А. Зеркалов ПИСЬМО ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ «НОВОГО МИРА» С. П. ЗАЛЫГИНУ ПО ПОВОДУ СТАТЬИ В. СЕРБИНЕНКО О СТРУГАЦКИХ

Главному редактору журнала «Новый мир» С. П. Залыгину

Уважаемый Сергей Павлович!

В 5 номере Вашего журнала за 1989 г. помещена статья

В. Сербиненко «Три века в мире утопии. Читая братьев Стругацких». Я литературовед, давно занимаюсь творчеством Стругацких, и сознаю, что появление такой статьи в массовом и самом престижном журнале страны — событие. Много лет наша пресса избегала серьезного обсуждения Стругацких; работа В. Сербиненко — одна из первых обзорный статей, ей предстоит формировать общественное мнение, ибо за ней копирайт «Нового мира». К великому сожалению она представляется мне предвзятой, более идеологической, чем литературоведческой, и выполнен ной, увы, в традициях нашей критики прошедших времен.

Статья открывается резонным утверждением: «Двадцатый век скомпрометировал утопию, как, вероятно, никакой другой». Но вслед за тем читателю дают понять, что вместе с утопией скомпрометированы и Стругацкие. Это доказывается мягко, «эллиптически», но вывод можно сделать однозначный — скомпрометированы, и неподготовленный читатель его, несомненно, сделает.

Проводя свою идею, критик, прибегает к приему Нишце: соединение несводимых идей через метафору и авторский пафос, то есть взамен логического эмоциональным путем. Так ставится знак равенства между утопией как частью идеологии и утопией как литературным жанром. Но если первая действительно скомпрометирована, то в этом есть заслуга, и немалая, утопической литературы — вспомним Оруэлла, Замятина, Хаксли. Смею утверждать, что из советских писателей самую заметную лепту внесли Стругацкие.

Другая существенная деталь: писатели-фантасты чаще всего атакуют утопическую идеологию средствами «антиутопии», разновидности политического памфлета. Антиутопии создавали упомянутые только что писатели, в том числе Стругацкие. Но литература — ради Бога, извините за трюизм — сложная штука. Ее мастера ухитряются ввести горечь и сарказм даже в картины прямой утопии, и Стругацким это свойственно в высокой степени.

В. Сербиненко, разумеется, известны эти общие соображения, он вскользь о них упоминает: «Скрытая ирония, пронизывающая знаменитое произведение… Т. Мора»; «… Сопутствующая утопическим идиллиям… и корректирующая их негативная утопи».

Вскользь, и с эмоциональным сдвигом, говорящим читателю, что к творчеству Стругацких сказанное не относится. Ибо задача В. Сербиненко — показать, что они не утописты, а идеологи, что их книги есть «предназначенные к исполнению идеологические инструкции». Дела не меняет характеристика, данная Стругацким в преамбуле статьи: писатели «с поразительным упорством и изобретательностью подвергали испытанию» на прочность «утопические идеи». Слова-то верные, но в основном тексте работы доказывается обратное: Стругацкие пропагандируют один, при том одиозный с точки зрения критика, пакет утопических идей. Этот комплекс идей В. Сербиненко определяет, опираясь на понятие, данное Вл. Соловьевым: «внешний общественный идеал» /внешний по отношению к личности/. Затем он выводит формулу обвинения: «Превращение утопической мечты во «внешний общественный идеал», требующий «переделки» мира и человека, в сущности, означает отрицание самой мечты. Рождается идеологическая схема, под покровом научности программирующая и расчерчивающая «светлое будущее».

С этим обвинением нам и придется разбираться, но прежде несколько слов об отсылке к Вл. Соловьеву. Не совсем корректно прибегать к авторитету философа, фундаментальный труд которого незнаком читателям — разумеется, не по их вине. Я имею в виду работу «Оправдание добра. Нравственная философия», в которой Вл. Соловьев выступает как утопист, предлагающий идеальную модель будущего российского общества — модель, во многом опиравшуюся на современные ему социальные науки и, что для нас существенней, по нескольким важным социологическим положениям совпадающую с этикой Стругацких.

Дальше мы к этому вернемся.

Итак, каким же образом Стругацкие создают «идеологическую схему, программирующую и расчерчивающую»? Ответ: «Они риск нули рискнули предложить свой вариант реализации советской утопии образца 60-х годов, дав достаточно широкую и связную картину жизни при развитом коммунизме — в XXI и XXII веках».

Все верно, однако у Стругацких картину эту создают несколько книг, а В. Сербиненко на деле ограничивается сардоническим разбором детской повести «Стажеры», посвятив ей огромный по масштабам статьи — раздел.

Позволю себе отвлечься для риторического вопроса: как бы Вы отнеслись к автору, предложившему статью о социальной прозе А. Рыбакова, и уделившему основное внимание «Кортику», поменьше — «Водителям», и совсем по чуть-чуть «Тяжелому пес ку» и «Детям Арбата»? Или другой вопрос: допустимо ли, разбирая прозу советских писателей за 30-тилетний период, не соображаться с их бесчисленными конфликтами с издательства ми, цензурой, с необходимостью зарабатывать себе на хлеб, в конце концов?… Но это делает Ваш автор. Он безоглядно громит единственную «хлебную» книгу Стругацких — одну из 25-ти /для меня под вопросом еще «Отель у погибшего альпиниста» /.

Писатели, действительно, согласились на требования издателей — дать «настоящую» коммунистическую утопию, пропаганду и контрпропаганду. И хотя это все равно добрая книга, как-то неудобно читать об идеализированных советских людях, о гнусных и пьяных узниках капитала и прочем. Разумеется, что на писано пером, не вырубишь топором, но мне было бы неловко так расписывать грехопадение серьезных социальных писателей, как это делает критик. И, чтобы ударить больней, именно «Стажеров» сравнивать с городскими повестями Ю. Трифонова.

Но таким образом он обходится без минимального серьезного обсуждения «широкой и связной картины» утопии Стругацких. Он вообще не затрагивает единственную полностью утопическую вещь «Полдень. XXII век» и утопические фрагменты в вещах «укосмического цикла»: «Трудно быть богом», «Обитаемом острове», «Парне из преисподней», «Жуке в муравейнике» — то, что он, очевидно, имел в виду, говоря об «особом мире» Стругацких. Так вот, я опасаюсь, что этот мир оставлен за бортом намеренно, ибо он — в противоположность отколовшимся от него «Стажерам» — не снабжен никаким «внешним общественным идеалом». Он раскрывается не через показ общественных институтов, но только через межчеловеческие отношения, как бы «изнутри» людей. Стругацкие видят человека будущего удиви тельно доброжелательным, творческим и, в общем-то, мало интересующимся идеями, выходящими за круг нравственных и творческих проблем. Ему никто ничего не навязывает; в этом мире есть лишь один абсолютный ОБЩЕСТВЕННЫЙ императив: «не убий».

Этого императива как бы не замечает В. Сербиненко, когда пишет о «Трудно быть богом» и «Жуке в муравейнике» /этим философским книгам, вместе взятым, уделено меньше места, чем «Стажерам» /. Он походя отмечает, рекомендуя героев «Трудно быть богом»: «Им очень хочется не нарушать гуманистические табу, что так просто в идеальном мире Утопии и так сложно за ее пределами». Странно это читать, очень странно… Суть всей вещи и трагедия ее героя, Антона-Руматы в преступном хотя и понятном по-человечески — НАРУШЕНИИ АБСОЛЮТНОГО МОРАЛЬНОГО ЗАКОНА. Ироническое словосочетание «гуманистическое табу» применительно к запрету на убийство пускает в ход человек, объявивший себя последователем великого гуманиста Вл. Соловьева.

Вот очень короткий конспект «Трудно быть богом». Под видом фантастической средневековой страны Стругацкие дают гротескное изображение нашей страны сталинского периода. В момент действия там правит временщик, которому дано многозначительное имя «Рэба» /в оригинале было «Рэбия», редакторы попросили сделать намек менее явным/. Он свирепо и планомерно уничтожает ученых и поэтов, учреждает собственную «серую гвардию», превращает обсерваторию в пыточную тюрьму; душит остатки свободы, сохранившиеся в средневековом королевстве.

В этот ад земной внедрен резидент Утопии, историк Румата /он же Антон/. В его распоряжении огромное могущество XXII века, но здесь оно бесполезно. «Утопийцы» Стругацких решительно отвергают любое вмешательство в исторический процесс: «нельзя лишать человечество его истории», — так и сказано в книге, прямыми словами. /Цитирую кредо В. Сербиненко: «общественные идеалы… не отрицающие… прошлого и настоящего истории»./ Есть и объяснение практически-конкретное: вторжение в ход истории оборачивается большой кровью; это и сказа но словами, и показано образно.

Другая проблема — человеческая, личностная. Антон пони мает что обязан остаться в стороне, но это ему невыносимо, он говорит: «Сердце мое полно жалости». И все же он бездействует. Убивают и пытают его друзей, бьют до полусмерти его самого, но он терпит до последнего и лишь в приступе отчаяния с боем идет во дворец и убивает палача Рэбу.

Еще раз: главная тема «Трудно быть богом» Абсолютно ясна и четко сформулирована. Вмешательство и исторический процесс — «утопизм» — недопустимо.

Идея, как легко заметить, прямо отвергающая то, в чем обвиняет Стругацких В. Сербиненко. Естественно, об ее присутствии в книге он умалчивает. А над личной трагедией гуманиста он, грустно сказать, глумится — «соблюдая при этом известный порядок», как один из героев Сарояна. Правда, герой этот плакал от жалости к людям, но каждому свое… Сначала критик говорит, что «Антону… и другим героям придется еще не раз «пожалеть» о несовместимости гуманистических запретов с эффективной и молниеносной «помощью». Тут сразу вопрос: почему иронические кавычки у прекраснейших слов в человеческом лексиконе — жалость и помощь? Кому из порядочных людей не хочется помочь страдальцам, кому не унизительно сознание собственного бессилия? Иронический тон надо как-то объяснить, и это делается простейшим образом: Антон — бессмысленная пустышка. В. Сербиненко пишет: «Романтический герой и не заметил, что… он оказался способным на предательство… «похотливой кошки» — доны Оканы». Ну, это сказано недостаточно сильно: Антон виновен в ее гибели, но критик почему-то забыл о страшном раскаянии героя, из-за которого он едва не сошел с ума, о психической ошибке, послужившей одной из причин заключительной трагедии — прорыва с обнаженными мечами в убежище дона Рэбы.

Этот поступок обезумевшего, потерявшего над собой власть человека критик трактует совсем уже странно. Приходится заподозрить, что он не прочел книгу до конца — иначе он не мог бы написать: «Право на убийство ему было предоставлено вполне буднично — высшим земным начальством в лице дона Кондора: «Убить, физически убрать…». Дон Кондор не «начальство», а старший товарищ; он не предписывает Румате убийство — да и по тексту так «Тебе НАДО БЫЛО убрать дона Рэбу» /выделено мной — А.З./. Кондор упрекает Румату за преданность императиву «не убий» в прошлом, когда было еще не поздно ПРЕДОТВРАТИТЬ кровопролитие, убив Рэбу.

Уместно задать В. Сербиненко вопрос: как он относится к тому, что прототип Рэбы Берия был расстрелян прежде, чем он успел восстановить сталинизм в ухудшенном, если можно себе такое представить, варианте? И не спрашивал ли он себя, с тоской и горечью, почему никто из старшего поколения не имел мужества убить Сталина во-время?

Да, вот еще что: этот вопрос Кондора вызывает у Антона возмущение, у его друга Пашки — тем более… Но В. Сербиненко непреклонен. Он уверяет нас, что «Антон-Румата не задумывается». Не только о доне Окане, но и о том, что в этой ситуации «остаться человеком очень трудно». Боже мой, да об этом он только и думает! Главное, что его угнетает: средневековье засасывает его, он вынужден выдавливать из себя «благородно го подонка» … И вопреки всему тексту книги критик подводит нужный ему итог: «Отсутствие элементарной независимости мысли неотвратимо оборачивается для героя подчинением, самым что ни на есть прямым и грубым. Полубог Румата — почти уже идеальный винтик набравшего космические обороты механизма Утопии». Правильно — идеальный винтик; верно — механизма Утопии; вопрос — какой Утопии. Не той, которую сочинил за авторов В. Сербиненко, в которой царит дурной общественный идеал, А той, которую изображают Стругацкие. Антон — «винтик» /сохраним этот одиозный термин/ милосердной системы, ибо следует закону милосердия до предела своих возможностей.

Он обретает то, что критик называет «элементарной независимостью мысли», когда выходит из Утопии в реальность и начинает убивать, и Утопия не может принять его обратно — его руки видятся ей окровавленными.

Подмены совершенно удивительные мы находим в разборе другой философской повести, «Жука в муравейнике». Подмены и беглость: весь анализ 25 строк! Назвав поле действия «прекрасным новым миром» — аналогия понятна, — критик передает все содержание книги таким прокурорским периодом: «Профессиональный убийца, шеф службы безопасности Рудольф Сикорски «… никогда не обнажал оружия, чтобы пугать, грозить… только для того, чтобы убивать»/ уничтожает «своего», Льва Абалкина, подозревая в нем опасного и враждебного чужака».

Просто, как выстрел в затылок… На деле тема «Жука…» та же, что и «Трудно быть богом»: предел действия нормы «не убий». Стругацкие ставят мысленный — художественный — эксперимент: на одной чаше весов помещена судьба всей Земли, на другой — одна-единственная жизнь /Льва Абалкина/. Весы идеально уравновешены, ни герои, ни читатель не знают, действительно ли Абалкин есть бомба замедленного действия, могущая уничтожить земную цивилизацию. Боюсь, что в наши дни его судьба была бы решена быстро и круто, но в «механизме Утопии» «винтики» мыслят по-другому. Несмотря на то, что «профессиональный убийца» Сикорски в полной мере представляет себе меру опасности, он сохраняет жизнь живым бомбам, когда они еще не люди, а человеческие зародыши, и с тех пор оберегает их, охраняет от непосвященных их секрет. Милосердие не покидает его до последней секунды — всей истории 40 лет, из них 30 Сикорски знает, что вместе с людьми-бомбами могущественная иная цивилизация подбросила на Землю некие устройства, «детонаторы», добравшись до которых, подкидыши, возможно, начнут свою страшную работу.

Деталь, достойная внимания: Сикорски не может уничтожить «детонаторы» — и не может спрятать машинки в свой сейф. «Де тонаторы» попали в музей, а по закону никому, «ни частным лицам, ни Мировому Совету, ни даже господу богу» экспонаты «из любого Музея на Земле» не выдаются — приходите и изучайте на месте… Может быть, В. Сербиненко помнит о судьбе НАШИХ музейных сокровищ. Может быть, прочитав повесть внимательно, он воздержался бы от саркастического вопроса: «…Где, в каком спецхране содержатся «неисчислимые духовные» сокровища Утопии Стругацких».

Итак, 40 лет «контрразведчик» Сикорски несет на своих старых плечах бремя мучительной тревоги — ужасно представить себя на его месте… И тут на сцену выходит Абалкин. Он без предупреждения покидает инопланетную службу и тайно возвращается на Землю. Перед этим при непонятных обстоятельствах гибнет его врач, посвященный в секрет. Дома Абалкин с неистовым напором пытается вызнать тайну своего происхождения и, главное, стремиться прорваться в Музей, к «детонаторам». Но, пока возможны хоть какие-то ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ объяснения его поступков, Сикорски его щадит. Выстрелы раздаются только тогда, когда Абалкин берет «детонатор» в руки.

Об этой трагедии ответственности критик сообщает нам так: «ГИБНЕТ ПО ПЕРВОМУ ПОДОЗРЕНИЮ, что он агент Странников, Лев Абалкин» /выделено мной — А.З./.

Но это еще не все. Даже в такой отчаянной ситуации Стругацкие не оправдывают Сикорски полностью, этические весы еще качаются. Герой-рассказчик Максим Каммерер считает убийство напрасным. Этого В. Сербиненко опять «не замечает» и пишет туманно: «Максим… не удовлетворен положением де в Утопии, ему по-человечески жаль Абалкина… но выхода герой не видит». Неправда, видит, и выход этот очень прост — не убивать даже во имя спасения Земли. Видит и ДЕЛАЕТ: пытается спасти Абалкина, но физически не успевает. Сикорски и Максим олицетворяют ПРОБЛЕМУ ЭТИЧЕСКОГО ВЫБОРА самого высокого ранга.

Для них нет вопроса, допустимо ли убийство «человеческое» /Вл. Соловьев, чуть дальше мы к этому вернемся/. Вопрос иной и мучительный: допустимо ли убийство одного для сохранения всех — даже в крайних, сверхчеловеческих обстоятельствах?

Стругацкие поставили этот вопрос перед нами — не «утопийцами», своими современниками, и когда! В середине 1979 года.

У нас смертная казнь присуждалась за многие деяния, в том числе за «валютные операции» и хищения государственной собственности. До входа наших войск в Афганистан оставались считанные месяцы. Потихоньку реабилитировался палач Сталин.

Нет, Стругацкие не создавали «рационалистическую программу» некой Утопии, в которой «целесообразность стала… высшим законом» — как пишет критик, не отрицали «во имя рационально-фантастических планов прошлого и настоящего истории». Они выполняли традиционный долг русских писателей, «призывая милость», как сказал Пушкин, восставая против дурной целесообразности, которая их окружала. Горько и признаться, страшно видеть, что их обвиняют в том, против чего они нас предупреждали.

Но вернемся к теме. Вл. Соловьев писал в «Оправдании добра»: «Насилие в нашем мире бывает трех родов: 1/ насилие ЗВЕРСКОЕ — которое совершают убийцы, разбойники, деторастлители; 2/ насилие ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ, необходимо допускаемое принудительною организацией общества для ограждения внешних благ жизни, и 3/ насильственное вторжение внешней общественной организации в духовную сферу человека с лживой целью ограждения внутренних благ — род насилия, который ВСЕЦЕЛО определяется злом и ложью, а потому по справедливости должен быть назван ДЬЯВОЛЬСКИМ». Философ не поддался соблазну абстрактных рассуждений о недопустимости любого насилия и выделил «человеческое, необходимо допускаемое». О мере этого насилия и писали Стругацкие в обеих обсужденных выше повестях, и подняли планку очень высоко — именно на утопический, недостижимый сегодня уровень. Так они обозначили свою гражданскую позицию, свое отношение к морали нашего общества.

В. Сербиненко эту позицию вообще не затрагивает, как бы не замечает ее — надеюсь, нет нужды объяснять, почему такой метод суженного взгляда в литературоведении не допустим. Как бы опасаясь, что затронуть тему все-таки придется, он полностью игнорирует роман «Обитаемый остров», антиутопию — то есть вещь, входящую в объявленную им номенклатуру произведений. Игнорирует не по недостатку места: его хватило на разбор первой, ученической вещи Стругацких «Извне», и второй, тоже ученической — «Страны багровых туч», и, как уже говорилось, на разгром «Стажеров». Так вот, «Обитаемый остров» роман-предупреждение, из той же семьи, что «Мы» Замятина и «1984» Оруэлла. Там Стругацкие обратились к теме «дьявольского насилия» над духом применительно к нашему обществу сталинских и отчасти хрущевских и брежневских времен. Они изобразили мир одураченных людей, в головы которых непрерывно, круглые сутки /это не метафора/ вбиваются восхищение властями, ненависть к инакомыслящим, ненависть к другим странам. Вбиваются отвратительные — прошу прощения за повторы «внешние общественные идеалы». Работа поставлена с дьявольским размахом и изощренностью — именно по-дьявольски, другого слова не подберешь. Роман этот чудом проскочил в набор а может, и не чудом, а благодаря несерьезному отношению властей к фантастике — литература-де второго сорта, что с них взять?

В «Обитаемом острове» снова появляется делегат от Утопии в прошлое; в истории, но не в древнюю, как было в «Трудно быть богом», а в наше время. Он вступает в борьбу уже не со «зверским насилием» как Антон-Румата, а с «дьявольским насилием», со «злом и ложью» /Вл. Соловьев/ и уничтожает систему оболванивания людей. Очень важная деталь: он делает это, зная, что идет навстречу возможным опасным общественным последствиям — но идет, ВОПРЕКИ «расчетливому практицизму» и «рационалистическому культу знания». Его ведут милосердие и жалость, те же самые милосердие и жалость. Никак нельзя было критику затрагивать этот роман — вынужденно бы он сам себя опроверг.

Хотя — кто знает? Он не отказался от анализа «Улитки на склоне», еще одной антиутопии Стругацких; обсудил ее моральные аспекты — добросовестно и, надо добавить, проницательно.

Но при том опят ни слова не сказал об острейшей злободневной вещи сохранившей силу и сейчас, 24 года спустя после написания. Ни слова о беспощадной пародии на бюрократию, о картинах гибели природы, о призраке тирании, висящем над нами. Упущение вроде бы не очень заметное, но оно дает критику возможность перепрыгнуть через логику. Резюмируя главу об «Улитке…», он уверенно сообщает, что ее герой Кандид не похож на героев других произведений, ибо он «не пожелал примкнуть к «стажерам», не приемля их безоговорочное и фанатическое «служение» будущему». Ну, мы разобрали, каковы они на самом деле, и вроде бы поняли, что они ничему не служат «безоговорочно и фанатично» кроме добра, и что все они — цитирую отзыв В. Сербиненко о Кандиде — стремятся «в меру своих сил… помочь медленно ползущей улитке человеческого прогресса». Но их нравственная и интеллектуальная самостоятельность заметны лишь тогда, когда их не в эзоповом контексте инопланетной жизни, а в контексте земной истории, ее сегодняшнего дня.

Когда берем за начало отсчета «прошлое и настоящее истории», как и предложил критик в первых абзацах своей статьи /и сей час же об этом забыл/. Лишь тогда можно увидеть, что в самых «розовых» своих вещах и фрагментах, даже в злосчастных «Стажерах», Стругацкие не проповедуют «казарменный коммунизм» в чем полуоткровенно обвиняет их критик, — а отвергают его категорически. Они коммунисты по убеждению, но видят коммунизм не сталинским или брежневским, не идеологическим; не «внешним» по отношению к человеку, а «внутренним» — свободным сообществом хорошо и умно воспитанных людей, доброжелательных, добропомощных.

Поэтому их годами не публиковали; поэтому «Улитка…» едва проскочила в печать — двумя разрозненными выпусками — и сейчас же подверглась яростным атакам /заступился только «Новый мир» 1968 года/. Поэтому «Гадкие лебеди» оставались под запретом 20 лет, «Пикник на обочине» ждал книжной обложки 8 /или 10/ лет и вышел вначале искалеченным редакторами, и снова был «закрыт» особым решением Госкомиздата… Больше 10 лет лежал «в столе» «Град обреченный», «Обитаемый остров» искалечили при редактуре и так он живет до сей поры. этот печальный перечень можно бы продолжить, но пора вернуться к В. Сербиненко.

До сих пор обсуждалась первая часть его статьи, где он восстает против рационалистического подхода к истории вообще и против коммунистической утопии в частности. Сколь мне ни чужда такая позиция, я могу ее понять. Беда его, как мне представляется, в том, что для него «рационализм» и гуманность по определению взаимоисключающие понятия. Стругацкие же полагают, что гуманность должна сочетаться с разумом, так же как «вера и мечта» /В. Сербиненко/. Посему критик и относится к писателям как к своим идеологическим противникам, а в таком споре от подтасовок очень трудно удержаться, ибо идеолог стремиться опорочить все идеи противника и лишить его самого внутренней опоры. /На это свойство идеологии 60 лет назад указал К. Маенхейм в работе «Идеология и утопия» /.

По «правилам» такой игры он во второй части статьи приписывает Стругацким некий вариант своих собственных воззрений, чтобы разбить противника окончательно.

Стругацкие обвиняются в искании магического чуда, волшебной всеобщей панацеи. Иными словами — в «вере и мечте». Вопрос, как это сочетается с «тотальной расчетливостью, критик улаживает с помощью нескольких силлогизмов, которые я, при бегая к его же терминологии, назвал бы магическими пассами.

Шаг первый: шуточную сказку-памфлет «Понедельник начинается в субботу» и очень злой памфлет «Сказку о тройке» критик объявляет мистическими произведениями — замечая при том, что «серьезные» фантасты обладают отличным чувством юмора». /Крошечная, но показательная деталь — кавычки у слова «серьезные». К чему они? Показать, что Стругацкие не серьезные писатели? А чего ради тогда тратить на них энергию и чернила?/

Когда я прочел пассаж о мистических сказках, то поначалу пожал плечами и подумал, что серьезному — без кавычек — критику как-то неприлично не знать азбучную истину: смех несовместен с черным, готическим напряжением мистицизма, он всегда побеждает — на карнавале черт напяливает шутовской колпак. Тут мне и напомнил, что речь идет не о литературе с ее законами, а об идеологическом штурме с его обычным беззаконием, напомнили таким высказыванием: «Жажда… чуда — это своего рода «несчастье» рационалистического сознания». Подразумевается, что если герои сказок рационалисты, мы обязаны принимать сказочные чудеса всерьез.

Но давайте всерьез разберемся, каков смысл метафоры: «несчастье рационалистического сознания». Жажду чуда и ожидание чуда обычно считают фундаментальной основой веры, религии — иррационального сознания вообще. Надо ли понимать В. Сербиненко так что рационализм несчастным путем переходит в религию? Подобную трактовку можно бы обсуждать; например, в начале века много говорили о марксизме как религии /А. В. Луначарский и другие/ Но очередным ходом доказывается иное: рационализм провоцирует «идеологи оккультного типа», «оккультный мистицизм», «теософию и антропософию» — словом, скатывается к Елене Блаватской. Доказательства? А очень просто: рационализм существует с античных времен — и «идеологии оккультного типа» с тех же времен; рационализм достигает расцвета в XX веке — тут же появляются Блаватская и прочие.

Поставлена еще одна ловушка на простаков, устроенная известным уже способом: объективная информация утаена, зато дана подтасованная, выставленная в нужном порядке. Дадим не обходимые комментарии. Оккультизм фундируется на ИРРАЦИОНАЛЬНОЙ вере, на той же почве, что и все официальные, т. н. конфессиональные религии. Он — как бы ветвь религиозного сознания, поэтому он постоянно возникал в умах, соперничая с конфессиональными верованиями. Выводить его из рационализма просто наивно — еще более наивно, чем христианство из самого оккультизма, что можно сделать, следуя «логике» В. Сербиненко — мол, поскольку оккультисты появились прежде христиан, то…

Но зачем критику понадобился оккультизм? Как мне кажется, чтобы провести границу между своей «верой и мечтой» и верой в человека, так заметной у Стругацких. Мистические верования вкладывают чудотворение в руки человека /при помощи демонов/, христианство утверждает чудо как прерогативу Бога. По этому конфессиональные церкви отвергают оккультизм и магию как оружия дьявола — такова догматическая сторона дела. Было бы неумно, тем не менее, считать В. Сербиненко узким догматиком. Христианство нового времени отвергает мистицизм по этическим причинам — о них писал в своих работах — и эссе, и детективных рассказах — католик Г. К. Честертон. Логическая цепочка примерно такая: христианство — основа европейской этики; вера в магию уводит человека от этой истинной этики, заставляет делать ложный нравственный выбор. В этом смысле магия — орудие дьявола.

Мы уже видели, что В. Сербиненко обвиняет Стругацких в пропаганде жестокости, бесчеловечности и прочего. теперь нам дают понять, что они в некотором роде служат дьяволу; не случайно в статье начинают мелькать обороты: «дьявольская личина», «козни нечистой силы», «сатана собственной персоной», «зверь» /эфемическое именование сатаны/. Это не традиционный метафорические обороты, а окончательная оценка, закономерно вытекающая из полускрытой логики критика. Расчет его точен и безошибочен: пусть лишь малое число читателей, разбирающихся в теологии, поймет его эллипсы. Для широкого читателя вокруг слова «оккультный» висит некая зловещая аура; кое-кто, наверное, слышал, что масоны балуются такими вещами, что древнееврейская каббала тут замешана — вот и заключит человек, что со Стругацкими неладно… Обвинение в мистицизме или в вере в магию такого действия бы не возымело, посему ударный термин: «оккультизм» …

В критической статье нельзя просто так взять и обвинить; выйти с плакатом, как на митинге. Требуется связать обвинение с художественными текстами, и это делается достаточно фундаментально. Западная «мистическая фантастика» выливается в один бочонок с «научной» и перемешивается; затем землянам, героям космической фантастики Стругацких приписывается роль жестоких богов /то есть дьяволов/; на последнем этапе космические пришельцы Стругацких объявляются дьяволами напрямую.

Оставим в стороне первую повесть Стругацких «Извне» и «Пикник на обочине»: в их анализе В. Сербиненко не пошел дальше туманных рассуждений о «мистически-оккультной атмосфере»; отсылки к книге «За миллиард лет до конца света» и к «Хромой судьбе», данные в этом разделе статьи, вообще не от носятся к теме. Обратимся к анализу «Гадких лебедей», реши тельно доказательному, по замыслу критика.

Цитирую: «…В «Гадких лебедях» пришельцы откликнулись на мольбы вконец изуверившихся в собственных силах землян» это первая фраза разбора.

И это же — домысел чистой воды, ибо в «Гадких лебедях» нет ни признака пришельцев, ни намека. Есть ИНТЕЛЛИГЕНТЫ; в терминах В. Сербиненко я, возможно, назвал бы их рационалистами. Но насчет пришельцев не ошибется ни один читатель: человеческая сущность «мокрецов» много раз и с предельной ясностью подчеркнута в книге.

Подмена воистину шокирующая; цель ее очевидна — выстроить последовательность: интеллигенты — рационалисты — дьяволы. С другой стороны, добравшись до этого фокуса с текстом, я и предположил, что главная цель В. Сербиненко — опорочить Стругацких в глазах миллионов читателей «Нового мира».

Судите сами: «Гадкие лебеди» с 1966 по 1987 год были под абсолютным запретом. За чтение и хранение книги в издании одиозного «Посева» можно было поплатиться; читали ее единицы. В 1987 году ее дал рижский журнал «Даугава», небольшими кусками во многих номерах, тиражом около 35000 экземпляров.

Вопрос: какой процент читателей «Нового мира» мог прочесть роман? Делим тиражи один на другой и получаем ДВА ПРОЦЕНТА без учета того, что «Новый мир» наверняка проходит через большее число рук, чем «Даугава», и что основной тираж этого журнала оседает в Латвии. Еще вопрос: как обязан поступать добросовестный критик в подобном случае? Перед разгромом этики романа? Надеюсь, ответ ясен: дать короткий конспект содержания.

Разумеется, В. Сербиненко этого не делать. Он уделяет книге сотню строк, преисполненных экспрессии, не дающих даже приблизительной информации о содержании, но «сокрушающих», как только что было сказано, нравственное содержание книги.

«Этическому принадлежит существенный примат в содержании» «конституитивном моменте» произведения, писал М. М. Бахтин. В. Сербиненко манипулирует умами читателей, для которых содержание, то есть ЭТИКА ПРОИЗВЕДЕНИЯ — тайна за семью печатями. Так поступали известные нам критики, когда громили неизданного «Доктора Живаго». Там был нуль процентов риска, здесь — полтора-два, сойдет …

Попытаемся восполнить пробел. В «Гадких лебедях» переплетаются две темы. Одна аллегорическая: в некой стране люди высочайшего творческого накала становятся уродами, отвратительными на вид «мокрецами». Они меняются и внутренне, они не нуждаются в земных радостях, зато умирают, когда их лишают чтения. Их ненавидят и преследуют ура-патриоты и фашисты, их заключают в особом сеттльменте — но военно-промышленный комплекс эксплуатирует их творчество. Это тема трагедии интеллигенции, в разных аспектах соприкасающихся с нашими реалиями. достаточно вспомнить об институтах-«шарашках» Берии, о судьбах ученых, писателей, художников, подвергнутых остракизму. Как бы в напоминание о таком аспекте темы, Стругацкие поручили роль главного героя /и героя — наблюдателя/ ссыльному писателю Баневу, имевшему неосторожность поссориться с «господином президентом». Последний очень похож на Хрущева, а сам Банев — на В. Высоцкого.

Параллельная — нет, все-таки основная тема — дети. Проклятая тема, уже века терзающая мыслящих людей: как сделать, чтобы дети были лучше нас? Как РАЗОРВАТЬ ЦЕПЬ, чтобы им не передавались наши заблуждения и наши пороки? Тема действительно утопическая, в любой серьезной утопии она присутствует; когда-то и Стругацкие дали свою модель разрешения — воспитание вне семьи. Но это именно в утопическом будущем, когда создастся корпус достойных воспитателей, а что делать сейчас, сегодня? Положиться на школу, которая должна растить этих будущих воспитателей? Но там тоже МЫ; Стругацкие демонстрируют это одним штрихом: директор гимназии распутничает вместе с господином бургомистром, и тот кричит ему: «Эй, гимназия, застегнуться забыл!» — в смысле застегнуть брюки.

Так что делать? Положиться на веру и церковь? Скоро 2000 лет от Рождества Христова — проклятый вопрос все снимается. Но ведь невыносимо, выйдите на улицу, послушайте, как и о чем говорят наши дети; спросите, что они читают — по большинству ничего они не читают… Нынешнее отественное безбожие виновато? Перечитайте вопль Достоевского о детях, или всего Чехова — под сенью сорока сороков писали… Проблема мировая, на улицах протестантско — католического и иудейского Нью-Йорка те же дети, что в Москве. Неужели мы должны ждать еще века?!

Стругацкие не социологи и не проповедники — художники.

Они не предлагают панацей, а ставят нас перед проблемой, которая мучит их — если судить по всему их творчеству — невыносимо. Они хотят, чтобы мы, читатели, осознали важность проблемы и начали что-то делать, начав со своих детей. Чтобы лучшие из нас меньше думали о радостях земных, оставили служение техническому прогрессу и пошли служить детям, как де лает их герой космолетчик Жилин. Они не читают нам лекций, как поступил бы утопист, не произносят проповедей. Они «просто» соединяют обе темы: могущественные супер-интеллектуалы устраивают для детей отдельный мир, а сами умирают; ИХ НАЗНАЧЕНИЕ ВЫПОЛНЕНО.

В застойный омут нашего воображения Стругацкие бросают взрывчатку — не идею, а образ: «мокрецы» уводят НАШИХ детей, дети идут за ними радостно, и они правы, ибо мы иного не заслужили… Они идут за теми, кто лучше нас, чище, умнее, образованней. И может быть, невозможная экстремальность та кого образа заставит нас осознать отчаянность ситуации. Это же страшно бесчеловечно — но Боже мой, как скверна должна быть наша жизнь, чтобы умные и самоотверженные люди пошли на такое страшное свершение… «Они ушли потому, что вы им ста ли окончательно неприятны… Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших семей и вашего государства». Это говорит толпе несчастных родителей Голос; слушайте его, и у вас захолонет сердце. Это — главное, потом вы поймете, когда вернетесь из мира книги к своим детям.

И сделав все, чтобы мы поняли, Стругацкие дают нам еще один урок: полагайтесь только на себя, не ждите панацеи, ибо УТОПИЧЕСКИЙ ВЫХОД БЕСЧЕЛОВЕЧЕН. Писатель Банев, «другое я» Стругацких, говорит детям: «Разрушить старый мир и на его костях построить новый — это очень старая идея. И ни разу пока она еще не привела к желаемым результатам. То самое, что в старом мире вызывает особенное желание беспощадно разрушать, особенно легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости, беспощадности, …становится хозяином в новом мире и, в конечном итоге, убивает смелых разрушителей… жестокостью жестокость не уничтожишь».

Об этом и не желает сообщать своим читателям В. Сербиненко. Неловко выйдет: объявляя свое кредо, он цитировал Вл. Соловьева: «… Тот, кто подчиняется «внешнему общественному идеалу» и берет на себя право «действовать и переделывать мир по-своему, такой человек, каковы бы ни были его внешняя судьба и дела, по самому существу есть убийца: он неизбежно будет насиловать и убивать других и сам неизбежно погибнет от насилия».

Повременим, однако, с комментариями. Банев, как и Стругацкие, не проповедник, а художник. Своей утопии у него не, он даже не прогрессист: «Для меня прогресс — это движение к состоянию, когда не топчут и не убивают», говорит он. Поэтому он сочувствует всем людям, кроме ура-патриотов и фашистов. Он любопытен как негритенок — без этого он не был бы выдающимся писателем. Его вердикту недостает решительности на первый взгляд; он вообще кажется непоследовательным в по ведении: помогает «мокрецам», которым не доверяет. На деле это понятно — его ведет творческая любознательность, чувство справедливости и, как он сам говорит, «ирония и жалость». Но в финале он решает твердо и окончательно. Пройдясь по новому миру, построенному «мокрецами» для детей, он думает: «…

Все это прекрасно, но вот что, не забыть бы мне вернуться».

Этим кончается книга.

Напомню, как обошелся с этим сюжетом — С ЭТИКОЙ Стругацких — критик. В его изложении «мокрецы» — не мыслящие и самоотверженные люди, ученые, а дьяволы. Они, эти «злые духи», реализуют «старую утопическую мечту о чистых, юных строителях «нового мира» — которая, оказывается, «навязчиво преследовала» Стругацких. Путем таких эволюций трагическая проблема будущего, воплощенного в детях, рекомендуется читателям как дьявольское измышление, как «утопизм, в своих претензиях на будущее окончательно теряющий человеческие черты». Пере читайте этот неуклюжий период — какая отвратительная, сектанская злоба!..

Но в сторону эмоции. В. Сербиненко обманывает читателей еще и еще, изображая Банева легкомысленным дурачком, уверяя нас, что он /Банев, не критик/» путает зверя с мадонной», что жестокой сути происходящего он не видит — то есть «новый мир» НИКЕМ В РОМАНЕ НЕ ОПРОТЕСТОВАН. Таким вот образом критик дает себе право объявить — не совсем в лоб, плавным эллипсом — что Стругацкие взирают «на человечество как на досадную помеху, еще более равнодушно и зло, чем это могли бы сделать сами чужаки-пришельцы» Такая вот квинтэссенция ОГОВОРА.

И как обычно, ни слова о гражданском накале «Гадких лебедей» о зарисовках-предупреждениях, о зловещих, знакомых фигурах — куда более зловещих, чем любые «мокрецы». Но умолчание иногда бывает опасно: начинаешь сам забывать анализируемый текст. Критик не заметил, что подхватил лексику персонажа, которого сам назвал «фашистом-интеллектуалом», и вслед за ним презрительно окрестил Банева «свободным художником» …

На этом кончим. По Стругацким выпущено еще порядочно дроби, но вся она — или почти вся — из того же материала. Надеюсь, меня не заподозрят в том, что я опротестовывал убеждения В. Сербиненко, его неприятие любой утопии. Свобода совести превыше всего. Утопии воистину зарекомендовали себя не лучшим образом — я имею в виду социальные утопии. Я писал только о том, о чем писал — об атаке В. Сербиненко на умных и прекрасных писателей.

Уважаемый Сергей Павлович! Никоим образом не могу — и не пытаюсь — диктовать Вам то или иное поведение. Но я убежден, что «Новый мир» должен на своих страницах принести извинения Стругацким за статью В. Сербиненко.

От всего сердца Ваш

А. Зеркалов. /г. Ленинград/ май 1989

Загрузка...