Кристиан Мерк ПОД МАСКОЙ МОЛЧАНИЯ

Пролог НОЧЬ И ТУМАН

1

Страх — основа большинства форм правления.

Джон Адамс, апрель 1776 г.

Венецианская республика.

Ранняя весна 1349 года от Рождества Спасителя нашего.


Праздник удался на славу.

Никаких похорон. Вот уже почти неделю Господь миловал их трагетто. «Дыхание дьявола», как называл падре Винченцо эту страшную болезнь, не касалось уютного домика в самом конце улицы, не задевало и ближайших соседей. Черная напасть чумы свирепствовала на островах, проносилась над лагуной и бушевала на материке. Но сейчас даже с соседних улиц не доносится тошнотворный трупный запах. Мусорщики успели вывезти трупы. Мать зажгла ароматические свечи, и гости смогли вспомнить о весне, о свежескошенной траве, луговых цветах, отрешиться на время от мыслей о своей тленной плоти.

Элена зажмурилась и вдохнула аромат, оставшийся в доме после ухода принаряженных гостей. Около часа назад отзвучала музыка, окончилось веселое застолье. Девочка коснулась пальцем гладкой поверхности золоченой маски Коломбины. Глазные щели маски были прикрыты цветными стеклами, и Элена с сожалением рассталась с подарком, когда мать наконец развязала шнурки на затылке и положила маску на ночной столик. Клоун из труппы отца, Барнаба, отнес Элену наверх, в ее спальню, напевая колыбельную песенку о том, как девочка-принцесса защищала клоунов от морских змеев и других ужасных монстров из глубин венецианской лагуны. Победив всех чудовищ, девочка мирно правила в стране, где юные красавицы благосклонны даже к клоунам.

— Пусть тебе приснится сладкий сон, пикколина, — пожелал клоун с печальной улыбкой на полноватом лице, опустив свою хрупкую ношу на пуховую перину. Он посмотрел в окно, вздохнул, глядя на восходящую луну, и вышел, осторожно прикрыв дверь. Элену этот вздох нисколько не опечалил. Даже девятилетние девочки знают, что клоуны все время смеются и плачут, то и дело попадая впросак.

Элена еще раз улыбнулась золотой маске и сладко потянулась.

Снизу донесся женский крик.

Ее мать громко и пронзительно вскрикнула, но тут же умолкла.

Элена замерла, напряженно вслушиваясь. Тишина. Лишь шорох лодок, на мелкой неспешной волне скребущихся бортами о причальные столбы. Ударил один раз колокол церкви Сан-Сте, и снова все стихло. Даже голуби не воркуют на крышах и подоконниках.

Она засомневалась. Может, почудилось? Впрочем, родители иногда ссорились, особенно когда подходило время платить за квартиру. Еще были у них раздоры из-за того, что «дожу в этот раз слишком прищемили нос», как выразился один из актеров. Как дожу прищемили нос, Элена не поняла, но если отец платит слишком много денег поэтам за пьесы, то откуда деньги на чудесный громадный торт, вкус которого еще тает у нее во рту? И как он тогда купил матери новый золотой браслет? Элена боялась смотреть на это украшение, ей казалась, что изумрудные глаза золотого морского змея зачаруют ее и увлекут в водную могилу лагуны, о которой только что пел Барнаба.

Снова шум.

На этот раз шарканье шагов. Проволокли что-то тяжелое. Стук железа. Шпоры? Подкованные каблуки кавалеров? Когти грифона из ее сна? Глаза Элены округлились, сердце бешено забилось. Снова мать — на этот раз ее голос приглушен, как будто она кричит сквозь подушку. Какие-то странные хлопки, словно бьют крыльями громадные летучие мыши. Элена подкралась к окну и уставилась во тьму.

Увиденное заставило ее подумать, что Барнаба — пророк, предостерегавший ее от опасностей взрослого мира.

Внизу, на булыжной мостовой, перед входом в их дом, стояла большая черная карета с зарешеченными окнами. Люди в черных плащах с капюшонами запихивали в нее отца и мать. Мать повернулась к дому, и Элена увидела у нее во рту кляп. Широко раскрытые глаза матери о чем-то безмолвно кричали. Элена замерла. Тело отца грохнулось об пол кареты и замерло. И как раз в тот момент, когда Элена поняла, о чем молили глаза матери, одна из черных фигур повернулась, и взгляд из-под капюшона зацепил перевесившиеся через подоконник девчоночьи кудряшки. «ПРЯЧЬСЯ!» — призывал взгляд матери. И Элена поняла, что за ней вернутся. Детская игра в людоедов стала реальностью.

Карета двинулась прочь. Элена вспомнила о нашумевшей постановке отца, о комедии под названием «Незримая болезнь», в которой ее отец играл роль злого и чванного властителя, а Барнаба — нищего, оказавшегося каким-то странным принцем. Принц этот начинает распоряжаться глупым герцогом, который постепенно превращается в нищего попрошайку. Мать Элены представляла любовницу герцога и по ходу действия отпускала шуточки о том, как с ним скучно в постели. Таких шуток Элена не любила. И костюмы ей не понравились. Но публика ревела от восторга. Заполнившие зал до отказа городские паромщики и мусорщики без труда признали в жертве собственного тщеславия правителя Венеции, редко показывавшегося перед населением могущественного дожа.

Дверь в комнату Элены начала отворяться.

— Я Элена Заккариа ди Фаринези, — произнесла она громко и уверенно, обращаясь к скрипящей двери. — Я принцесса лагуны. Войди — и погибни.

Они вошли. Но Элена успела надеть золотую маску Коломбины и произнести краткую молитву. Последняя в династии шести поколений актеров закрыла глаза и мысленно представила Барнабу. Неискренне желал он ей спокойной ночи. Он предал их семью. А она могла бы предотвратить беду. Ведь она видела клоуна-предателя коленопреклоненным перед полым гранитным ящиком с высеченным на его поверхности крылатым львом, совсем рядом с театром, за углом. Можно было подумать, что Барнаба смиренно молится об окончании чумы. Но теперь она догадалась, какую жертву он предлагал гневным гениям города. Ярость охватила Элену. Как это несправедливо!

Она поняла, что снов ей больше не видать. Грубые руки схватили ее, девочка ощутила противный запах мужского пота и плохо выделанной кожи, шею сдавила холодная стальная проволока гарроты.

Люди в соседних домах спали мирным сном. Только морские змеи могли услышать последний краткий хрип — и Элена исчезла из этого мира.

2

Таких ощущений Барнаба еще никогда не испытывал. Возбуждение. Смертельный страх. И какое-то опьянение близостью власти, о которой он имел лишь весьма смутное представление. Сын пекаря из рабочего предместья Дорсодуро видел амбразуры кастелло лишь издали. Если и приходилось проходить мимо, то он невольно сжимался и не поднимал головы, боясь встретить взгляды высокородных господ, чванно выступавших из дубового портала. Барнаба торопливо крестился и проскальзывал своей дорогой, спешно переставляя непослушные ноги.

О том, что происходило внутри замка, предпочитали помалкивать. Мало кому доводилось проболтаться об этом дважды. Шпионы и доносчики плодились, несмотря на эпидемии, под сенью святого Марка, основавшего город после того, как ангел поведал ему, что здесь, на дне лагуны, покоится бессмертная душа Иисуса. Отпустил однажды молодой офицер, сосед по улице, пьяную шуточку насчет постельных привычек дожа — и только его и видели. Исчез бесследно.

А теперь Барнаба и сам один из этих. Шпион. Он чувствовал страх, однако не понимал, откуда исходит опасность.

— Кого мне тут… повидать? — спросил он в дверях. — Мне сказали…

— Никого, — бросил небрежно страж, не поворачивая головы. — Нечего тебе глазеть. Жди, тобой займутся.

И вот он стоит в большом пустынном зале. Второразрядный клоун, лишь недавно вышедший на первый план, всю жизнь свою евший из деревянных плошек. Замер, окруженный трофейным, захваченным у мавров золотым шитьем на стенах. Пол обжигает холодом сквозь козью кожу самодельных башмаков. Он сжал в кармане золотой браслет, силясь унять дрожь пальцев. Прислушался, стараясь уловить шаги охранника, приказавшего ему не двигаться с места. Но услышал лишь приглушенные крики синьоры Фаринези, уже хриплые и надрывные.

Она сошла с ума еще в карете. Один из тех, кто «работал» с Барнабой и обещал ему, что с семьей Фаринези ничего страшного не случится — «небольшой урок смирения, ми каро», — бросил к ногам матери труп девятилетней Элены. Прибыв в кастелло, люди в черном отцепили мать от мертвого ребенка и вышвырнули тело наружу.

— Иуда! — крикнула синьора Фаринези Барнабе. — Убийца!

Больше она ничего не успела сказать. С нее сорвали дорогое парчовое платье и избили до потери сознания. К своему ужасу, Барнаба ощутил, что при виде обмякшего обнаженного женского тела греховный член его напрягся, натянув штаны.

— Хочешь? — ухмыльнулся «черный», заметив выпуклость на штанах клоуна.

Барнаба не мог оторвать взгляда от кожи женщины, которую представлял себе, терзая какую-нибудь дешевую шлюху из борделя Пьоджо. Он на негнущихся ногах подошел к ее телу. «Черные» загоготали. Барнаба опомнился. Он несколько раз ударил несчастную по лицу и прошипел:

— С-сука! Бунтовщица!

Последний удар он рассчитал так, чтобы попутно смахнуть с запястья синьоры Фаринези тяжелый золотой браслет.

Негромкий шорох отвлек клоуна от воспоминаний. Две половины синего шелкового занавеса ползли от противоположных стен, отгораживая Барнабу от остального помещения. Крылатый лев, покровитель Республики, вздымался на дыбы на синем полупрозрачном шелке. За ним едва угадывались очертания двери, через которую вошел сюда Барнаба, По низу ткани виднелась россыпь пятен, похожих на засохшую кровь. У Барнабы от страха лязгнули зубы.

«Я актер, — подумал он. — Я обречен на смех публики. Каждый мальчишка в Венеции ржет до упаду над моими ужимками. Я падаю, притворяюсь мертвым и оживаю, только когда мне погромче захлопают. Но эта сцена не по мне. Домой бы. Простите, синьора Фаринези, — внутренне всхлипнул он, затравленно озираясь. Но вокруг лишь голые стены. — Господь всемогущий…»

— Барнаба Монтефиори! — окликнул громкий старческий голос с другой стороны занавеса. Барнаба различил смутные очертания фигуры, затем еще двух или трех… За окном воробьи шумно галдели вокруг дохлой мыши, но Барнаба слышал лишь негромкое сопение аристократических носов по ту сторону синего шелка.

— Ва… ваша милость, — пробормотал клоун и рухнул на пухлые колени.

Фигура шевельнула рукой, как будто подавая знак собаке. Но Барнаба потерял способность шевелиться.

— «Незримая болезнь», — произнес другой голос, недовольный и презрительный. — Все экземпляры этой гнусной пьесы уничтожены? Или ты сохранил один для себя, чтобы еще разок повеселить публику?

— Я раскаялся! — с жаром выпалил Барнаба. — Потому я и согласился… Ваши милости могут мне верить…

— Отвечай на вопрос! — оборвал его голос. — Все экземпляры уничтожены?

— Да. Все, все до одного. Я их сам вынес из погреба Фаринези и передал вашим людям. И видел, как их сожгли.

Короткая пауза. Затем раздался голос человека, явно не благоволившего к предателям:

— Можно ли доверять этому… рабу? А если завтра всплывет еще один текст пьесы?

— Нет! Нет! — завопил Барнаба, понимая, что одного слова стоящих за занавесом господ достаточно, чтобы тут же оборвать его жизнь. — Я сам подожгу дом Фаринези, если прикажете. И театр.

Из-за занавеса донесся смешок. Крылатый лев на синем шелке пританцовывал от легкого сквозняка.

— Пылкий парень, — услышал Барнаба.

— Разлюбил искусство?

— Музы оставили его, — пояснил новый голос.

— Я служу Республике, — заверил клоун. Он почувствовал, что от страха потерял контроль над телом и что содержимое кишечника с бульканьем переместилось в штаны.

— М-да, ты выполнил все, о чем просили тебя наши слуги, мастро Барнаба, — признал после паузы старик.

Его перебил дикий вопль синьоры Фаринези, донесшийся как будто из соседнего помещения. Крик тут же смолк. Должно быть, выпал кляп, подумал Барнаба.

— Можешь попросить что-нибудь для себя, — продолжил старик. — В разумных пределах. А когда понадобишься, тебя вызовут снова. Ты меня слышишь, Барнаба, сын пекаря? Или ты оглох и онемел? — Снова презрительный смех из-за занавеса.

— Нет, ваша милость… то есть да, ваша милость… — забормотал Барнаба. — Как будет угодно вашей милости…

— Ты честно потрудился, — похвалил клоуна голос помоложе. — И заслужил награду. Богу угодно, чтобы честный труд вознаграждался по заслугам. Чего бы тебе хотелось?

Барнаба ощутил, что мочевой пузырь тоже подвел его. Он лихорадочно искал подходящий ответ. Тщетно.

— Ничего? — удивленно переспросили из-за занавеса.

— Какое бескорыстие!

Унижение и подавленность уступили место иному чувству, управлявшему его жизнью с той детской драки, когда он поколотил маленького Эррико из-за его новой рубашки. Жадность расправила крылья, как воскресший из пепла феникс, и вернула ему голос. Исчез испуг, забылся позор.

— Золото, — почти выкрикнул он. — Драгоценные камни… — Тут он вновь осознал свое положение и добавил: — Пожалуйста. Ваши милости всегда могут на меня рассчитывать.

Центральный силуэт за занавесом сделал такое движение, словно достал что-то из кармана одежды, и швырнул эту вещь в направлении клоуна. Из-под занавеса к его ногам выскользнул тяжелый кожаный кошель.

— Вот твоя награда. С содержимым ты уже знаком.

Барнаба подобрал кошель. Драгоценности синьоры Фаринези. Кольца, перстни с топазами, ушные подвески, подаренные мужем на годовщину свадьбы. Сегодня он не сразу направится к себе домой, решил Барнаба. Сначала навестит шлюху-мавританку, которая разрешает привязать себя к кровати, и отведет душу. Он оставит у нее одну подвеску. Но не просто так… Барнаба прикоснулся к золоту и почувствовал пальцами тепло драгоценного металла. Он попытался поклониться и едва устоял на ногах.

— Если этого мало, милейший, сунь руку в штаны, — посоветовал насмешливый голос из-за занавеса и после краткой паузы уточнил: — В правый карман. Если не ошибаюсь, туда ты его засунул?

В этот момент за Барнабой со скрипом повернулась стенная панель с частью пейзажа крестного пути Иисуса Христа. Оттуда высунулся стражник и поманил клоуна к себе.

— Преданный и покорный слуга ваших милостей… — пробормотал Барнаба, пятясь к стене.

Старик, казалось, только теперь заметил, что рядом с ним находятся люди. Звали старика Энцо Андолини, но для всех, кроме, пожалуй, самого дожа, он был эминенца.

— Не впервой мне слышать от шпионов дельные советы, — покачал он седою головой. — Позаботьтесь, чтобы дом Фаринези и этот богомерзкий балаган сгорели сегодня же ночью. И не забудьте запереть кого-нибудь внутри, чтобы подольше не затихали сплетни о пожаре.

— Какие распоряжения насчет клоуна, эминенца? — спросил сосед Андолини.

— Пусть дойдет до моста, — проронил старик голосом сухим, как песок полуденной пустыни. — Там прикончить.

3

Дож поднял голову.

К пряному цветочному аромату, оставленному недавно покинувшим зал парфюмером, примешивался острый запах горящего дерева, занесенный ветром в открытое окно. Андреа Дандоло, пятьдесят четвертый венецианский дож, правитель крохотной, но могущественной республики, называющей себя Серениссима, подошел к окну в своей белой башне на пьяцца Сан-Марко.

К югу сгущающиеся сумерки прорезал громадный костер городского пожара. Еще дальше, за мостом, возле трагетто евреев, упокой Господь их нечестивые души, полыхал второй пожар. «Актеры забыли погасить на ночь светильники», — подумал дож, закрывая окно и кашляя. Снаружи звенели колокола. В дверь постучали.

— Войдите, — позволил дож, поправляя перед зеркалом конический колпак и кутаясь в тяжелую накидку. С особым вниманием властитель осмотрел свой внушительных размеров нос, которым втайне гордился.

Дверь отворилась, вошел Энцо Андолини, самый могущественный из его подданных.

Энцо почтительно остановился перед повелителем Республики. Он знал себе цену. Еще в молодости, когда Папа послал из Рима армию, чтобы покорить островной город-государство, Энцо организовал оборону, разгромил папистов и украсил стены кастелло отрубленными римскими головами. С тех пор его влияние постоянно росло. Он пережил нескольких дожей, стал неотъемлемой частью государственной машины. А после того как эпидемии отправили наиболее опытных доверенных генералов дожа на вечный отдых в просторные и удобные мраморные могилы, Венеция могла рассчитывать лишь на старика Энцо да преданный ему офицерский корпус.

Врагов не счесть. Флорентийские наемники лишь выжидали удобного момента, чтобы двинуться на север и пронестись по Республике разрушительным смерчем. Но главной заботой дожа оставались мусульманские воины, которых в Венеции называли сарацинами, или маврами. Черные фигуры с тюрбанами на головах. Сверкающие черные глаза, жаждущие христианской крови с тех времен, когда Ричард Львиное Сердце превратил Иерусалим в груду развалин. Слуги дожа частенько вбегали по ночам в спальню господина, обеспокоенные его воплями. Сарацинские ятаганы сверкали над головой дожа в ночных кошмарах, его уши разрывались от грохота копыт аравийских скакунов.

Энцо не давал этим кошмарам стать реальностью. И оба это знали.

Энцо укреплял оборону Республики. Не всем нравилось его высокомерие, но решений эминенцы никто не оспаривал, не исключая и самого дожа, единственного человека, которому Энцо кланялся. А большинство граждан лишь пожимали плечами, шагая по отлично вымощенным улицам. Государство строило новые причалы, ремонтировало мосты и площади, чего же еще? Вот пройдет эпидемия, и воцарится порядок.

Порядок означал городскую стражу на улицах, бдительных таможенников, следящих, чтобы не проскользнул в порт галеон с пряностями из Персии или с какой-нибудь иной сомнительной территории, регаты по субботам, красные паруса, бесконечные парады на узких городских улицах, героическое хлопанье знамен и трепетание вымпелов на ветру. Порядок обеспечивал иллюзию безопасности.

— Слово? — смиренно спросил Энцо таким скрипучим голосом, что дожу невольно захотелось предложить ему выпить. Но он только кивнул. — Ваша светлость помнит возмутительную пьесу, подрывающую основы государства? — Он положил на мраморный столик сверток, который принес с собой.

Щеки дожа порозовели.

— Эта… актриса?

— Со всем семейством, ваша светлость, — поклонился Энцо фигуре в тронном кресле под внушительным балдахином. — Театр догорает. Впредь мы такого безобразия не допустим.

Дандоло степенно поднялся, снял с пальца перстень и собственноручно надел его на указательный палец верного слуги. Золотой перстень был украшен лунным камнем с изображением все того же рыкающего венецианского льва.

— Мы не забудем этой вашей заслуги, — изрек дож, возвращаясь под сень балдахина.

Энцо заметил, что дож приволакивает правую ногу. Чума во дворце дожа? Летают такие крамольные сплетни по городу. Может, конечно, возрастные недуги…

— Еще один вопрос, ваша светлость, — почти прошептал Андолини.

— Да-да, знаю, — поморщился правитель. — Сучья Генуя… Наемники наготове, ждут, собаки, удобного момента. Но не дождутся. Ведь так?

В уверенном ворчании дожа чувствовались нотки сомнения. В Генуе гремели барабаны войны, раздавались призывы перерезать глотки проклятым выродкам из Венеции, насадить их собачьи головы на пики и разнести в пыль роскошь пьяцца Сан-Марко.

— Армия и флот Республики готовы двинуться на этих мерзавцев уже летом, если ваша светлость соблаговолит отдать приказ. Граждане Венеции будут приветствовать такое решение. Мы знаем их настроения, знаем, о чем они толкуют, о чем шепчутся в укромных уголках. Знаем их молитвы, мысли праведные и неправедные.

Дож кашлянул и отвел взгляд от лица собеседника.

— Сколько сегодня? — спросил он спокойно.

— Двадцать девять, ваша светлость. И да благословит Господь Республику.

Дож принял список и прочитал имена. Знакомых нет. Да если б и были… Как обычно, он ни о чем более не спросил. Подержав палочку воска над свечой, дож капнул зеленым расплавом на бумагу и приложил свою царственную печать. Энцо с поклоном принял бумагу и спрятал ее.

Андреа Дандоло покосился на человека, начавшего карьеру стража государства тридцать девять лет назад в чине капрала. Дож не сомневался, что Энцо перережет глотку и ему самому, если того потребуют государственные интересы.

Знает ли он? Проникает ли взгляд государства в мои потайные покои, в мои личные слабости? Видит ли недремлющее око, как слуги по ночам доставляют ко мне мальчиков-марокканцев и под утро выводят их из дворца? Такие тайные сомнения частенько мучили дожа. Он вдруг почувствовал усталость. Вспомнил о свертке на столе.

— Что это за подарок, мастро Андолини?

— Подтверждение моих слов. Я не бросаю слов на ветер, ваша светлость.

Уже пятясь к двери, он еще раз напомнил:

— Войска готовы, ваша светлость. Как только отдадите приказ, я лично поведу их на Геную. Желаю вашей светлости спокойного ночного отдыха.

Дож не ответил. Он разглядывал сверток на столе.

Как только за Андолини закрылась дверь, дож занялся его подарком. Под тканью оказалась недавно отделенная от тела чисто вымытая женская голова с аккуратно расчесанными роскошными волосами. До тридцати не дожила, опытным взглядом определил дож, и тут его окатила жаркая волна узнавания. На него в упор смотрели два живых, широко раскрытых, не успевших помутнеть зеленых глаза. Дож покосился на дверь. Нет, Энцо не вернулся. Дож оскалился и жадно впился губами в холодный мертвый рот синьоры Фаринези. Его светлость хорошо помнил тот недавний вечер, когда, прикрывшись маской, он затаился в темном уголке набитого битком зрительного зала. Легкая, как будто невесомая актриса выскользнула на сцену в платье придворной дамы, с туго стянутой корсетом грудью. И из этого прелестного рта тут же посыпались мерзкие шуточки насчет полового бессилия правителя, на которого не действуют ее чары. Затем на сцене появился ангелочек в обличье арабского подростка… то есть юный арабчонок в одеянии ангела… и поделился со зрителями секретом мнимой импотенции властелина. Ангелочек игриво подвел свои губки помадой и шаловливо улыбнулся. Публика взорвалась воодушевленными воплями и бешеной овацией. Грязные скоты ржали и хватались за животы, смеясь над ним, бессильно сжавшимся в затененном уголке. А примадонна нагло повернулась в его сторону и низко поклонилась, устремив взгляд прямо на него, словно знала, кого скрывает плотная маска из темного бархата.

— Сука! — прорычал в исступлении дож, терзая и лаская беззащитный кусок мертвой плоти, забавляясь с нею и разрывая ее ногтями и зубами.

4

Вернувшись домой, Энцо Андолини первым делом направился в детскую спальню и нежно поцеловал в щеку свою старшую дочь, семилетнюю Кристину. Девочка зашевелилась под одеялом, но не проснулась. Энцо понимал, что до свадьбы дочери не доживет. Приступы кашля раздирали его горло все чаще, а неделю назад появились кровавые выделения. Доктор-еврей, на которого он извел кучу денег, «утешил» его, заверив, что медицинская наука и фармакопея бессильны и остается только молиться. Кретин! Сдерживая кашель, Энцо заспешил из спальни дочери.

Витторио, слуга-сицилианец, поджидал в коридоре с серебряным кубком на подносе. Запах горячего шоколада перекрыл вонь, проникавшую снаружи, от каналов.

— Пожелаете освежиться перед сном, эминенца?

Энцо кивнул и принял сосуд. Слуга достался ему в наследство от отца, которому прислуживал отец Витторио. Энцо омочил сухие губы в горячем напитке, окинул взором деревянные стенные панели коридора и вспомнил прежнего владельца дома. Сахароторговец Микеле Урбано всегда вовремя платил все полагающиеся налоги и подати. Его дочь Франческа сразу приглянулась Энцо, и он решил непременно взять ее в жены. Сорокалетняя разница в возрасте Андолини не смущала, и он сразу принялся за дело.

«Дело» это он сладил в своей привычной манере. Поинтересовавшись биографией мастро Урбано, Энцо Андолини выяснил, что купец бывал в давние годы в нечестивом городе Дамаске, но не сообщил об этих визитах государству. Пришлось прибегнуть к аресту, и через два дня допросов мастро Урбано с переломанными пальцами и обожженными гениталиями сознался в прегрешении. Да, он посещал нечестивый Дамаск. Да, он должен был об этом заявить. Да, он готов предстать перед магистратом и покаяться.

Урбано стоял в свое время за тем же занавесом, на том же месте, где этот придурок-клоун клялся в верности Республике. Купец плакал, клялся, что никогда не участвовал ни в каких заговорах против Венеции. Тщетно. Его приговорили к позорной публичной казни. Тяжкий молот раздробил бы ему кости рук и ног, потом его беспомощное тело привязали бы к колесу и выставили на пьяцца Сан-Марка на всеобщее оплевание, на медленную и мучительную смерть.

Три дня Франческа стояла на коленях перед кастелло. Слезы юной красавицы возбуждали Энцо еще больше, чем вид платья, обтягивавшего ее колени, и шевеление молящихся губ. Молитвы ее, однако, возымели действие.

Проявив редкое милосердие, Энцо распорядился тайно выслать Микеле Урбано в Испанию. Урбано целовал ноги своего спасителя и поручил его заботам свою дочь. По прибытии в Испанию купца почти сразу же закололи «жестокие бандиты-горцы» — так, во всяком случае, было обставлено его убийство, совершенное по поручению мастро Андолини. Получив известие о гибели отца, Франческа проливала горькие слезы, а Энцо отечески ее утешал и всячески сочувствовал.

Через три месяца благодарная Франческа приняла предложение руки и сердца Энцо Андолини. Он так ей помог! Он взвалил на свои плечи заботу о делах отца. И о прибылях, проистекавших из торговли.

— Что нового, Витторио? — спросил Энцо, направляясь к комнатам жены.

— Еще один славный день Республики, синьор, — прошептал Витторио, чтобы не разбудить девочку. — Синьора изволила отобедать около шести, Кристина с подружками играла в кораблики, в морской бой между маврами и Венецией.

— И кто победил?

— Как всегда, Серениссима, — улыбнулся Витторио.

— Спокойной ночи, Витторио, — закончил беседу Энцо, входя в спальню жены.

Франческа не спала, но лежала тихо, притворяясь спящей. Он скинул плащ и башмаки, опустился на простыни, наслаждаясь их шорохом. Протянул руку к бедру жены, полуприкрытому задравшейся ночной рубашкой. Немного таких ночей осталось ему пережить.

Чуткая Франческа тут же повернулась к нему лицом:

— Что случилось, дорогой?

Энцо улыбнулся и обнял жену. Мысли о смерти исчезли. Франческа развязывала тесемки его одеяний и ласкала его. Прилив крови к паху… может быть, еще один ребенок…

Вдруг Франческа замерла.

— Что-то не так, — прошептала она. — Я чувствую… Какая-то опасность.

Мысли о смерти вернулись. Похороны ему устроят, разумеется, пышные, государственные. Но даже его смерть не отсрочит войну с Генуей. Он был уверен, что эта война будет победоносной для Венеции. Битвы выигрывают еще до их начала. Но надолго ли власть останется в верных руках после его кончины?

Франческа возобновила возню с завязками, а он вдруг вспомнил о подарке. Вытащив из кармана рубахи отмытый от крови убитого клоуна золотой браслет, он надел его на руку жены. Франческа улыбнулась:

— Откуда это? Очень красивый.

— Дары любви, — ответил Энцо, целуя ее, — окутаны тайной.

5

Венеция, зима 1973 года.


Косые лучи январского солнца пронизывали пыльную мастерскую, но мешали Карле работать над золотой цепочкой, украшенной слезинками кровавых рубинов.

Она выглядела старше своих девятнадцати, и не только из-за лица. Младшая дочь уважаемого ювелира Марчелло Бальби экзотическими чертами лица напоминала давно исчезнувшую в никуда мать-арабку, а от отца унаследовала неуклюжую походку и манеру горбиться. Так и сидела она, ссутулившись и погрузившись в праздные размышления, в дальнем конце отцовской мастерской, а ловкие пальцы ее тем временем без устали трудились над дорогостоящими материалами. Обнаружив у дочери талант ювелира, старик Марчелло не стал настаивать на продолжении образования и позволил ей остаться в мастерской.

Брякнул дверной колокольчик. Карла подняла голову. Отец вихрем ворвался в помещение. Старая каракулевая шуба съехала с плеч, волосы растрепаны, как воронье гнездо.

— Папа? — удивленно воскликнула Карла.

Отец как будто не услышал. Прижав какой-то сверток к костлявой груди, обычно невозмутимый Марчелло носился по мастерской, не находя себе места.

— Папа! — озабоченно нахмурилась Карла. Марчелло взглянул на нее и попытался улыбнуться, но улыбка не удалась.

— Задерни шторы, — изрек наконец Марчелло и исчез в подсобке.

Карла проверила, заперты ли окна, и затянула их тяжелым бархатом. С недобрым предчувствием она последовала за отцом в тесную каморку. Марчелло мало кто видел возбужденным. Даже когда Карла упала в Большой канал и чуть не утонула, он казался спокойным. Купил ей газировки и терпеливо утирал слезы. А выражение лица! В глазах отца Карла заметила новые для него переживания.

Страх. И жадность.

— Подойди, подойди, — нетерпеливо проскрипел Марчелло, разворачивая газетный сверток.

Под газетой оказалась ткань, бархат, и Марчелло помедлил, прежде чем прикоснуться к нему. Но вот и этот покров удален. Карла увидела золотой браслет, пару ушных подвесок и перстень с печаткой. Золотые изгибы украшений отражали зелень изумрудов.

Даже когда прошло первое потрясение, Карле казалось, что браслет-чудовище продолжает нашептывать ей какие-то жуткие тайны. Змей из морских глубин разинул пасть, чтобы проглотить древнеримскую боевую трирему, экипаж которой в отчаянии воздевал руки к небу. Змей уставился на Карлу большими зелеными глазами-изумрудами, словно не замечая обреченного судна. За всю свою жизнь Карла не видела ничего подобного.

— Никому ни слова, понятно? — раздельно, по слогам выговорил отец. Испуганная Карла молча кивнула. — И если кто-нибудь придет и спросит тебя об этой вещи, ответишь, что не имеешь представления, о чем речь. Обещай!

— Да, папа, — пробормотала Карла, сдерживая слезы.

Марчелло снова завернул свою добычу и запер ее в сейф ключом с ладонь величиной. Он затравленно оглянулся на дверь, как будто боялся, что его преследуют.

Карла присела на краешек табуретки и терпеливо ждала, когда отец придет в себя. Наконец его дыхание успокоилось, в глазах появилась привычная мягкость.

— Эти драгоценности принадлежали когда-то актерской семье Фаринези. — Голос Марчелло звучал устало, и Карла не ожидала продолжения фразы. Но отец все же добавил: — Не спрашивай, где я их взял. Но тот, кто мне их продал, был счастлив от них отделаться.

Карла посмотрела на деревянную обшивку сейфа.

— Почему? — Она чувствовала себя полной дурой.

Марчелло понизил голос:

— Семья сгинула в застенках дожа много веков назад. А работы такой я за всю жизнь не видел. Частью турецкая, что-то греческое… старые венецианцы тоже руку приложили. А главное — еще кто-то, и я не пойму кто. С этим браслетом не сравнится даже тиара, которую мы продали в Америку.

Карла молчала. «Глаз Ра», тиара XV века бешеной стоимости, с желтыми бриллиантами и синими сапфирами, самая ценная вещь, прошедшая через их руки, — да, даже эта тиара не сравнится с браслетом, нашептывающим страшные тайны на непонятном языке. Она почувствовала холодок между лопатками.

— Обещай… — Марчелло сжал обе руки дочери. — Поклянись, что ты не продашь эти вещи, когда меня не станет. Ты будешь смотреть на них, но никогда не продашь.

— Но, папа… — нахмурилась Карла.

— Клянись! — взвизгнул отец.

Карла кивнула, высвободила и растерла затекшие руки.

Отец виновато улыбнулся:

— Они не просто приносят беду. Можешь ли ты, положа руку на сердце, сказать, что они вышли не из мастерской Дьявола?

Да, Карла действительно ощущала веяние темной силы, исходящее от морского змея.

— После моей смерти, когда ты узнаешь от этого змея все, чему он сможет тебя научить, швырни браслет в лагуну. Пообещай.

— Обещаю, — сейчас Карла действительно верила своим словам.

Отец прошаркал по лестнице вверх, и через несколько минут Карла услышала его негромкий ритмичный храп. Ключ от сейфа отец оставил на рабочем столе-верстаке. Обещание обещанием, но отец ее крепок, пребывает в добром здравии и недавно побывал у врача.

Марчелло Иеронимо Бальби умер через месяц.

— Рак легких, — недоуменно констатировал доктор Поцци, печально покачивая головой. — Кто бы мог подумать, ведь он никогда не курил…

Во время похорон Карла плакала. Но еще на островном венецианском кладбище, при погребении, мысли ее постоянно возвращались к дубовому сейфу в мастерской. Она поблагодарила собравшихся за соболезнования, отказалась от многочисленных приглашений, стремясь поскорее возвратиться домой. Войдя в лавку, Карла тут же заперла двери, зашторила окна, зажгла свечу и трясущимися руками отперла хранилище.

Сдерживая дыхание, она развернула сверток и прикоснулась к золоту браслета. Змей беззвучно рычал… или улыбался?

Почти все время Карла проводила в мастерской, согнувшись над тисками и струбцинами, колдуя молоточками и пинцетами, вслушиваясь в тихое шипение газовой горелки. Достойная наследница своего отца, она создавала шедевр за шедевром. Несколько тиар. Кольца с батальными сценами и сплетенные из тел обнимающихся любовников. Серию браслетов-монстров, шипящих на владельца и буравящих его глазами из кроваво-красных рубинов или янтарно-желтых топазов.

И все это время сокровища погибших Фаринези лежали рядом с ней на черной бархатной подушечке и голосом, слышным лишь ей одной, нашептывали новые идеи. С чувством вины Карла поняла, что не сможет выбросить эти драгоценности. Вместо этого однажды вечером, когда ее лавку покинул последний клиент, сжимавший в руке маленькую коробочку с золотым грифоном-брошью, она освободила место в центральной витрине салона. Карла бережно положила магические предметы на черный, как мраморный ангел над могилой отца, бархат и заперла витрину. Снаружи падал снег — редкое явление в их маленьком мирке. Прохожие останавливались и глазели на снежинки, таявшие и исчезавшие прямо на глазах, как будто их и не было.

Карла поднялась наверх, накормила кошку и улеглась в постель. Снились ей изумрудные змеи из лагуны и американские туристы с толстыми бумажниками, которые появляются летом.

Внизу в витрине ждали драгоценности Фаринези.

Загрузка...