шкатулки и вложила мастеру в руку золотой стерлинг.

Олимпия протянула Розе жемчужные серьги. Та вдела их в уши, а мизинец украсила кольцом со сдвоенной жемчужиной. Потом Роза отодвинула коляску от зеркала, чтобы лучше разглядеть себя. Она великолепно умела подать себя. Умела выбрать цвет, освещение, косметику, драгоценности так, чтобы они гармонично сочетались с одеждой, жестами, выражением лица и даже тоном голоса. Она надела очки, и отражение в зеркале, сразу ставшее четким, подтвердило: долгий труд над внешностью Розы дал замечательные результаты.

— Вы прекрасны, синьора, — с искренним восхищением произнесла Олимпия.

— Для старухи я выгляжу сносно, — не без гордости ответила Роза, но какая-то тень омрачила на миг ее улыбку.

— Пойдемте? — предложила сиделка.

— Подожди немного, — необычно мягко попросила хозяйка.

Она знала: все уже явились и ждут только ее. Ей хотелось, чтобы они увидели картину достойной, великолепной старости; чтобы распрямились плечи, ответственные за историю клана Летициа; чтобы гордость и властность отражались во взоре.

Возможно, Роза готовилась к последнему своему торжественному появлению на людях. Ей хотелось, чтобы родоначальницу семьи Летициа запомнили в тот момент, когда пришла пора опустить занавес жизни. Она должна остаться в памяти потомков победительницей. Пусть исчезнут, словно сметенные осенним ветром листья, воспоминания об ошибках, поражениях, разочарованиях и сомнениях. Только она одна знала великую тайну Розы Летициа, урожденной Дуньяни, и собиралась унести эту тайну в могилу.

В дверь гардеробной постучали: уверенный, негромкий стук. Роза сразу догадалась, кто это. Олимпия бросилась было открывать, но хозяйка жестом остановила ее. Роза выждала минуту-другую и лишь тогда произнесла:

— Входи!

Синьора знаком велела служанке удалиться. Распахнулась дверь, и на пороге появился Риккардо Летициа. Роза сидела к сыну спиной, но видела его отражение в зеркале.

— Привет, мама! — поздоровался Риккардо.

— А ты великолепный мужчина! — с нескрываемой гордостью произнесла она.

Розе на мгновение померещилось, что в комнату вошел не ее сын, а тот удивительный человек, которого она любила, отец Риккардо.

— Я рожден великолепной женщиной! — парировал Риккардо.

— Ты великолепен во всех отношениях! — повторила мать.

— Великолепен, но? — с улыбкой спросил сын. — Я уверен, есть одно «но»…

— И тебе нет равных в великодушии…

— Спасибо, мама!

— …Как нет тебе равных в коварстве, — закончила Роза.

— Теперь я тебя узнаю, — с облегчением вздохнул Риккардо.

Он чувствовал: мать что-то скрывает от него, какая-то угроза читалась в глазах Розы.

— Почему вдруг, после стольких лет, ты позволила мне предстать перед твоими очами? — не без иронии спросил Риккардо.

— Скажем так — ты попал под амнистию, — усмехнулась Роза.

— Всего лишь амнистия? Может, заключим мир?

Роза сделала вид, что не поняла вопроса.

«Мир и тишина, — подумала она. — Такое годится разве что для кладбищ. Где жизнь — там и война или, иначе говоря, там и конкуренция. Ах, мальчик, дорогой мой мальчик, ты мужествен и красив, ты умен и обаятелен, но как же ты несчастлив!»

— О чем задумалась, мама? — спросил Риккардо.

— О нас, — ответила Роза, поправляя прическу.

— Стало быть, мысли невеселые!

— Веселье? Оно как молния, за которой следует гроза…

— В нашей семье всегда хватало и молний, и гроз, — заметил Риккардо.

Роза не стала отвечать на вызывающее замечание сына. Однако она почувствовала удовлетворение, поняв, что материнская опала причинила сыну немало горечи. Никого из семьи не миновали несчастья, но никого не обошло торжество успеха, никто не утратил вкуса к власти.

— С Рождеством тебя, мальчик мой, — примирительно произнесла Роза.

— И тебя с Рождеством, мама, — ответил Риккардо и склонился к тонкой руке старой женщины.

Роза указала сыну рукой на кресло рядом со столиком; Риккардо сел.

— Похоже, нам и побеседовать-то не о чем, — в некотором замешательстве проговорила она.

Мать не уловила во взгляде сына обычного обожания и почтения. Напротив, Риккардо поглядывал на нее как-то настороженно.

Сын попытался оправдаться:

— Прошло десять лет. Нам надо заново привыкнуть друг к другу.

— Да, лет пронеслось немало, — спокойно ответила Роза.

— А время многое меняет, — продолжал Риккардо.

— По-моему, ты своей жизнью доволен.

— Грех жаловаться.

В ответе сына прозвучал вызов, и мать заметила это.

— Как дела?

— Прекрасно, — солгал Риккардо.

— А Роберта? — Роза спрашивала о дочери Риккардо, своей внучке. — Она как?

Риккардо вспомнилась дочь. Роберта уехала в Америку вслед за компанией кришнаитов, заморочивших ей голову своими религиозными ритуалами.

— Она в Лос-Анджелесе, — сообщил он.

— Красивый город, — равнодушно заметила Роза.

Еще не успев задать вопрос, она прекрасно знала, какой ответ услышит.

— А Рауль?

Риккардо ответил уклончиво:

— Он придет сегодня, сама его увидишь.

О Глории Роза не упоминала. Она не стала спрашивать и о Джованне, жене Риккардо, но совсем по другой причине. Говорить о Глории было слишком больно, Джованна же считалась слишком незначительной персоной, чтобы ею вообще интересоваться.

Риккардо перекинул ногу на ногу и зажег сигарету.

— Мама, тебе дым не мешает? — заботливо спросил он.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда курят.

Тонкий аромат табака пробудил в душе старой женщины столько воспоминаний!

— До чего же я рад тебя снова видеть! Через десять лет! — с искренней радостью произнес Риккардо. — И рад убедиться, что ты совершенно не изменилась.

Добродушие сына насторожило Розу; она почувствовала приближение опасности. Роберта сбежала с кришнаитами; у Рауля странная связь с прославленным модельером; Глория пыталась покончить с собой; дела концерна идут неважно… С какой стати Риккардо улыбается во весь рот? Черт бы его побрал! Что-то он скрывает. Роза взглянула на часы и предложила:

— Хочешь, вместе выйдем к гостям?

Риккардо погасил сигарету и встал. У него были особые, присущие только ему, манеры, вызывавшие расположение и восхищение.

«До чего же похож на отца, негодяй!» — любуясь сыном, подумала Роза.

Как и мать, Риккардо обладал даром актерской игры, и в эту минуту оба знали: наступает столь затянувшаяся развязка в разыгрываемом ими спектакле.

В глазах Риккардо мелькнуло торжество.

— Я для того и пришел, чтобы полюбоваться, как ты будешь смотреться на капитанском мостике, — произнес он и уверенно добавил: — А еще я пришел сказать тебе — твоя игра раскрыта.

— Ты действительно мой сын, — спокойно заметила Роза, и не думая возражать против выдвинутого обвинения.

— Хочешь знать еще что-нибудь?

— Нет, больше ничего.

Роза взглянула на сына и бесстрастно улыбнулась.

— Ты разве не знаешь, что объединение «Заводы Руасси» перехватывает у меня одну сделку за другой?

— Раз ты это знаешь, стало быть, и я знаю.

Роза играла с ним, как кошка с мышкой.

Риккардо уже выяснил — «Заводы Руасси» принадлежат матери.

— Мама, почему ты ведешь войну против меня?

— Сам догадайся, — твердо ответила Роза.

— Не могу понять, как у тебя хватило сил вновь подняться и начать атаку.

— Я и сама этого понять не могу, — парировала Роза.

— Ты не женщина, ты — дьявол, — восхищенно произнес Риккардо.

— Я только защищалась.

Роза закрыла лицо ладонями. Она и не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться. С одной стороны, забавно было обвести Риккардо вокруг пальца. Но, с другой стороны, он слишком быстро раскусил ее игру. Теперь следовало торопиться.

— Как бы там ни было, поздравляю, — с вельможной вежливостью заявил Риккардо.

— Ты мне преподнес эти разоблачения в качестве рождественского подарка? — ехидно спросила мать. — Настоящему врагу ты никогда бы не открыл такое. Твои слова можно использовать против тебя.

— Пожалуй… — поморщился Риккардо. — Жаль, упустил прекрасный случай выбить у тебя из рук козыри.

— Но ты слишком любишь мамочку…

Роза усмехнулась, притянула сына к себе и поцеловала. Риккардо вдохнул знакомый запах материнских духов, коснулся губами щеки Розы и сказал:

— Ты всегда все угадываешь.

— У нас одна кровь течет в жилах…

— И яд в сердце одинаковый, — уточнил он.

— Пошли! — распорядилась Роза. — Иначе я разволнуюсь, а это вредно старухе.

Она, казалось, шутила, но в глубине души действительно разволновалась.

Риккардо выкатил инвалидное кресло из гардеробной к лифту, чтобы спуститься на второй этаж. Перемирие между сыном и матерью продлится недолго, и после рождественских праздников они снова поведут беспощадную войну.


Риккардо с Розой появились в высоком дверном проеме гостиной. Их появление напоминало кульминационную сцену в кино. Условия были идеальные: они смотрели на гостей, а гости на них. Приглушенное, искусное освещение подчеркивало достоинства и скрывало изъяны. Получилась великолепная мизансцена, которая привела бы в восторг самого Лукино Висконти. На мгновение наступила полная тишина. И Роза в этой нереальной тишине обвела чуть прищуренным усталым взглядом из-под седых бровей всех представителей семьи, одного за одним. Торжественного вечера не пропустил никто.

Была здесь Изабелла, жена старшего сына, Джулио. В шестьдесят лет она выглядела на двести. Постоянные стычки с тремя сыновьями ее совершенно измучили и раньше времени состарили. Явились и непокорные сыновья, в сопровождении жен и детей, правнуков Розы.

Пришла Мелани Монро, американка с индейской кровью, вдова младшего сына Альберто, мать Глории и Итало. Мелани выглядела много моложе своих пятидесяти пяти лет благодаря стройной фигуре и великолепному цвету лица. Она всегда отличалась горячим нравом, но теперь, на закате страстей, была особенно неудержима, чем очень огорчала Итало, своего старшего сына, принявшего священный сан. Он молился о спасении души Мелани и предпринимал все, дабы скрыть греховные увлечения матери.

Итало, носивший в кругу семьи обычный костюм, на этот раз надел священническую ризу: он собирался в полночь отслужить мессу в домовой часовне в глубине сада. Рядом с братом стояла Глория, любимая внучка Розы. Она была бледна, ее лицо цвета слоновой кости напоминало о пережитых страданиях. Роза улыбнулась ей и почувствовала, как защемило сердце.

Справа от Глории Роза увидела князя Консалво Брандолини дель Рио, худосочного отпрыска аристократического рода. Роза взглянула на его надменное лицо, на котором читалась досада — благородный князь вынужден присутствовать на сборище простолюдинов.

«Слабоумный!» — раздраженно подумала Роза.

Ей с самого начала не нравился брак внучки с Консалво. В первом ряду, на правой стороне «сцены», стояла Джованна, жена Риккардо. Свекровь про себя называла невестку «несуществующая дама». Рядом с матерью Роза увидела Рауля, яркий пример юного авантюриста «без руля и без ветрил». К нему Роза испытывала противоречивые чувства: иногда ей казалось, что она любит Рауля, но чаще всего бабушка и не вспоминала о внуке. Роберта, внучка, сбежавшая с кришнаитами, напомнила о себе телефонным звонком и поздравлениями.

Пришел сегодня и Коррадино Летициа, брат Руджеро, покойного мужа Розы. Он был на несколько лет моложе невестки, но не отличался здоровьем и теперь выглядел куда старше Розы. Коррадино едва держался на ногах, но тем не менее приехал, оставив свой тихий дом в Риме, откликнувшись на приглашение Розы, к которой питал уважение и восхищение.

Словом, собрались все: главные действующие лица и эпизодические, актеры на первых ролях и статисты. Когда Риккардо наконец шагнул с инвалидной коляской в сторону своей родни, собравшейся в гостиной, хрупкая тишина словно дала трещину: кто-то вздохнул, кто-то прокашлялся, зазвучали банальные приветствия. Каждый ломал голову, что же заставило Розу вернуться к прежним привычкам, от которых она так решительно отказалась, узнав о предательстве Риккардо? Что же последует за этим примирением сына с матерью после десятилетнего разрыва?

Никто не смел задать вопрос, но все чувствовали: для Розы Летициа это час лебединой песни, они вот-вот станут свидетелями последней сцены этого почти векового спектакля, что разыгрывала она. Риккардо и Глория догадывались о причинах этого примирения, хотя и не вполне представляли, что задумала Роза. Лишь она одна знала, как поведет битву против сына во имя любви к Глории. Бабушка сделает все, чтобы внучка победила в этом противоборстве.

Когда настанет момент истины, Розы уже не будет в живых, но, по крайней мере, она успеет насладиться тем, что сама расставит все фигуры на шахматной доске, устроит западню для сына. Для своего великолепного сына, единственного, кто достоин такой матери.


Риккардо, оживленно беседуя с родственниками, потерял из виду Глорию. Вскоре придется спуститься в капеллу, к полуночной мессе, а ему так хотелось увидеть ее. Риккардо терзала тревога: уж очень бледной и измученной показалась ему Глория. Профессор Батталья уверял, что Глория быстро поправляется, но ее болезненный вид как-то не вязался с оптимизмом врачей.

Воспользовавшись минутой, Риккардо вышел из гостиной. Он знал: в доме на улице Джезу есть лишь одно место, где может укрыться Глория, — кабинет Розы. Она еще девочкой пряталась там, когда ей было грустно.

Риккардо осторожно повернул ручку, дверь бесшумно открылась, и он вошел в комнату, освещенную лишь мерцающим пламенем камина. Он осторожно прикрыл за собой дверь и застыл неподвижно.

— Зачем ты пришел? — спросила Глория.

Она стояла у окна, заложив руки за спину.

— Нам надо поговорить, — мягко произнес Риккардо, подойдя к ней.

— Мы уже все сказали друг другу, — ответила Глория, имея в виду встречу в клинике.

— Будет жаль, если мы не найдем нужных слов, — возразил Риккардо, осторожно положив руку ей на плечо.

— Пожалуй, нужных слов нам не найти, — раздраженно проговорила Глория.

Она повернулась к нему, и он заметил слезы в ее глазах.

— Ты страдаешь, — прошептал Риккардо, легко коснувшись рукой ее щеки, — это несправедливо.

Глория уклонилась от его ласки и снова повернулась к окну.

— Ты умеешь убеждать, — с горечью произнесла она.

— Тебе очень плохо? — спросил Риккардо.

Он осторожно коснулся ладонью ее затылка и попытался привлечь Глорию к себе. У нее вырвался легкий стон.

— Что с тобой? — встревожился Риккардо.

— У меня, кажется, ребро сломано, — прошептала Глория.

— Что? Что ты сказала?

Риккардо зажег лампу, стоявшую на столике у окна.

— Ребро, ребро, наверное, сломано, — с гримасой боли повторила она.

— Я сразу понял, с тобой что-то случилось!

Риккардо даже растерялся, так ошеломили его слова Глории. Черт бы ее побрал! Вот уж характер! Никогда ничего никому не скажет, забьется подальше и зализывает свои раны в одиночестве, словно раненый зверь. Она и девчонкой была такой…

— Это Консалво! — догадался Риккардо, и в глазах его блеснула ненависть.

— Я сама довела его до этого, — призналась Глория. — Поверь, у него были причины так поступить со мной.

— Дай я посмотрю!

Риккардо начал расстегивать перламутровые пуговки ее блузки. Характер у Риккардо был железный, но сейчас у него дрожали руки от волнения и бессильного гнева. Шелковая блузка распахнулась, обнажив нежное тело, и под левой грудью Риккардо увидел багровый кровоподтек.

— Любимая, тебе надо срочно к врачу, — сказал он.

— Давай не будем портить праздник бабушке, — умоляюще произнесла Глория.

— Бедная моя девочка! — прошептал Риккардо, осторожно коснувшись ушиба. — Что он с тобой сделал!

Глория дотронулась пальцами до его лица и чуть слышно произнесла:

— Ничего, скоро и следа не останется…

Губы их встретились. Это был их первый поцелуй. Наслаждение заставило Глорию забыть о боли. Она обняла Риккардо, а его пальцы легкими прикосновениями ласкали ее шею и спину. Но это сладостное и мучительное ощущение продлилось лишь несколько минут. Неожиданно Риккардо оттолкнул Глорию, словно отгоняя прочь грешные мысли.

— Нет, мы не можем, — произнес он, взглянув ей в глаза.

Глории показалось, что во взгляде его мелькнуло подобие ненависти. У нее словно что-то оборвалось внутри.

— Ты делаешь мне больно, — проговорила она.

Он действительно причинил ей боль. Она почувствовала себя униженной и провела рукой по губам, словно пыталась стереть след недавнего поцелуя.

— Господи, Глория! — взмолился Риккардо. — Неужели ты не понимаешь?!

— Нет, не понимаю, — запальчиво возразила она. — И никогда не понимала…

— Любовь моя, я же должен питать к тебе лишь отцовские чувства.

— Отцовские? Но ты же хочешь меня как женщину? — безжалостно спросила Глория.

— Может, и так… Но это ничего не меняет. Я женат, мои дети — почти твои ровесники.

Ему вдруг стало стыдно за эти жалкие оправдания.

— А что тебе мешает развестись? — холодно произнесла Глория, застегивая блузку.

— Не могу! — простонал он. — Ты — лучшее, что есть в моей жизни. Я не могу, не хочу запачкать тебя…

Он подошел к ней и ласково поцеловал в лоб.

— Надоело мне твое лицемерие, — возмутилась она. — А потом, ты и так уже запачкал меня, подтолкнув к браку с Консалво.

При имени ненавистного ему мужа Глории у Риккардо кровь закипела в жилах.

— Я убью его, — выкрикнул он, сжав кулаки.

— Надеюсь, угроза останется на словах, — произнес спокойный голос матери за спиной у Риккардо.

Они даже не заметили, когда в кабинете появилась Роза.

— Да он же ей ребро сломал, — ничего не объясняя, словно Роза слышала весь разговор, сказал Риккардо.

— Только-то? Мог бы натворить чего похуже… Уж ты-то должен это знать, — сурово произнесла Роза.

Она знала — Риккардо человек расчетливый и разумный, но мужчина, охваченный ревностью, не остановится перед преступлением. Она знала, потому что некогда пережила подобное. Кровавая каинова печать уже отметила когда-то семью Дуньяни. Теперь Роза не могла позволить, чтобы подобный страшный груз лег на всех Летициа. То, что случилось однажды, повториться не должно. Роза нажала на кнопку в ручке кресла и подъехала поближе к сыну.

— Когда успокоишься, уладишь дело с Консалво. Он должен исчезнуть из нашей семьи, но приказываю, вреда ему не причинять, — распорядилась Роза. — А теперь нам пора к мессе…

Из капеллы донеслись торжественные звуки органа, и Роза не торопясь направилась на рождественскую мессу.

Загрузка...