Дункан Мак-Грегор Одинокий путник

Глава первая

Солнечные зайчики весело прыгали по дну ручья, покрытому мелким желтым песком и голубой галькой. Жирные рыбы, поблескивая золотом и серебром чешуи, медленно плыли по течению. Ручей был узок и неглубок; по земле Аргоса он тянулся до самого Шема, никуда не сворачивая, зато в Шеме извивался подобно змее, скакал меж кочек и холмов, падал с каменистых круч и в конце концов превращался в жалкую тоненькую струйку мутной воды, которая исчезала в расщелине у стены прекрасного древнего города Асгалуна.

Перед полуднем стало совсем жарко. Природа безмолвно изнемогала под палящими лучами белого солнца. Изредка только в глубине полосы леса вскрикивала птица, ей вторила другая, но потом обе замолкали, и снова воцарялась тишина.

Одинокий путник, бредущий вдоль берега ручья, сбросил с плеч дорожный мешок и остановился. Его грубая холщовая рубаха намокла от пота и прилипла к спине. Со стоном сорвав ее, он остался в одних тонких полотняных шароварах. Затем, поразмыслив немного, решительно стащил и их. Вот теперь ему было хорошо. Он уселся на пухлой кочке, покрытой шелковистой нежно-зеленой травой, и вперил утомленный взор в чистые синие воды ручья.

Третий день он шел по Аргосу, надеясь найти временное пристанище и работу. Он был искусным поваром, умел мыть полы и чистить медные котлы, знал толк в кузнечном деле, а однажды даже принимал роды — правда, у козы. Однако в деревнях и на постоялых дворах, где ему уже довелось побывать, требовались лишь зубодеры да девицы легкого поведения, а этими ремеслами он не владел.

Сидя на кочке, с тихой грустью в душе он подумал о своей жизни. Половина ее была почти прожита. Во всем огромном подлунном мире для него не нашлось крова, женщины и верного друга. Таверны и постоялые дворы заменяли ему первое, а случайные попутчики — второе и третье. Он не сетовал на судьбу и не клял богов — ну, разве что так, по привычке; он спокойно принимал сонмы мелких и крупных несчастий, что постоянно сваливались на его голову; он никогда никого не предавал, хотя порой ему и приходилось протыкать мечом насквозь какого-нибудь нахала; он прошел сотни дорог и видел тысячи людей; он — жил. Пожалуй, за одно это можно было благодарить судьбу…

Но почему ж тогда сейчас, обозревая прошлое, он глубоко вздохнул и помрачнел?

Тяжело поднявшись, он подошел к самой воде. Там отражались тонкие ветви дерев и тени пролетающих птиц. Он зашел в ручей по колено, чуть постоял, с любопытством наблюдая за передвижением ленивых рыб и стаек шустрых мальков, потом ухнул и присел. Наверное, обитателям ручья он показался китом, ибо они тут же бросились врассыпную, а одна золотая рыбка даже выпрыгнула на берег, где и валялась теперь, разевая рот. Он же, повизгивая от удовольствия, выкупался, затем вылез из воды, встряхнулся и снова уселся на свою кочку.

Мимо пробежал непуганый суслик. Из кустов, буйно растущих в десяти шагах от ручья, высунулась голова косули. На противоположном берегу прогуливался кабан. Все они глядели на голого Человека без страха, но и без симпатии, видимо, полагая его каким-то неведомым зверем — судя по отсутствию когтей и клыков, не опасным. В ответ и он смотрел на них, но его взгляд был гораздо мягче. Так сильный смотрит на слабого, а старший на младшего, если, конечно, в сердце нет злобы…

Он вспомнил вдруг своего последнего друга и спутника — вороного коня, которого загнал две луны тому назад, спасаясь от отряда диких пиктов. Затем вспомнил последнюю женщину и последний дом, приютивший его на пять ночей… Затем…

Кусты зашуршали, и косуля метнулась мимо него, по кромке воды. Брызги окатили его большое тело, уже успевшее высохнуть под жаркими лучами. Он обернулся.

Чудо ли появилось из кустов? Фея? Богиня? Он не мог сразу определить, однако его широкое румяное лицо расплылось в улыбке, а рука сама потянулась за шароварами, да так и замерла в воздухе. Да, давно не приходилось ему встречать таких прелестниц, пусть даже и облаченных в мужское одеяние.

Девушка не торопясь распутала прядь ярких рыжих волос, зацепившуюся за колючую ветку, и вышла к ручью. Похоже, пейзаж с голым мужчиной посередине, представший ее глазам, ничуть не смутил и не испугал ее. Она окинула равнодушным взором прозрачные воды ручья, удивленного кабана на том берегу, ковер шелковистой травы, большого человека — и преспокойно устроилась здесь же.

Пока она снимала дорожный мешок, широкополую шляпу и высокие сапоги, подкованные железом, одинокий путник по-быстрому облачился в свои полотняные шаровары, с огорчением обнаружив, что они порваны именно на том месте, ради прикрытия коего он их и носил. Тогда он положил на прореху ладонь и вежливо откашлялся, собираясь начать светскую беседу с прекрасной незнакомкой.

Увы. Ничего из этой затеи не вышло, ибо как раз в этот момент девушка поднялась, скинула с себя всю одежду и не спеша направилась к ручью. Ее обнаженная фигура, стройная и высокая, светилась в желтых густых лучах солнца, а золотые волосы сверкали так ярко, что на них невозможно было смотреть.

Так что вместо слов изо рта одинокого путника вырвалось лишь жалобное мычание; темные голубые глаза его замутились; он побагровел и шумно задышал.

А прекрасная незнакомка, даже не взглянув в его сторону, нырнула. Да так ловко, так изящно, словно в прошлой жизни была речной богиней. Солнце блестело и переливалось в ее волосах, в хрустальных каплях на ее лице и руках. Она резвилась и плескалась, и в полуденном воздухе звенел ее тихий серебристый смех…

Одинокий путник отвернулся и попробовал восстановить дыхание. Взгляд его случайно упал на брошенные девушкой вещи.

Одежда ее — бархатные штаны, тонкая шелковая рубашка и расшитый алыми цветами жилет — была богатой, но уже поношенной; слой серой пыли покрывал ее сплошь. Под широкополой шляпой лежал лук, рядом колчан со стрелами, а еще раньше одинокий путник приметил на поясе прекрасной незнакомки кинжал в потертых кожаных ножнах.

Он привстал, вытянув шею, осмотрел ее имущество. Свойственное едва ль не с самого рождения любопытство неудержимо влекло его к дорожному мешку девушки, но он успешно поборол в себе эту слабость и снова сел на место. Мысли о напрасно прожитой половине жизни улетучились из его головы. Сейчас он думал о рыжеволосой красавице, явившейся ему среди дня в пыльных и плодородных землях Аргоса. Он так мечтал о любви — может, нынче он нашел ее?

Тень скользнула по нему и мимо. Девушка, нисколько не смущаясь своей наготы, прошла к вороху одежды и вытянула оттуда белую тонкую рубашку мужского покроя. Рубашка была чуть велика ей в плечах, но сие лишь умилило одинокого– путника. Не отнимая ладони от прорехи на шароварах, он встал и учтиво поклонился спине прекрасной незнакомки.

— Далеко ли держишь путь, красавица? — вопросил он сиплым, словно простуженным голосом.

— В Асгалун,— коротко ответила она, застегивая перламутровые пуговицы, в каждой из которых мерцало отражение солнца.

— Кхм… И я туда же…— неуверенно сказал он, ибо до сего мига туда не собирался.— Меня зовут Шон. Назови мне твое имя, а потом…

— Соня.

От природы нежный голос ее был холоден, хотя не суров. Она посмотрела на Шона как на пустое место и равнодушно отвернулась. Видимо, ее не только не волновал вид обнаженного мужчины, но и не интересовало, что он может предложить ей на «потом».

— Славное имя,— улыбнулся он, наконец приходя в себя.— Помнится, я слыхал про одну храбрую девчонку, так ее звали Рыжей Соней.

— Я — Рыжая Соня.

Вот теперь в светлых серых глазах девушки мелькнуло удивление. И тут же ее тонкое лицо, до того похожее просто на красивую маску, чуть оживилось.

— Кто говорил обо мне?

— Араф, купец из Эрука.

— Я его не знаю.

— Зато он отлично знает тебя. Год назад его караван шел в Хоарезм. На середине пути на него напал отряд разбойников и…

— Отряд! — хмыкнула Соня.— Нас было трое. Мы налетели на них как ураган. Глупый купец завизжал и упал в обморок, а охранники бросились наутек, побросав оружие. Клянусь Белом, из дюжины их осталось только четверо, да и те…

— Вижу, ты все же помнишь купца Арафа.

— Я его вспомнила,— нехотя согласилась Соня.

Она снова отвернулась, предоставив собеседнику приятную возможность лицезреть ее спину и гриву пышных золотых волос. Шон усмехнулся. Он успел заметить, как серые глаза ее потемнели, а темно-рыжие брови сошлись у переносицы. Девушка была юна и не научилась еще скрывать свои чувства. Сейчас она явно сетовала на себя за то, что вдруг разболталась с незнакомцем и открыла ему одну из тайн прошлой жизни. Шон готов был поклясться, что таких тайн у нее накопилось уже немало.

— Знаешь, в моем мешке есть хлеб и два куска сыра… Не пора ли нам с тобой закусить перед дальней дорогой?

Соня пожала плечами, однако отказываться не стала. К хлебу и сыру она добавила кусок солонины, пару луковиц и флягу красного вина, так что трапеза получилась поистине королевская. Одно омрачало настроение путешественника: девушка не проронила и слова с того мгновения, как он разоблачил ее маленькую невинную ложь. В прекрасных глазах ее тлел мрачный огонек, а сам взор был подозрительно кроток. О, Митра! Уж не вознамерилась ли она прикончить его как лишнего свидетеля?

Шон перестал жевать и настороженно посмотрел на Соню, но затем вдруг весело расхохотался. Он — бродяга, боец, наконец, взрослый мужчина испугался девчонки? Да он сейчас подавится мясом от смеха!

Подавиться мясом ему не пришлось — хотя бы потому, что в следующий миг бывалому бродяге и бойцу было вовсе не до смеха. Острие кинжала коснулось его горла, причем Соня преспокойно пила вино из фляги и мечтательно смотрела в синее небо. Вид ее был столь невинен, что Шон заворочал глазами: нет ли здесь кого, кто мог бы держать кинжал на его кадыке? Вокруг не было ни души. Только кабан все еще гулял на том берегу ручья, но он точно был вне всяких подозрений.

Неожиданно рука, сжимавшая рукоять, ослабла; лезвие скользнуло по горлу вниз.

— В твоих черных волосах я вижу белую прядь.— Голос Сони заметно смягчился.

— И что? — смог промычать Шон.

— Откуда ты родом?

— Из Аквилонии.

— А твое прозвище…

— Одинокий Путник.

Наконец она убрала кинжал.

— Вот уж никогда не думала, что доведется встретиться с Одиноким Путником,— примирительно сказала девушка, вытирая лезвие о траву, словно бы оно было в крови.— Если б не эта седая прядь…

— Я с ней родился,— пояснил Шон и снова принялся за мясо. Не стоило обижаться на девчонку. В конце концов, не зарезала же она его.

— Прости,— все же догадалась сказать Соня.— Сначала я подумала, что ты из хаков. Я знаю: они шныряют везде. Я видела их в Туране, в Офире и Шеме… Проклятые немедийцы повсюду рассовали своих шакалов.

— Да,— кивнул он,— это верно. Только одно лишнее слово еще не означает, что перед тобой — хак.

— Я же извинилась.— Соня пожала плечами и попыталась виновато вздохнуть — у нее ничего не вышло. Тогда она отбросила со лба рыжую прядь и засмеялась.— А скажи мне, Одинокий Путник, отчего ты столь усердно прижимаешь ладонь к тому месту, кое другие мужчины так и норовят выставить напоказ?

— Шаровары порвались,— буркнул Шон, принимая из рук девушки кувшин с вином.

— Ты мог бы зашить их.

— У меня нет иглы.

— У меня есть. Вот, возьми.

Соня отогнула кружевной воротничок рубашки и вынула из него длинную иголку, на которую были намотаны белые нитки.

Пока Шон зашивал шаровары, орудуя иглой на удивление ловко, девушка сложила остатки трапезы в свой дорожный мешок, туда же затолкала жилет, затем связала за ушки сапоги и вместе с луком и колчаном закинула их за спину.

— Ты и в самом деле идешь в Асгалун? — с сомнением в голосе спросила она.

— Нет,— честно ответил Одинокий Путник и откусил нитку.— Но мне все равно, куда идти. Поэтому я могу сопровождать тебя в Асгалун.

Он вернул Соне иголку, поднялся, отряхнул шаровары. Теперь они стояли рядом и смотрели друг другу в глаза. Он — с улыбкой, она — нахмурив брови, испытующе, будто прикидывала, стоит ли брать его с собой. Все, что ей привелось слышать об Одиноком Путнике, неизменно вызывало в ней уважение и даже восхищение. Говорили, он был храбр и силен как лев; говорили, он был умен и благороден как король; в Туране его проклинали и называли возмутителем спокойствия, а в Гиркании о нем слагали песни и легенды. Соня не могла себе представить, что Одинокий Путник может оказаться молодым еще человеком с добрыми, очень темными голубыми глазами и приветливой улыбкой. Но теперь и она улыбнулась.

— Хорошо, идем.

И они зашагали на восток, к Асгалуну.

* * *

— Ты осторожна,— говорил Шон, пробираясь впереди Сони сквозь заросли колючих кустов.— И мне это нравится. Конечно, нельзя доверять первому встречному, но точно так же нельзя и…

— …не доверять никому,— со вздохом заключила девушка.— Я знаю. Об этом мне говорили мои родители, мои учителя… Но послушай, Одинокий Путник. Ты бродишь по миру много лет; ты повидал многое и многих — так неужели ты никогда не встречался с предательством? Неужели не случалось тебе в ужасе смотреть на друга, что продал тебя за пару серебряных монет? Неужели не приходилось тебе с горечью в сердце спешно покидать таверну или постоялый двор, потому что среди твоих сотрапезников или собутыльников оказался хак?

— Бывало,— отозвался он.— Бывало всякое. По доносу одного такого парня я полгода просидел в подвале туранской темницы. А другой мой добрый товарищ убежал, когда я дрался с десятком разбойников в горах Кофа… О, боги, да когда же кончатся эти кусты?.. Но мне тридцать семь лет, а тебе — едва ли двадцать. Откуда же тебе знать, девочка, что есть предательство?

— Знаю,— сумрачно ответила Рыжая Соня.

Ручей, вдоль коего они продолжали путь, звенел и переливался под солнцем всеми цветами радуги. Половина дня миновала, и сейчас птицы порхали в синей вышине, весело щебеча; ветер зашевелил ветви деревьев и погнзл волны по мягкой траве; из-за горизонта показались облака, стройной цепочкой бегущие прямо к солнцу.

— И все же могу сказать тебе, что верных друзей у меня было гораздо больше. Увы — часто дороги наши расходились, потому что меня влекло в одну сторону, а моего друга — совсем в другую. До сего дня никто не дошел вместе со мной. Я слышал: кто-то погиб в сражении, кто-то пропал бесследно, а кто-то обзавелся семьей и стал добропорядочным землепашцем либо ремесленником… Фу-у, ну вот мы и вышли на ровное место. Погляди-ка, Соня, какая красота кругом.

— Да ну ее к Нергалу,— отмахнулась девушка.— Лучше расскажи мне, как ты оказался в туранской темнице.

— Простая история. Только начало ее в далеких временах. Думаю, в ту пору ты только училась писать буквы.

— Зато теперь я умею писать на трех языках,— сердито перебила его Соня.— Знаешь, Одинокий Путник, не говори со мной, как с девчонкой. Я тоже прошла немало дорог; я опытный боец; я могу выпить три кувшина вина и остаться в своем уме, я…

— Я понял,— скрывая усмешку, кивнул Шон.— И больше не буду говорить с тобой, как с девчонкой.

— Так что за история? — нетерпеливо спросила девушка, подымаясь на холм высотой в человеческий рост. Судя по всему, она не умела долго обижаться; а еще ее спутник заметил, что она явно не умела обходить препятствия — холм торчал на равнине, как бородавка на ровном месте. Сам Шон не полез на него вслед за Соней, а спокойно обогнул его с правой стороны, потратив шагов на десять меньше, чем она.

— Мне было тогда двадцать пять — возраст зрелого воина, каковым я и являлся. Я служил в наемной армии Шема; я был простым солдатом, что не мешало мне иметь множество друзей.

Мы стояли в Асгалуне. В первой половине дня наш десятник заставлял нас сражаться с чучелами. Мы набрасывались на них, как звери на приманку, рыча и сопя, и в несколько мгновений весь доблестный отряд оказывался в пуху и в соломе, а уж прочихаться мы не могли до самого вечера. Это называлось учениями и впоследствии принесло пользу. Какую? Клянусь, с тех пор я запросто могу распотрошить любое чучело, которое только покажется мне подозрительным…

Шон расхохотался. Рыжая Соня, не мучаясь размышлениями о правилах приличия, вторила ему звонким заливистым смехом. Суровая кочевая жизнь сделала ее маленькие ручки крепкими, а теплые серые глаза ледяными, но ведь ей было всего двадцать лет — душа ее давно требовала радости и свободы; легкой походкой шагая рядом с Одиноким Путником, девушка наслаждалась покоем, простором, чистым воздухом и той красотой, которую только что посылала к Нергалу. Гордость, гнев, сокрытые в сердце и бережно там хранимые, забылись в эти прекрасные мгновения. Соня вздохнула освобожденно и повернулась к спутнику, что шел чуть позади.

— А потом? — с улыбкой спросила она.— Когда ты побеждал чучело — что ты делал?

— Потом я учился окружать противника. Мы, парни из отряда десятника Белого Медведя, разбредались по Асгалуну и болтались до вечера, умирая от скуки. Я и мой приятель Сааби обычно шли к восточным воротам и там играли в кости с охранниками. С наступлением сумерек на наших унылых физиономиях появлялось весьма загадочное выражение. Тогда охранники осыпали нас ругательствами и прогоняли прочь: они просто тряслись от возмущения, ибо знали, что сейчас будет. Да, мы важно отворачивались от стола, отказываясь платить, если уже проиграли, затем вставали и удалялись мягкими кошачьими шагами. (Теперь-то я представляю, как смешно мы выглядели тогда.) Мы воображали себя в стане неприятеля — вот мы подбираемся к шатру, где отдыхает полководец, вот мы достаем кинжалы… О, как же вопили и бранились жители славного Асгалуна, когда мы крались по улицам со зверскими рожами и с кинжалами наперевес. Конечно, для них не было тайной, что наемная армия проводит учения, однако, думаю, особенного удовольствия от встречи с нами в темных переулках они не получали.

Итак, мы прокрадывались к зданию, на которое еще днем указывал нам десятник…

— Нетрудно догадаться, что этим зданием непременно оказывался какой-нибудь постоялый двор,— усмехнулась Соня.

— Точно! Так вот, когда сумерки сгущались, постоялый двор уже был окружен доблестными солдатами из нашего отряда. Десятник — а он до поры прятался за углом соседнего дома или за раскидистой липой — давал команду, и… мы с воинственными криками, свистом и улюлюканьем нападали на логово противника. Одни врывались в дверь, другие лезли в окна… Ну, посетители немного пугались, некоторые даже пытались убежать… Хозяин бывал очень недоволен, но потом ему платили за убытки из городской казны, и он на время успокаивался — пока его заведение вновь не становилось предметом наших бурных атак.

— И затем вы гуляли всю ночь?

— Не всю — только половину. Десятник прогонял нас в казарму, едва лишь рассеивалась тьма. Вот и все.

— Нет, Одинокий Путник,— сердито сказала Соня, останавливаясь.— Не все. И не морочь мне голову. Ты обещал рассказать, как попал в туранскую темницу,— вот и рассказывай. Я поняла, что история твоя начинается в те веселые времена, когда ты служил наемником в армии Шема и брал приступом местные постоялые дворы. Что же произошло там?

— Ты проявляешь поистине чудеса проницательности,— пробормотал Шон.— Идем, до ближайшего постоялого двора осталось совсем немного.

— Нет!

Соня топнула ногой и с гневом посмотрела на спутника.

— Воительница! — с восхищением покачал головой Шон.— Ладно. По дороге расскажу… Идем же!

И он пошел вперед, удивляясь самому себе безмерно: с чего вдруг он открылся этой девчонке? Нергал ли его попутал? Или серые ледяные глаза маленькой разбойницы околдовали его?.. Да, было в ней нечто такое, что отличало ее от множества других девиц, коих Шон встречал прежде. Конечно, за четверть дня знакомства он не мог определить, что это было за нечто, однако — и при мысли сей он снова себе удивился — пока он не собирался с ней расставаться, и суть ее истинную думал выяснить позднее…

Он слышал ее мягкие шаги за спиной — она все-таки шла за ним — и улыбался, чувствуя на расстоянии, как она зла сейчас.

— Подойди ближе, Рыжая Соня,— сказал он, не оборачиваясь.— Я хочу поведать тебе, что произошло двенадцать лет назад в городе Асгалуне.

Шон улыбался, но в низком голосе его легко можно было расслышать нотки раздражения. И не подумав отнести сие на свой счет, девушка приблизилась.

— Ну, слушай…

Загрузка...