Александр ЧернобровкинМОРСКОЙ ЛОРД

1

Холод сковывает не только тело, но и мозги. Я привык думать в любой ситуации, даже тогда, когда и не следовало бы. А сейчас не получается. Любая попытка подумать обрывается жестяным словом «холодно». Я, обхватив обломок утлегаря, как любимую женщину, дрейфую вместе с ним среди высоких волн. Они плавно, заботливо понимают и опускают меня, поднимают и опускают. От их убаюкивания хочется заснуть. Я гоню сон, пытаясь подумать о чем-нибудь теплом. Попытка сразу пресекается словом «холодно». Как ни странно, холод я чувствую только ушами, носом, щеками, губами. Последние свело так, что не смог бы позвать на помощь. Остальные части головы не мерзнут. Может, потому, что привык зимой ходить без головного убора. И тело не мерзнет. Даже та часть его, которая над водой. Я пытаюсь делать так, чтобы как можно большая часть тела была над водой. В воде кажется теплее, но на самом деле она интенсивнее высасывает тепло. Статистика кораблекрушений показывает, что чаще выживают те, кто менее погружен в воду. И кто борется до конца. Я еще борюсь, даже не смотря на то, что не могу думать.

Сперва я решил, что мне показалось. Но нет, это был берег. Низкий и серый, он был похож на нижнюю кромку темных туч, которые уплывали вдаль. А он приближался. Сравнительно быстро. Значит, меня несло приливное течение. Надо успеть добраться до берега до окончания прилива, иначе меня понесет в обратную сторону. Я погрузился в воду, разогнув ноги. До этого был в позе эмбриона, чтобы сохранять тепло. Ноги мои не достали до дна. Придется подождать, когда течение снесет меня ближе к берегу. Если этого не случится до высшей точки прилива, тогда разденусь и поплыву. Пока раздеваться не хотелось.

Я опять опустил ноги вниз, дна не достал. Хотел сжаться в комок, а потом решил помочь течению. Любая работа, конечно, повышает расход тепла, но берег казался таким близким. И я забултыхал ногами, а когда они размялись, стали послушнее, начал отталкиваться ими, как при плавании брасом. Устав, опускал их, меряя глубину. Отдохнув, вновь помогал течению. Опустив ноги в очередной раз, коснулся ими мягкого илистого грунта. И сразу одернул, испугавшись непонятно чего. Коснулся во второй раз. Мои сапоги по косточки погрузились в ил. Не отпуская обломок утлегаря, я побрел к берегу. Приливное течение подталкивало меня. То ли из-за вязкого дна, то ли из-за усталости, но я еле передвигал ноги. И утлегарь боялся отпустить. Добрел с ним до глубины, на которой, даже стоя на четвереньках, я мог держать голову над водой. В таком положении и выбрался на сушу. Сил хватило на то, чтобы преодолеть еще метров десять. Там я упал ниц на холодную и сырую землю. От нее пахло водорослями и еще каким-то странным запахом, который казался знакомым, но я никак не мог вспомнить, где сталкивался с ним раньше. И тут меня начало колотить. Даже губы, которыми я всего несколько минут назад не мог пошевелить, теперь тряслись, как у параноика. Надо вставать и идти, искать людей, их жилье, где можно будет согреться. Только вот силенок не хватало.

Человеческий голос я сперва принял за галлюцинацию. Открыв глаза, повернул голову влево, откуда он послышался. И увидел маленькие ступни, испачканные илом. Над ними, чуть выше сустава, заканчивался подол рубахи из грубого холста, не новой и не свежей. Сантиметров на пять ниже коленей заканчивался подол какой-то верхней одежды из шерсти. Что там выше — не видел, не мог повернуть голову. Но это явно девушка или молодая женщина.

Она опять что-то сказала и подошла ближе. Язык незнакомый, хотя отдельные слова напоминали латынь. Хотел ответить, но губы тряслись так, что слова застряли. Собрав все силы, я перевернулся на правый бок. Передо мной стояла девушка лет шестнадцати-семнадцати. Среднего роста и сложения. Густые темно-каштановые волосы заплетены в две длинные и толстые косы, перекинутые на грудь. Глаза голубые. Мордашка красивая и, я бы даже сказал, интеллигентная, если бы не бедная одежда и корзина, прижатая левой рукой к боку.

— Помоги встать, — на латыни попросил девушку дрожащим голосом, протянув к ней руку.

Поняла она мои слова или догадалась по жесту, но поставила корзину на землю, схватила мою руку двумя своими и потянула на себя. Я сел, продолжая дрожать. На колени встал сам, но во весь рост — с помощью девушки. И, если бы она не поддержала меня, упал бы. Я обхватил ее за плечи и сказал:

— Помоги, и я тебе щедро заплачу, — и, чтобы было понятнее, добавил: — Золото. Солид. Номисма.

Она кивнула головой и, обернувшись, что-то крикнула. Метрах в ста от нас стояла с такой же корзиной девушка на год-два моложе и похожая на мою помощницу. Наверное, сестра. Мы со старшей пошли сначала вдоль берега моря. Младшая забрала корзину сестры, вставила одну в другую и последовала за нами. Впереди, в зоне прибывающего прилива, покачивались на волнах две лодки, четырехвесельные, с бортами, обшитыми внахлест. Каждая из лодок была привязана между двумя вбитыми в дно столбами. Таких пар столбов было еще с десятка полтора. Наверное, остальные лодки пока не вернулись с лова. На берегу, вне зоны прилива, лежал перевернутый вверх килем баркас длинной метров десять и шириной метра три. Корпус, тоже собранный внахлест, рассохся. Корма острая, руля нет. Возле баркаса мы повернули и пошли вверх по пологому склону.

Примерно в полукилометре от берега находилась деревня, обнесенная валом высотой метров пять с частоколом поверху. Вал порос молодой зеленой травой, а бревна частокола были темно-серого цвета. В валу был разрыв шириной метра три, к который вел к открытым воротам. Над воротами располагалась деревянная надстройка. С натяжкой ее можно было бы назвать башней. Там под навесом стоял парень лет пятнадцати с длинным луком, похожим на гуннский. Он что-то крикнул кому-то в деревне.

Когда мы с девушкой вошли на территорию деревни, у ворот нас встретили трое взрослых мужчин, двое с составными луками, которые были длиннее их роста, а один с копьем, которое держал двумя руками, потому что на правой отсутствовали указательный и средний пальцы. Все трое ростом не больше метр шестьдесят пять сантиметров, в простой одежде — рубаха, порты длиной чуть ниже колена, накидка, закрепленная на левом плече, и невысокий колпак, скорее всего, из войлока. Лица с короткими бородами и усами. У одного из лучников, лет тридцати пяти, рослого и светловолосого, на поясе висел короткий меч в деревянных ножнах. Второму было явно под семьдесят, седой и хромой на правую ногу: перелом ниже колена сросся неправильно. Он что-то спросил мою помощницу. Как догадываюсь, кто я такой и откуда взялся? Язык похож на валлийский.

Девушка заговорила быстро и настойчиво. Было заметно, что она боится, что с ней не согласятся. Я хотел и им сказать, что заплачу, но подумал, что ради денег меня и грохнут сразу. Если смогут. На ремне у меня висел кинжал. Он стал настолько привычен, что я никогда не отцеплял кинжал от ремня. Много с ним не повоюешь, однако отучу кого-нибудь из этих нападать на человека в беде. Если, конечно, смогу вытянуть кинжал из ножен трясущимися руками. Видимо, моя тряска и слова девушки произвела впечатление на мужчин, потому что они опустили оружие.

Хромой спросил меня:

— Норманн?

Я помотал отрицательно головой.

— Сакс? — спросил он.

— Рус, — ответил я.

Мужчины переглянулись.

— Византия, ромей, — сказал я.

Надеюсь, римляне здесь набедокурили не так сильно, что обиды не забылись за век с лишним, как они убрались из этих мест.

Видимо, к римлянам здесь относились неплохо, потому что мужчины обменялись несколькими фразами, в которых повторялись слова «Византия» и «ромей», после чего разрешили нам с девушкой идти дальше. Караульному приказали закрыть ворота, чем он сразу и занялся. Видимо, уже вечер. Пасмурное небо делало все вокруг таким серым, что трудно определить, какая сейчас часть суток.

Деревня была неправильной круглой формы. Домов тридцать, расположенных двумя кольцами. Каждый был П-образной формы, причем боковые стороны раза в два короче средней. Все постройки из дерева, щели замазаны глиной, крыши соломенные. Ни ворот, ни заборов. Деревню делила на две равные части главная улица, которая вела к противоположным воротам, точно таким же. Пока мы шли по улице, из каждого дома выходили люди и молча смотрели на нас. Женщины и дети. Мужчин больше ни одного не видел, только подростки, причем самые старшие такого же возраста, как караульный. В центре деревни была площадь, а на ней колодец с «журавлем» — подъемным устройство в виде длинной жерди с противовесом из камней. Мы пересекли площадь, зашли во двор, который, как мне показалось, был пошире остальных. Там нас встретила женщина лет сорока с небольшим. Когда-то она была красива. Въевшиеся в ее лицо суровость и ожидание от жизни только подлян, делали женщину похожей на русских деревенских баб. Чуть позади нее стояла девочка лет четырнадцати, наверное, младшая дочка. Женщина, ничего не сказав, зашла в дом. За ней — мы с моей помощницей. Следом вошли средняя и младшая дочери. Корзины остались на улице.

Дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. В середине, ближе к противоположной от двери стене был сложен из камней очаг высотой с метр, в котором горели дрова. Трубы не было, дым выходил через дыру в крыше, направленную не вверх, а вбок, чтобы дождь по попадал в дом. Поэтому большая часть дыма оставалась внутри. Я даже закашлялся. Пол глиняный, утрамбованный. Слева и справа от очага на стене полки, на которых посуда, глиняная и деревянная, простой работы и мало. Небольшой стол на козлах, видимо, разборной. Возле него две лавки. Рядом с очагом — три низенькие скамеечки. На таких же я сидел в детстве, когда приходил в гости к деду по матери. По обе стороны от очага у стены — две лежанки с соломой вместо матрацев, накрытой коротко остриженными овчинами. Свет проникал только через небольшое прямоугольное отверстие справа от двери, да еще пламя очага подсвечивало, поэтому в доме был полумрак. Я вдруг вспомнил, что видел похожие жилища у тавров. Может, они дальние родственники валлийцев?

Женщина что-то сказала мне и жестом показала, чтобы разделся. Трясущимися руками я еле справился с застежками. Снял все, кроме шелковых длинных трусов или, поскольку в шестом веке не насилии нижнего белья, штанов. Потом снял и их. Оставил при себе только ремень с кинжалом и тубус с картой. Как ни странно, она не намокла. В отличие от десяти золотых солидов, которые именно на такой случай лежали в потайном кармане внутри ремня, но им это не страшно. Доставать их не стал: незачем вводить людей во искушение. Женщина показала мне, чтобы ложился на лежанку, ближнюю к очагу. Я лег на овчину, постеленную поверх соломы. Подушка была перьевая и очень длинная, я бы сказал, трехместная. Меня укрыли старым шерстяным одеялом, от которого пахло дымом, сверху — какой-то тряпкой и двумя другими овчинами, которые еще не растеряли мощный запах животного. Весь этот ворох затрясся вместе со мной.

Женщина, как догадался, спросила, не хочу ли есть?

Я отрицательно помотал головой и произнес:

— Аква (лат: вода).

Она налила в деревянную чашку что-то из стоявшего на краю очага горшка, дала мне. Я взял чашку двумя руками, но она так тряслась в моих руках, что стучала по губам и зубам. Женщина забрала чашку и стала поить меня. Напиток был горячий и горьковатый. Я чувствовал, как после каждого глотка внутри меня прокатывался огненный комок, который взрывался в желудке и быстро охлаждался. Допив, кивком поблагодарил женщину. Она кивнула в ответ и отошла к очагу. Что там делала — не знаю, потому что накрылся с головой, чтобы согреться. Наверное, ужинала с семьей. Мне было не до них и не до еды. Продолжал колотился от холода.

Я было подумал, что поправляют мои одеяла, однако оказалось, что рядом со мной легла старшая дочь. В доме было уже темно: дырку в стене заткнули, а очаг погас, поэтому не столько увидел, сколько почувствовал, что это именно она. Абсолютно голая. Я знал, что лучшее средство от переохлаждения — лечь в постель с представителем противоположного пола. Видимо, знала и девушка. Я обнял ее и прижал к себе. Трястись не перестал, но все равно приятно было чувствовать прикосновения ее упругих грудок, живота, бедер. Я поглаживал девушку по спине. Кожа шелковистая, гладенькая. Мои пальцы еле касались ее, выискивая эрогенные зоны, при поглаживании которых девушка расслаблялась. От нее исходили волны чувственности и наслаждения. Я переместил руку на низ ее живота. Лобок не бритый. Густые волосы были мягкими. Значит, характер добрый. Она покорно раздвинула ноги. Сжала их только тогда, когда слишком сильно надавил на клитор. Я стал действовать нежнее, и она опять раздвинула ноги и принялась легонько царапать мое плечо. Благо в эту эпоху маникюр был не в моде. Девушка задышала чаще и глубже. Я вдруг понял, что больше не трясусь. Мало того — что готов углубить отношения. Совесть моя была спокойна, потому что решил увезти девушку в Византию. Надеюсь, она уживется с Аленой.

Валлийка даже не пыталась изобразить сопротивление. Она хотела этого больше меня, что не вязалось с полным отсутствием сексуального опыта. Вначале тихонько пискнула, потом лежала тихо, наверное, пыталась определиться с эмоциями, а в конце начала входить во вкус, но не успела попасть в рай. Что не помешало ей благодарно прижаться ко мне, нежно целуя в волосатую грудь.

Мне было уже не холодно, а очень даже наоборот. Я освободился из рук девушки, подошел к двери. Она была не заперта. Ветер стих, и на небе появились звезды. Они были не такие яркие, как над Крымом. Я отошел к постройке, которую принял за хлев, и начал расставаться с морской водой, которой нахлебался вволю, и с горьковатым напитком, который так и не согрел меня. Отливал долго. К моей ноге у колена прикоснулось что-то холодное и влажное.

— Что, Гарик? — спросил я собаку, приняв ее за своего питомца.

Потом вспомнил, что Гарик охраняет мой дом в Херсоне, а эта собака меня не знает. Она бесшумно отошла, приняв меня в свою стаю.

Я вернулся в дом и вновь занялся девушкой. Теперь уже старался больше для нее. Результат, судя последовавшим затем ее ласкам, превзошел ожидания девушки. Точнее, теперь уже молодой женщины.

Загрузка...