Мария Семенова, Феликс Разумовский Ошибка «2012». Новая игра

Козодоев. Прибытие в Пещёрку

Новое место службы встретило старшего прапорщика Владимира Козодоева жарой, запахом поздно расцветшей сирени и бессчётными раскосыми лицами. Да-а, реалии в некоторых отдельно взятых местах Ленобласти были таковы, что человек, читающий фэнтези, непременно вспомнил бы цикл романов о еврокитайском государстве Ордусь. А также лозунг «Хочу в Ордусь!», выдвинутый в Интернете восторженными почитателями цикла. Ох, братцы, поосторожней с желаниями!.. А то ведь могут и сбыться. Вот вам ваша Ордусь. Радуйтесь…

Впрочем, старший прапорщик Козодоев всякой чепухи не читал. И на сайтах, посвящённых новинкам литературы, замечен не был ни разу.

«Интересно, в Китае растёт сирень? — задался Вован бесхитростным вопросом. Перехватил поудобнее чемодан и зашагал к оплоту местного правопорядка — мимо памятника вождю, мимо торговых рядов. — Во Шанхай…»

О том, что Шанхай — давно уже не клоака ветхих курятников, а современнейший процветающий город, Козодоев опять-таки не задумывался. Да и правильно делал. Если много думать, неизбежно посетит гадкая мысль, что, вытесненная красавцами-небоскрёбами, та самая клоака в полном составе переехала к нам. А сознавать это, согласитесь, неприятно и нехорошо. Потому что наводит на следующую столь же гадкую мысль: почему? Почему к нам едет не цвет нации, а именно клоака?..

Между прочим, читатель, о нашей с вами великой стране в иных государствах тоже судят по магазинным воришкам и по белокурым девицам, приехавшим подзаработать древнейшей профессией…

…Так или иначе, придонный слой Азии расположился на главной площади Пещёрки как у себя дома. Азия торговала, пела, гадала, озираясь, толкала что-то из-под полы, кричала, криво ухмылялась, умело ездила по ушам. Цыганский табор по сравнению с этим скопищем показался бы тихим клубом пенсионеров.

«Жуть! Понаехали тут!..»

Остановившись под деревом, Козодоев некоторое время привычно и зорко наблюдал за рыночно-криминогенной стихией. Не из праздного любопытства, конечно. Здесь, в этой стихии, ему в обозримом будущем предстояло жить и трудиться, зарабатывая на хлебушек. Желательно с маслом…

При мысли о перспективах на хлебушек с маслом Вовану с неизбежностью вспомнилась Люська. Естественно, с ним не поехавшая. Он расстроился, тяжело вздохнул и отворил обшарпанную дверь, что вела в районный отдел внутренних дел.

Внутри цитадель порядка не впечатляла. Тесная «дежурка», грязный «обезьянник», хмурый после ночи помдеж… Козодоев, в общем, примерно такой картины и ожидал.

— Отдел кадров? — изумился помдеж. Судорожно зевнул и ткнул пальцем в направлении паутины на потолке: — Там они, наши начальнички. Им сверху видно всё, ты так и знай… Слушай, старшенький,[1] дай закурить, а? Что, не куришь? Молодец. Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт…

«А Люська и не вспомнит небось…»

— Типун тебе на язык, сержант, — буркнул Козодоев. Вконец помрачнел и по выщербленным ступеням двинулся наверх — к начальству. Этого последнего много обитало в полудюжине кабинетов, но с ходу пообщаться не удалось. На двери старшего по общественной безопасности весомо, незатейливо и цинично красовался амбарный замок. Предводитель отдела участковых уполномоченных работал, судя по записке, на выезде. А начальник штаба, сколько ни ломились ему в дверь, на стук и на крик так и не отреагировал.

В итоге пришлось Козодоеву предстать перед главой аж всей пещёрской милиции — Звоновым Власом свет Кузьмичом. И вот тут — приятная неожиданность: грозный командир оказался дядькой что надо. И пахло от него не неприятностями, а водочкой и закуской, отчего у Вована на душе немедленно полегчало.

— Ну, слава Богу, — выслушав новоприбывшего, обрадовался Звонов. — Нашего полку прибыло. Как же ты вовремя, старший прапорщик, как же ты вовремя…

Протянул руку, усадил на колченогий стул, как-то очень по-отцовски предложил «Беломора» и холодного чайку.

— Благодарствую, товарищ подполковник, не курю, — сдержанно поблагодарил Козодоев. Что до чая, после автобусной тряски прохладный стакан так и притягивал взгляд, но он вынудил себя отказаться. Пусть видит начальство, что он сюда прибыл не чаи распивать, напротив — готов вселять трепет в преступников. И он сурово спросил: — Когда прикажете приступать?

Подполковник чуть искоса, критически посмотрел на него. То ли вправду орёл, то ли очки втирать здорово научился?.. Потом Звонов встал и поманил новенького к окну, за которым бушевало азиатское дно.

— Ты это, сынок, видишь?

— Вижу, товарищ подполковник.

— Ну и как впечатление? — продолжал Звонов. — Нравится? Или, товарищ старший прапорщик, может, глаз режет?

У него самого в глазах светились мука, ярость и раскалённый булат.

— Ещё как режет, — хмуро кашлянул Козодоев и отвернулся от Азии. — Прикажете искоренять?

«И правда орёл», — обрадовался Звонов, уловив в его голосе искреннее воодушевление. Знать бы подполковнику про тот цифровой, купленный втридорога видеоплеер «Sony», оказавшийся — как неделю спустя объяснили Козодоеву в фирменном сервис-центре — дешёвой подделкой из шанхайских подвалов. Козодоев, может, наплевал бы и забыл, так Люська не дала. Теперь за этот плеер кому-то предстояло, ох, поплясать.

— Чтобы духу не осталось, — пристукнул кулаком подполковник. — А то уже пошли сигналы от общественности. Тревожные весьма. Ну, в плане там азартных игр, проституции, поножовщины… Это, само собой, не считая наркотиков. Тяжёлых, тяжелее некуда. Ты меня понял, сынок? Понял?

— Так точно, товарищ подполковник, понял, — с радостной готовностью ответствовал Козодоев. — Понял и даже очень хорошо. Чего уж не понять!

«Эх, Люська, дура, знала бы ты, какие тут перспективы…» Летний рынок, конечно, это не засада на шоссе с радаром, но если взяться за дело умеючи…

Короче, жить можно и на периферии. Причём очень даже неплохо.

— Молодец, — одобрил подполковник. Крякнул и приложился кулаком к стене. — Худюков! Эй, Худюков! Худюко-о-ов!

Такая вот местная разновидность селекторной связи, впрочем сработавшая надёжно и чётко. Минуту спустя в дверь негромко постучали, и на пороге, поправляя очки, возник лейтенант.

— Разрешите, товарищ подполковник? Вызывали?

Чем-то он был похож не то на Шурика из «Кавказской пленницы», не то на солиста Укупника, не то на гимназиста Валерку из квартета неуловимых мстителей.

— А то. Вызывал, ещё как вызывал, — подтвердил подполковник, приосанился и пальцем показал на Козодоева. — Это наш новый участковый уполномоченный, прибыл из Питера, по путёвке. Так что — приветить, обогреть, разместить. Как белого человека. С бумагами завтра разберёмся.

— Есть, как белого человека, — улыбнулся Худюков и повёл Козодоева размещаться. Само собой, не в гостиницу — в частный сектор.

— Здесь у нас площадь. Это, сами видите…

Скромных пропорций универсам назывался кокетливо «Ленточка».

— А здесь баня…

Вован кивал, рассеянно слушая, и уже вполне по-хозяйски оглядывал свои будущие владения.

«Дыра, — пришёл он к закономерному выводу. — Кроме как на рынок, и глаз-то положить некуда. В лабазе уж всяко всё схвачено, в бане наверняка плесень, киосков, курам на смех, раз-два и обчёлся, да и те, к гадалке не ходи, уже под чьей-нибудь крышей. Как есть дыра. Но рынок…»

Они свернули за угол.

— Пришли, — сказал Худюков.

Старший прапорщик вскинул глаза и сразу перестал слушать лейтенанта.

Потому что увидел перед собой…


Он был тогда совсем даже не старшим прапорщиком милиции, а просто Вовиком восьми лет от роду, и однажды в апрельское воскресенье мама повезла его за город. В Репино. Подобное происходило очень нечасто, и оттого рядовая — для кого-то — загородная вылазка вспоминалась Козодоеву по сию пору. Апрель не зря называют белым. С моря пронзительно и холодно дуло, а нерастаявшие торосы начинались прямо на пляже, и где-то там, метрах в ста, шуршала, перемалывая льдины, первобытная стихия прибоя. Мама не без тревоги поправляла на Вовике шарфик и шапочку, но солнце уже в открытую пригревало, и земля дышала в ответ не то чтобы теплом — волшебным предчувствием тепла, тем самым белым, неуловимо тонким, тревожным и волнующим паром. Вовик, собиравшийся быть индейским вождём, поднимал с песка перья чаек, как раз такие, что требовались для самодельного головного убора, — длинные, белые с чёрными кончиками. В идеале подразумевались, ясно, орлиные, но где же их взять?.. Потом мама всё-таки утянула его с пляжа то ли на дорожку, то ли в прибрежную улочку, куда не доставал грозивший насморком ветер, и они пошли вдоль нескончаемых зелёных штакетников, разглядывая затаившиеся в глубинах просторных участков казённые и частные дачи.

Возможно, эти постройки таили за стенами изысканную планировку и убранство вполне эрмитажного свойства, но снаружи они в большинстве своём выглядели коробки коробками. Зелёными и коричневыми, обшитыми узкой вертикальной доской.

«Ты хотел бы здесь жить? — спросила Вовика мама. — Давай помечтаем…»

Он проникся и начал высматривать за заборами местечко для настоящего индейского вигвама и самые толстые сосны, чтобы вешать на них круглые мишени для стрел; лук у него уже имелся — из тополёвых веток, с куском бельевой верёвки в качестве тетивы. В Питере ждала их возвращения комната в коммуналке, куда с ноября по март не заглядывало солнце. Там были отклеившиеся обои, малоприятный сосед и пять рублей до зарплаты, но они с мамой дурачились и веселились, присматривая себе загородную недвижимость, словно в шкафу наготове стоял чемодан долларов — выбирай, чего душа пожелает.

А потом они повернули за угол и увидели тот дом. Или дворец, как они потом много лет его между собой называли. Наверно, архитектурно в нём ничего уж такого особо дворцового и не наблюдалось. Мощный фундамент, два каменных этажа, башенка, балконы с перильцами… Скорее всего, дело было просто во впечатлении — весна, несбыточно-весёлые фантазии, удачно падавший свет… Если «коробки» стояли на своих участках словно отвернувшись, таясь в тени сосен от любителей нескромно заглядывать в окна, — дворец буквально распахивался навстречу, залитый солнцем, лучившийся каким-то радостным и гостеприимным доверием ко всякому, кто мог войти в его двери. И не подлежало сомнению, что там, за этими дверьми, ждала какая-то совсем другая, добрая и счастливая жизнь, полная чудесных открытий. А ещё там обитала музыка — неслышимая, без мелодии и без слов, но Вовик знал, что непременно вспомнит её, как только она зазвучит наяву.

Некоторое время они с мамой молча стояли перед воротами, а потом он сказал: «Я много денег заработаю. И тебе его куплю».

«Конечно, — сказала мама. — И ещё мы заведём собаку, чтобы она здесь гуляла. И двух кошек…»


Так вот. Оказывается, на пещёрских задворках таился если не тот самый дворец, чудесным образом перенесённый из курортного Репина, то — совершенно точно — его брат-близнец, возведённый по тем же чертежам.

Или опять всё дело было во впечатлении? В удачно падавшем солнце?..

Козодоев аж споткнулся, детские воспоминания на несколько мгновений вчистую стёрли реальность. Потом Вован тряхнул головой и увидел, что дом был — тот, да не тот. Пещёрский «дворец» отличался от репинского примерно так же, как реально получившаяся жизнь Козодоева — от той, которую маленький Вовик собирался прожить с мамой в купленном на будущие заработки особняке. Краска на его стенах выцвела, по взъерошенной крыше вольно гуляла ржа, внешняя штукатурка местами отпала, открывая кирпичную кладку, пыльные окна выглядели свинцовыми, как на древних плакатах про атомную войну…

И предчувствие музыки больше не рвалось навстречу, растворившись в этом самом свинце.

— А ты не лётчик, а я была так рада…[2] — сипло и крайне немузыкально неслось изнутри.

Как уместна была бы здесь Люська. С её холодными макаронами и вечно несвежим запахом простыней…

Собственно говоря, внятно и осознанно Козодоев ничего такого вовсе не думал. За последние лет десять он о репинском доме, кажется, ни разу не вспомнил. Кто мог ждать, что всё вдруг всколыхнётся, да с такой почти пугающей силой!

«Были раньше времена… — Следуя за Худюковым, он поднялся на крыльцо, миновал большую захламлённую веранду и, оказавшись в доме, невольно замер. — А теперь мгновения. О которых не то что свысока — вообще лучше не думать… Что у них тут сдохло?»

Ох, братцы, повторимся, но скажем: осторожней с желаниями!.. Помните тот рассказ Джека Лондона? Не о Белом Клыке и не о приключениях на тропических островах — о беспросветной жизни подростка-рабочего времён тогдашнего диковатого капитализма. У изуродованного непосильной работой, вечно полуголодного пацана есть одно доброе воспоминание — кушанье «плавучий остров», которое он пробовал всего раз и смутно надеется отведать ещё когда-нибудь, когда наступит светлое будущее. И вот однажды малолетний кормилец семьи, измочаленный на своём заводе, возвращается после смены домой, мать пододвигает ему тарелку, а когда парень, не ощутив вкуса, проглатывает бурду, мать его спрашивает: не узнаёшь? Это ведь я «плавучий остров» для тебя приготовила… И всё, и погас последний свет в окошке, и становится окончательно ясно, что никакое светлое будущее уже не наступит…

Это мы к тому, что за порогом, который Козодоев переступил с неким внутренним трепетом, с робко шелохнувшейся мечтой о волшебнике на голубом вертолёте, пробившейся даже сквозь привычный цинизм, — за этим самым порогом Вована тотчас накрыла волна вполне убийственной вони.

Доминировал запах козла. Старший прапорщик его сразу узнал, хотя был потомственным горожанином и, если не брать в расчёт фамилию, по жизни с козами вовсе не пересекался. Ещё пахло керосином, пылью, водкой, засохшей блевотиной. Живое объяснение последних двух компонентов стояло посреди скудно освещённого коридора. И фальшиво, высоким тенором пело про не-лётчика. Самодеятельный солист был облачён в китель капитана милиции, кеды, тельник и семейные, не первой свежести трусы.

Сорванный голос свидетельствовал, что вокальные упражнения длились уже давно.

— Сергеев, привет, — дружески сказал ему Худюков. — Все поёшь? Может, хорош уже? А то Кузьмич недоволен, говорит, без тебя кривая преступности не в ту сторону загибается…

— А не пошёл бы твой Кузьмич знаешь куда? — перестав петь, как-то слишком трезво отозвался Сергеев, незряче мазнул глазами по старшему прапорщику и вдруг, как бы вспомнив о самом важном, метнулся к лестнице на второй этаж, чтобы пронзительно заблажить: — Эй, Григорий Иваныч, отпусти козла!.. Отпусти, Иваныч, а то будет как вчера! Тебе говорю, отпусти!.. — Прислушался и констатировал: — Совсем оглох, старый чёрт. — Мрачно вернулся и вдруг вперил в Козодоева сверлящий пристальный взгляд. — А ты, блин, ещё тут кто?

«Хрен в пальто», — едва не ответил Вован.

— Это наш новый участковый, коллега твой, — кротко улыбнулся Худюков. — Кузьмич сказал приветить, приютить, обогреть. Принять по высшему разряду.

— А… ну, мы это завсегда, — сразу подобрел запойный Сергеев, вытер с подбородка слюну и принялся застёгивать мундир, нимало не смущаясь полным отсутствием брюк. Справившись с последней пуговицей, он сложил ладони рупором и вновь истошно заорал: — Товарищи офицеры, на выход! На выход, такую вашу мать! Коллеги мы тут все или нет?

Товарищей офицеров, помимо него, оказалось двое. Старший лейтенант Сипягин и майор Кузнецов. Несмотря на разницу в возрасте и телосложении, не говоря уж о чине, «коллеги» выглядели братьями-близнецами: небритые, заплывшие, сизые, с нетвёрдой координацией. Такая вот краса и гордость пещёрской милиции.

На их фоне Козодоев и впрямь смотрелся орлом.

— Ну что… с вновь прибывшего причитается, — изрёк, видимо, по праву старшего майор. — Давай, сосед, проставляйся… Чтобы служба у тебя скользила, как по маслу…

— Давай, давай, — сказали хором капитан и старлей. — Чтобы боком не вышло.

— Как только, так сразу, — обнадёжил их Козодоев. — С первой получки — как бы до неё, блин, дотянуть.

У троицы только начали вытягиваться физиономии, когда раздался стук копыт, грозное раскатистое блеяние и на площадку второго этажа, гремя цепью, выскочил козёл. Самый настоящий. С рогами и бородой. А морда была — хоть позируй художнику, вздумавшему изображать нечистую силу.

— О нет, нет, только не это, — страдальчески всхлипнул Сергеев и замахал руками: — Кыш, кыш, сгинь, пропади! Сгинь, гад, стрелять буду!

Какое там. Козёл с отчётливым злорадством сверкнул жёлтыми глазами, дёрнул бородой и… побежала весёлая струя. Со ступеньки на ступеньку, вниз по лестнице, прямёхонько в коридор.

И, чувствовалось, уже в который раз.

— Ч-чёрт, — отскочил прочь Козодоев.

Сипягин восторженно заржал, Худюков зажал горстью нос.

— Гад рогатый!!! — заорал Сергеев плачущим голосом. — Иваныч, а ну-ка выдь-ка на разговор, такую твою мать!..

— Так, где у нас график уборки… — почесал затылок Кузнецов и угрюмо покосился на Козодоева. Заезжего куркуля, не пожелавшего проставиться, явно следовало наказать.

— Да ладно тебе, Васильич, наезжать-то на парня, — неожиданно вступился за Вована Сипягин. — Первый раз, что ли? Высохнет… Лучше думай давай, как брать и чего… а то душа горит, спасу нет. Слушай, Худюков, ты деньгами не богат?

Тут наверху послышались шаги, и рядом с козлом из потёмок возник человек. И если питомцу оставалось только встать на дыбы и явить собой образ материализованного Сатаны, то с его хозяина, напротив, можно было хоть сейчас писать святого угодника в полной готовности к Судному дню. На площадке стоял седой старец, длиннобородый, измождённый и босой, в холщовом исподнем.

— Почто сквернословите? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, что Вована потянуло задуматься о сущем и непреходящем (знать бы только — как…), а в душе поселилась непонятная дрожь. — Думаете, от вас вони меньше? Ибо человек мерзок по сути своей, преотвратно грешен, путь его от пелёнки смердящей до зловонного савана… Давайте кричите, кричите, недолго кричать-то осталось…

Возникшую паузу тактично нарушил Худюков.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — сказал он, — добрый день. Я вот тут вам нового жильца привёл. Участкового уполномоченного, а также…

— Не пушшу! — грозно прервал его старец. Воздел руки и стал похож на воплощение голода с доисторического плаката о помощи Поволжью.

Козодоев невольно напрягся в ожидании новых апокалиптических пророчеств, но, как оказалось, гнев «святого праведника» имел вполне вещественное обоснование.

— Ваша лавочка мне сколько денег задолжала, а? Почитай, с Преполовения не платите! Дождётесь, и этих выгоню. Поганой метлой. Ибо…

— Мерзок и жалок по сути своей человек, — с готовностью подхватил Худюков. — И недолго нам всем, грешным, осталось. А раз недолго, может, пускай он пока здесь поживёт? — И лейтенант с обезоруживающей улыбкой показал на Козодоева. — Посланец Питера, отличник милиции. Ворошиловский стрелок…

Это последнее он добавил явно для того, чтобы старцу было понятней. Однако тут козёл ударил копытом и забренчал цепью, полностью переключив на себя внимание хозяина дома.

— Ай ты, маленький, — с умилением посмотрел на него «угодник». — Иди, дружок, погуляй, заслужил.

Щёлкнул карабин, весело забарабанили копыта — и мимо вжавшейся в стены милиции зловонной молнией пролетел козёл. Боднул входную дверь — и был таков.

— Гошенька, — проводил его глазами хозяин. Пальцем смахнул старческую слезу и перевёл на Козодоева взгляд, оказавшийся неожиданно зорким. — Значит, отличник? Ворошиловский стрелок? Только это тебе не поможет, их там тьма, легион, бессчётное количество — всех не перестреляешь… — От его слов на Вована заново повеяло жутью, он невольно подобрался, ожидая чего-то судьбоносного и недоброго, адресованного лично ему, но старик внезапно смягчился. — Ладно, — сказал он. — Оставайся пока. Топай, желанный, на постой в боковую.

Ткнул рукой куда-то в неопределённом направлении и величественно отступил прочь, растворившись в сумерках второго этажа, точно в другое измерение канул.

— Гошенька… — протянул Козодоев. Вздохнул и вопросительно посмотрел на Худюкова. — А этот… Григорий Иваныч… он не того? Не буйный хотя бы?..

Вован уже понял, что тут вырисовывалось не просто мужское общежитие, не облагороженное даже присутствием Люськи, тут было нечто покруче.

— Да нет, дядя Гриша — он тихий, — успокоил его лейтенант. — И вообще молодец. Всех похоронил, и своих, и чужих… Он у нас бывший партизан, китель с орденами — не поднимешь…

Козодоев невольно задумался, сколько же лет стукнуло бывшему партизану; по самым скромным прикидкам выходило не менее девяноста. А лейтенант продолжал:

— Болота дядя Гриша знал, как никто. Только однажды пошёл уток пострелять и что-то увидел. С тех пор вот такой…

Козодоеву ещё многое предстояло узнать о здешних болотах и о том, что в них можно увидеть, но покамест его волновали более земные проблемы. Он потянул носом и мученически скривился.

— Господи, ну а козёл-то ему зачем?..

Ответил Сипягин, причём вроде даже с обидой:

— Георгий — он не просто козёл. Он страж, хранитель и оберег. Вот поживёшь здесь подольше, может, поймёшь… — И — о чём, мол, рассуждать с таким бестолковым! — вновь повернулся к Кузнецову: — Ну что, блин, растакую мать, вопрос-то будем решать?

Какие там навязшие в зубах «кто виноват» и «что делать» — главный русский вопрос звучал иначе: что и на какие деньги брать…

— Ну я, пожалуй, пойду, — откланялся Худюков. — Приятно было.

— Мне тоже, — хмуро буркнул Козодоев. — Спасибо большое.

Вот, стало быть, его и обогрели… приветили…

Как белого человека.

«Дярёвня…»

Пересекая коридор, он невольно подумал про местную баню. Ту самую, наверняка заросшую плесенью. Было похоже, что количество этой плесени ему предстояло проверить, и чем скорее, тем лучше.

Боковая комната оказалась маленькой и неопрятной. Такая вот радостная и счастливая жизнь в вымечтанном дворце… Прикрыв за собой дверь, Козодоев расстегнул чемодан, достал пухлый портфельчик с деньгами…[3] В это время ему померещились за окном какие-то тени, он торопливо вскинул голову, но тревога оказалась ложной. По улице мимо особняка всего-то прошли мужчина и девочка, и после общения со старцем Григорием Вован уже не удивился ни их одеяниям из белого полотна, ни катившемуся следом плотному клубу то ли дыма, то ли тумана. Ещё ему почудилось, что девочка оглянулась, но это он заметил уже мельком, поскольку был занят делом более важным — осматривал комнату на предмет места для импровизированного тайника. Известно ведь: важно не только заработать, но и в целости заработанное сохранить…

Наконец ему удалось без лишнего шума приподнять одну половицу. Оставив на кармане внушительную «котлету»,[4] Козодоев укрыл под половицей остальную заначку и, быстро переодевшись в штатское, двинулся в замеченный возле площади ресторан.

В маленькое кафе с уютным названием «Морошка» никто его не направил. В Пещёрке, чтобы получить какие-то ответы, следовало задавать очень правильные вопросы. Козодоеву ещё предстояло это узнать…

Загрузка...