Филип Керр Реквием по Германии

Посвящается Джейн и памяти о моем отце

Это не то, что построено. Это то, что разрушено.

Это не дома. Это пространство между домами

Это не улицы, которые есть. Это улицы, которых уже нет.

Это не воспоминания, которые посещают вас.

Это не мысли о прошлом, записанные в вашем дневнике.

Это то, что вы забыли, что должны забыть.

То, что вы должны продолжать забывать всю вашу оставшуюся жизнь.

Джеймс Фентон. Реквием по Германии

Часть первая Берлин, 1947 год

Эти дни каждый немец проводил в искуплении собственных грехов и в земных страданиях за все прегрешения своей страны, очистившейся от скверны стараниями великих держав или, по крайней мере, трех из них.

До сих пор мы живем в страхе. По сути, это страх перед Иванами, но вместе с тем и паническая боязнь венерических заболеваний, переросших в эпидемию, и оба эти несчастья, право, стоят друг друга.

Глава 1

Стоял чудесный ясный студеный день, один из тех, когда только и хочется греть руки у пылающего камина да лениво почесывать собаку за ухом. Однако у меня не было ни камина, ни угля, а собак я никогда особенно не любил. Но благодаря стеганому одеялу, укутывающему мои ноги, я с относительным комфортом работал дома в гостиной, служившей мне одновременно и офисом, когда раздался стук в дверь, вернее, в то, что именовалось входной дверью.

Чертыхнувшись, я поднялся с кушетки.

– Подождите минутку! – крикнул я через дверь. – Не уходите. – Я повернул ключ в замке и потянул на себя массивную медную ручку. – Толкните дверь с той стороны, это помогает! – прокричал я снова и услышал скрип ботинок на лестничной площадке, а затем почувствовал, как на дверь налегли с другой стороны. Она содрогнулась и наконец открылась.

Передо мной стоял высокий мужчина лет шестидесяти. Сердитое скуластое лицо с коротким носом и старомодными бакенбардами делало его похожим на старого вожака стаи бабуинов.

– По-моему, я себе что-то сломал, – проворчал он, потирая плечо.

– Весьма сожалею. – Я отступил в сторону, пропуская нежданного посетителя. – Здание немного осело, и дверь перекосило. Нужно бы ее перевесить, но вот беда: инструментов не достать, – посетовал я и жестом пригласил его в гостиную. – И все же нам здесь не так плохо. Стекла целы, и крыша вроде не протекает. Присаживайтесь. – Я указал на единственное кресло, а сам возвратился на кушетку.

Мужчина поставил на пол портфель, снял котелок и сел, тяжело дыша. Свое серое пальто он расстегивать не стал, впрочем, меня это нисколько не смутило.

– Я прочитал ваше маленькое объявление на стене дома по Курфюрстендам, – пояснил он.

– Неужели? – удивился я. На прошлой неделе я приклеил небольшую квадратную карточку – теперь и содержание-то ее вспоминалось с трудом – среди многочисленных брачных объявлений, которыми пестрели стены берлинских зданий, покинутых хозяевами, абсолютно не надеясь, что кто-либо соизволит прочесть ее. Идея принадлежала Кирстен, и надо же, она оказалась права.

– Доктор Новак, – представился мой собеседник. – Я инженер. Инженер-технолог на металлургическом заводе в Вернигероде, который специализируется на выплавке цветных металлов.

– В Вернигероде? Это в горах Гарц, не так ли? – припомнил я. – В Восточной зоне?

Он кивнул.

– Меня пригласили в Берлин прочесть цикл лекций в университете. Сегодня утром в гостиницу «Митропа», где я остановился, на мое имя пришла телеграмма.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить эту гостиницу. Новак помог мне:

– Это одна из гостиниц, устроенных в бункере. – На мгновение мне показалось, что он собрался было подробнее рассказать о ней, но затем передумал. – Телеграмма от жены. Она настаивает, чтобы я как можно скорее возвратился домой.

– На то есть какие-то особые причины?

Он подал мне телеграмму.

– В ней говорится, будто моя мать нездорова.

Я развернул телеграфный бланк и, пробежав глазами отпечатанные строчки, отметил для себя, что на самом деле в ней говорилось о серьезной болезни матери.

– Весьма сожалею...

Доктор Новак отрицательно покачал головой.

– Вы не верите сказанному здесь?

– Я не верю, что эту телеграмму отправила моя жена, – сказал он. – Моя мать и в самом деле стара, но у нее на редкость крепкое здоровье. Всего два дня назад она рубила лес. Нет, телеграмму, как я подозреваю, состряпали русские, чтобы заставить меня побыстрее возвратиться домой.

– Зачем?

– В Советском Союзе не хватает ученых, и, я полагаю, они намерены депортировать меня, принудить к работе на одном из своих заводов.

Я недоуменно пожал плечами:

– А зачем же тогда они разрешили вам поехать в Берлин?

– Судя по всему, приказ о моей депортации только что получен из Москвы, и советские военные власти желают вернуть меня как можно скорее.

– А вы телеграфировали своей жене, чтобы она подтвердила это?

– Да. Все, что она ответила: я должен немедленно вернуться.

– Итак, вы хотите знать, не арестовали ли ее иваны?

– Я обратился в военную полицию здесь, в Берлине, – сказал он, – но...

Тягостный вздох безошибочно обрисовал мне результат его визита в полицию.

– Нечего было и надеяться, они не помогут, – сказал я. – Вы правы, что пришли ко мне.

– А вы сможете мне помочь, господин Гюнтер?

– Это значит, что придется отправляться в зону, – сказал я, большей частью адресуясь к самому себе, будто меня надо было убеждать в этом. – В Потсдам. Там, в штабе Группы советских войск, можно кое-кого подкупить. Думаю, это будет вам стоить далеко не пару плиток шоколада. Нет ли у вас случайно нескольких долларов, доктор Новак?

Он отрицательно покачал головой.

– Кроме всего прочего, мне тоже причитается кое-какой гонорар. – Я кивнул на его портфель: – Что там у вас?

– Боюсь, только бумаги.

– Может, найдется что-нибудь стоящее среди вещей в отеле? Он опустил голову и безнадежно вздохнул.

– Послушайте, господин доктор, а что вы предпримете, если ваша жена и в самом деле задержана русскими?

– Не знаю, – угрюмо ответил он. На мгновение его глаза потускнели.

Похоже, дела у фрау Новак обстоят не блестяще, подумалось мне.

– Подождите минутку, – оживился он, запустил руку в нагрудный карман своего пальто и вынул золотую авторучку. – Вот, посмотрите, это подойдет? Фирмы «Паркер». Восемнадцать карат[1].

Я быстро прикинул стоимость ручки.

– Примерно тысяча четыреста долларов на черном рынке. Да, эта безделушка понравится Ивану. Русские любят авторучки почти так же, как часы. – Я с намеком приподнял брови.

– Боюсь, что не могу расстаться со своими часами, – сказал Новак. – Это подарок моей жены. – Он растерянно улыбнулся.

Я сочувственно кивнул и решил позаботиться о себе, пока он окончательно не раскис.

– Теперь поговорим о моем гонораре. Вы упомянули, что работаете на металлургическом заводе. У вас нет доступа в лабораторию?

– Ну конечно нет.

– А в плавильный цех?

Он задумчиво кивнул, и вдруг его осенило:

– Вам нужен уголь, не так ли?

– Вы можете достать немного?

– Сколько вам нужно?

– Килограммов пятьдесят будет достаточно.

– Договорились.

– Приходите через сутки, – сказал я ему. – Надеюсь, к тому времени у меня появится кое-какая информация.

Спустя полчаса, оставив записку жене, я вышел из дому и направился к железнодорожной станции.

В конце 1947 года Берлин походил на громадный некрополь с надгробиями разрушенных зданий – скорбный памятник потерям в войне.

Во многих районах города довоенная карта улиц была столь же бесполезна, сколь и средство для мытья окон. Главные дороги извивались, как реки, среди крутых утесов развалин. Тропинки петляли вокруг холмиков из сваленных друг на друга камней. В теплую погоду даже не слишком чуткий нос безошибочно определял, что под камнем погребено нечто иное, нежели домашняя утварь.

Даже с компасом вы едва ли смогли бы отыскать путь среди лабиринта улиц, на которых остались стоять лишь фасады магазинов и отелей, точно заброшенные декорации для фильма: сориентироваться здесь могли только люди с отличной памятью. И тем не менее сырые подвалы и опасные нижние этажи многоквартирных домов, у которых фасадная стена полностью отсутствовала, выставляя напоказ содержимое комнат, будто в гигантском кукольном доме, были обитаемы. Только отчаянные смельчаки рисковали жить на верхних этажах: отчасти оттого, что слишком мало осталось неповрежденных крыш и слишком много появилось опасных лестниц.

Обитатели берлинских развалин зачастую подвергались не меньшей опасности, чем в последние дни войны: где-то грозила обвалом стена, где-то таилась невзорвавшаяся бомба. Жизнь все еще оставалась лотереей.

На железнодорожной станции я купил билет в надежде, что он окажется выигрышным.

Глава 2

Из Потсдама в Берлин я возвращался ночью, последним поездом, и в вагоне оказался в одиночестве. Это было непростительным легкомыслием, но, успешно завершив дело доктора, я, довольный собой, чувствовал усталость, поскольку эта история заняла весь день и большую часть вечера.

Только на дорогу ушло уйма времени. Если до войны путешествие в Потсдам занимало не более получаса, то теперь на него требовалось около двух часов. Я только-только задремал, как поезд начал замедлять ход, а затем остановился.

Спустя несколько минут дверь распахнулась, и здоровенный русский солдат ввалился в вагон. Он пробормотал приветствие в мой адрес, и я вежливо кивнул в ответ. Слегка покачиваясь на огромных ногах, он вдруг скинул с плеча карабин Мосина и щелкнул затвором. Я инстинктивно сжался, но он отвернулся от меня и выстрелил, высунувшись из окна вагона. У меня отлегло от сердца: он, оказывается, сигналил машинисту.

Русский сплюнул и плюхнулся на сиденье, так как поезд резко тронулся с места. Сдвинув цигейковую шапку тыльной стороной ладони, он откинулся назад и закрыл глаза.

Вынув номер британской газеты «Телеграф», я притворился, что читаю, не выпуская ивана из виду. Новости большей частью касались преступлений: изнасилования и ограбления в Восточной зоне стали таким же обычным делом, как и дешевая водка, без которой, в свою очередь, не обходилось ни одно из этих происшествий. Иногда казалось, что Германия все еще находится в кровавых объятиях Тридцатилетней войны.

На пальцах одной руки я мог пересчитать женщин, не подвергнувшихся насилию или приставанию со стороны русских. И даже если сбросить со счетов фантазии нескольких неврастеничек, все равно число сексуальных домогательств ошеломляло. Моя жена знала нескольких девушек, на которых напали совсем недавно, накануне тридцатой годовщины русской революции. Одну из них изнасиловали по меньшей мере пятеро солдат Красной Армии в полицейском участке в Рангсдорфе, и, кроме всего прочего, она заболела сифилисом. Девушка пыталась было завести уголовное дело, но ее подвергли принудительному медицинскому обследованию, да еще и обвинили в проституции. Кое-кто поговаривал, что иваны издеваются над немецкими женщинами в пику более удачливым британцам и американцам.

Жалобы в Советскую комендатуру на то, что вас ограбили солдаты Красной Армии, были абсолютно напрасны. Вас там попросту информировали: «Все, что имеет немецкий народ, – это подарок от народа Советского Союза». Под этим лозунгом творился повальный разбой по всей зоне, и вы считались счастливчиком, если после ограбления остались живы. Поездки в зону по степени опасности можно было смело сравнивать с полетом на «Гинденбурге». Пассажиры поезда Берлин – Магдебург, например, были раздеты донага и сброшены с поезда, а дорога из Берлина в Лейпциг считалась настолько опасной, что поезд зачастую сопровождал конвой. Печально известными стали семьдесят пять ограблений, совершенных бандой «Голубой лимузин», действовавшей на участке железной дороги Берлин – Михендорф и одним из главарей которой был заместитель начальника потсдамской полиции, находящейся под советским контролем.

Людям, собирающимся отправиться в Восточную зону, я говорил: «Не делайте этого». Тому, кто бесповоротно решался ехать, советовал: "Не берите с собой наручные часы – иваны непременно их отнимут; не надевайте ничего, кроме старой одежды и поношенной обуви, – иваны любят качество; не возражайте и не дерзите – иванам ничего не стоит застрелить вас; если вам придется общаться с ними, говорите об американских фашистах и не читайте при них других газет, кроме «Тэглихе рундшау».

Чрезвычайно ценные советы, и было бы здорово, если бы я сам им следовал.

Иван в моем вагоне неожиданно вскочил и, нетвердо стоя на ногах, склонился надо мной.

– Вы выходите? – спросил я по-русски.

Он прищурил свои хмельные глаза и злобно уставился на мою газету, похоже намереваясь вырвать ее из моих рук.

Это был горец – огромный чеченец с миндалевидными карими глазами, квадратной нижней челюстью и широченной грудью колесом, один из тех Иванов, над которыми подшучивают, что они понятия не имеют о назначении туалета и кладут продукты в унитаз, принимая его за холодильник (некоторые из этих шуток были правдой).

– Ложь! – прорычал он, брызгая слюной и размахивая вырванной у меня из рук газетой. Поставив сапог на сиденье рядом со мной, он наклонился еще ближе. – Вранье, – понизив голос, повторил он. На меня пахнуло колбасой и пивом. Заметив, как меня передернуло, он самодовольно осклабился, обнажив неровные желтые зубы. Швырнув газету на пол, он протянул ко мне руку.

– Я хачу подарок, – с кавказским акцентом сказал он, а затем повторил фразу по-немецки.

Ухмыльнувшись как идиот, я понял: кто-то из нас двоих должен быть убит.

– Подарок, – повторил я. – Подарок?

Я медленно встал и, все еще ухмыляясь и кивая, спокойно засучил левый рукав. Теперь ухмылялся и иван, рассчитывая на хорошую вещицу. Я пожал плечами.

– У меня нет часов, – сказал я по-русски.

– А что есть?

– Ничего, – покачал я головой, приглашая обшарить мои карманы. – Ничего.

– Что у вас есть? – повторил он, повышая голос.

И мне вдруг вспомнилось, как бедный доктор Новак, жена которого – я теперь знал наверняка – действительно была задержана МВД[2], безнадежно пытался припомнить, что может продать.

– Ничего, – повторил я.

Ухмылка исчезла с лица ивана, и он сплюнул на пол.

– Врешь! – прорычал он и ударил меня по руке. Я покачал головой и сказал, что не вру.

Он нацелился ударить меня вновь, но вместо этого схватил рукав моего пальто.

– Дарагая. – Он щупал ткань с видом знатока.

Я отрицательно покачал головой. Пальто было из черной кашемировой ткани, и мне не следовало надевать его, отправляясь в зону. Но теперь возражать было бесполезно: иван уже расстегивал свой ремень.

– Я хачу пальто, – сказал он, снимая свою латаную-перелатаную шинель. Затем, отступив в другой конец вагона, распахнул дверь и заявил, что или я сниму пальто, или он скинет меня с поезда.

Но я не сомневался, что сбросит он меня в любом случае. Теперь настала моя очередь сплюнуть.

– Ну нельзя, – сказал я на русском языке и продолжил по-немецки: – Ты хочешь это пальто? Ну иди, возьми его, тупая мерзкая свинья, ты, гадкая грязная деревенщина! Иди и сними его с меня, пьяный ублюдок!

Иван зло зарычал и схватил карабин с сиденья. Это была его первая ошибка, ведь после выстрела машинисту он не перезарядил оружие. Эта мысль пришла ему в голову позже, чем мне, и когда, он попытался передернуть затвор, я ударил его в пах носком башмака.

Карабин с грохотом упал на пол, а иван скрючился от боли, одной рукой схватившись за мошонку, а другой ударив меня в бедро так, что нога отнялась.

Как только он выпрямился, я размахнулся правой рукой, но он перехватил ее своей огромной лапой и вцепился мне в глотку. Я сильно ударил его головой в лицо, и он, отпустив мой кулак, непроизвольно прикрыл разбухший нос. Я снова размахнулся, но он, присев, схватил меня за лацканы пальто. Это была его вторая ошибка, но в краткое мгновение замешательства я этого не понимал. Вдруг он дико вскрикнул и отшатнулся от меня, вскинув руки – кончики растопыренных пальцев залила кровь, и я вспомнил о бритвенных лезвиях, как-то давно зашитых под лацканами как раз для такого случая.

Следующим ударом я повалил солдата на пол, и половина его туловища оказалась по ту сторону распахнутой двери вагона мчащегося на полной скорости поезда. Лежа на его брыкающихся ногах, я старался помешать ивану удержаться в вагоне. Его липкие от крови пальцы скользнули по моему лицу, а затем отчаянно сцепились у меня на шее. Он с силой сжал пальцы, и в горле у меня захлюпало, точно кипяток в кофеварке «Экспресс».

Несколько раз я резко ударил его в подбородок, а затем ребром ладони по шее. Его голова откинулась навстречу свистящему потоку ночного воздуха. Переводя дух, я вздохнул.

И вдруг Жуткий звук ударил мне в уши, точно перед лицом разорвалась граната. На секунду его пальцы, казалось, разжались. Я не сразу понял, что солдату снесло голову либо деревом, либо телеграфным столбом.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я ввалился в вагон настолько обессиленный, что не смог сдержать приступа тошноты. Я согнулся пополам, и меня вывернуло на мертвое тело.

Через несколько минут, придя в себя, я сбросил с поезда труп, карабин и потянулся за вонючей шинелью ивана, но она оказалась подозрительно тяжелой. Обшарив карманы, я обнаружил сделанный в Чехословакии автоматический пистолет 38-го калибра, несколько наручных часов, по всей видимости краденых, и полупустую бутылку «Московской». Решив оставить себе пистолет и часы, я откупорил водку, протер горлышко и поднял бутылку к морозному ночному небу.

– Храни тебя Боже, – сказал я по-турецки и сделал изрядный глоток, затем, выбросив бутылку и шинель, закрыл дверь.

Когда на железнодорожной станции я покинул поезд, в воздухе кружили крупные хлопья снега, напоминая мне клочки корпии. Между станцией и дорогой намело невысокие сугробы-трамплины. Похолодало, и небо тяжело нависло над городом. Густой туман плыл вдоль запорошенных снегом улиц, словно сигарный дым над хорошо накрахмаленной скатертью. Поблизости одиноко мерцал уличный фонарь, около него я и столкнулся с британским солдатом, возвращавшимся, пошатываясь, домой с несколькими бутылками пива в каждой руке. Когда он взглянул на меня, смущенная пьяная усмешка на его лице сменилась настороженным выражением, и он испуганно выругался.

Я быстро прошмыгнул мимо него и услышал звон разбившейся бутылки, выскользнувшей из его пальцев. Внезапно мне пришло в голову, что мои руки и лицо перепачканы кровью ивана да и моей собственной. Должно быть, я выглядел как Юлий Цезарь в предсмертной тоге.

Нырнув в ближайшую аллею, я умылся снегом. Казалось, он удалил с моего лица не только кровь, но и кожу, и, по всей видимости, оно осталось таким же красным, как и было до этого. Я продолжил путь и добрался до дома без приключений.

Уже перевалило за полночь, когда я плечом открыл входную дверь. Войти, по крайней мере, было легче, чем выйти. Ожидая увидеть жену в постели, я не удивился темноте, но в спальне никого не было.

Прежде чем раздеться, я вынул содержимое из карманов. Выложив на туалетный столик часы ивана – «Ролекс», «Микки-Маус», золотой «Патек» и «Доксас», – я про себя отметил, что все они идут с расхождением в одну-две минуты. Но вид точно идущих часов, казалось, только подчеркивал опоздание Кирстен. Однако у меня не было сил беспокоиться о ней, и потом, я догадывался, где она и чем занимается.

Мои руки тряслись от переутомления, в висках пульсировала боль, как будто по голове шлепали молотком для отбивания мяса. Я доплелся до кровати с таким же воодушевлением, как если бы меня гнали со стадом быков на пастбище.

Глава 3

Проснулся я от отдаленного грохота – где-то взрывали грозящие обвалом руины. За окном по-волчьи завывал ветер, и я теснее прижался к теплому телу Кирстен. Тем временем мой мозг подсознательно подмечал улики, порождавшие в душе сомнения: аромат духов на шее, пропахнувшие табаком волосы.

Я не слышал, как она легла.

Резко пошевелившись, я почувствовал боль в правой ноге и в голове. Закрыв глаза, застонал и теперь уже медленно и осторожно повернулся на спину, вспоминая ужасные события минувшей ночи. Я убил человека. Хуже того – я убил русского солдата. Тот факт, что я сделал это, дабы защитить собственную жизнь, не имел бы ни малейшего значения для назначенного Советами суда. За убийство солдат Красной Армии выносился только один приговор.

Сейчас я допытывался сам у себя, много ли людей видели меня идущим от Потсдамской железной дороги с руками и лицом, точно у южноафриканского охотника. Если все обойдется, лучше по крайней мере несколько месяцев не появляться в Восточной зоне. Глянув на поврежденный бомбой потолок спальни, я подумал, что зона может, пожалуй, и сама добраться до меня: Берлин был своего рода зияющей дырой, всегда найдутся желающие поставить на нее решетку, поработать над ней. Вот и меня уже дожидается в углу спальни мешок с купленным на рынке строительным гипсом, нужно только выбрать время, чтобы отремонтировать потолок. Мало кто, и я в том числе, верил, что Сталин намерен оставить в покое Берлин – небольшой островок свободы.

Я поднялся с кровати, ополоснул лицо из кувшина, оделся и пошел на кухню, чтобы отыскать что-нибудь на завтрак.

На столе лежали продукты, которых вчера не было: кофе, масло, банка сгущенного молока и пара плиток шоколада – все из гарнизонного магазина, куда допускались только американские военнослужащие. Немецкие магазины были опустошены, как только в город вошли продовольственные части, и теперь местному населению продукты выдавались по карточкам.

Мы были рады любой пище: отоварив продуктовые карточки, на которые причиталось три с половиной тысячи калорий на двоих, зачастую ходили голодными. После окончания войны я похудел более чем на пятнадцать килограммов. В то же время меня одолевали сомнения по поводу того, каким образом Кирстен удается добывать это дополнительное продовольствие. Но в данный момент голод одержал верх, я отбросил сомнения и принялся жарить картошку, добавив несколько кофейных зерен для вкуса.

Привлеченная аппетитным запахом готовящейся пищи, в дверях кухни появилась Кирстен.

– Хватит на двоих? – спросила она.

– Конечно, – ответил я и поставил перед ней тарелку.

Теперь Кирстен заметила синяк на моем лице.

– Бог мой, Берни, что с тобой случилось?

– Да подрался с Иваном вчера вечером.

Я позволил ей дотронуться до моего лица и тем самым продемонстрировать трогательную заботу, прежде чем сесть за стол и съесть приготовленный мною завтрак.

– Этот ублюдок пытался ограбить меня. Мы схватились, он получил свое и быстренько убрался. – Я не собирался рассказывать ей, что русский мертв, – какой смысл обоим изводить себя страхом?

– Я видела часы, они превосходные. Должно быть, стоят пару тысяч долларов.

– Утром поеду к Рейхстагу и попробую продать их Иванам.

– Будь осторожен, как бы он не заявился туда искать тебя.

– Не волнуйся, все будет в порядке. – Я отправил в рот вилку с картофелем, взял в руки банку с американским кофе и бесстрастно уставился на нее. – Поздновато ты вернулась вчера вечером.

– Ты спал как ребенок, когда я пришла. – Кирстен поправила ладонью волосы и добавила: – У нас было очень много работы. Один янки отмечал день рождения.

– Понятно.

Моя жена по профессии учительница, но теперь работала официанткой в баре в Целендорфе, который посещали только американские военнослужащие. Под шинелью, которую она накинула на плечи, спасаясь от холода в квартире, на ней уже было надето красное ситцевое платье и тонкий с оборками фартук – ее униформа.

Я взвесил банку кофе на руке.

– Ты украла это?

Она кивнула, избегая моего взгляда.

– Не представляю, как ты все это проносишь, – удивился я. – Разве они не обыскивают вас? Неужели не замечают недостачи в кладовой?

Она улыбнулась.

– Ты даже не представляешь, сколько там продуктов! Эти янки потребляют более четырех тысяч калорий в день. Солдат за один вечер съедает твой месячный рацион, да к тому же еще лакомится мороженым. – Она закончила завтрак и вынула из кармана шинели пачку сигарет «Лаки Страйк». – Хочешь одну?

– Ты это тоже украла?

Я взял сигарету и склонился, чтобы прикурить от зажженной спички.

– Послушай, хоть дома забудь, что ты сыщик, – проворчала она и добавила еще более раздраженно: – Если уж тебе так хочется знать, это подарок от одного янки. Сам знаешь, некоторые из них совсем еще мальчики и бывают очень добры.

– Ну еще бы! – прорычал я.

– Они любят поговорить по душам, только и всего.

– Могу себе представить, какие у тебя прекрасные возможности совершенствовать свой английский. – Я широко улыбнулся, пытаясь скрыть сарказм в голосе: еще не пришло время сводить счеты, несмотря на то что мне чертовски хотелось знать, как она объяснит происхождение флакона духов «Шанель», который прячет в одном из своих ящиков.

Прошло довольно много времени после того, как Кирстен отправилась в бар, когда раздался стук в дверь. Все еще взвинченный вчерашней смертью ивана, я сунул его пистолет в карман куртки, прежде чем ответить на стук.

– Кто там?

– Доктор Новак.

Разговор о нашем деле не занял много времени. Я объяснил клиенту, что мой информатор из штаба Группы советских оккупационных войск позвонил в полицию Магдебурга – ближайшего к Вернигероде штабного города, – и там ему подтвердили: фрау Новак действительно задержана органами МВД с целью «защитить ее от нападения». По возвращении Новака домой, он и его жена будут немедленно депортированы на Украину, в Харьков, для работ «на благо жизненно важных интересов народа Союза Советских Социалистических Республик».

Новак мрачно кивнул.

– Этого и следовало ожидать, – обреченно вздохнул он. – Большинство металлургических предприятий сконцентрировано именно там.

– И что вы будете делать теперь? – спросил я.

Он покачал головой с таким унылым видом, что мне стало его безмерно жаль, и не меньше жаль фрау Новак: она была обречена.

– Вы знаете, где меня найти, если вам понадобится моя помощь.

Новак кивнул на мешок с углем, который мы с ним дотащили от такси до моей квартиры, и сказал:

– Судя по вашему лицу, нелегко достался вам этот уголь.

– Скажу прямо, этого угля не хватит даже на то, чтобы поддержать тепло в моей квартире хотя бы в течение дня. – Я помолчал. – Это не мое дело, доктор Новак, но все же... Вы вернетесь?

– Вы правы, это не ваше дело.

Как бы то ни было, я пожелал доктору удачи, а когда он ушел, перенес уголь в гостиную в предвкушении вожделенного тепла в моем доме и разжег в печке огонь.

Я прекрасно провел утро, праздно валяясь на кушетке, и намеревался остаться дома на весь день, но в полдень нашел трость в буфете и, прихрамывая, с трудом добрался до Курфюрстендам, где, отстояв в очереди по меньшей мере полчаса, сел на трамвай, следующий в восточном направлении.

– Черный рынок! – крикнул кондуктор, когда за окнами вагона показался разрушенный Рейхстаг, и я вместе со всеми покинул трамвай.

Ни один немец, сколь бы респектабельным он ни был, не считал для себя зазорным время от времени посещать черный рынок. Здесь сходились пути и едва сводящего концы с концами горожанина со средним доходом двести марок в неделю, которого хватало только на пачку сигарет, и преуспевающего бизнесмена. И тот и другой были не прочь воспользоваться услугами черного рынка, потому что, в сущности, бесполезные рейхсмарки годились только для того, чтобы платить ренту и покупать продукты по скудным продовольственным карточкам. Для изучающего классическую экономику Берлин мог бы стать прекрасной моделью делового цикла, обусловленного и алчностью, и нуждой.

Перед черневшим Рейхстагом на площади размером с футбольное поле по меньшей мере тысяча людей кучковалась небольшими конспиративными группками, держа перед собой предлагаемый на продажу товар: пакеты с сахарином, сигареты, иглы для швейных машин, кофе, продуктовые карточки, в основном поддельные, шоколад и презервативы. От одной группки к другой прохаживались потенциальные покупатели, с нарочитым пренебрежением осматривая выставленный на продажу товар и выискивая то, что они пришли купить. А купить здесь можно было все что угодно: от документов, подтверждающих право на разрушенную бомбежкой собственность, до фальшивых сертификатов о денацификации, гарантировавших, что предъявитель сего «не заражен нацистской идеологией» и потому может быть принят на работу по какой-либо специальности, находившейся под контролем союзников, будь то дирижер оркестра или дворник.

Но утверждать, что здесь бывают только немцы, – значит погрешить против истины. Французы приходили покупать ювелирные украшения для своих подруг, оставшихся дома, британцы приобретали фотоаппараты, дабы запечатлеться во время отдыха на море, американцы скупали антиквариат – большей частью искусные подделки, производимые многочисленными кустарными мастерскими, расположенными недалеко от Савиньиплац, Иваны приходили, чтобы потратить месячное жалованье на покупку часов. Вот на них-то я и возлагал надежды.

Я занял место рядом с мужчиной на костылях – его протез торчал из мешка, висевшего за спиной, – и выставил часы на обозрение, держа их за ремешки. Некоторое время спустя я дружелюбно кивнул моему одноногому соседу. На мой взгляд, у него не было ничего, выставленного на продажу, и, не удержавшись, я полюбопытствовал, что он продает.

Красноречивым движением затылка он указал на свой мешок и ответил без тени сожаления:

– Мою ногу.

– Это очень плохо. Как же вы сами без нее?

Его лицо осталось совершенно бесстрастным. Затем он взглянул на мои часы.

– Превосходные, – сказал он. – Тут минут пятнадцать назад толкался иван. Он искал хорошие часы. За десять процентов я мог бы найти и привести его к вам.

Я задумался: кто знает, как долго мне придется дрогнуть на холоде, пока я не продам их?

– Пять, – услышал я свой голос. – Но если он купит.

Мужчина согласно кивнул и, налегая на костыли; исчез в направлении Кроллоперахаус. Минут через десять он вернулся, тяжело дыша, в сопровождении не одного, а двоих русских солдат, которые после множества убедительных доводов купили «Микки-Маус» и золотой «Патек» за тысячу семьсот долларов.

Когда иваны ушли, я отсчитал девять сальных банкнот от пачки денег, полученных от них, и вручил одноногому.

– Может, теперь вам не придется продавав вашу ногу.

– Может быть, – ответил он, презрительно фыркнув, и несколько минут спустя продал свой протез за пять блоков сигарет «Уинстон».

В тот день мне больше не везло, и, надев на руку двое оставшихся часов, я решил возвратиться домой. Но, проходя мимо похожего на призрак Рейхстага с окнами, заложенными кирпичами, и скелетоподобным остовом купола, я передумал. А причиной тому послужил один из разухабистых рисунков, намалеванных на стене, сопровожденный надписью: «То, что делают немецкие женщины, заставляет немца рыдать, а американца – ходить в кальсонах».

Поезд на Целендорф со станции в американском секторе Берлина быстро доставил меня на Кронпринценалле, к находившемуся в километре от военного штаба США американскому бару «Джонни», где работала Кирстен.

К этому времени уже стемнело, и я отыскал бар по сияющим огнями запотевшим окнам и нескольким джипам напротив него. Надпись над довольно обшарпанной дверью гласила, что вход открыт только для военнослужащих трех высших чинов. Перед дверью топтался пожилой мужчина, сутулая фигура которого напоминала эскимосскую хижину иглу, – один из тысячи горожан – собирателей мусора, зарабатывающих на жизнь, подбирая окурки сигарет. Как и проститутки, каждый собиратель мусора имел свой собственный район с вожделенными тротуарами перед американскими барами и клубами, где в удачный день случалось насобирать до ста окурков; табака хватало на то, чтобы сделать десять – пятнадцать сигарет и продать их за пять долларов.

– Эй, дядя! – обратился я к нему. – Хочешь заработать четыре штуки «Уинстона»? – Я достал пачку, купленную у Рейхстага, и положил четыре сигареты на ладонь. Слезившиеся глаза мужчины нетерпеливо метнулись от сигарет к моему лицу.

– Что за работа?

– Две сейчас и две после того, как ты предупредишь меня, когда отсюда выйдет вот эта дама. – Я дал ему фотографию Кирстен, хранившуюся в моем бумажнике.

– Очень привлекательная, – сказал он с вожделением.

– Это не имеет значения. – Я указал пальцем на непристойного вида кафе вверх по Кронпринценалле, неподалеку от военного штаба США. – Видишь это кафе? – Он кивнул. – Я буду ждать там.

Мусорщик отсалютовал мне, быстро пряча в карман брюк фотографию и сигареты, и хотел было вернуться к прерванному мною занятию – изучению вымощенного плитами тротуара, – но я удержал его за неряшливый шейный платок, намотанный на короткой шее.

– Не забудь, – сказал я, туже стискивая платок. – И не вздумай мошенничать. Я, в случае чего, тебя из-под земли достану, если «забудешь» предупредить меня. Ты понял?

Старик, казалось, почувствовал мое беспокойство и гнусно осклабился:

– Это она, должно быть, давно забыла тебя, но можешь быть уверен: я не забуду.

Его лицо, походившее на дверь гаража со множеством блестящих масляных пятен, побагровело, когда я еще крепче сжал пальцы.

– Я посмотрю, как ты не забудешь, – сказал я и наконец отпустил мусорщика, чувствуя себя немного виноватым за столь грубое обращение с ним. Я дал ему еще одну сигарету в счет компенсации нанесенного мною морального ущерба и, не обращая внимания на его неуемные восторги моим на редкость добрым характером, пошел вверх по улице в направлении обшарпанного кафе.

Сидя в одиночестве, я потягивал низкосортный бренди, покуривал сигареты и прислушивался к голосам вокруг меня. Время тянулось медленно, казалось, что прошла вечность, но не минуло и двух часов, как появился отвратительный мусорщик с торжествующей ухмылкой.

– Эта дама, сэр, – сказал он, торопливо указывая в сторону железнодорожной станции, – она пошла туда. – Он подождал, когда я расплачусь причитающимися ему за труды сигаретами, и добавил: – Со своим дружком. Полагаю, капитаном. Во всяком случае, кто бы он ни был, это красивый молодой парень.

Я не стал дожидаться, когда он закончит свою речь, и последовал в указанном направлении.

Вскоре я заметил Кирстен в обнимку с американским офицером. Я следовал в некотором отдалении, но полная луна помогала мне видеть, как они неторопливо брели по улице, затем подошли к разрушенному бомбой жилому дому, напоминающему слоеное пирожное: шесть его этажей обрушились один на другой и скрылись среди развалин. Стоит ли идти за ними, спрашивал я себя, нужно ли мне видеть все до конца?

Желчь подступила к горлу, и, пересилив себя, я решил остаться и рассеять наконец сомнение, камнем лежавшее на сердце.

Прежде чем увидеть их, я услышал разговор, походивший на жужжание пчел. Они говорили по-английски быстрее, чем я мог перевести, но она, кажется, объясняла, что не может опаздывать домой две ночи подряд. В это время на луну наползло облако, и вокруг стемнело. Я переместился за огромную груду щебня, откуда парочку было лучше видно. Лунный свет вновь проник через голые стропила крыши. Какое-то мгновение они являли собой саму невинность, стоя друг возле друга и не произнося ни слова, а потом она опустилась перед ним на колени, а он положил руки ей на голову – ни дать ни взять святое благословение. Я не сразу понял, почему голова Кирстен вздрагивает на плечах, но когда ее спутник сладострастно застонал, у меня точно пелена упала с глаз, и тотчас охватило чувство опустошенности.

Я незаметно ускользнул со своего наблюдательного пункта и напился до отупения.

Глава 4

Ночь я провел на кушетке. Кирстен, уже крепко спавшая в кровати к тому времени, когда я дотащился до дому, ошибочно отнесла мое уединение на счет исходившего от меня жутчайшего перегара. Я притворялся спящим до тех пор, пока они не ушла из дому, хотя мне и не удалось избежать ее прощального поцелуя в лоб. Она насвистывала, спускаясь по лестнице и выходя на улицу. Я встал и глядел из окна ей вслед, пока она шла вверх по Фазененштрассе в сторону зоопарка, к станции, откуда поезда отправлялись на Целендорф.

Потеряв Кирстен из виду, я попытался кое-как привести себя в порядок, чтобы достойно встретить наступающий день. Моя голова тряслась, как у взбешенного добермана, но после обтирания намоченным в ледяной воде полотенцем, двух чашек подаренного капитаном кофе и сигареты я почувствовал себя более или менее сносно. Однако меня захлестнули воспоминания о том, каким образом Кирстен доставляла удовольствие американскому капитану, я строил самые невероятные планы мести, додумался уже до той крайности, которая постигла моего попутчика – солдата Красной Армии, и так распалился, что, не задумываясь, ответил на внезапный стук в дверь.

Русский, стоящий за дверью, был коренастым, но мне он показался выше самого рослого солдата Красной Армии: на серебряных погонах его шинели со светло-голубыми просветами золотились три звездочки, указывая, что передо мной полковник МВД – советской секретной политической полиции.

– Господин Гюнтер? – вежливо спросил он.

Я угрюмо кивнул; досадуя на свою неосторожность и судорожно соображая, куда я положил пистолет убитого ивана и смогу ли выпутаться из этой истории. А может, за дверью ждет караул, чтобы арестовать меня?

Офицер снял фуражку, лихо щелкнул каблуками, словно пруссак, и, набрав в легкие воздух, браво представился:

– Полковник Порошин, к вашим услугам. Можно войти? – Он не стал ждать ответа: эти люди вообще не привыкли ждать.

На вид полковнику можно было дать не больше тридцати, и волосы он позволял себе носить чуть длиннее, чем разрешалось солдату. Войдя в гостиную, он повернулся ко мне лицом и изобразил на нем некое подобие улыбки. Мой беспокойный вид явно доставлял ему удовольствие.

– Так вы господин Бернхард Гюнтер, не так ли? Мне нужно точно знать.

То, что ему известно мое имя, оказалось для меня сюрпризом, но следом за этим он удивил меня еще больше, протянув открытым красивый золотой портсигар. Судя по его пожелтевшим от табака пальцам, у него не было проблем с сигаретами. Я немного успокоился: обычно люди из МВД не утруждают себя курением с человеком, которого собираются арестовать. Я взял сигарету и еще раз представился.

Он поднес свою сигарету к губам, щелкнул зажигалкой «Данхилл», и мы оба прикурили.

– И вы шпик. – Он поморщился: дым попал ему в глаза. – Как это будет по-немецки?

– Частный детектив, – автоматически перевел я и в ту же минуту пожалел о своей поспешности.

Брови Порошина удивленно поползли вверх.

– Так-так, – сказал он с изумлением, которое быстро переросло в интерес, а затем в садистское удовлетворение. – Вы, значит, говорите по-русски?

Я пожал плечами:

– Немного.

– Но это не такое уж привычное слово для тех, кто немного говорит по-русски. Шпик, кроме того, означает соленое свиное сало. Об этом вы тоже знаете?

– Нет, – ответил я. – Но, будучи вашим военнопленным, я достаточно поел его с черным хлебом, чтобы знать это слишком хорошо. – Дошел ли до него мой намек?

– Бросьте шутить! – усмехнулся он. – Держу пари, что знаете. Бьюсь об заклад, вы знаете и то, что я из МВД, а? – Теперь он громко смеялся. – Согласитесь, неплохо я умею работать, да? Мы с вами еще и пяти минут не говорим, а я уже могу сказать, что вы усиленно скрываете хорошее знание русского. Но зачем?

– Полковник, простите, а вы не хотите рассказать мне о цели вашего визита?

– Не спешите, к этому мы еще перейдем, – ответил он. – Я офицер разведки, и мне положено задавать вопросы. Надеюсь, вы понимаете, что излишняя любознательность не всегда на пользу?

Он поджал губы и выпустил струйку дыма из ноздрей своего акульего носа.

– Немцам нет надобности быть слишком любопытными, – парировал я. – Особенно в эти дни.

Он пожал плечами, обошел вокруг стола и задержал свой взгляд на часах, лежавших на нем.

– Возможно, – проворчал он задумчиво.

Я молил Бога, чтобы моему визитеру не пришло в голову выдвинуть ящик стола, где, как я только что вспомнил, лежал пистолет убитого ивана. Пытаясь как-то отвлечь его, я спросил:

– Скажите, а служба частных детективов и информационных агентств в вашей зоне и в самом деле запрещена?

Наконец-то он отошел от стола.

– Да, господин Гюнтер. Подобные учреждения теряют смысл в условиях демократии.

Порошин предостерегающе покачал головой, догадавшись о моем намерении возразить.

– Нет, пожалуйста, остановитесь, господин Гюнтер. Уверен, вы собираетесь сказать, что Советский Союз вряд ли можно назвать демократическим государством. Но если вы сделаете это, то товарищ председатель суда может услышать ваши слова и послать таких страшных людей, как я. Конечно, мы с вами оба знаем, что оставшиеся сейчас в городе люди – это проститутки, спекулянты и шпионы. Проститутки будут всегда, а спекулянты продержатся до тех пор, пока не будет реформирована немецкая действительность. Остается шпионаж. Это новая профессия, но она уже существует, господин Гюнтер. Вам следует распрощаться с карьерой частного детектива, когда перед такими толковыми людьми, как вы, открывается столько прекрасных возможностей.

– Это звучит обнадеживающе. Уж не собираетесь ли вы предложить мне работу, полковник?

Он криво улыбнулся:

– А что, неплохая идея. Но я пришел не затем. – Он взглянул на кресло. – Можно сесть?

– Будьте гостем. Но боюсь, я ничего не могу предложить вам, кроме кофе.

– Нет, спасибо. Он действует на меня излишне возбуждающе.

Я уселся на кушетку и стал ждать, когда же он приступит к делу.

Наконец он сказал:

– Наш общий друг – Эмиль Беккер – попал в пренеприятную ситуацию.

– Беккер? – переспросил я и на мгновение задумался. Мы встречались с ним во время наступления на Россию в сорок первом году, а до этого вместе служили в криминальной полиции рейха. – Я давно не виделся с ним и вряд ли могу считать его своим другом, но чем он провинился? Почему вы задержали его?

Порошин отрицательно покачал головой:

– Вы не поняли. У него неприятности с американцами. Точнее, с их военной полицией в Вене.

– Ну, если он не у вас, а у американцев, то, похоже, действительно совершил преступление.

Порошин не обратил внимания на мой сарказм.

– Беккер обвинен в убийстве американского офицера – армейского капитана.

– Что ж, с некоторых пор мы все чувствуем себя обвиняемыми.

В ответ на вопросительный взгляд Порошина я покачал головой:

– Впрочем, это не имеет значения.

– Дело в том, что Беккер не убивал этого американца, – твердо сказал полковник. – Он невиновен. Тем не менее у американцев есть основания повесить его, если кто-либо не сумеет помочь этому парню.

– Не знаю, что я могу сделать для него.

– Он пожелал нанять вас в качестве частного детектива, естественно, чтобы доказать свою невиновность. За это он вам щедро заплатит. Независимо от того, выиграет он или проиграет, сумма вашего гонорара составит пять тысяч долларов.

Я удивленно присвистнул:

– Это большие деньги.

– Половину вы можете получить в золоте прямо сейчас, а остальное – по приезде в Вену.

– Не пойму, а каков же ваш интерес во всей этой истории, полковник?

Он склонил голову, касаясь подбородком тугого воротника своего опрятного кителя.

– Как я уже сказал, Беккер – мой друг.

– Вас не затруднит объяснить, с чего бы это?

– Он спас мне жизнь, господин Гюнтер. И я должен предпринять все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Но по политическим мотивам я не могу сделать это официально, вы понимаете меня?

– И как же вам удалось узнать о желании Беккера привлечь меня к расследованию? В самом деле, уж не позвонил ли он вам из американской тюрьмы?

– У него есть адвокат, он и передал мне просьбу разыскать вас и просить помочь старому товарищу.

– Он никогда не был моим товарищем. Мы действительно работали одно время вместе. Но «старый товарищ» – извините, нет.

Порошин пожал плечами.

– Как вам будет угодно.

– Пять тысяч долларов... А где же Беккер возьмет их?

– Он состоятельный человек.

– И этим все сказано? Чем он занимается теперь?

– Импортом и экспортом, здесь и в Вене.

– Давайте назовем вещи своими именами: спекуляцией, я полагаю.

Порошин примирительно кивнул и предложил мне еще одну сигарету из золотого портсигара. Я закурил, раздумывая над тем, какова доля истины во всем, сказанном им.

– Ну, что вы решили? – нарушил молчание полковник.

– Я не могу заняться этим делом, – ответил я, – и на то есть веская причина.

Я встал и подошел к окну. Возле подъезда стоял новенький «БMB» с русским флажком на капоте. К блестящему боку машины привалился крепкий парень в солдатской форме Красной Армии.

– Полковник Порошин, вероятно, вы полагаете, будто нет ничего проще, чем попасть в город или покинуть его. Но вы стянули к его стенам половину Красной Армии. Мало того, что существуют ограничения в передвижении для немцев, за последние несколько недель здорово осложнились дела и у ваших так называемых союзников. Бесчисленное множество перемещенных лиц пытается нелегально попасть в Австрию, и австрийцы совершенно счастливы, что границы закрыты для путешествия по их стране. Вот вам, если хотите, мой веский довод.

– Нет проблем, – спокойно сказал Порошин. – Ради того, чтобы помочь своему старому другу Беккеру, я воспользуюсь кое-какими связями. Вы можете положиться на меня. Основания для поездки, виза, билеты – я все устрою.

– Есть и еще одна причина, может быть, менее веская, по которой, однако, я также не собираюсь заниматься делом Беккера. Я не доверяю вам, полковник. И почему я, собственно говоря, должен доверять? У вас есть связи, чтобы помочь Эмилю, но где гарантия, что вы с такой же легкостью не направите эти связи в обратную сторону? Все ненадежно в вашем мире. Я знаю человека, который вернулся с войны и обнаружил, что в его доме живут официальные представители Коммунистической партии – представители, для которых с их связями не составило большого труда засадить его и психиатрическую больницу единственно с той целью, чтобы остаться в его доме. А месяц или два назад я выпивал с друзьями в одном из баров в вашем секторе Берлина. Я распрощался и ушел чуть раньше остальных и потом узнал, что советские солдаты через несколько минут оцепили заведение и отправили всех посетителей прямехонько на двухнедельные принудительные работы. Итак, повторяю, полковник: я не доверяю вам. Скажу больше, я уверен, что буду арестован через минуту после того, как попаду в ваш сектор.

Порошин громко рассмеялся:

– Но почему, почему вы должны быть арестованы?

– Я давно заметил, вам вовсе не нужны для этого серьезные основания. – Я раздраженно пожал плечами. – Ну, скажем, потому, что я частный детектив, а для МВД это не что иное, как американский шпион. Я почти уверен, что старый концентрационный лагерь в Заксенхаузене, из которого ваши солдаты освободили узников, заключенных туда нацистами, теперь полон немцами, обвиняемыми в шпионаже в пользу Америки.

– Не сочтите меня излишне самонадеянным, господин Гюнтер, но неужели вы всерьез полагаете, что я, полковник МВД, оставил дела Союзнического контрольного совета и предпочел заняться вашими махинациями и арестом?

– Вы член Комендатуры? – удивился я.

– Я удостоен чести быть офицером разведки при заместителе советского Главнокомандующего в Германии. Вы можете навести справки в штабе Совета на Элсхольцштрассе, если не верите мне. Хотите, пойдемте прямо сейчас, что вы на это скажете?

Я молчал. Он вздохнул и покачал головой:

– Я, похоже, никогда не пойму вас, немцев.

– Вы довольно хорошо говорите по-немецки. Кстати, не забывайте, что Маркс был немцем.

– Да, но также и евреем. Ваши соотечественники потратили двенадцать лет, пытаясь сделать эти два обстоятельства взаимоисключающими. Именно этого я и не могу понять. Ну как, не передумали?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну что ж, жаль.

Полковник, не показав вида, что раздражен моим отказом, взглянул на часы и встал.

– Мне пора идти, – сказал он и, вынув записную книжку, принялся что-то быстро писать на чистой страничке. – Если вы все же измените свое решение, позвоните по номеру 55-16-44 в Карлсхорсте и спросите специальный секретный отдел генерала Кавернцева. Я записал также номер моего домашнего телефона: 05-00-19.

Порошин улыбнулся и кивнул на листок, который я взял у него:

– Если вас вдруг арестуют американцы, то я бы на вашем месте не позволил им увидеть это. Уж они-то наверняка сочтут вас шпионом. Все еще улыбаясь, он попрощался и стал спускаться по лестнице.

Глава 5

Для тех, кто свято верил в Фатерланд, поражение в войне стало своего рода возрождением, крушением патриархальных устоев общества. Из истории Берлина, разрушенного тщеславием мужчин, можно было извлечь горький урок: когда война проиграна, солдаты похоронены, а стены разрушены, город состоит из одних женщин.

С такими мыслями я шел мимо серого гранитного ущелья, которое скрывало все еще работающую по инерции шахту. Показался маленький паровоз, тянущий груженные углем платформы. На одной из платформ тесной группой сгрудились оборванные женщины. До меня донеслись обрывки фразы: «Теперь уже не до любви». Я никогда не забуду их запыленных лиц и борцовских фигур. Но и сердца, думается, у них были столь же большие, как их бицепсы.

Улыбаясь в ответ на насмешливое женское улюлюканье и едкие шуточки о том, где, мол, мои руки и не помешало бы приложить их к восстановлению города, я помахал им тростью, как бы указывая на причину своей немощи, и поспешил на Песталоцциштрассе. Там жил Фридрих Корш, мой старый друг, коллега по уголовной полиции, а теперь – комиссар полицейского участка Берлина, где господствовали коммунисты, который и сообщил мне, где найти жену Эмиля Беккера.

Я отыскал нужный мне дом под номером 21 – поврежденное бомбой пятиэтажное здание с бумажными занавесками на окнах. С внутренней стороны входной двери висела записка, которая предупреждала: «Ненадежная лестница! Опасна для жизни посетителей». К моему счастью, фамилии жильцов и номера квартир были написаны мелом на той же двери. Оказалось, что фрау Беккер живет на первом этаже.

Я прошел по темному сырому коридору к ее двери. Возле стоявшего рядом с дверью умывальника старая женщина сдирала с влажной стены большие куски плесени, складывая их в картонную коробку.

– Вы из Красного Креста? – спросила она.

Я сказал, что нет, постучал в дверь и стал ждать.

Женщина улыбнулась.

– Вы знаете, все в порядке, нам здесь хорошо. – В ее голосе слышалась боль.

Я постучал снова, на этот раз громче, и услышал приглушенный скрежет открывающейся задвижки.

– Мы не голодали. Бог помогает нам, – продолжала старуха, показывая мне содержимое своей коробки. – Посмотрите, здесь даже растут свежие грибы. – Она оторвала кусок плесени от стены и съела его.

Наконец дверь открылась, и я на миг от возмущения лишился дара речи: фрау Беккер, заметив старуху, решительно отстранила меня, выскочила в коридор и с руганью прогнала пожилую женщину прочь.

– Мерзкая старая нахалка! – никак не могла успокоиться она. – То и дело приходит сюда и ест эту плесень. Сумасшедшая. Круглая идиотка.

– Вне всякого сомнения, она что-то жевала, – заметил я с отвращением.

Фрау Беккер устремила на меня пронзительный взгляд сквозь очки.

– А вы, собственно говоря, кто такой и что вам нужно? – бесцеремонно спросила она.

– Мое имя – Бернхард Гюнтер... – начал было я.

– А, слышала о вас, – нетерпеливо перебила взвинченная женщина. – Вы из криминальной полиции.

– Да, я действительно работал там.

– Тогда вам лучше зайти. – Фрау Беккер захлопнула за мной двери и тотчас закрыла на задвижку, как будто смертельно чего-то боялась. Заметив мое удивление, она, как бы оправдываясь, добавила: – Сейчас смутные времена, нужно быть осторожным.

– Да, вы правы.

Она проводила меня в холодную гостиную. Я окинул взглядом обшарпанные стены, потертый ковер и старую мебель – ее было немного и за ней тщательно ухаживали. Это, похоже, единственное, что фрау Беккер могла сделать при такой сырости.

– Шарлоттенбург выглядит не так уж плохо, – попытался я завязать разговор, – куда лучше других районов.

– Может быть, и так, – сказала она, – но, приди вы вечером, стучали бы до потери сознания, я бы ни за что не открыла. По ночам здесь повсюду снуют крысы.

Тем временем она подняла фанерку с кушетки, и на мгновение во мраке комнаты мне показалось, что я оторвал ее от составления головоломки. Приглядевшись повнимательнее, я различил множество пакетов с сигаретной бумагой «Оллешау», мешки с окурками, собранный в кучки табак и сомкнутые ряды закрученных сигарет.

Я сел на кушетку, вынул пачку «Уинстона» и предложил ей сигарету.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она и заложила сигарету за ухо. – Я покурю позже. – Но я не сомневался, что она продаст ее вместе с остальными.

– И сколько же стоит одна сделанная вами сигарета?

– Около пяти марок. Я плачу сборщикам пять долларов за сто пятьдесят окурков. Из них выходит примерно двадцать хороших сигарет, за которые можно получить десять долларов. Уж не собираетесь ли вы написать об этом статью в «Тагесшпигель»? Я уверена, вы здесь из-за моего паршивого мужа, не так ли? Но я уже давно не видела его и надеюсь никогда не увидеть снова. Полагаю, вам известно, что он в венской тюрьме.

– Да, я знаю об этом.

– Смею вас уверить, когда американская военная полиция сообщила мне о его аресте, я была рада. Он ушел от мен"! – ладно, это еще можно забыть, но никогда не прощу, что он бросил нашего сына.

Для меня не имело значения, когда фрау Беккер превратилась в ведьму – до или после того, как от нее удрал муж. Но на первый взгляд она показалась мне принадлежащей именно к тому типу женщин, от которых сбегают мужья. У нее были узкие губы, выдающаяся вперед нижняя челюсть и маленькие острые зубы. Но раньше, чем я объяснил цель моего визита, она недвусмысленно намекнула на оставшиеся у меня сигареты, которые успокоили ее настолько, что она начала отвечать на мои вопросы.

– Что же произошло на самом деле? Вы можете мне рассказать?

– Как мне сказали, он застрелил американского армейского капитана в Вене и был задержан на месте преступления.

– А полковник Порошин? Вы что-нибудь знаете о нем?

– Вас интересует, можно ли ему доверять? Ну, он – иван. – Она презрительно усмехнулась. – Вот все, что вам нужно знать. – Она отрицательно покачала головой и быстро добавила: – Они познакомились здесь, в Берлине, в связи с одной из махинаций Эмиля, как я полагаю, связанной с пенициллином. Эмиль говорил, что полковник заразился сифилисом от какой-то девицы, которой был страстно увлечен, во что мне мало верится. Так или иначе, это оказался наихудший вид этого заболевания, который сопровождается отеками, и сальварсан ему совершенно не помогал. Эмиль достал для него пенициллин. Ну, я думаю, вы знаете, как трудно достать такое ценное лекарство. Это одна из причин, по которой Порошин пытается помочь ему. Все они одинаковы, эти русские. У них есть не только мозги в голове, но и щедрые сердца, а вот благодарность Порошина идет прямо из его мошонки.

– А другая причина? – Она недоуменно нахмурила брови. – Вы сказали, что это одна из причин.

– Да, конечно. По моим соображениям, готовность Порошина помочь Эмилю связана не только с его заболеванием. Я совсем не удивлюсь, если окажется, что Эмиль работал на него.

– У вас есть какие-либо доказательства? Он часто виделся с Порошиным здесь, в Берлине?

– Я не могу сказать ни «да», ни «нет».

– Но разве ему инкриминируют что-то еще, кроме убийства? Его ведь не обвиняют в шпионаже?

– А какое это имеет значение? У них и так достаточно оснований, чтобы повесить его.

– Но вы не знаете, как американцы умеют работать. Если он шпион, то они захотят узнать все. Эти люди из американской военной полиции, они расспрашивали о товарищах вашего мужа?

Она пожала плечами.

– Насколько я помню, нет.

– Если они заподозрили его в шпионаже, то будут копать, пока не установят, какого рода, информацию он собирал. Они обыскали квартиру?

Фрау Беккер отрицательно покачала головой.

– Так или иначе, я надеюсь, что его повесят, – горько сказала она. – Так можете и передать ему, если увидите.

– А когда вы в последний раз видели его?

– Год назад. Он вернулся из советского лагеря для военнопленных в июле и через три месяца сбежал.

– Когда он попал в плен?

– В феврале сорок третьего года под Брянском. – Она поджала губы. – Подумать только, я три года ждала этого мерзавца, отвергала всех других мужчин. Я хранила себя для него, и видите, какова благодарность. – Внезапно какая-то мысль мелькнула у нее в голове. – Вам нужны доказательства, что он замешан в шпионаже. Так вот скажите, как, по-вашему, могло случиться, что ему удалось освободиться? Ответьте мне. Каким образом он смог вернуться домой, когда другие до сих пор еще там?

Наверное, обман моей собственной жены заставил меня перейти на сторону Беккера. И, кроме того, я услышал достаточно для того, чтобы понять: я должен ему помочь, чем смогу и даже больше того. Поднявшись, чтобы уйти, я сказал:

– Я тоже был в советском лагере для военнопленных. И провел там времени не меньше, чем ваш муж, однако шпионом не стал. – Я подошел к двери, открыл ее и задержался на мгновение. – Сказать вам, каким я стал? С полицейскими, с такими людьми, как вы, фрау Беккер, с такими, как моя собственная жена, которая не позволяет мне прикоснуться к ней, с тех пор как я вернулся домой. Сказать вам, каким я стал? Я стал недоброжелательным.

Глава 6

Как говорят, голодный пес съест и грязный пудинг. Но голод влияет не только на ваше представление о чистоте. Он делает вялым мозг, притупляет память, не говоря уже о половом влечении, вызывает чувство полной апатии. Поэтому для меня не было сюрпризом, что в течение 1947 года, гонимый чувством голода, я несколько раз попадал в разные сомнительные истории, По той же причине я принял довольно неразумное решение, а именно: занялся, в конце концов, делом Беккера, дабы унять требования своего пустого желудка.

До войны роскошный отель «Адлон» славился на весь Берлин. Теперь же, превращенный в руины, он удивительным образом оставался открытым для гостей, а в связи с тем, что располагался он в советском секторе, пятнадцать его номеров обычно занимали русские офицеры. Маленький ресторан в цокольном этаже не только выжил, но и процветал. И все потому, что его посещали исключительно немцы, расплачиваясь продовольственными карточками за завтрак или ужин без боязни быть вышвырнутыми из-за стола при появлении более состоятельных американцев или британцев, что частенько случалось в большинстве других ресторанов Берлина.

Весьма экзотический вход в «Адлон» располагался среди груды булыжников на Вильгельмштрассе, неподалеку от бункера фюрера, где Гитлер встретил свою смерть и который теперь запросто можно было посетить, вручив пару сигарет одному из полицейских, призванных отгонять людей от него. И никто не усматривал ничего странного в том, что после окончания войны все берлинские полицейские разжирели, словно преуспевающие купцы.

Я пообедал чечевичным супом, «гамбургером» из репы и консервированными фруктами, попутно обдумывая дело Беккера, расплатился купонами и подошел к стойке для регистрации постояльцев отеля, чтобы позвонить.

На мой звонок в Советском военном представительстве в Карлсхорсте ответили довольно быстро, но, казалось, прошла вечность, пока меня соединили с полковником Порошиным. Не помогло и то, что я говорил по-русски, дабы ускорить его вызов; единственное, чего я этим добился, – это подозрительный взгляд местного швейцара. Наконец мне ответил Порошин, судя по голосу, искренне довольный тем, что я изменил решение. Мы условились, что через пятнадцать минут на Унтер-ден-Линден, около портрета Сталина, меня будет ждать штабной автомобиль.

Полдень выдался влажным, и я, постояв минут десять в дверях «Ад-лона», возле узенькой служебной лестницы, неторопливо направился вверх по Вильгельмштрассе. Оставив за спиной Бранденбургские ворота, я подошел к огромному портрету товарища Председателя, установленному в центре улицы. По обе стороны портрета расположились два плаката поменьше с изображением серпа и молота.

Поджидая машину, я не мог отделаться от ощущения, что Сталин пристально смотрит на меня, по-видимому, этот эффект был преднамеренно задуман художником. Глаза на портрете были глубокими, черными и колючими, а под тараканьими усами скрывалась тяжелая, как вечная мерзлота, улыбка. Меня всегда удивляло, что находились люди, которые относились к этому кровожадному монстру, как к дядюшке Джо[3]; мне он казался таким же добродушным, как царь Ирод.

Подъехал автомобиль Порошина, звук его мотора утонул в гуле пролетавшей над городом эскадрильи истребителей Як-3. Сидя в машине, я беспомощно озирался на заднем сиденье, а широкоплечий водитель с татарским лицом жал акселератор «БМВ» и на большой скорости гнал автомобиль в восточном направлении, к Александр-плац, затем к Франкфуртералле и Карлсхорсту.

– Я всегда полагал, что немецким гражданским лицам запрещено ездить в штабных автомобилях, – сказал я водителю по-русски.

– Верно, – ответил он, – полковник предупредил, что, если нас остановят, мне придется выдать вас за арестованного.

Татарин громко захохотал, заметив в моих глазах неподдельный страх, а мне осталось одно утешение: пока мы мчимся с такой бешеной скоростью, нас остановит только противотанковое орудие.

Через несколько минут мы приехали в Карлсхорст.

Поселок из нескольких десятков вилл со скаковым кругом, Карлсхорст, прозванный «маленьким Кремлем», был теперь полностью изолированной русской территорией, на которую немцы могли попасть только по специальному разрешению. Или, как я, под защитой флажка на капоте автомобиля Порошина. Мы миновали несколько контрольно-пропускных пунктов и наконец остановились перед старинным зданием госпиталя Святого Антония на Цеппелинштрассе, где теперь размещалась Советская военная администрация Берлина. Автомобиль затормозил и остановился в тени постамента высотой метров пять, увенчанного огромной красной советской звездой. Водитель Порошина вышел из машины, щеголевато открыл мне дверцу и, не обращая внимания на караульных, проводил меня вверх по лестнице к парадной двери. На мгновение я замешкался в дверях, осматривая блестящие новенькие автомобили и мотоциклы марки «БМВ».

– Здесь кто-то продает автомобили? – поинтересовался я.

– Они с завода «БМВ» в Айзенахе, – гордо сказал мой водитель. – Теперь уже русского.

С тягостными мыслями по этому поводу я и остался дожидаться в приемной, пропахшей карболкой. Самым выдающимся украшением комнаты был портрет Сталина с лозунгом внизу, который гласил: «Сталин – мудрый учитель и защитник трудового народа». Даже Ленин на картине, значительно меньших размеров, чем портрет мудреца, судя по выражению его лица, казалось, был озадачен этим высокопарным высказыванием.

Я увидел два портрета тех же самых известных персонажей и на стене кабинета Порошина, расположенного на верхнем этаже здания представительства. Тщательно отглаженный оливково-коричневый китель молодого полковника висел за стеклянной дверью шкафа, а сам он был одет в черкеску, подпоясанную черным кушаком. Что касается чистоты его мягких хромовых сапог, то он сошел бы в них за студента Московского университета. Он оставил свой бокал и вышел из-за стола, когда татарин ввел меня в его кабинет.

– Садитесь, пожалуйста, господин Гюнтер, – сказал он, указывая на деревянный венский стул. Татарин ждал, когда его отпустят. Порошин наполнил свой бокал и поднес мне для экспертизы.

– Не хотите ли немного овальтина, господин Гюнтер?

– Овальтина? Нет, спасибо, я ненавижу лекарства.

– Неужели? – В его голосе звучало удивление. – А мне он нравится.

– По-моему, еще слишком рано отправляться спать, не правда ли?

Порошин продолжал с улыбкой:

– Может, вы предпочитаете немного водки? – Он открыл ящик стола, вынул бутылку, затем стакан и поставил их передо мной на стол.

Я налил себе полный стакан. Краем глаза я увидел, как татарин с вожделением взглянул на мой стакан и сглотнул. Порошин тоже это заметил. Он наполнил другой стакан и поставил его на картотечный шкаф – прямо над головой солдата.

– Это казачье отродье нужно дрессировать, как собак, – объяснил он. – Для них пьянство – почти религиозный обряд. Не так ли, Ерошка?

– Так точно, – тупо произнес тот.

– На днях он устроил погром в баре, оскорбил официантку, ударил сержанта. Я бы за это его расстрелял. А может, это сделать сейчас, а, Ерошка? Как только ты дотронешься до этого стакана без разрешения. Ты понял?

– Так точно.

Порошин достал большой тяжелый револьвер и положил его на стол, тем самым подчеркивая серьезность своего намерения. Затем снова сел.

– Думаю, вы довольно хорошо осведомлены об армейской дисциплине, господин Гюнтер. Где, вы говорили, служили во время войны?

– Я не говорил об этом.

Он откинулся на спинку стула и положил обутые в сапоги ноги на край стола. Водка в моем стакане задрожала и перелилась через край, когда он задел книгу для записей.

– Ах да, действительно не говорили. Но могу себе представить, что с вашей квалификацией вы, должно быть, служили в органах разведки.

– Какую квалификацию вы имеете в виду?

– Бросьте, уж очень вы скромный. Хорошо говорите по-русски, работали в криминальной полиции. Как сказал адвокат Эмиля, вы вместе с Беккером работали в Берлинской комиссии по расследованию убийств, причем вы были комиссаром. Это довольно высокий пост, не так ли?

Я сделал изрядный глоток водки и постарался сохранить спокойствие, ведь подспудно ожидал чего-либо в этом роде.

– Я служил рядовым солдатом и даже не состоял в партии.

– Как теперь выясняется, членами партии были считанные единицы. Удивительно, не правда ли? – Он улыбнулся и приветственно поднял указательный палец. – Оставайтесь таким же скромным, если вам это нравится, господин Гюнтер, но я наведу о вас справки, запомните мои слова, причем исключительно ради собственного любопытства.

– Иногда любопытство похоже на Ерошкину жажду, – сказал я, – лучше оставить его неудовлетворенным. За исключением бескорыстного интеллектуального любопытства, которым обладают лишь философы. Ответы, знаете ли, иногда разочаровывают. – Я допил водку и поставил стакан на книгу записей рядом с его сапогами. – Но я пришел сюда без шифра в носках и лишь для того, чтобы поговорить об изложенном вами деле, полковник. Не лучше ли угостить меня сигаретой из тех, которые вы курили утром, и удовлетворить мое любопытство, сообщив по крайней мере один или два факта по этому делу?

Порошин наклонился вперед и стукнул о стол открытым серебряным портсигаром.

– Угощайтесь, – сказал он.

Я взял сигарету и прикурил от причудливой серебряной зажигалки, отлитой в виде артиллерийского орудия, затем осмотрел ее критически, будто оценщик из ломбарда. Порошин раздражал меня, хотелось как-то отыграться на нем.

– Хорошая добыча, – сказал я. – Это немецкое полевое орудие. Вы купили эту вещицу или никого не оказалось дома, когда вы позвонили в дверь?

Порошин прикрыл глаза, фыркнул, затем встал и направился к окну. Он открыл раму и расстегнул ширинку.

– Одни неприятности с этим овальтином, – сказал он, по-видимому ничуть не смущенный моей попыткой оскорбить его, – и мочегонит же, скажу я вам. – Начав мочиться, он оглянулся через плечо на татарина, который так и стоял перед шкафом со стаканом водки на нем. – Пей и убирайся, свинья.

Солдат, не раздумывая, одним глотком опустошил стакан и быстро вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

– Если бы вы видели, в каком виде такая деревенщина, как он, оставляет после себя туалет, поняли бы, почему я предпочитаю мочиться в окно, – объяснил Порошин, застегиваясь. Он закрыл раму и вернулся на свое место. Его сапоги опять оказались на столе. – Мои русские парни временами делают жизнь в этом секторе несносной. Благодарю Бога за таких людей, как Эмиль. Он умеет развлечь при случае, и к тому же очень состоятельный. Он мог достать практически все. Забыл, как называют таких типов на черном рынке?

– Оборотистые Хайни.

– Да, так. Если хотелось развлечься, Эмиль тотчас все организовывал. – Он засмеялся своим воспоминаниям, что меня здорово покоробило. – Я никогда не встречал мужчины, у которого было столько знакомых девушек. Конечно, все они проститутки, впрочем, это не слишком серьезное преступление в наши дни, не так ли? Зато какие красотки, скажу я вам!

– Это красотки его любят.

– Эмиль был также весьма изобретательным, переправляя товар через границу. Вы называете ее зеленым кордоном, не так ли?

Я кивнул:

– Да, если вы имеете в виду леса.

– Ловкий контрабандист и зарабатывал большие деньги. Пока он не вляпался в эту историю, прекрасно жил в Вене: большой дом, шикарный автомобиль и хорошенькая подруга.

– Вы когда-нибудь пользовались его услугами? Я имею в виду не красоток.

Порошин повторил:

– Эмиль мог достать все.

– Его услуги включали поставку информации?

Он пожал плечами:

– Время от времени. Но Эмиль делал все исключительно ради денег. Сомневаюсь, что он не занимался тем же самым в пользу американцев. Однако в этом случае он получал работу от австрийца по имени Кениг, который занимался рекламным бизнесом. Его компания называлась «Рекло и Вербе Централе», он имел офисы здесь, в Берлине, и в Вене. Кенигу было нужно, чтобы Эмиль регулярно брал образцы товаров из офиса в Вене и перевозил их в Берлин. Как он говорил, эта работа слишком важная, чтобы доверить ее почте или курьеру. Сам же Кениг ездить не решался, так как, по его словам, боялся денацификации. Эмиль, конечно, подозревал: посылки содержат кое-что еще помимо рекламируемых товаров, но оплата была достаточно хорошей, чтобы не задавать вопросов. Он многократно приезжал в Берлин, и каждый раз без каких-либо особых проблем, во всяком случае он так думал.

Какое-то время дела с поставками Эмиля шли без сучка, без задоринки. Привозив сигареты или какой-либо другой контрабандный товар в Берлин, он прихватывал и посылки от Кенига, вручал их человеку по имени Эдди Холл и получал деньги. Проще не придумаешь.

Так вот, приехав в Берлин в очередной раз, Эмиль как-то вечером отправился в ночной клуб «Веселый остров» в Шенеберге. Там он случайно встретил этого Эдди Холла, причем изрядно подгулявшего. Он познакомил Эмиля с американским армейским капитаном по имени Линден, Эдди представил Беккера как «венского курьера их фирмы». На следующий день Эдди позвонил Эмилю и извинился за то, что был пьян, а также посоветовал ради собственной безопасности забыть о встрече с капитаном Линденом.

Несколько недель спустя – Эмиль уже вернулся в Вену – ему позвонил этот капитан Линден и назначил встречу в каком-то баре. Американец интересовался рекламной фирмой «Рекло и Вербе». Эмиль мало что мог ему рассказать, но то, что Линден оказался в Вене, его насторожило. Он решил, если Линден здесь, то в его услугах, возможно, уже нет нужды и пришел конец легкой наживе. Некоторое время он скрытно ходил за Линденом по Вене. Через пару дней Линден встретился с каким-то мужчиной, и Эмиль проследил их до заброшенной киностудии. Спустя несколько минут внутри раздался выстрел, и мужчина вышел один. Эмиль подождал, когда он уйдет, затем вошел в здание и обнаружил мертвое тело капитана Линдена и большую партию краденого табака. Он конечно же ничего не сообщил в полицию, так как старался иметь с ней как можно меньше дел.

На следующий день Кениг и еще один человек – не спрашивайте его имени, я не знаю, – навестили его. Они сказали, что пропал их американский друг и они беспокоятся, уж не случилось ли с ним чего. И, зная о службе Эмиля в криминальной полиции, попросили его заняться этим делом за солидное вознаграждение. Эмиль согласился, клюнув на легкий способ заработать деньги, да еще, вероятно, и разжиться тем даровым табаком.

День или два Эмиль со своими ребятами наблюдали за студией. Не заметив ничего подозрительного, они вернулись туда с фургоном и напоролись на интернациональный патруль. Парни Эмиля оказались любителями пострелять – их уложили на месте, а Эмиля арестовали.

– Известно, кто их подставил?

– Я просил моих людей в Вене выяснить это. Оказалось, его задержали по анонимному доносу. – Порошин многозначительно улыбнулся. – Теперь другая сторона дела. У Эмиля был пистолет фирмы «Вальтер» модель «П-38». Он прихватил его с собой, когда отправлялся в студию. После ареста ему предъявили пистолет в качестве вещественного доказательства, и он заметил, что это вовсе не его «П-38», так как его имел отличие: изображение германского орла на рукоятке. Местный эксперт по баллистике быстро идентифицировал его как то самое оружие, из которого убили капитана Линдена.

– Так значит, кто-то подменил пистолет Беккера, – сказал я.

– Причем это не так-то просто заметить, не правда ли? Все очень ловко подстроено. Человек с орудием убийства возвращается на место преступления, с тем чтобы забрать украденный им табак. Надо сказать, довольно серьезное обвинение.

Я сделал последнюю затяжку перед тем, как погасить сигарету в серебряной настольной пепельнице Порошина, и взял другую.

– Я сомневаюсь, что смогу что-то сделать, – сказал я. – Разбавлять вино водой – не в моих правилах.

– Эмиль напуган, его адвокат доктор Либль сказал мне, что вы должны найти этого Кенига. Кажется, он сбежал.

– Бьюсь об заклад, именно так он и сделал. Вы думаете, это Кениг совершил подлог, когда приходил к Беккеру?

– Похоже на то. Кениг или тот, кто был с ним.

– Вы что-нибудь знаете о Кениге и его рекламной фирме?

– Нет.

Послышался стук в дверь, и в кабинет Порошина вошел офицер.

– Ам Купферграбен на линии, – произнес он по-русски. – Они говорят, это срочно.

Я насторожился. В Ам Купферграбен находилась самая большая тюрьма МВД в Берлине. Именно туда вели следы множества перемещенных и пропавших без вести немцев – я знал это по роду своих занятий: стоило навострить уши.

Порошин взглянул на меня и, похоже, догадался, о чем я думаю, потому что сказал офицеру:

– Это подождет, Егоров. Есть еще звонки?

– Цайссер из К-5.

– Если этот нацистский ублюдок хочет говорить со мной, будь он проклят, то пусть ждет за дверью. Так ему и скажи. А теперь оставь нас, пожалуйста. – Он подождал, пока дверь закроется за его подчиненным, и спросил: – К-5 говорит вам о чем-то, Гюнтер?

– А должно о чем-то говорить?

– Нет, не сейчас, но, может, со временем? – Не закончив свою мысль, он взглянул на часы. – Нам пора расстаться. У меня назначена встреча. Егоров займется оформлением необходимых вам документов – билета, визы, продовольственных карточек, австрийского паспорта. У вас есть фотография? Нет? Ну да ладно. У Егорова должна быть одна. Да, кстати, думаю, вам не помешает наше новое разрешение на торговлю табаком, оно дает право продавать сигареты в Восточной зоне и обязывает всех советских военнослужащих по возможности содействовать его обладателю. Это поможет вам избежать многих неприятностей.

– Я думал, в вашей зоне спекуляция запрещена, – сказал я, стараясь понять причину столь вопиющего бюрократического лицемерия.

– Она и действительно запрещена, – сказал Порошин без тени смущения. – Но есть официально разрешенный черный рынок. Он позволяет нам получать доходы в иностранной валюте. Неплохая идея, как вы думаете? Вы, естественно, получите несколько блоков сигарет, чтобы все выглядело правдоподобно.

– Кажется, вы все продумали. А как насчет денег?

– Их доставят вам на дом вместе с документами. Послезавтра.

– Из какого источника я получу деньги? От доктора Либля или из ваших сигаретных концессий?

– Либль пришлет мне деньги позже, а пока все расходы берет на себя Советское военное представительство.

Мне такой расклад не очень понравился, но альтернативы не было. Придется взять деньги от русских и ехать в Вену. Не надеяться же, что деньги заплатят в мое отсутствие!

– Хорошо, – ответил я. – Еще один вопрос. Что вы знаете о капитане Линденс? Вы говорили, Беккер встречался с ним в Берлине. Американец здесь служил?

– Да, я совсем забыл рассказать вам о нем. – Порошин встал и подошел к шкафу с картотекой, на котором татарин оставил пустой стакан, открыл один из ящиков и долго перебирал карточки, пока не нашел нужную.

– Капитан Эдвард Линден, – начал читать он, возвращаясь к столу. – Родился в Бруклине, Нью-Йорк, 22 февраля 1907 года. Закончил Корнуэлльский университет в 1930 году, получив ученую степень по немецкому языку, служил офицером по денацификации в 97-й службе контрразведки, формально числился в 26-м пехотном полку, расположенном в лагере Королевского следственного центра в Оберузеле. Недавно был назначен в берлинский Архивный центр в качестве офицера связи КРОВКАССа – Центрального бюро расследований военных преступлений и подрывной деятельности. Боюсь, сведений не густо.

Он положил карточку напротив меня. Странные, похожие на греческие буквы занимали не более половины листа.

– Я не силен в кириллице, – признался я. Порошину мои слова, судя по всему, показались неубедительными. – А что представляет собой американский Архивный центр?

– Берлинский Архивный центр – кстати, его здание в американском секторе на окраине Грюневальда – это хранилище министерских и партийных документов нацистов, захваченных американцами и англичанами в конце войны. Материалы центра довольно обширны. Есть, скажем, подробные характеристики на всех членов Национал-социалистической партии Германии, поэтому не составляет труда быстро установить, когда люди лгут в своих денацификационных анкетах. Готов поклясться, там есть и ваше имя.

– Как я уже сказал, никогда не был членом партии.

– Нет, – осклабился он, – конечно же нет. – Порошин задвинул картотечный ящик на место. – Вы только подчинялись приказам.

Он явно не верил мне, как не поверил, что я не способен разобраться в византийском алфавите Святого Кирилла, но в этом он в конце концов сам смог убедиться.

– Теперь, если больше нет вопросов, я вас покину: через полчаса мне нужно быть в Государственной опере в Адмиральском дворце. – Он снял черкеску, выкрикнул имена Ерошки и Егорова, открыв дверь, и быстро надел китель.

– Вы когда-нибудь были в Вене? – спросил он, поправляя ремень портупеи под погоном.

– Нет, никогда.

– Люди там похожи на архитектуру, – сказал он, придирчиво изучая свое отражение в оконном стекле. – Они кажутся такими открытыми, искренними, что создается впечатление, будто все, интересующее вас, лежит на поверхности. Но на самом деле они совсем другие. Вот с кем с удовольствием бы работал! Все жители Вены рождены быть шпионами.

Глава 7

– Ты опять поздно пришла вчера вечером, Кирстен, – сказал я.

– Разве я тебя разбудила? – Раздетая, она выскользнула из постели и подошла к зеркалу в полный рост, стоявшему в углу нашей спальни. – По-моему, ты сам вчера поздно вернулся, – парировала она, рассматривая свое тело. – Как хорошо снова пожить в теплой квартире. Откуда у нас уголь?

– Клиент заплатил за услуги.

Наблюдая, как она расчесывает свои пушистые волосы, поглаживает ладонью живот, приподнимает и без того высокую грудь, внимательно рассматривает свое лицо – плотно сжатый тонко очерченный рот и выдающиеся скулы – и, наконец, как она поворачивается, изгибаясь, чтобы оценить плавную линию бедер, глядя на ее тонкую руку с болтающимися на пальцах кольцами, ставшими немного великоватыми, я читал, точно по книге, мысли, витающие у нее в голове: она привлекательная зрелая женщина и намерена полностью наверстать упущенное ею время.

Подавив в себе обиду и раздражение, я, сгорбившись, выбрался из постели и обнаружил, что все еще прихрамываю.

– Ты выглядишь прекрасно, – вяло сказал я и захромал в кухню.

– Звучит довольно скромно для любовного сонета, – ответила она с вызовом.

На кухонном столе опять лежали продукты из бара: пара банок супа, кусок настоящего мыла, несколько талонов на покупку сахарина и пакет презервативов.

По-прежнему раздетая, Кирстен вошла на кухню вслед за мной и смотрела, как я изучаю ее улов. Интересно, была ли она с тем же американцем или их у нее несколько?

– Я смотрю, у тебя опять вчера хватало работы, – сказал я, приподняв пакет с парижскими презервативами. – И сколько же в них калорий?

Кирстен засмеялась, стыдливо прикрыв рот рукой:

– У хозяина их уйма под стойкой. – Она села на стул. – Я подумала, что было бы неплохо... Ты же знаешь, мы уже давно не занимались любовью. – Она немного раздвинула ноги, как бы позволяя мне увидеть чуть больше ее роскошного тела. – Сейчас как раз подходящее время, если желаешь.

Мы быстро покончили со всем этим, причем она отнеслась к происходящему почти с профессиональным безразличием, будто ей поставили клизму. Едва я закончил, она направилась в ванную с легким румянцем на щеках, неся использованный парижский презерватив, точно дохлую мышь, обнаруженную под кроватью.

Спустя полчаса, одетая и готовая отправиться на работу, она задержалась в гостиной, где я разгребал золу в печке, собираясь добавить еще немного угля, какое-то время смотрела, как я разжигаю огонь, и наконец сказала:

– Ты хорош в этом деле.

Пока я раздумывал, что представляют собой ее слова – комплимент или сарказм, она поцеловала меня на прощание и ушла.

Утро выдалось очень холодным, и я с удовольствием начал день в публичной библиотеке на Харденбергштрассе. Библиотекарем оказался мужчина с таким множеством шрамов вокруг рта, что невозможно было разглядеть его губы, пока он не начал говорить.

– Книг о берлинском Архивном центре, – сказал он голосом, который вполне мог принадлежать морскому льву, – у нас нет, но припоминаю: несколько месяцев назад были две газетные статьи, одна – в «Телеграф», а другая, по-моему, в Военном правительственном информационном бюллетене.

Он подобрал свои костыли, проковылял на одной ноге к каталожному ящику и через несколько минут нашел ссылки на две эти статьи: одна из них, опубликованная в мае в «Телеграф», представляла собой интервью со служащим в Центре офицером – подполковником Гансом У. Гельмом, а другая была историческим очерком о Центре, написанным в августе кем-то из младшего состава.

Я поблагодарил библиотекаря, который любезно объяснил мне, где найти библиотечные копии обеих публикаций.

– Вам повезло, что пришли сегодня, – сказал он. – Завтра я уезжаю в Гисен за своим новым протезом.

Читая эти статьи, я диву давался: ну и оперативно действуют американцы! Но, пожалуй, с некоторыми архивными документами сотрудникам Центра просто повезло. К примеру, войска 7-й армии США по чистой случайности наткнулись на полный архив с характеристиками всех членов нацистской партии, причем не где-нибудь, а на фабрике по вторичной переработке бумаги неподалеку от Мюнхена. Судя по всему, туда их привезли, чтобы уничтожить, но не успели. Руководство Центра приступило к созданию наиболее исчерпывающего архива, с помощью материалов которого можно было бы совершенно точно установить, был ли тот или иной человек нацистом. Наряду с личными делами руководителей нацистской партии, архивные фонды Центра содержали и списки рядовых членов НСРПГ, переписку партии, служебные характеристики сотрудников СС, документы службы контрразведки, данные СС о расовой принадлежности, отчеты о заседаниях Верховного суда нацистской партии и Народного суда и много чего еще, начиная с досье на членов Национал-социалистической учительской организации и кончая бумагами с подробным описанием юности Гитлера.

Когда, покинув библиотеку, я шел к станции метро, в голову пришла мысль: никогда бы не поверил, что нацисты могли быть настолько глупы, что описывали в документах свою деятельность столь исчерпывающе и с компрометирующими подробностями.

Я вышел из метро, как оказалось, на остановку раньше, чем было нужно, – на станции в американском секторе, которая по каким-то неведомым мне причинам, похоже не имеющим ничего общего с оккупацией города, называлась «Хижина дяди Тома», и пошел вниз по Аргентинишеалле.

Берлинский Архивный центр располагался на хорошо охраняемой территории в конце Вассеркэферштайг – в вымощенном булыжником тупике. Кругом высокие ветвистые деревья, неподалеку – небольшое озерцо. За проволочным ограждением виднелась череда зданий. К главному двухэтажному корпусу, окрашенному в белый цвет, с зелеными ставнями на окнах, вела взбегающая вверх тропинка. На вид – идиллическое место. Вскоре я вспомнил, что здесь прежде располагался штаб форшунгсамта – нацистского телеграфного и телефонного центра.

Солдат в будке у ворот – громадный негр с редкими зубами – подозрительно уставился на меня, когда я остановился перед его контрольно-пропускным пунктом. Вероятно, он привык иметь дело с людьми в автомобилях или с военным транспортом, а не с одиноким прохожим.

– Что тебе нужно, фриц? – спросил он, прихлопывая руками, обтянутыми шерстяными перчатками, и переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться.

– Я был другом капитана Линдена, – сказал я на ломаном английском. – Недавно узнал ужасную новость и пришел высказать наше с женой искреннее огорчение. Капитан был так добр к нам, знаете, он даже отдавал нам свой паек. – Я достал из кармана короткую записку, предусмотрительно написанную мною заранее. – Не будете ли вы так добры передать это полковнику Гельму?

Интонация солдата сразу же изменилась.

– Да, конечно, непременно отдам. – Он взял записку и принялся смущенно вертеть ее в руках. – Очень хорошо, что вы не забыли Линдена.

– А это несколько марок на цветы, – сказал я, сокрушенно качая головой. – И визитная карточка. Мы с женой хотели бы сами положить цветы на его могилу, пришли бы на похороны, будь они в Берлине, но полагаем, что родные заберут его тело на родину.

– Да нет, сэр, – сказал часовой. – Похороны состоятся в Вене, утром в эту пятницу. Так пожелала семья: куда меньше хлопот, чем везти тело через океан домой, как я полагаю.

Я пожал плечами:

– Для берлинца Вена так же далеко, как Америка. В наши дни путешествовать нелегко. – Я вздохнул и взглянул на часы. – Ну, мне пора, до дому путь неблизкий. – Повернувшись, чтобы уйти, я застонал и, схватившись за колено, с искаженным лицом опустился на дорогу напротив шлагбаума; моя трость со стуком упала на мостовую. Хитрость удалась: солдат покинул свой пост.

– С вами все в порядке? – спросил он, подбирая трость и помогая мне встать.

– Русская шрапнель. Время от времени она дает о себе знать. Все пройдет через минуту-другую.

– Эй, идите-ка сюда в будку и передохните пару минут. – Негр проводил меня за шлагбаум и, отворив маленькую дверь, пропустил внутрь.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.

– Любезно? Да о чем речь, вы же друг капитана Линдена...

Я с трудом сел, потер почти не болевшее колено и спросил:

– А вы хорошо его знали?

– Я? Я же рядовой. Нет, не могу сказать, что хорошо знал его время от времени мне приходилось возить капитана.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Пожалуйста, говорите помедленнее. Я плохо знаю английский.

– Я возил его время от времени, – повторил солдат погромче и изобразил руками, будто крутит баранку. – Вы говорите, он отдавал вам свой паек?

– Да, капитан был очень добр.

– Это похоже на Линдена. Он раздавал много пайков. – Солдат помолчал, вспоминая что-то. – Есть тут одна пара, капитан заботился о них прямо как сын. Всегда возил им продукты. Может, вы знаете их: Дрекслеры.

Я вздохнул и задумчиво потер подбородок.

– Это не те ли супруги, что живут в... – я щелкнул пальцами, как будто вспоминал название улицы, вертящееся у меня на языке, – ну, как же это...

– В Штеглице, – сказал он, подсказывая мне. – На Хандьериштрассе.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, я подумал о других. Извините.

– Нет, ничего.

– Полиция, наверное, вас много расспрашивала после убийства капитана Линдена?

– Нет. Они ничего не спрашивали. Ведь того парня, который сделал это, уже поймали.

– Поймали? Отлично. И кто же он?

– Какой-то австриец.

– Но почему он это сделал, неизвестно?

– Кто знает? Наверное, сумасшедший. А как вы познакомились с капитаном?

– В ночном клубе «Веселый остров».

– А, знаю такой. Правда, я там никогда не был. По мне, лучше местечки на Кудам: бар «Ренни» и клуб «Ройяль». А Линден часто ходил в «Веселый остров». У него было много друзей-немцев, и они любили ходить туда.

– Еще бы! Он так хорошо говорил по-немецки.

– Это точно, сэр. Как на своем родном языке.

– Мы с женой удивлялись, почему у него нет невесты, даже предлагали познакомить его с несколькими прекрасными девушками из хороших семей.

Солдат пожал плечами.

– Полагаю, ему было не до того: очень занят, – он хихикнул, – с девицами другого сорта. Он любил тесные контакты.

Через мгновение я понял, что он имеет в виду, говоря о «тесных контактах», – то, чем занимался с моей женой тот, другой американский офицер. Я нажал на колено, как бы испытывая его на прочность, и встал.

– Вам действительно лучше? – участливо спросил солдат.

– Да, благодарю. Вы так любезны.

– Бросьте, вы же друг капитана Линдена...

Глава 8

Я расспросил о Дрекслерах в местном почтовом отделении Штеглица на Синтенисплац – тихой площади, прежде поросшей травой, а теперь распаханной под огороды.

Начальница почтового отделения – кокетливая женщина с копной локонов на затылке – любезно сообщила мне о том, что Дрекслеры, как и большинство проживающих поблизости горожан, берут письма на почте. Поэтому, объяснила она, номера их дома и квартиры на Хандьериштрассе ей неизвестны. И добавила, что в последнее время они не утруждают себя визитами на почту, накопилось много корреспонденции для них. Она таким тоном сказала это «не утруждают», что захотелось узнать, почему она так не любит этих Дрекслеров. На мое предложение захватить для них почту я получил поспешный отказ. Это было весьма некстати. Правда, она милостиво разрешила мне при случае напомнить им, чтобы зашли и забрали корреспонденцию, поскольку она причиняет ей неудобство.

После визита на почту я решил попытать счастья в полицейском управлении Шенеберга рядом с Грюневальдштрассе. Путь мой лежал в пугающей тени стены, которая будто стояла на цыпочках, вытянувшись вперед, затем мимо здания, почти неповрежденного, где отсутствовала только угловая балюстрада, что вызвало у меня ассоциацию с преждевременно попробованным свадебным тортом. Повернув направо, я наткнулся на ночной клуб «Веселый остров», где, как я знал, Беккер познакомился с капитаном Линденом. Это оказалось мрачное, унылое заведение с дешевой неоновой вывеской, и я был чуть ли не рад, что оно закрыто.

За столом в районном управлении восседал полицейский с лицом, длинным, как ноготь большого пальца китайского мандарина. Но парень был не прочь услужить и, порывшись в местных регистрационных документах, сообщил мне, что имя Дрекслеров не значится в списках уголовных преступников района Шенеберг.

– Это еврейская чета, – объяснил он. – Юристы. Их хорошо знают в округе, они, можно даже сказать, пользуются дурной славой.

– Да? Почему же?

– Как вы понимаете, вовсе не потому, что нарушают закон. – Жирный палец сержанта отыскал их имя в толстой книге и остановился на графе с адресом. – Вот. – Хандьериштрассе, дом семнадцать.

– Спасибо, сержант. Так что вы хотели сказать насчет их репутации?

– А вы их друг? – подозрительно спросил он.

– Да нет.

– Ну, они из того сорта людей, которые вечно всем недовольны. Они не могут забыть все, что произошло. А я вот, например, думаю, что нет ничего плохого в том, чтобы забыть кое-что из нашего прошлого.

– Простите меня, сержант, но чем конкретно они занимаются?

– Они охотятся за так называемыми нацистскими военными преступниками.

Я понимающе кивнул:

– Да, теперь я знаю, почему они не пользуются особой любовью.

– То, что случилось, непоправимо. Но мы должны восстановить все и начать жизнь снова. И едва ли мы сможем сделать это, если война станет преследовать нас, как дурной запах.

Мне нужно было получить еще кое-какую информацию от него, и поэтому я с ним согласился, а затем спросил о «Веселом острове».

– Местечко то еще! Не хотел бы я, чтобы меня застала там жена. Им заведует девица лёгкого поведения по имени Кати Фиге. Там обретается много таких, как она, но, заметьте, никогда не бывает беспорядков, не считая неприятностей со случайно подвыпившими янки, что нельзя назвать беспорядками. Кстати, если слухи верны, то все мы, по крайней мере находящиеся в американском секторе, скоро будем янки.

Я поблагодарил его и направился к двери.

– И еще один вопрос, сержант, – Сказал я, поворачиваясь на каблуках. – Эти Дрекслеры, они поймали когда-либо хоть одного военного преступника?

Лицо сержанта расплылось в лукавой улыбке.

– Нет, даже если бы мы могли им чем-то помочь.

Дрекслеры жили неподалеку, к югу от районного управления полиции, в недавно отремонтированном здании напротив маленькой школы. На мой стук в дверь их квартиры на верхнем этаже ответа не последовало.

Я закурил сигарету, чтобы избавиться от сильного запаха дезинфицирующего средства, зависшего над лестничной площадкой, и постучал снова. Посмотрев под ноги, я заметил на полу под дверью два сигаретных окурка, которые почему-то никто не подобрал. Нагнувшись поднять их, я обнаружил, что запах усилился. Не разгибаясь, я прижал свой нос к щели между полом и дверью. От проникающего из квартиры воздуха перехватило горло и легкие. Я быстро отвернулся от двери, и с кашлем половина содержимого моего желудка выплеснулась на нижний марш лестницы. Отдышавшись, я выпрямился и помотал головой, пытаясь прийти в себя. Трудно представить, чтобы кто-нибудь мог жить в квартире с таким воздухом. Я поглядел вниз – никого – и, отступив от двери, с силой ударил по замку здоровой ногой, но дверь даже не шелохнулась. Я еще раз оглянулся на лестничную клетку, чтобы посмотреть, привлек ли кого-либо поднятый мною шум, и, никого не обнаружив, ударил снова.

Дверь со стуком открылась, и ужасный ядовитый запах хлынул на меня с такой силой, что я пошатнулся и чуть было не покатился вниз по лестнице. Прикрыв нос и рот лацканом пальто, я ринулся в темную квартиру, с трудом ориентируясь среди неясных контуров, подошел к окну, раздвинул тяжелые бархатные портьеры и распахнул створки рамы.

От мерзкого запаха у меня выступили слезы на глазах, и я глубоко вдохнул свежий воздух. Дети, возвращавшиеся из школы домой, помахали мне, и я слабо ответил на их приветствие.

Дождавшись, пока сквозняк немного проветрит комнату, я нырнул в глубь квартиры в поисках сам не знаю чего. По моему мнению, вещество с таким запахом могло предназначаться для борьбы с паразитами размерами не менее чем слон.

Возле двери в спальню я споткнулся о какой-то предмет на полу. Это оказался дешевый жестяной поднос, каких много в кафе или барах.

По выражению лиц супругов Дрекслер, лежавших бок о бок на постели, можно было подумать, что они все еще спят. Я откинул стеганое одеяло и расстегнул пижаму господина Дрекслера, обнажив сильно вздувшийся живот с выступившими венами и волдырями, похожий на сыр с синими прожилками. Я слегка надавил на него пальцем – твердый. Я знал, если нажать сильнее, то раздастся треск выходящих из трупа газов, свидетельствующий о разложении внутренних органов. По-видимому, смерть супругов наступила как минимум неделю назад.

Я снова накрыл их одеялом и вернулся в гостиную. Какое-то время я беспомощно разглядывал книги и бумаги, лежавшие на столе, бессмысленно пытаясь отыскать какие-то улики, но все еще не мог отделаться от неуловимого чувства безысходности и понял, что лишь понапрасну теряю время.

Выйдя на улицу, под перламутрового цвета небо, я направился в сторону станции городской железной дороги, когда мой взгляд наткнулся на любопытный предмет. На улицах Берлина до сих пор валялось полным-полно ненужного военного снаряжения, и я не обратил бы на него внимания, если бы не знал причины смерти Дрекслеров. На груде булыжников в сточной канаве лежал противогаз. Я потянул его за резиновый ремень, и мне под ноги скатилась пустая жестяная банка. В один миг размытые контуры сценария убийства обрели реальные образы и краски. Я отбросил противогаз и опустился на корточки, чтобы прочесть надпись на ржавой металлической поверхности банки: «Циклон-Б. Отравляющий газ. Опасен для жизни! Хранить в сухом прохладном месте! Защищать от солнца и огня. Использовать с предельной осторожностью».

Я мысленно представил себе человека, стоящего под дверью квартиры Дрекслеров. Поздняя ночь. Нервничая, он наполовину выкуривает пару сигарет, затем надевает противогаз и поправляет ремешки, чтобы удостовериться, плотно ли он прилегает к телу. Убедившись, что все в порядке, человек открывает банку с кристаллической синильной кислотой, которая при контакте с воздухом сразу же превращается в жидкость. Он опрокидывает содержимое банки на взятый с собой поднос и быстро просовывает его под дверь квартиры Дрекслеров. Супруги мирно посапывали во сне, постепенно теряя сознание, когда газ «Циклон-Б», впервые испытанный на человеке в концентрационных лагерях, начал блокировать поступление кислорода в кровь. Преступник счел маловероятным, что Дрекслеры оставят открытым окно в такую погоду, но наверняка он на всякий случай подложил что-нибудь под дверь – пальто или одеяло, – чтобы препятствовать поступлению свежего воздуха в квартиру и предохранить от смерти кого-либо еще в доме. Даже небольшая доза этого газа считается смертельной. Пятнадцать – двадцать минут спустя, когда кристаллы полностью растворились, убийца, весьма довольный, что газ сделал свое тихое смертельное дело и что еще двое евреев – не важно, по какой причине, – присоединились к шести миллионам своих погибших соплеменников, поднял пальто, снял противогаз, подобрал пустую банку (поднос, оставшийся в квартире, его не волновал, потому что на нем не осталось следов: он наверняка надел перчатки, чтобы управляться с газом «Циклон-Б») и ушел в ночь.

Оставалось только изумляться простоте содеянного.

Глава 9

Где-то в заснеженной темноте вверх по улице прогрохотал джип. Я вытер рукавом запотевшее окно и увидел отражение знакомого мне лица.

– Господин Гюнтер, – произнес мужчина, когда я обернулся. – Я так и подумал, что это вы.

Тонкий слой снега запорошил ему волосы, и его квадратной формы голова с торчащими, совершенно круглыми ушами напоминала ведерко для льда.

– Бог мой, Нойман! – воскликнул я. – Я был абсолютно уверен, что ты погиб.

Он стряхнул с головы снег и снял пальто.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Моя девушка еще не пришла.

– С каких это пор у тебя появилась подружка, Нойман? В конце концов, за одну ты уже поплатился.

Он нервно дернулся.

– Послушайте, если вы собираетесь...

– Успокойся, – примирительно сказал я. – Садись. – Я махнул официанту. – Что ты будешь?

– Благодарю, только пиво. – Он сел и стал критически разглядывать меня прищуренными глазами. – Вы почти не изменились, господин Гюнтер. Немного постарели, слегка поседели и довольно сильно похудели – но все такой же.

– Я особенно не задумываюсь, что из себя представляю, но если ты полагаешь, что я хоть чуть изменился... – сказал я многозначительно, – то знай: все, сейчас тобой сказанное, почти слово в слово совпадает с описанием восьмилетней давности.

– Неужели прошло столько лет с тех пор, как мы в последний раз виделись?

– Да, с начала Второй мировой войны. А ты все еще подслушиваешь через замочную скважину?

– Господин Гюнтер, да вы ничего не знаете? – фыркнул он. – Я теперь тюремный надзиратель в Тегеле.

– Ушам своим не верю. Ты же бесчестен, как ворованное кресло-качалка.

– Ей-богу, господин Гюнтер, сущая правда. Янки доверили мне охранять нацистских военных преступников.

– И ты, уж надо думать, вовсю стараешься?

Наш разговор прервал официант.

– Вот ваше пиво, – сказал он, ставя кружку перед Нойманом.

Я начал было говорить, но американцы за соседним столиком разразились громким смехом. Затем один из них – сержант – сказал что-то еще, и теперь захохотал уже и Нойман.

– Он утверждает, что не верит в братские связи с нами, – объяснил Нойман. – Говорит, мол, не хочу я относиться к хорошенькой фрейлейн как к собственному брату.

Я с улыбкой оглянулся на американцев.

– Нойман, а говорить по-английски ты выучился, работая в Тегеле?

– Конечно. Я и еще много чему научился.

– Ну, скажем, информатором ты и прежде был хорошим.

– К примеру, – начал он, понизив голос, – я слышал, что Советы остановили на границе британский военный поезд и отцепили два вагона с немецкими пассажирами. Якобы это месть за образование Бизонии. – Под Бизонией он подразумевал объединение британской и американской зон Германии. Нойман отхлебнул немного пива и пожал плечами. – Не исключено, что начнется еще одна война.

– Очень сомневаюсь, – ответил я. – Животы надорвут.

– Не знаю, может быть.

Он отставил кружку, достал коробку с нюхательным табаком, который предложил мне. Я отрицательно покачал головой и скривился, наблюдая за тем, как он взял щепотку и заложил ее в ноздрю.

– Вы участвовали в боевых действиях во время войны?

– Ну, Нойман, тебе ли не знать... Кто же задает такие вопросы в наши дни? Или ты хочешь, чтобы я спросил, как ты достал денацификационное удостоверение?

– Смею вас уверить, что я получил его вполне законно. – Он вынул из бумажника и развернул листок. – Я никогда ни в чем предосудительном не участвовал. Вот здесь так и сказано: «Свободен от нацистской заразы», и я горжусь этим. Я даже в армии не был.

– Только потому, что тебя не призывали.

– Я свободен от нацистской заразы, – зло повторил он.

– Должно быть, это единственная из всех существующих зараз, которой у тебя никогда не было.

– Кстати, а что вы здесь делаете? – усмехнулся он в ответ.

– Время от времени захожу сюда отдохнуть.

– Но я ни разу вас здесь не видел, хотя частенько наведываюсь в это заведение.

– Довольно уютное местечко, не правда ли? Вот только не пойму, неужели твое жалованье тюремщика так велико, что позволяет развлекаться в подобных местах?

Нойман уклончиво пожал плечами.

– Наверняка ты выполняешь чьи-то поручения, – предположил я.

– Как и вы, не так ли? – Он едко улыбнулся. – Держу пари, что вы здесь по делам.

– Возможно.

– Могу помочь.

– Ну что ж, не откажусь. – Я вынул свой бумажник и показал ему пятидолларовый банкнот. – Ты слышал что-нибудь о человеке по имени Эдди Холл? Он иногда приходил сюда. Занимается рекламным бизнесом. Его фирма называется «Рекло и Вербе Централе».

Нойман сглотнул и уныло уставился на банкнот.

– Нет, – сказал он огорченно. – Я не знаю его, но могу кое-кого расспросить. Бармен – мои друг. Он мог бы...

– Я уже его спрашивал. Парень не из разговорчивых, но, похоже, он тоже не знает Холла.

– Эта рекламная контора, как, вы сказали, она называется?

– "Рекло и Вербе Централе". Находится на Вильмерсдорферштрассе. Я наведался туда сегодня днем, и мне сказали, что господин Эдди Холл отправился по делам в центральный офис фирмы в Пуллахе[4].

– Ну, значит, он там. В Пуллахе.

– Но я никогда не слышал о такой фирме и не могу себе представить, чтоб в Пуллахе были какие-либо компании.

– Может, вы ошибаетесь?

– Что ж, – сказал я. – Теперь моя очередь удивляться.

Нойман улыбнулся и кивнул на пять долларов, которые я стал засовывать назад в бумажник.

– За эти деньги я мог бы рассказать вам все, что знаю об этом месте.

– Ну выкладывай.

Он кивнул, и я бросил ему через стол банкнот.

– Это уже лучше. Пуллах – небольшой городишко под Мюнхеном. Там располагается штаб почтового цензурного ведомства армии США. Кстати, почта всех военнослужащих в Тегеле проходит через него.

– И это все?

– А что бы вы еще хотели знать? Среднее годовое количество осадков?

– Ну ладно. Не думаю, что все изложенное тобой мне о чем-нибудь говорит, но в любом случае спасибо.

– Может, сообщить вам, если этот Эдди Холл вдруг появится здесь?

– А почему бы и нет? Завтра я отбываю в Вену. Когда доберусь, пошлю тебе телеграмму с адресом, где остановлюсь, на тот случай, если ты что-то разузнаешь. Расчет – после получения информации.

– Мой Бог! Вот бы туда поехать. Знали бы вы, как я люблю Вену.

– Ты никогда не производил на меня впечатление космополита, Нойман.

– Я полагаю, вас не затруднит передать письма нескольким австрийцам в Вене.

– Что? Стать почтальоном для нацистских военных преступников? Нет уж, уволь.

Допив пиво, я взглянул на часы.

– Ты думаешь, она придет, твоя девушка?

Я встал, собираясь уйти.

– А который час? – спросил он, нахмурив брови.

Я показал ему циферблат «Ролекса» на моем запястье. Часы я уже почти решил не продавать. Нойман поморщился, рассмотрев, который час.

– Похоже, девушка над тобой посмеялась.

Он печально покачал головой.

– Да, видимо, она уже не придет. Ах, эти женщины...

Я дал ему сигарету.

– В наши дни единственная женщина, которой можно доверять, – это чужая жена.

– Да, прогнивший мир, господин Гюнтер.

– Не говори о нашем разговоре никому, договорились?

Глава 10

В поезде на Вену я познакомился с мужчиной, который всю дорогу рассуждал о том, что мы сделали с евреями.

– Видите ли, – убеждал он меня, – они не могут нас обвинять в случившемся. Все предопределено свыше. Мы всего лишь исполняли пророчества Ветхого Завета об Иосифе и его братьях. Вот Иосиф – самый любимый сын своего тирана – отца, его можно считать символом всей еврейской расы. А все остальные братья – символы неевреев; допустим, что они – немцы, которые, совершенно естественно, завидуют маленькому мальчику в бархатном костюмчике. Он выглядит лучше, чем они, у него несколько разных пальто. Мой Бог, неудивительно, что они ненавидят его, что обрекают его на рабство. Но обратите внимание, деяния братьев – это противодействие строгому и авторитарному отцу, Отечеству, если хотите, а также бунт против сверхпривилегированного брата. – Мой словоохотливый попутчик пожал плечами и стал в раздумье потирать мочку уха, имевшего форму вопросительного знака. – В самом деле, если вдуматься, они ведь должны благодарить нас.

– Как вы пришли к этой мысли? – спросил я. Мне и вправду было интересно.

– Если бы братья Иосифа этого не сделали, то дети Израиля никогда бы не стали рабами в Египте и никогда бы не пришли на землю, обетованную Моисеем. Точно так же, если бы этого не сделали мы, немцы, евреи никогда бы не вернулись в Палестину. Именно поэтому теперь они почти создали новое государство. – Маленькие глазки мужчины прищурились, как будто он был одним из немногих, допущенных заглянуть в настольную книгу Бога. – О да, – сказал он, – вот оно, пророчество, которое сбылось, все правильно.

– Я не знаю ни о каком пророчестве, – проворчал я и торопливо указал пальцем на картину, промелькнувшую за окном вагона: бесконечная колонна автомашин с солдатами Красной Армии двигалась к югу по автостраде, параллельной железнодорожной линии, – но очень похоже, что мы гибнем в Красном море.

Хорошо сказано: эта бесчисленная колонна варварски пожирающих все на своем пути красных муравьев, опустошающих землю и подбирающих все, что можно унести и отправить в свои полуразрушенные, управляемые трудящимися колонии. Как бразильский плантатор, увидевший, что его урожай кофе разграблен этими общественными существами, я в равной степени ненавидел русских и уважал их. В течение долгих семи лет я боролся с ними, убивал их, был захвачен ими в плен, учил их язык и в итоге сумел вырваться из одного из их трудовых лагерей. Семь тонких колосков пшеницы, погибших от восточного ветра, семь отличных колосков.

В начале войны я служил комиссаром криминальной полиции в пятом отделе Главного управления безопасности рейха и автоматически получил звание старшего лейтенанта СС. Я не присягал на верность Адольфу Гитлеру, и моя должность оберштурмфюрера СС не представляла для меня никакой проблемы до июня 1941 года, когда Артур Небе – начальник криминальной полиции – был возведен в ранг группенфюрера СС и получил приказ создать оперативную группу в связи с нападением на Россию.

Я стал одним из многочисленных служащих, откомандированных в группу Небе из полицейского персонала. Как мне поначалу казалось, нашей задачей было сопровождение солдат Вермахта на оккупированной территории Белоруссии и борьба с преступностью и терроризмом в любых проявлениях. В штабе группы в Минске я, например, занимался конфискованными архивами НКВД, участвовал в уничтожении карательного отряда НКВД, который устраивал повальную резню политических заключенных в Белоруссии, с тем, чтобы их не освободила Германская армия. Но массовые убийства неизбежны в любой завоевательной войне – я скоро это понял и обнаружил, что и сам не напрямую, но причастен к расстрелам русских заключенных. В конце концов, как выяснилось, главной целью группы Небе являлась вовсе не ликвидация террористов, а систематическое уничтожение евреев.

За все четыре года моей службы в Первую мировую войну я не видел ничего, что столь же опустошительно повлияло бы на мою душу, как то, чему я стал свидетелем летом 41-го года. Хотя лично я не участвовал ни в одной из карательных групп, но прекрасно осознавал: это только дело времени и неотвратимо наступит момент, когда мне отдадут приказ стрелять в ни в чем не повинных людей, и неизбежным результатом моего отказа подчиниться станет мой собственный расстрел. Поэтому я попросил немедленно перевести меня в Вермахт, а затем – на линию фронта.

Генерал Небе мог бы отослать меня в штрафной батальон или даже приговорить к расстрелу, однако он удовлетворил мою просьбу. И после нескольких недель пребывания в Белоруссии, где я служил в восточном отделе разведки помощником Гелена по работе с захваченными архивами НКВД, меня перевели, правда, не на фронт, а в Управление по расследованию военных преступлений высшего военного командования в Берлине. К тому времени на совести Артура Небе были убийства более тридцати тысяч человек, в том числе женщин и детей.

Возвратившись в Берлин, я никогда больше не видел генерала Небе. Однако несколько лет спустя я встретил бывшего коллегу по криминальной полиции, который и рассказал мне, что Небе – всегда сомнительного свойства нацист – был казнен в начале 45-го года как один из членов группы, готовившей заговор против Гитлера и возглавляемой графом Штауффенбергом.

У меня и теперь еще время от времени возникает неприятное чувство при мысли о том, что, возможно, своей жизнью я обязан убийце, повинному в гибели тысяч людей.

К моему огромному облегчению, попутчик с патологической склонностью к германистике вышел в Дрездене, и я преспокойно проспал до Праги. Большую часть оставшегося пути мои мысли возвращались к Кирстен. Я мучительно думал о коротенькой записке, где я объяснял, что меня не будет несколько недель, и приложенных к посланию золотых соверенах у нас в квартире – это половина моего гонорара за дело Беккера. Порошин сам привез их мне на дом накануне отъезда.

Я проклинал себя: ну почему не написал подробнее, почему не объяснил ей, что нет ничего такого на свете, чего бы я не сделал для нее, в ее честь. Конечно, она все поняла, обнаружив пакет с моей нелепой запиской в ящике стола – рядом со спрятанным там флаконом духов «Шанель».

Глава 11

Поездка из Берлина в Вену достаточно продолжительна. Ну чем не прекрасная возможность поразмышлять о неверности вашей жены? Однако мне пришлось размышлять на эту тему куда меньше, потому что с помощью Порошина я достал билет на прямой поезд через Дрезден, Прагу и Брно. Дорога заняла лишь девятнадцать с половиной часов вместо двадцати часом с половиной через Лейпциг и Нюрнберг. И вот наконец, громыхая на стрелках колесами, поезд медленно подтягивался к платформе вокзала Франца-Иосифа, окутывая редких встречающих облаками пара.

Я предъявил документы американскому военному полицейскому у стойки, вполне удовлетворив его объяснением причины моего визита в Вену, прошел внутрь вокзала, поставил багаж на пол и огляделся в надежде обнаружить признаки того, что кто-то меня встречает и что мое появление здесь желанно.

Я не ошибся в своих ожиданиях, по крайней мере в их первой части: ко мне поспешил седовласый мужчина среднего роста. Он представился доктором Либлем, подчеркнув, что является законным представителем Эмиля Беккера.

– Такси ждет, – сказал он, с сожалением оглядев мои вещи. – До моего офиса не так далеко, и если бы не багаж, мы могли бы пройтись пешком.

– Не сочтите меня пессимистом, – сказал я, – но полагаю, мне придется переночевать.

Я последовал за ним через зал.

– Надеюсь, поездка не была утомительной, господин Гюнтер.

– Я здесь, не так ли? – ответил я, изобразив на лице подобие любезной усмешки. – Что еще можно сказать о любом путешествии в наши дни?

– Не могу ничего сказать, – ответил Либль жестко. – Я никогда не покидал Вены. – Он указал на группу оборванных беженцев, которые нашли временный приют на вокзале. – Сегодня, когда, похоже, весь мир сидит на чемоданах, было бы опрометчиво искать под солнцем путешественника, одержимого лишь одной идеей – поскорее вернуться домой.

Он подвел меня к ожидающему такси, и я, передав сумку водителю, забрался на заднее сиденье. Впрочем, сумка тотчас последовала за мной.

– За возню с багажом они берут дополнительную плату, – пояснил Либль, заталкивая сумку мне на колени. – Как я уже говорил, ехать недалеко, а такси дороги. Рекомендую вам пользоваться трамваями, пока вы здесь. Поверьте, оно того стоит.

Машина рванула с места, на первом же повороте бросив нас в объятия друг к другу, как любовников в кинотеатре. Либль хмыкнул:

– Никогда не знаешь, чего ждать от этих венских лихачей. Так что, кроме всего прочего, ездить трамваем гораздо безопаснее.

Я повернулся налево:

– Это Дунай?

– Слава Богу, нет. Это канал. Дунай восточнее, в русском секторе. Взгляните туда, направо, – добровольный гид обратил мое внимание на мрачное здание, – это тюрьма, где и пребывает наш клиент. Завтра утром у нас назначена с ним встреча, после чего мы могли бы сходить на похороны капитана Линдена на Центральном кладбище. – Либль кивнул в сторону тюрьмы: – Господин Беккер здесь недавно. Впрочем американцы отнесли это происшествие к компетенции военной разведки и поэтому держали его в лагере для военнопленных в Штифтсказерне – штаб-квартире их военной полиции в Вене. Оказалось чертовски трудно пробраться туда, но, скажу я вам, не легче и выбраться. Однако в конце концов было решено, что делом займется австрийский суд, поэтому наш клиент будет содержаться в этой тюрьме до вынесения приговора.

Либль подался вперед и, тронув водителя за плечо, попросил повернуть направо, к Центральному госпиталю.

– Теперь, раз уж заплачено, мы можем забросить и ваш багаж, – сказал он. – Я позволил себе несколько отклониться от маршрута, чтобы показать, где находится ваш друг, и дать возможность оценить серьезность его положения. Не хочу показаться бестактным, господин Гюнтер, но признаюсь, что я был против вашего приезда в Вену. Можно подумать, здесь нет толковых частных детективов! Я с успехом пользовался услугами многих из них, причем они знают Вену куда лучше, чем вы. Я надеюсь, вас не обидит моя откровенность. Вы ведь совсем не знаете города, не так ли?

– Я ценю вашу прямоту, доктор Либль, – сказал я, тем самым здорово погрешив против истины. – Вы правы, я не знаю города, никогда в жизни не был здесь. Однако позвольте и мне говорить прямо. Имея за плечами лет двадцать пять работы в полиции, я не особенно расположен обращать внимание на ваши умозаключения. Почему Беккер предпочел нанять именно меня вместо какого-нибудь местного сыщика – его ума дело. А вот что он готов щедро оплатить мои услуги – это факт. И давайте не будем обсуждать сейчас эту затею. Когда придет время вам отправиться в суд, я сяду вам на колени и буду расчесывать вам волосы, если пожелаете, но до этого момента вы будете листать ваши своды законов, а я – беспокоиться о том, что приготовить для спасения этого тупого ублюдка от карающей руки правосудия.

– Неплохо, – прорычал Либль. Подобие улыбки дрожало на его губах. – Правдивость вам к лицу. Как большинство юристов, я восхищаюсь людьми, которые верят в то, что говорят. Да, я высоко ценю прямолинейность других только лишь потому, что мы, юристы, хитрые бестии.

– Я думал, вы говорили достаточно откровенно.

– Чистой воды притворство, уверяю вас, – произнес он высокомерно.

Оставив мой багаж в уютном пансионе в восьмом округе американского сектора, мы отправились в контору Либля, которая располагалась во Внутреннем Городе. Как и Берлин, Вена была поделена между четырьмя властями, и каждая из них контролировала свой сектор. Исключение составлял Внутренний город, окруженный широким бульваром с гранд-отелями и дворцами, которые замыкали Кольцо. Эту территорию контролировали все четыре державы, патрули здесь были международными, четырехсторонними. Вена несколько пострадала от бомбежек, но по сравнению с Берлином выглядела опрятнее окон гробовой мастерской.

Наконец мы добрались до конторы, Либль отыскал дело Беккера, и я бегло просмотрел материалы.

– Самый весомый аргумент против господина Беккера – то, что ему принадлежит орудие убийства, – сказал Либль, передавая мне пару фотографий оружия, из которого был убит капитан Линден.

– "Вальтер-П-38", – сказал я, – с эсэсовской рукоятью. У меня был такой в конце войны. Они слишком шумные, но уж если научиться как следует спускать курок, то можно стрелять практически без промаха. Лично я предпочитаю «парабеллум». – Я вернул адвокату фотографии. – У вас есть какие-нибудь снимки от патологоанатома?

Либль с видимым неудовольствием передал мне конверт.

– Ничего они выглядят, когда их отмывают, – заметил я, просматривая фотографии. – Человека убивают выстрелом в лицо из оружия тридцать восьмого калибра, а он выглядит не хуже, чем после удаления родинки. Хорошо выглядит, сукин сын, что-то уж слишком хорошо. Пулю нашли?

– Посмотрите следующее фото.

Я кивнул, найдя нужный снимок, и подумал: «Не много же надо, чтобы убить человека».

– Полиция обнаружила в доме Беккера несколько коробок сигарет.

Тех самых, что были в здании старой студии, где застрелили Линдена.

Я пожал плечами.

– Он курит. Не понимаю, каким образом несколько пачек сигарет могут свидетельствовать против него.

– Хорошо, я объясню. Эти сигареты были украдены с табачной фабрики на Талиасштрассе – это совсем близко от студии. Вор использовал студию для хранения. Когда Беккер нашел тело Линдена, он прихватил несколько коробок.

– Очень похоже на Беккера, – вздохнул я. – У него всегда были длинные руки.

– Но теперь-то речь идет о длине его шеи. Думаю, излишне напоминать вам, господин Гюнтер, что его дело тянет на высшую меру наказания.

– Можете напоминать сколько угодно, господин адвокат. Скажите, а кто владел студией?

– "Дриттеманфильм и Зендераум ГМБХ[5]". По крайней мере, именно так было записано полное наименование фирмы при регистрации. Но никто не помнит, чтобы на этой студии отсняли хотя бы единственный фильм. При обыске помещения удалось отыскать лишь один старый проектор.

– Могу ли я сам осмотреть место происшествия?

– Я подумаю, это можно сделать. Если у вас есть еще вопросы, господин Гюнтер, оставим их до завтрашней встречи с господином Беккером. А пока мы должны выполнить две формальности, касающиеся вашего гонорара и затрат. Я на минутку покину вас, чтобы достать деньги из сейфа. – Он встал и вышел из комнаты.

Приемная Либля на Юденгассе находилась на втором этаже, над обувной мастерской. Когда он вернулся в контору с двумя пачками банкнотов в руках, я стоял у окна.

– Две тысячи пятьсот американских долларов наличными, как было условлено, – сказал он холодно, – и тысяча австрийских шиллингов на текущие расходы. Все остальное следует согласовывать с госпожой Браунштайнер – подругой господина Беккера. Оплату вашего проживания берет на себя адвокатская контора. – Он передал мне ручку. – Подпишите расписку, пожалуйста.

Я взглянул на бумагу и подписал.

– Хотелось бы встретиться с этой женщиной, а также повидать всех друзей Веккера.

– Как мне было сказано, она встретится с вами в пансионе.

Я убрал деньги и вернулся к окну.

– Могу ли я положиться на ваше благоразумие, если полиция заинтересуется происхождением этих долларов? Понимаете, закон о регулировании денежного обращения...

– Я не выдам вас, не беспокойтесь, – перебил я его. – А не прикарманить ли мне деньги, да и вернуться домой?

– Вы очень добры, – ответил он, протягивая мне пепельницу.

Наблюдая, как он раскуривает сигарету, я задумался о его, судя по всему, бурном прошлом, оставившем свой яшмовый след на некогда красивом лице. Его серые щеки затянули паутиной морщинки, похожие на морозные разводы на стекле. Нос, слегка сморщенный, как будто выражал неодобрение чьей-то неудачной шутке, а губы, очень красные и тонкие, складывались в ядовитую улыбку хитрой старой змеи, что усиливало впечатление от следов пережитого, оставленных годами и, похоже, в основном военным лихолетьем. Такая вот гравировка была на его лице. Вскоре он сам объяснил:

– Я провел в концлагере какое-то время. До войны состоял в Христианско-социалистической партии. Вы знаете, сегодня люди предпочитают не вспоминать о том, что здесь, в Австрии, к Гитлеру относились с большой симпатией. – Он слегка закашлялся, когда первые клубы дыма заполнили его легкие. – Очень хорошо, что союзные власти дали Австрии статус жертвы, а не участницы нацистской агрессии. Но это все чепуха, бюрократическая казуистика, господин Гюнтер, стоит лишь вспомнить, сколько австрийцев играли далеко не последнюю роль в организации гитлеровских преступлений. И теперь многие из них, и даже некоторые германцы, живут себе припеваючи в Вене. Как раз сейчас управление безопасности по Верхней Австрии расследует хищение бланков удостоверений личности из венской Государственной типографии. Так что для тех, кто хочет остаться здесь, всегда есть средства сделать это. Скажу больше: этим людям, этим нацистам нравится жить в моей стране. Пятьсот лет ненависти к евреям приучили их чувствовать себя здесь как дома.

Я говорю об этом, так как сам пифке[6]. – Он примирительно улыбнулся. – И не удивляйтесь некоторой враждебности, с которой, вероятно, столкнетесь в Вене, – в наши дни австрийцы отвергают все немецкое. Они прямо-таки из кожи вон лезут, только бы быть австрийцами. Ваш акцент может напомнить некоторым венцам, что они семь лет были национал-социалистами, а этот неприятный факт большинство из них теперь предпочитают относить к разряду дурных снов.

– Спасибо, буду иметь в виду.

После встречи с Либлем я вернулся в пансион на Шкодагассе, где меня ждала записка от подруги Беккера, в которой та предупреждала, что заскочит около шести, чтобы лично удостовериться, хорошо ли я устроился. В пансионе «Каспиан» – а он оказался первоклассным уютным местечком – в моем распоряжении была спальня, к которой примыкали маленькая гостиная и ванная комната. Имелась даже крошечная веранда, где я мог бы прекрасно провести время, если бы приехал летом. В номере тепло и запасы горячей воды, казалось, неиссякаемы – вот роскошь-то!

– Ваши слова созвучны моим опасениям, о которых я говорил господину Беккеру. Но, во-первых, он убежден, что вы честный человек и если вам заплатили за работу, то вы обязательно выполните ее, поскольку не в ваших правилах надувать клиента.

– Я тронут. А во-вторых?

– Могу я говорить откровенно?

– Говорите, раз уж начали.

– Очень хорошо. Так вот, господин Беккер – один из самых опасных мафиози в Вене. Несмотря на его затруднительное положение, он не потерял своего влияния в скандально известных, я бы сказал, районах города. – Лицо Либля выражало страдание. – Я не хотел бы продолжать, рискуя создать у вас образ обыкновенного головореза.

– Ну что ж, звучит вполне искренне, господин адвокат. Спасибо.

Он подошел и встал рядом со мной возле окна.

– Что вы там рассматриваете?

– По-моему, за мной следят. Видите того человека?

– Того, что читает газету?

– Да. Уверен, я видел его на вокзале.

Либль достал очки из верхнего кармана и заложил дужки за старые, заросшие волосами уши.

– Не похож на австрийца, – сказал он наконец. – Что за газету он читает?

Я прищурился на мгновение:

– "Венский курьер".

– Во всяком случае, не коммунист. Возможно, американец, рядовой агент из Особого разведывательного отделения их военной полиции.

– Одетый в гражданское?

– Их больше не заставляют носить форму, по крайней мере в Вене. – Он снял и убрал в карман очки. – Смею заметить, слежка за вами будет обычным делом. Они не упустят случая узнать все о любом приятеле господина Беккера. Не исключено, что вас даже официально вызовут, чтобы задать кое-какие вопросы.

– Спасибо за предупреждение. – Я собирался было отойти от окна, но моя рука невольно задержалась на массивных жалюзи с крепкой поперечной задвижкой. – Прежде умели строить, не так ли? Это приспособление, похоже, способно сдержать целую армию.

– Не армию, господин Понтер, – толпу. Когда-то этот район считался сердцем гетто. В пятнадцатом веке – а дом построен именно тогда – нелишним было подстраховаться от неожиданного погрома. С тех пор мало что изменилось, вы согласны?

Я сел напротив, адвоката, закурил сигарету «Мемфис» из запасов Порошина и передал пачку Либлю. Он взял одну сигарету и осторожно спрятал в портсигар. Мы дурно начали наше дело, и пришла пора наладить отношения.

– Оставьте пачку себе, – сказал я ему.

Я еще не успел вылезти из ванны, чрезмерную длительность пребывания в которой не оправдал бы даже Марат, когда в дверь гостиной постучали. Взглянув на свои наручные часы, я присвистнул: да уже почти шесть. Быстро накинув пальто, я открыл дверь.

Передо мной стояла худенькая молодая женщина со сверкающими глазами, по-детски пухлыми розовыми щеками и темными волосами, которых едва ли касалась расческа. Ее белозубая улыбка слегка померкла, когда она увидела мои босые ноги.

– Господин Понтер? – спросила она в замешательстве.

– Госпожа Тродл Браунштайнер?

Она кивнула.

– Входите. Боюсь, я задержался в ванной дольше, чем следовало, но последний раз я видел горячую воду, когда вернулся из советского трудового лагеря. Присядьте, пока я надену на себя что-нибудь.

Вернувшись в гостиную, я застал Тродл возле столика у двустворчатого французского окна – она разливала водку, которую принесла с собой, в два стакана. Затем подала мне один из них, и мы сели.

– Добро пожаловать в Вену, – сказала она. – Эмиль предупреждал, чтобы я принесла вам бутылку. – Она толкнула ногой свою сумку, стоящую на полу. – На самом деле я принесла две. Они провисели весь день за окном госпиталя, так как водка хороша холодная. Мне не нравится водка ни в каком Другом виде.

Мы чокнулись и выпили, еще раз звякнув стаканами, когда ставили их на стол.

– Надеюсь, вы здоровы? Вы упомянули о госпитале.

– Я работаю медсестрой в Центральном, он недалеко отсюда, нужно лишь немного пройти вверх по улице. Отчасти поэтому я и заказала вам номер именно в этой гостинице. Но еще и потому, что хорошо знаю владелицу, госпожу Блум-Вайс, – она была подругой моей матери. Кроме того, я полагала, что вы предпочтете остановиться ближе к Кольцу и к тому месту, где убили американского капитана. Это на Детергассе, за Венским кольцом, в Гюртеле[7].

– Место идеально подходит. По правде говоря, здесь гораздо удобнее, чем у меня дома, в Берлине. Там все куда сложнее. – Я вновь наполнил стаканы. – Расскажите мне, что вы знаете обо всем происшедшем.

– Я не смогу ничего добавить к тому, что сообщил вам доктор Либль, и к тому, о чем расскажет завтра утром Эмиль.

– А как идут предпринимательские дела Эмиля?

Тродл Браунштайнер застенчиво улыбнулась и едва слышно хихикнула:

– Я плохо разбираюсь в его делах.

Заметив пуговицу, болтающуюся на одной ниточке, она оторвала ее от борта кримпленового плаща и спрятала в карман. Эта женщина напомнила мне тонкий кружевной платок, нуждающийся в стирке.

– Знаете, я спокойно отношусь к такому явлению, как черный рынок. Я работаю медсестрой и, честно признаюсь, воровала лекарства. Практически всем девушкам рано или поздно приходится делать это. Выбора нет: либо продавать пенициллин, либо свое тело. Полагаю, мы счастливы тем, что еще мечтаем что-то продавать. – Она повела плечами и проглотила свою порцию водки. – Страдания и смерть людей, на которые мы вдоволь нагляделись, воспитали у нас не слишком трепетное отношение к закону и порядку. – Она рассмеялась, как бы извиняясь. – Деньги – нехорошая штука, если вы не знаете, как их тратить. Боже, сколько стоят все эти Круппы? Наверное, миллиарды. Но один из них сидит в сумасшедшем доме здесь, в Вене.

– Вам совершенно незачем, – сказал я, – оправдываться передо мной.

Но, видимо, ей было необходимо оправдаться перед собой. Тродл подобрала под себя ноги, по-домашнему устроившись в кресле. Ее, казалось, ничуть не заботило то, что я мог видеть верх ее чулок, подвязки и часть гладких белых бедер.

– Что тут поделаешь, – сказала она, покусывая ноготок, – если все покупки любой житель Вены делает на черном рынке в Рессел-парке. Именно там и находится центр такого рода торговли.

– В Берлине таким местом являются Бранденбургские ворота и площадь перед Рейхстагом, – сказал я:

– Смех, да и только. – Она озорно хихикнула. – Представляю, какой в Вене разразился бы грандиозный скандал, устрой кто-нибудь нечто подобное у здания Парламента.

– Не забывайте, что у вас есть парламент, а союзники здесь всего лишь в качестве наблюдателей. В Германии же они действительно правят.

Она одернула юбку, прикрыв нижнее белье.

– Я этого не знала, но в этой стране все равно разразился бы скандал, есть парламент или его нет. Австрийцы невероятно лицемерны. Казалось бы, они должны проще и терпимее относиться к подобным вещам... Черный рынок существует здесь со времен Габсбургов. Товаром тогда, конечно, были не сигареты, а почести и покровительство. Личные связи по-прежнему все еще много значат.

– Так вот о связях... Скажите, а как вы познакомились с Беккером?

– Он раздобыл некоторые бумаги для моей подруги, медсестры в больнице, а мы украли немного пенициллина для него. Тогда это кое-чего стоило. Незадолго до этого умерла моя мать. – Ее яркие глаза расширились, будто она пыталась постичь что-то. – Она бросилась под трамвай.

Вымученная улыбка, смущенный смех... Тродл научилась сдерживать свои чувства.

– Моя мать, Берни, была настоящей австриячкой венского типа. Мы всегда кончаем жизнь самоубийством, видите ли. У нас, поди ж ты, такой стиль жизни. А Эмиль... Знаете, он оказался очень добрым и веселым, сумел развеять мое горе... Ведь у меня больше никого нет. Отец погиб во время бомбежки, а брат – в Югославии участвует в партизанской войне. Не знаю, что бы со мной стало, не встреть я Эмиля. Если с ним что-то произойдет... – Тродл крепко сжала губы, как бы боясь ненароком напророчить беду своему возлюбленному. – Вы ведь постараетесь для него? Эмиль считает вас единственным человеком, которому он может доверить найти спасительную соломинку, своим последним шансом.

– Сделаю все, что в моих силах, Тродл, можете положиться на меня. – Я прикурил сразу две сигареты и передал одну ей. – Признаюсь, я обвинил бы собственную мать, застав ее с пистолетом в руках над телом убитого. Я поверил в историю Беккера по единственной причине: его положение почти безнадежно, причем это его собственная оценка. Возможно, для вас не будет ничего удивительного, но я потрясен.

Вы только взгляните на кончики моих пальцев. Они слишком коротки для святой ауры. А шляпа вон там, на серванте? Я не святой, и если ваш друг хочет, чтобы я вызволил его из камеры смертников, он должен дать мне какую-нибудь зацепку, иначе за это шоу я не дам и ломаного гроша.

Глава 12

Самый суровый приговор выносит человеку его собственное воображение: перспектива юридически обоснованного наказания и тем более смертной казни становится пищей для размышлений самого изощренного мазохистского толка, по сравнению с которыми даже само наказание покажется детской забавой. И действительно, одна только мысль о том, как уходит из-под ног опора, как натянувшаяся веревка не дает ногам дотянуться до земли, сводит с ума. Человек не может уснуть, сердце его разрывается от боли, которую причиняет разум. Даже самому глупому, лишенному воображения субъекту достаточно покрутить головой и послушать хруст позвонков, чтобы в глубине желудка ощутить ужас повешения.

Поэтому я не был удивлен, когда увидел лишь жалкое подобие прежнего Беккера. Мы встретились в маленькой, скупо обставленной комнате для свиданий тюрьмы в Россауерлэнде.

Войдя в комнату, Беккер сначала потряс мне руку, а затем повернулся к охраннику, стоящему в дверях.

– Эй, Пепи, – сказал он весело, – ты не возражаешь? – Затем, достав из кармана рубашки пачку сигарет, бросил ее через комнату.

Охранник, звавшийся Пепи, поймал пачку и взглянул на этикетку. – Перекури за дверью, хорошо?

– Ладно, – согласился Пепи и вышел.

Беккер довольно кивнул, когда мы втроем уселись вокруг стола, привинченного к желтой кафельной стене.

– Не беспокойтесь, – сказал он доктору Либлю. – Все охранники здесь не гнушаются подачками. Не то что в Штифтсказерне, смею вас уверить. Никого из чертовых янки не подмажешь. Этим ублюдкам ничего не надо, все могут достать сами.

– Вы говорили мне, – напомнил я и достал сигарету.

Либль отрицательно качнул головой, когда я предложил ему одну.

– Они от вашего друга Порошина, – объяснил я, пока Беккер вытягивал для себя сигарету из пачки.

– Стоящий парень, правда?

– Фрау Беккер считает его вашим шефом.

Беккер прикурил сам, дал мне огня и выпустил облачко дыма над моим плечом.

– Вы говорили с Эммой? – спросил он, но в его голосе не прозвучало удивления.

– Если не считать абсолютно для меня не лишних пяти тысяч, то она – самая веская причина, по которой я здесь, – сказал я. – Поговорив с ней, я решил: окажу вам помощь, какую только смогу. Эта женщина убеждена, что ваша карта бита.

– Жестоко ненавидит меня, да?

– Как старую болячку.

– Ну, она права, я полагаю.

Он вздохнул, тряхнул головой и глубоко затянулся. Сигарета догорела и потухла. Какое-то мгновение он пристально смотрел на меня, его налитые кровью глаза ярко поблескивали сквозь пелену дыма. Через несколько секунд он откашлялся и, улыбнувшись, сказал:

– Валяйте, спрашивайте.

– Хорошо. Это вы убили капитана Линдена?

– Бог свидетель, нет. – Он рассмеялся. – Я могу идти, сэр? – горько пошутил он и сделал еще одну отчаянную затяжку. – Вы не верите мне, не так ли, Берни?

– Ваше положение было бы куда лучше, если бы вы лгали. Я вам верю в этом смысле. Но поскольку я разговаривал с вашей подругой...

– Вы видели Тродл? Хорошо. Она прекрасная девушка, не так ли?

– Вы правы, и знаете, на мой взгляд, одному только Богу известно, что она нашла в вас.

– Она любит поболтать со мной после обеда. Именно поэтому ей не верится, что меня заперли здесь – не хватает наших бесед у горящего камина о Витгенштейне. – Улыбка исчезла с его лица; потянувшись через стол, он сжал мой локоть. – Послушайте, вы должны вытащить меня отсюда, Берни. Пять тысяч – это лишь задаток. Докажите мою невиновность, и я утрою гонорар.

– Мы оба знаем: это будет нелегко.

Беккер не понял.

– Деньги не проблема. У меня куча денег. В Герналсе в гараже припаркована машина, в ней тридцать тысяч долларов. Они ваши, только вытащите меня!

Либль недовольно поморщился: его клиент совсем, похоже, утратил деловую хватку.

– Господин Беккер, как ваш адвокат я вынужден возразить. Это не способ...

– Заткнитесь! – взбесился Беккер. – Когда мне понадобится ваш совет, я обращусь к вам.

Либль дипломатично пожал плечами и откинулся на спинку стула.

– Послушайте, о премии поговорим, когда вы выйдете отсюда. Денег достаточно, вы уже и так хорошо заплатили мне. Я имею в виду не деньги. Мне нужны сейчас хоть какие-нибудь ниточки. Расскажите-ка о господине Кениге, причем все до мельчайших подробностей: где вы с ним познакомились, как он выглядит и пьет ли он кофе со сливками или без... Хорошо?

Беккер кивнул и затоптал окурок на полу. Он нервно сжал и разжал пальцы. Похоже, ему слишком часто приходилось рассказывать эту историю.

– Ладно, дайте сообразить... Я познакомился с Гельмутом Кенигом в «Коралле». Это ночной клуб в девятом округе на Порцеллангассе. Он первым подошел, представился, сказал, что наслышан обо мне, и предложил выпить. Я не отказался. Мы говорили о всяких пустяках. О войне, моем пребывании в России, службе в уголовной полиции перед тем, как я, так же как и вы, оказался в СС. Только вы вовремя смылись. Не так ли, Берни?

– Не отвлекайтесь, не теряйте нити.

– Ну, он объяснил, что якобы слышал обо мне от своих друзей, от кого – не уточнил. У него были какие-то делишки – постоянные поставки через зеленую зону, – и он хотел, чтобы я их пропихнул. Деньги наличными, и никаких вопросов. Все просто: я должен был забирать небольшой пакет из одной конторы здесь, в Вене, и передавать его в другую контору – в Берлине. Но каждый раз я вез грузовик сигарет, а если бы меня поймали, то, скорее всего, они бы даже и не заметили посылку Кенига. Сначала я подозревал, что это наркотики, но однажды вскрыл посылку. Там было всего лишь несколько папок: партийные и армейские документы, документы СС. В общем, старый хлам. Я не мог понять, что же такого в них ценного.

– В посылках всегда были только папки?

Он кивнул.

– Капитан Линден работал на американский Архивный центр в Берлине, – объяснил я. – Он охотился за нацистами. Из этих документов вы не запомнили какие-нибудь имена?

– Берни, да какие-то, по-моему, мелкие сошки – капралы СС и армейские финансовые чиновники. Уважающий себя охотник за нацистами просто вышвырнул бы такие документы. Этим парням нужна крупная добыча, вроде Бормана и Эйхмана, а не ничтожные винтики.

– Нет, эти документы наверняка были важны для Линдена. Тот, кто убил его, подстроил еще и смерть парочки сыщиков-любителей, которых капитан знал. Это еврейская чета, они уцелели в лагерях, собрались свести старые счеты и, похоже, напали на след. Я нашел их мертвыми несколько дней назад. Может быть, документы как раз им и предназначались, поэтому постарайтесь вспомнить хоть какие-нибудь имена.

– Конечно, как скажете, Берни. Я попытаюсь включить это в мой рабочий список.

– Вы сделаете это. А теперь продолжим разговор о Кениге. Как он выглядел?

– Дайте сообразить. Ему, на мой взгляд, около сорока. Хорошо сложен, темноволосый, с пышными усами, весит около девяноста килограммов, рост метр девяносто. Он носил дорогой твидовый костюм, курил приличные сигареты и всегда таскал с собой собаку – маленького терьера. Он австриец, это точно. Иногда с ним была девушка по имени Лотта. Не знаю ее фамилии, но работала она в клубе «Казанова». Смазливая сука, блондинка. Вот, пожалуй, и все, что я помню.

– По вашим словам, разговоры шли о войне. А он не говорил вам случайно, сколько наград получил?

– Да, говорил.

– Вы не поделитесь со мной?

– Я не думаю, что это имеет значение.

– Позвольте уж мне решать, что имеет значение. Ну, давайте, раскройте тайну, Беккер.

Он передернул плечами и уставился на стену.

– Насколько я помню, он рассказывал, что присоединился к Австрийской нацистской партии, когда она в тридцать первом была еще нелегальной. Позже ему грозил арест за расклеивание плакатов, и, чтоб его избежать, он удрал в Германию и поступил в Баварскую полицию в Мюнхене. В тридцать третьем он вступил в СС и прослужил там до окончания войны.

– В каком звании?

– Он не сказал.

– Не упомянул, где служил и в каком качестве?

Беккер отрицательно покачал головой.

– Не очень-то вы откровенничали друг с другом. О чем вы задумались, не о цене ли хлеба? Ну ладно. А что можете сказать о втором субъекте, о том, с кем Кениг приходил к вам домой, когда попросил следить за Линденом?

Беккер сжал виски.

– Я уже неоднократно пытался вспомнить его имя, но никак не могу. Как мне показалось, он был, скорее всего, офицером старшего состава. Очень чопорный, воспитанный, возможно, аристократ. Возрастом также около сорока лет, высокий, худощавый, слегка лысеющий, гладко выбрит. Одет в куртку в стиле Шиллера с клубным галстуком. – Он встряхнул головой. – Я не очень-то разбираюсь в клубных галстуках, возможно, мужской клуб, точно не скажу.

– А как выглядел человек, которого вы видели выходящим из студии, где был убит Линден?

– Расстояние было слишком велико, чтобы как следует разглядеть. Ну, небольшого роста, коренастый, одет в черное пальто и шляпу. И; знаете ли, очень спешил.

– Держу пари, что спешил, – сказал я. – Рекламное агентство «Рекло и Вербе Централе» находится на Мария-Хильфер-штрассе, не так ли?

– Находилось, – сказал Беккер. – Агентство закрылось вскоре после моего ареста.

– В любом случае расскажите мне об этом заведении. Вы там видели только Кенига?

– Нет. Обычно это был Абс, Макс Абс. Мужчина с такой, знаете ли, академической наружностью: бородка клинышком, маленькие очки. – Беккер угостился еще одной сигаретой из моей пачки. – Существует одно обстоятельство, о котором я намеревался непременно вам рассказать. Во время одного из своих визитов я слышал, как Абс разговаривал по телефону с неким Пихлером, каменотесом. Возможно, Абс недавно хоронил кого-то. Я подумал, что, может быть, вам удастся разыскать этого Пихлера и выяснить, где найти Абса. Кстати, в какое время вы сегодня пойдете на похороны Линдена?

– В двенадцать часов, – сказал Либль.

– Я полагаю, стоит сходить, Берни.

– Вы клиент, исполнять ваши пожелания – моя обязанность, – сказал я.

– Посмотрите, не появится ли на кладбище кто-нибудь из друзей Линдена. И конечно же Пихлер. Большинство венских каменотесов держат свои мастерские вдоль стены Центрального кладбища, поэтому найти его не составит большого труда. Возможно, вам удастся узнать, не оставил ли Макс Абс свой адрес, когда заказывал надгробие.

Мне не особенно нравилось слушать, как Беккер расписывает мою утреннюю работу, но рассмешить его оказалось не так уж и сложно.

Перед лицом смертного приговора человек вправе требовать определенной снисходительности от своего частного детектива. Особенно, когда деньги уплачены. Поэтому я согласился.

– Почему бы и нет? Люблю хорошие похороны. – Затем я встал и прошелся по камере, как будто сам боялся оказаться за решеткой. Может быть, он привык к этому больше, чем я? – Есть одна вещь, которая ставит меня в тупик, – сказал я после минутного задумчивого хождения.

– В чем дело?

– Доктор Либль говорил мне, что вы не лишены влияния и друзей в городе.

– Вы в точку попали.

– Ну, тогда почему же никто из ваших так называемых друзей не пытался найти Кенига? Или хотя бы его подружку Лотту?

– А с чего вы взяли, что они не пытались?

– Вы собираетесь играть в молчанку или я должен дать вам шоколадку, чтобы развязать язык?

Голос Беккера теперь звучал умиротворяюще:

– Берни, еще точно неизвестно, что произошло, поэтому я не хочу, чтобы у вас сложилось превратное мнение обо всем деле. Нет смысла предполагать, что...

– Давайте-ка без церемоний рассказывайте, что случилось.

– Хорошо. Парочка моих парней, знающих свое дело, навели справки о Кениге и его девчонке. Они проверили несколько ночных клубов. И... – поморщился он, – в общем, они исчезли. Возможно, надули меня или просто смылись.

– Не исключено, что закончили так же, как и Линден, – предположил я.

– Кто знает? Но именно поэтому вы здесь, Берни. Вам я могу доверять. Одно то, как вы повели себя в Минске, чего стоит! Вы не позволите повесить невиновного. – Он многозначительно улыбнулся. – Не могу поверить, что я единственный прибегаю к помощи человека вашей квалификации.

– Все будет в порядке, – быстренько прервал я его. Терпеть не могу лесть во всех ее проявлениях, да еще от людей типа Эмиля Беккера. – Знаете ли, возможно, вы действительно заслуживаете смертной казни, – добавил я. – Допустим, вы и не убивали Линдена, но на вашей совести много других загубленных жизней.

– Поверьте, я просто не видел выхода, до тех пор пока не стало слишком поздно. Вы оказались достаточно умны, чтобы выйти из игры, когда еще был выбор. Я – не вы. У меня никогда не было шанса. Либо подчиняйся приказам, либо предстань перед военным трибуналом и расстрельной командой. Мне не хватило решимости изменить ход событий.

Я тряхнул головой. Зачем эта исповедь? Мне-то все равно.

– Возможно, вы правы, – произнес я вслух.

– Вы знаете, что я прав. Война – жестокая штука, Берни. – Он потушил сигарету и встал. Теперь мы оказались лицом к лицу в углу, где я стоял. Он понизил голос, как будто не желал, чтобы Либль слышал: – Послушайте, я знаю, что это опасная работа. Но только вам под силу ее выполнить. Необходимо, чтобы все было сделано тихо, тайно, именно в вашем стиле. Вам нужен ствол?

Я не взял с собой пистолет, который забрал у убитого русского в Берлине, не желая рисковать, пересекая границу с оружием. Я сомневался, что в порошинской посылке с сигаретами окажется что-либо подобное, поэтому сказал:

– Как вы считаете нужным. Это ваш город.

– На мой взгляд, иметь его вам необходимо.

– Хорошо, – согласился я. – Но, ради Бога, он должен быть чистым.

Когда мы вышли из тюрьмы, Либль саркастически улыбнулся:

– Что у вас за тайны? Говорили о стволе, я полагаю?

– Да, исключительно из предосторожности.

– Лучшая предосторожность для вас в Вене – это держаться подальше от русского сектора. Особенно в позднее время.

Я проследил за взглядом Либля. Через дорогу, на другой стороне канала, на утреннем ветерке реял красный флаг.

– Известно несколько случаев похищения людей в Вене – это дело рук Иванов, – объяснил он. – Они хватают кого ни попадя под видом американского шпиона и не возвращают, пока им не сделают уступки на черном рынке, действующем вне пределов русского сектора, причем плюют на какие бы то ни было законы. Они, например, вытащили из собственного дома одну женщину, завернув ее в ковер, точно Клеопатру.

– Хорошо, я буду осторожен, но беспомощно на кол не упаду, будьте уверены, – сказал я. – Да, а как добраться до Центрального кладбища?

– Оно в британском секторе, и вам следует ехать от Шварценбергплац, да, только на вашем плане города она названа Сталинплац. Вы не обознаетесь: там огромная статуя советского солдата-освободителя, которого мы, венцы, называем неизвестным мародером.

Я рассмеялся:

– С удовольствием посмотрю, господин доктор. Мы потерпели поражение в войне, но Небеса помогут нам с новым освобождением.

Глава 13

«Город остальных жителей Вены» – так называла кладбище Тродл Браунштайнер. И ее слова не были преувеличением. Центральное кладбище превосходило по масштабам несколько известных мне городов, и к тому же выглядело гораздо богаче. Среднего достатка австриец не мог обойтись без надгробного камня так же, как, к примеру, без посещения любимого кафе. Здесь я впервые понял, сколь процветает похоронный бизнес. Казалось, что в городе нет настолько бедных людей, которые не могли бы позволить себе приличный кусок мрамора. Чего тут только не было: клавиатура рояля, вдохновленная муза, вступительные такты знаменитого вальса – для венских мастеров, похоже, не существовало понятия «безвкусица». Они готовы были воплотить в камне любую претенциозную басню или преувеличенную аллегорию по желанию заказчика. Огромный некрополь отражал даже религиозные и политические разногласия живых, будучи поделен на еврейские, протестантские и католические части, не говоря уже об участках, принадлежащих четырем державам-победительницам.

В часовне такой величины, что своими размерами она могла претендовать на звание первого чуда света, где и проходило отпевание Линдена, службы отправлялись одна за другой, и я обнаружил, что разминулся с похоронной процессией капитана всего на несколько минут.

Я без труда заметил маленький кортеж, медленно продвигавшийся по заснеженному парку к французскому сектору, где католик Линден должен был обрести последнее пристанище. Но для идущего пешком человека догнать его оказалось нелегко, к тому времени, когда я подошел, дорогой гроб уже медленно опускали в темно-коричневую могилу, подобно тому как резиновую лодку спускают в грязную воду гавани.

Родные Линдена, сцепив руки наподобие полицейских при разгоне демонстрации, стоически переносили свое горе, точно намеревались удостоиться за это медали.

Парадно одетый отряд почетного караула поднял свои винтовки и прицелился в падающий снег. Когда они дали залп, мной овладело неприятное ощущение. Я будто снова оказался в Минске. Вот еду в штаб-квартиру и вдруг останавливаюсь, привлеченный звуком выстрелов; взобравшись на насыпь, вижу шестерых мужчин и женщин, стоящих на коленях у края общей могилы, доверху заполненной многочисленными телами. Некоторые были еще живы. Позади обреченных людей – отряд СС под командованием молодого полицейского офицера. Звали его Эмиль Беккер.

– Вы его друг? – прервал мои воспоминания мужчина, американец, остановившийся позади меня.

– Нет, – ответил я, – подошел на звук оружейной стрельбы, как-то, знаете ли, непривычно в таком месте.

Я понятия не имел, присутствовал ли этот американец на похоронах или он шел за мной от часовни, но на человека, караулившего меня около офиса Либля, он был не похож. Я указал на свежую могилу:

– Скажите, а кого похоронили?

– Парня по имени Линден.

Немецкий не был родным языком для моего собеседника, поэтому, может, я и ошибался, но мне показалось, что в голосе американца отсутствовал даже намек на какие-либо эмоции.

Не обнаружив среди присутствующих на похоронах никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Кенига – в общем-то, я и не ожидал его здесь увидеть, – я тихо пошел прочь, к своему удивлению обнаружив, что американец идет рядом со мной.

– Все-таки для живых гораздо легче думать о кремации, – сказал он. – Чего стоят, согласитесь, ужасные предположения о том, как подвергнется гниению любимое существо. Они не дают покоя с настойчивостью солитера. Смерть сама по себе достаточно гнусное явление, чтобы еще позволять червякам кормиться за ее счет. Я-то, уж поверьте, знаю: похоронил обоих родителей и сестру. Но эти люди – католики. Они не хотят упустить свой шанс на воскрешение. Как будто Господь намерен беспокоиться по поводу, – взмахом руки он обвел кладбище, – всего этого. А вы католик?

– Иногда, – сказал я. – Когда тороплюсь на поезд или стараюсь протрезветь.

– Линден, бывало, молился Святому Антонию, – заметил американец. – Полагаю, он – покровитель заблудших душ.

«Интересно, он что, пытается говорить загадками», – подумал я и ответил:

– Я ему никогда не молюсь.

Вслед за мной он вышел на дорогу, которая вела к часовне. Это была длинная аллея, обсаженная безжалостно подрезанными деревьями, и комочки снега в развилках похожих на канделябры ветвей напоминали огарки оплывших поминальных свечей.

Указывая на одну из припаркованных машин, «мерседес», он спросил:

– Вас не подвезти в город? У меня здесь машина.

Я действительно был неважным католиком. Убийство людей, пусть даже и русских, – огромный грех, и его не так-то просто объяснить Создателю. Тем не менее мне вовсе не нужно было обращаться за советом к Святому Михаилу, покровителю полицейских, чтобы распознать сотрудника военной полиции.

– Вы можете подбросить меня до главных ворот, если хотите, – услышал я собственный ответ.

– Конечно, залезайте.

На похороны и их участников он уже не обращал никакого внимания. Теперь его интересовало новое лицо, то бишь я. Возможно, во мне он увидел человека, способного пролить хоть какой-то свет на кромешную тьму всего этого запутанного дела. Интересно, что бы он сказал, узнай о том, сколь мои намерения совпадают с его собственными и что в первую очередь из-за эфемерной надежды на подобную встречу я и пришел на похороны Линдена.

Американец ехал медленно, как будто двигался в похоронном кортеже, без сомнения надеясь протянуть время, чтобы узнать, кто я и почему оказался возле могилы Линдена.

– Меня зовут Шилдс, – начал он. – Рой Шилдс.

– Бернхард Гюнтер, – ответил я, решив его не дразнить.

– Вы из Вены?

– Нет, я родился в другом месте.

– А где?

– В Германии.

– Я сразу усомнился, что вы австриец.

– Герр Линден, – спросил я, сменив тему, – был вашим близким другом?

Американец засмеялся и отыскал сигареты в верхнем кармане своей спортивной куртки.

– Линден? Да я его вообще не знал.

Он вытащил зубами сигарету, а затем передал пачку мне.

– Его убили несколько недель назад, и мой шеф счел нелишним, чтобы я представлял наш отдел на похоронах.

– А какой отдел вы имеете в виду? – спросил я в полной уверенности, что знаю ответ.

– Международный патруль. – Прикурив сигарету, он передразнил манеру американских радиодикторов: «Для вашей безопасности звоните А29500». Затем он передал мне книжечку спичек с рекламой клуба «Зебра». – Напрасно, по-моему, потратил драгоценное время, проделав весь этот путь сюда.

– Не так уж и далеко, – парировал я и добавил: – Наверное, ваш шеф предполагал, что здесь, на кладбище, может появиться убийца.

– Да нет, черт побери! – рассмеялся он. – Этот парень уже в тюрьме. Просто наш шеф, капитан Кларк, из тех, кто любит до мелочей соблюдать протокол. – Шилдс свернул на юг, к часовне. – Господи, – пробормотал он, – ну и местечко! Смахивает на какое-то дурацкое футбольное поле. Знаете, Гюнтер, дорога, с которой мы только что свернули, длиной почти в километр, и причем прямая как стрела. Я заметил вас, когда вы еще были в паре сотен метров от похоронной процессии Линдена, и подумал: «Этот человек торопится присоединиться к нам». – Он будто усмехнулся своим мыслям. – Я прав?

– Мой отец похоронен недалеко от могилы Линдена. Но, добравшись туда и увидев военных, я решил вернуться позже, когда будет поспокойнее.

– Вы проделали весь этот путь и не принесли венок?

– А вы принесли?

– Конечно, принес. Он обошелся мне в пятьдесят шиллингов.

– Обошелся вам или вашему отделу?

– Мы вообще-то пускали шапку по кругу.

– И после этого вы спрашиваете меня, почему я не принес венка?

– Да ладно, Гюнтер, – засмеялся Шилдс. – Все вы замешаны в каком-нибудь жульничестве: либо вымениваете шиллинги на доллары, либо торгуете сигаретами на черном рынке. Знаете, я иногда думаю, что австрийцы, нарушая закон, получают куда больше, чем мы.

– Это оттого, что вы полицейский.

Мы миновали главные ворота на Симмерингер Хауптшрассе и остановились напротив трамвайной остановки, где уже несколько человек прицепились в поручням переполненного трамвая, словно выводок голодных поросят к брюху свиньи.

– Так вы действительно не хотите, чтобы я вас подбросил? – спросил Шилдс.

– Нет, спасибо. У меня тут дело к каменотесам.

– Ну что ж, это ваши похороны, – сказал он с ухмылкой и умчался прочь.

Я пошел вдоль высокой кладбищенской стены, где, казалось, обосновались все венские рыночные цветочницы и каменотесы. Вскоре меня остановила старая женщина жутковатого вида. Она протянула восковую свечку и спросила, не найдется ли у меня огня.

– Вот, пожалуйста, – сказал я, протягивая ей шилдсовские спички.

Когда она попыталась оторвать только одну, я сказал, что она может взять всю книжечку.

– Мне нечем заплатить вам за нее, – ответила женщина с искренним сожалением.

Я точно знал: мы с Шилдсом непременно встретимся снова, так же как можно быть уверенным, что человек, ожидающий поезд, непременно посмотрит на часы. Но как же я хотел, чтобы он оказался рядом со мной именно в этот момент и я мог бы показать ему австрийскую женщину, которая не в состоянии заплатить за спички, не говоря уже о венке стоимостью в пятьдесят шиллингов.

* * *

Господин Йозеф Пихлер оказался типичным австрийцем, меньше и тоньше среднего немца, с бледной, нежной на вид кожей и редкими, какими-то недоразвившимися усами. Виноватое выражение на его вытянутом, точно собачья морда, лице придавало ему вид человека, изрядно перебравшего чересчур молодого вина, которое австрийцы, по-видимому, считали пригодным для питья. Когда я увидел его, он стоял в своем дворе, сравнивая набросок надгробия с уже выполненной в камне работой.

– Да благослови вас Господь! – угрюмо сказал он мне вместо приветствия.

Я ответствовал в том же духе.

– Вы господин Пихлер – прославленный скульптор? – спросил я, вспомнив утверждение Тродл, что у жителей Вены прямо-таки страсть к помпезности, титулам и лести.

– Да, – ответил он с изрядной долей гордости в голосе. – Может быть, галантный джентльмен хочет сделать заказ? – Он говорил так, будто был по меньшей мере хранителем художественной галереи на Доротеергассе. – Взгляните на этот прекрасный надгробный камень. – Он указал на большую плиту отполированного черного мрамора, на которой золотом были выведены имена и даты. – Желаете что-нибудь мраморное? Высеченную из камня фигуру? Может быть, статую?

– Честно говоря, я еще не решил окончательно, господин Пихлер. Я слышал, недавно для моего приятеля, доктора Макса Абса, вы создали прекрасный памятник. Он был так восхищен им, что мне захотелось узнать, не могли бы вы сделать что-нибудь похожее и для меня?

– Да, я, кажется, помню герра доктора. – Пихлер снял шляпу и почесал макушку, покрытую седыми волосами. – Но памятник... Вы не напомните, что это был за памятник? Хотя бы некоторые детали.

– К сожалению, я знаю лишь одно: мой друг был им восхищен.

– Ну, ничего, не важно. Не соизволит ли достопочтенный джентльмен зайти завтра, к тому времени я, наверное, смогу найти описание. Позвольте мне объяснить. – Пихлер показал мне карандашный набросок памятника, предназначавшегося для умершего инженера городских трубопроводов и охраны природы, как следовало из надписи. – Взять хотя бы вот этого клиента, – начал он с увлечением растолковывать мне суть дела. – У меня есть чертеж с именем покойного и порядковым номером. Когда памятник будет готов, рисунок я подошью в книгу. Так что я для вас все узнаю, только сверюсь с моей книгой учета, где указано имя клиента. Но в данный момент я очень тороплюсь закончить эту работу, и, кроме того, – он красноречиво похлопал себя по животу, – я сегодня полумертв. – Извиняясь, он пожал плечами. – Вчера вечером немного... ну, вы понимаете. К тому же мне приходится работать без помощников.

Я поблагодарил его и оставил наедине с инженером городских трубопроводов и охраны природы. По-видимому, обладая известной долей тщеславия, нечто подобное можно сказать об одном из городских водопроводчиков. Интересно, какого титула удостаиваются посмертно частные детективы? Удерживая равновесие на ускользающей подножке трамвая, я старался отвлечься от мыслей о своем ненадежном положении, придумывая изысканные титулы для моей, прямо скажем, вульгарной профессии: «Практик уединенного мужского образа жизни»; «Не склонный к метафизике агент по расследованиям»; «Посредник, вопрошающий Растерянных и Озабоченных»; «Доверенный адвокат Перемещенных и Находящихся не на своем месте»; «Заказной искатель Грааля»; «Жаждущий истины». Больше всего мне понравился последний. Что же касается моего клиента, то пока не было ничего, что должным образом отражало бы смысл моей работы над почти проигрышным делом, которое могло отпугнуть даже самого догматичного толкователя Священного Писания.

Глава 14

Если верить путеводителям, жители Вены любят танцы почти так же страстно, как и музыку. Но ведь все эти книги были написаны еще до войны, и не думаю, чтобы их авторы провели хоть один вечер в клубе «Казанова» на Дорйтеергассе. Оркестр здесь играл так, что поневоле хотелось поскорее сбежать, а дурацкое топтание, претендовавшее на искусство, которому покровительствовала Терпсихора, напоминало движение бурого медведя в тесной клетке. Страсть можно было узреть, лишь глядя на шумно тающий лед в стакане с виски.

После часа, проведенного в «Казанове», я чувствовал себя столь же кисло, как евнух в ванне с девственницами. Порекомендовав себе успокоиться, я откинулся на спинку дивана в своей кабине, обитой красным бархатом и атласом, и с несчастным видом воззрился на палаточную драпировку потолка: последнее дело, если только я не хочу кончить так же, как двое друзей Беккера (что бы он там ни говорил, я не сомневался в том, что они мертвы), – это скакать по клубу, спрашивая завсегдатаев, знают ли они Гельмута Кенига или, может, его подружку Лотту.

До нелепого шикарный «Казанова» ни в коей мере не был похож на злачное место, которое какой-нибудь робкий ангелочек предпочел бы обходить стороной. У дверей не возвышались громилы в смокингах, в карманах посетителей вряд ли можно было найти что-нибудь более смертоносное, чем серебряная зубочистка, а официанты обслуживали вас с раболепием, достойным похвалы. И если Кениг больше не посещал это заведение, то вовсе не из боязни, что его карманы обчистят.

Мои мрачные размышления прервал голос:

– Он что, уже начал поворачиваться?

Девица была высокой, привлекательной, ее пышные формы могли бы украсить итальянскую фреску шестнадцатого века: совершенные груди, живот и зад.

– Потолок, – объяснила она, указав сигаретным мундштуком вверх.

– Да что-то никак.

– Тогда ты можешь пока купить мне выпить, – сказала она и села рядом со мной.

– А я начал беспокоиться, что ты уже не появишься.

– Знаю, но я девушка твоей мечты – и потому здесь.

Я подозвал официанта, и она заказала себе виски с содовой.

– Я, признаться, не любитель мечтать.

– Какая жалость! – Она пожала плечами.

– А о чем ты мечтаешь?

– Послушай, – сказала она, встряхнув длинными блестящими каштановыми волосами, – это Вена, здесь ни с кем нельзя делиться мечтами. Их могут истолковать как угодно, и знаешь, где можно оказаться?

– Звучит так многозначительно, будто тебе есть что скрывать.

– Ты тоже не слишком похож на рекламного агента. Большинству людей есть что скрывать, особенно в наши дни, и прежде всего то, что у них на уме.

– Ну, во всяком случае, не имя. Мое – Берни.

– Краткое от Бернхард? Как у собаки, которая спасает альпинистов?

– Приблизительно. Однако спасу я кого-нибудь или нет, зависит от того, много ли у меня с собой бренди, потому что, когда я нагружен, перестаю быть сознательным.

– В жизни не встречала сознательного мужчину. – Кивком она указала на мою сигарету. – Мне одну не дашь?

Я передал ей пачку и стал наблюдать, как она вставляет сигарету в мундштук.

– А ты так мне и не сказала, как тебя зовут, – заметил я, протягивая зажженную спичку.

– Вероника, Вероника Цартл. Очень рада познакомиться. Мне кажется, я тебя здесь раньше не видела. Говоришь, как пифке. Ты откуда?

– Из Берлина.

– Я так и думала.

– А что в этом плохого?

– Ничего, если тебе нравятся пифке. Но, знаешь, большинство австрийцев их терпеть не могут. – Она говорила медленно, нарочито растягивая слова, с тем деревенским акцентом, с которым тогда, казалось, говорила вся Вена. – Но мне они безразличны. Иногда меня саму принимают за пифке. Это потому, что я не хочу говорить, как все остальные. – Она захихикала. – Так забавно слушать какого-нибудь юриста или дантиста, который говорит, точно водитель трамвая или шахтер, чтобы его, не дай Бог, не приняли за немца. В основном они это делают в магазинах, чтобы все думали, что они имеют право на хорошее обслуживание. Попробуй сам, Берни, и увидишь, как к тебе сразу же станут относиться по-другому. Это совсем просто: говори, как будто ты что-то жуешь, и добавляй «еньк» ко всему, что бы ни сказал.

Умненький, например.

Официант вернулся с выпивкой для нее. Девушка капризно поморщилась:

– Безо льда...

Я бросил банкнот на серебряный поднос и не взял сдачу. Она вопросительно подняла брови.

– Должно быть, собираешься прийти сюда еще не раз, если даешь такие чаевые.

– Все-то ты замечаешь.

– Ну, в самом деле? Действительно, еще сюда собираешься?

– Может быть. А что, здесь всегда так? В этом славном местечке царит такое же оживление, как в пустом камине.

– Подожди, скоро битком будет набито, тогда ты захочешь, чтобы всё было как сейчас. – Потягивая виски, она откинулась на бархат позолоченного кресла. Ладонью вытянутой руки она гладила атласную, точно на пуговицах, обивку стен кабины. – Скажи спасибо, что здесь тихо, – заметила Вероника. – У нас есть шанс узнать друг друга. Совсем как у тех двоих. – Она многозначительно указала мундштуком на двух девушек, которые танцевали друг с другом. Безвкусно одетые, с несуразными пучками на голове, увешанные фальшивыми ожерельями, они походили на пару цирковых лошадей. Поймав взгляд Вероники, они заулыбались, а потом принялись нашептывать что-то сокровенное друг другу на ухо.

Наблюдая, как кружатся девицы, я поинтересовался:

– Ваши приятельницы?

– Не совсем.

– А их что... вместе?

Она пожала плечами.

– Ну, если только хорошо заплатишь. – Засмеявшись, она выпустила облачко дыма из своего дерзкого носика. – Просто ноги разминают.

– А кто та, что повыше?

– Ибола. По-венгерски означает «фиалка».

– А блондинка?

– Это Митци. – Вероника слегка сердито произнесла имя девушки. – Может, тебе хочется с ними поболтать? – Она достала пудреницу и стала придирчиво рассматривать помаду на своих губах в крошечном зеркальце. – В любом случае мне пора – мама будет беспокоиться.

– Не надо разыгрывать передо мной Красную Шапочку. Мы оба знаем, что твоя мама не станет возражать, если ты сойдешь с тропинки и пойдешь лесом. А что до тех искорок, так ведь мужчина вправе взглянуть в окно, не так ли?

– Конечно, но зачем прижиматься к нему носом? Тем более когда ты со мной?

– Послушай, Вероника, – сказал я, – да ты отчитываешь меня, будто сварливая жена. Честно говоря, именно такого рода речи прежде всего и толкают мужчин в подобные места. – Я улыбнулся, давая понять, что не сержусь. – А тут появляешься ты с металлическими нотками в голосе. Может показаться, что от чего ушел, к тому и пришел.

Она улыбнулась мне в ответ:

– Пожалуй, ты прав.

– Знаешь, сдается мне, что ты новичок в этом сладком занятии.

– Господи, – сказала она, и улыбка ее стала печальной, – а кто нет?

Не устань я так сильно, может, задержался бы в «Казанове» дольше и даже пошел бы домой с Вероникой. Вместо этого я вручил ей пачку сигарет за то, что она составила мне компанию, и условился встретиться здесь же завтра вечером.

Поздняя ночь – не лучшее время сравнивать Вену с любой другой столицей, за исключением, может, потерянной Атлантиды. Изъеденный молью зонтик остается открытым дольше, чем Вена. После нескольких стаканов Вероника объяснила мне, что австрийцы предпочитают проводить вечера дома, но если уж они решают прокутить всю ночь напролет, то начинают обычно рано – около шести или семи.

И действительно, назад в пансион «Каспиан» я плелся по пустынной улице, хотя было-то всего половина одиннадцатого, в сопровождении собственной тени и звука своих нетвердых шагов.

После наполненного гарью Берлина воздух Вены казался чистым, как песня птицы. Но ночь выдалась холодная, и, продрогнув, хотя был в пальто, я прибавил шагу. Мне не нравилась тишина, и я вспомнил предупреждение доктора Либля о советском пристрастии к ночным похищениям.

Пересекая площадь Героев в направлении Народного парка и находясь уже по ту сторону Кольца города Иосифа, я мысленно то и дело обращался к Иванам. Даже здесь, вдалеке от советского сектора, повсюду можно было заметить убедительные свидетельства их вездесущности. Императорский дворец Габсбургов был одним из многих общественных зданий в этом международно управляемом городе, который заняла Красная Армия. Над главным входом красовалась огромная красная звезда, в центре которой был профиль Сталина, а напротив – гораздо более тусклый профиль Ленина.

Когда я проходил мимо разрушенного Музея истории искусств, я почувствовал, что позади меня кто-то крадется, и этот «кто-то» старается держаться в тени, прячется за кучами булыжника. Я тотчас остановился и огляделся – никого. Вдруг примерно метрах в тридцати от меня, около статуи, от которой остался лишь торс – нечто подобное я как-то видел в морге, – послышался шорох, и несколько камешков скатилось с большой булыжной кучи.

– Вам что, одиноко? – Я выпил более чем достаточно, чтобы без тени смущения задавать подобный идиотский вопрос. Мой голос эхом отразился от стены разрушенного музея. – Если вы в музей, то мы уже закрылись. Бомбы, знаете ли, ужасные штуки. – Ответа не последовало, и я продолжил ерничать: – Если вы шпион, то вам везет. Это новый род занятий, особенно для жителей Вены. Вам не нужно верить мне на слово, мне сказал это один иван.

Все еще посмеиваясь про себя, я повернулся и пошел прочь, не дав себе труда посмотреть, следуют ли за мной, но, переходя через Мария-Хильфер-штрассе, я снова услышал шаги, когда остановился прикурить сигарету.

Любой, кто знает Вену, скажет вам, что я выбрал не самую короткую дорогу к Шкодагассе. Я и сам это знал. Но та моя ипостась, на которую, по-видимому, больше всего повлиял алкоголь, хотела узнать точно, кто за мной следит и почему.

Американский часовой, стоявший возле Штифтсказерне, явно продрог до смерти. Он внимательно следил за мной, пока я проходил мимо по другой стороне улицы, и я подумал, что, возможно, он даже узнал человека, сидевшего у меня на хвосте. Это наверняка его соотечественник из отдела специальных расследований военной полиции, в которой он и сам служит. Возможно, они вместе играли в бейсбол или в какую-нибудь другую игру, которой развлекались американские солдаты, когда не ели и не охотились за женщинами.

Взбираясь по склону широкой улицы, я поглядел налево и сквозь дверной проем увидел узкий проход в несколько ступенек, который, похоже, вел к прилегающей улице. Инстинктивно я нырнул в проход. Возможно, Вена и не могла похвастаться бурной и многообразной ночной жизнью, но она была идеальным местом для пешехода. Человек, ориентирующийся среди лабиринта улиц и руин и помнящий такие удобные переходы, запросто устроил бы даже самому ловкому полицейскому кордону погоню почище, чем Жан Вальжан, подумал я.

Впереди меня кто-то невидимый тоже шел по ступенькам, и, подумав, что мой «хвост» может принять эти шаги за мои, я прижался к стене и затаился в темноте.

Не прошло и минуты, как я услышал приближающийся топот. Потом шаги стихли в начале перехода. Видимо, мой преследователь раздумывал, безопасно или нет идти за мной. Услышав звук шагов другого человека, он решительно двинулся вперед.

Я вышел из тени и с такой силой ударил его в живот, что на мгновение заподозрил, как бы не пришлось нагибаться и собирать костяшки собственных пальцев, и, пока незнакомец лежал на ступеньках, хватая ртом воздух, я сорвал пальто с его плеч и связал ему руки. Пистолета при нем не оказалось, поэтому я выудил его бумажник из нагрудного кармана и достал удостоверение личности.

– "Капитан Джон Белински, – прочитал я вслух, – четыреста тридцатый отряд службы контрразведки Соединенных Штатов". Что такое? Ты – приятель мистера Шилдса?

Мужчина медленно сел.

– Пошел ты, капустник! – сказал он раздраженно.

– Тебе приказали следить за мной? – Я швырнул удостоверение ему на колени и обыскал другие отделения бумажника. – Знаешь, Джонни, попроси-ка лучше другое назначение. Такого рода дела у тебя плохо получаются. Я даже видывал танцующих стриптизеров, которые были не так заметны, как ты.

Ничего интересного в его бумажнике не оказалось: несколько долларов, австрийские шиллинги, билет в кино, почтовые марки, карточка на комнату из отеля Захера и фотография хорошенькой девушки.

– Закончили? – спросил он по-немецки.

Я бросил ему бумажник.

– Миленькая девочка, Джонни, – сказал я. – Ты за ней тоже следил? Может, нужно дать тебе мою фотографию? А на обороте написать адрес, чтобы легче было?

– Я... тебя, капустник...

– Джонни, – сказал я, двинувшись назад к Мария-Хильфер-штрассе, – спорим, ты говоришь это всем девчонкам!

Глава 15

Пихлер лежал под массивной каменной глыбой, словно какой-нибудь архаичный автомеханик из неолита, занятый починкой доисторической каменной оси, крепко зажав орудия своей профессии – молоток и зубило – в запыленных, испачканных кровью руках. Казалось, высекая надпись на черном камне, он на минуту остановился, чтобы перевести дух и разобрать слова, которые как бы выходили из его грудной клетки. Но ни один из каменотесов никогда не работал в таком положении, под таким углом к надписи. И никогда он не сможет вновь вдохнуть воздух, так как человеческая грудь хотя и достаточно крепкая клетка для нежных подвижных зверьков – сердца и легких, но ее ничего не стоит раздавить полированной мраморной глыбой в полтонны весом.

На первый взгляд все было довольно похоже на несчастный случай, но существовал один способ в этом удостовериться. Оставив Пихлера во дворе, там, где его и нашел, я вошел в его контору.

Я мало что помнил из его рассказа о принятой им системе учета. По мне, все эти прелести двойной бухгалтерии нужны не более чем пара старых галош. Но подобно любому, кто занимается собственным бизнесом, каким бы маленьким он ни был, я имел зачаточное представление о тех мелочах, в которых детали одной бухгалтерской книги должны совпадать с деталями другой. И не нужен был Вильям Рандольф Херст, чтобы понять: пихлеровские книги претерпели изменения, но не при помощи каких-нибудь бухгалтерских ухищрений – кто-то просто-напросто вырвал пару страниц. Сам собой напрашивался лишь один вывод: смерть Пихлера была чем угодно, но не несчастным случаем. Интересно, догадался ли его убийца вместе с соответствующими страницами из бухгалтерских книг похитить и набросок надгробного камня доктора Абса? Я вернулся во двор и, внимательно все осмотрев, через несколько минут обнаружил несколько пыльных папок, прислоненных к стене мастерской, находящейся в глубине двора. Я развязал первую папку и стал споро разбирать чертежи, совершенно не горя желанием быть кем-нибудь застигнутым за обыском владения человека, раздавленного насмерть и лежащего сейчас меньше чем в десяти метрах от меня. И, найдя наконец нужный эскиз, я бросил на него лишь беглый взгляд, потом свернул и положил в карман пальто.

В город я вернулся на трамвае и прямо возле конечной остановки зашел в кафе «Шварценберг», что на Кэртнерринг. Я заказал омлет с кофе, а затем расстелил на столе чертеж. Размером он был с развернутую газету, на копии заказа, прикрепленной в правом верхнем углу, четко виднелось имя клиента: Макс Абс. Надпись гласила: "Священной памяти Мартина Альберса, рожденного в 1899 году и убитого 9 апреля 1945 года. От любящей жены Лени и сыновей Манфреда и Рольфа «ГОВОРЮ ВАМ ТАЙНУ: НЕ ВСЕ МЫ УМРЕМ, НО ВСЕ ИЗМЕНИМСЯ. ВДРУГ, ВО МГНОВЕНИЕ ОКА, ПРИ ПОСЛЕДНЕЙ ТРУБЕ, ИБО ВОСТРУБИТ, И МЕРТВЫЕ ВОСКРЕСНУТ НЕТЛЕННЫМИ, А МЫ ИЗМЕНИМСЯ» Первое послание Коринфянам, глава 15:51 – 52.

На заказе Макса Абса был указан его адрес, но кроме факта, что доктор заплатил за памятник под именем человека, который был мертв, – зять, может? – и что памятник стал причиной смерти человека, сделавшего его, я ничего больше не узнал.

Официант, чьи седеющие вьющиеся волосы напоминали нимб, сияющий над лысеющей головой, вернулся с медным подносиком, на котором стояли тарелка с омлетом и стакан воды, по обычаю венских кафе подаваемой к кофе. Он взглянул на чертеж, прежде чем я успел его убрать, чтобы освободить место для подноса, и сказал с сочувственной улыбкой:

– "Благословенны скорбящие, ибо утешены будут".

Я поблагодарил его за подобные мысли, дав щедрые чаевые, и спросил его, откуда можно послать телеграмму, а затем – где находится Берггассе.

– Центральный телеграф на Барзеплац, – ответил он, – на Шоттенринг. А через пару кварталов оттуда на север – Берггассе.

Примерно час спустя, отослав телеграммы Кирстен и Нойману, я шел по Берггассе, пролегающей, как оказалось, между тюрьмой, где содержался Беккер, и госпиталем, в котором работала его подружка. Это совпадение было куда более замечательным, чем сама улица, населенная, похоже, в основном докторами и дантистами. Я особенно и не удивился, когда старушка – владелица здания, где доктор Абс занимал антресоли, – сообщила мне, что всего несколько часов назад постоялец уведомил ее о намерении навсегда покинуть Вену.

– Он сказал, что дела вынуждают его срочно переехать в Мюнхен, – объяснила она тоном, в котором сквозило некоторое изумление столь неожиданным отъездом, – или куда-то рядом с Мюнхеном. Он упомянул название, но боюсь, я его не запомнила.

– Случайно не Пуллах?

Она попыталась принять задумчивый вид, но получилось нечто больше похожее на раздражение.

– Точно не помню, – сказала она в конце концов. Как будто тень от облаков сошла с ее лица, когда она вернулась к своему обычному тупому выражению. – Однако он пообещал сообщить мне новый адрес, как только устроится.

– Он все вещи взял с собой?

– Да какие там вещи! – сказала она. – Всего пара чемоданов. Квартира-то меблированная. – Она снова нахмурилась. – А вы полицейский или кто?

– Нет, что вы! Меня интересуют его комнаты.

– Что же вы сразу не сказали? Входите, господин...

– Профессор, – сказал я, надеясь придать своим словам типично венскую педантичность. – Профессор Куртц. Мы с доктором Абсом приятели господина Кенига, который и сообщил мне, что, по его мнению, герр доктор скоро освободит отличную комнату по этому адресу. Я последовал за старушкой в большую прихожую, которая заканчивалась высокой стеклянной дверью. Сквозь нее виднелся дворик с одиноким платаном. Мы повернули к лестнице из сварной стали.

– Полагаю, вы извините мою осторожность, – сказал я. – Просто я не знал, насколько достоверна информация моего друга. А он между тем очень настойчиво уверял меня, что это отличная комната. Надеюсь, мне не нужно говорить вам, мадам, как трудно в наше время джентльмену найти подходящую квартиру в Вене. Вероятно, вы и сами знакомы с Кенигом?

– Нет, – сказала она твердо, – я никогда не видела друзей доктора Абса. Он был очень нелюдим. Но вас хорошо проинформировали, вряд ли вы найдете лучшее жилье за четыреста шиллингов в месяц. И район здесь очень хороший. – У двери в квартиру она понизила голос: – Ни единого еврея. – И, вытащив ключ из кармана жакета, вставила его в замочную скважину большой красного дерева двери. – Конечно, было несколько до Присоединения, даже в этом доме, но к началу войны большинство из них уехало.

Она открыла дверь и провела меня в квартиру, сказав с гордостью:

– Ну вот, всего шесть помещений. Квартира, конечно, не такая большая, как некоторые другие на этой улице, но ведь и не такая дорогая. Полностью меблированная, заметьте, но, кажется, я об этом уже говорила.

– Чудесно, – сказал я, осматриваясь.

– К сожалению, я еще не успела здесь прибрать, – извинилась она. – Доктор Абс оставил кое-какой мусор, который надо выбросить. Нет, я к нему не в претензии, ведь он заплатил мне деньги вперед за четыре недели, так как не предупредил заранее об отъезде. – Она указала на закрытую дверь. – Там очень большие повреждения из-за бомбежек. Во дворе был пожар, когда пришли иваны, но все скоро починят.

– Замечательно, – произнес я великодушно.

– Вот и хорошо. Я вас оставлю, побудьте немного здесь, осмотритесь, профессор Куртц. Уверена, вы почувствуете вкус к этому месту. А когда все осмотрите, заприте за собой дверь и постучите ко мне.

Старушка ушла, а я прошелся по комнатам, обнаружив при этом, что для одного человека Абс получал неимоверное количество посылок гуманитарной помощи, которые приходили из Соединенных Штатов. Пустых картонных коробок, с отчетливо обозначенными инициалами и нью-йоркскими адресами, я насчитал более пятидесяти.

Все это скорее походило на хорошо отлаженный бизнес, чем на гуманитарную помощь.

Закончив осмотр, я сказал старушке, что квартира для меня тесновата и поблагодарил ее за предоставленную возможность все посмотреть. Затем я побрел назад к своему пансиону на Шкодагассе.

Не успел я прийти, как раздался стук в дверь.

– Герр Гюнтер? – поинтересовался стоящий на пороге незнакомец с сержантскими нашивками. Я кивнул.

– Боюсь, вам придется пройти со мной.

– Я арестован?

– Извините, не понял, сэр?

Я повторил вопрос на ломаном английском. Американский полицейский стал нетерпеливо жевать жвачку.

– Вам все объяснят в штаб-квартире, сэр.

Я снял с вешалки пиджак и надел его.

– Вы не забудете прихватить свои документы, сэр? – Он вежливо улыбался. – Не хотелось бы возвращаться.

– Конечно, – сказал я, надевая шляпу и пальто. – Вы на машине? Или пойдем пешком?

– Грузовик прямо у входной двери.

Проходя через холл, я встретился глазами с домовладелицей. К моему удивлению, она совершенно не казалась взволнованной. Возможно, уже привыкла, что ее гостей уводил международный патруль. Или, может, ее вполне устраивало, что за мою комнату будет уплачено независимо от того, сплю ли я в ней или в камере полицейской тюрьмы.

Мы влезли в грузовик, проехали несколько метров на север, вскоре повернули направо и покатили на юг вдоль по Ледерергассе, прочь от центра города и штаб-квартиры Международной военной полиции.

– Разве мы едем не на Кэртнерштрассе? – спросил я.

– Международный патруль здесь ни при чем, сэр, – объяснил сержант. – Мы едем в Штифтсказерне на Мария-Хильфер-штрассе.

– И с кем же мне предстоит повидаться? С Шилдсом или с Белински?

– Вам все объяснят.

– Правильно, когда мы туда попадем.

Исполненные в стиле псевдобарокко, с полурельефными дорическими колоннами, грифонами и греческими воинами, парадные ворота Штифтсказерне, штаб-квартиры 796-го отделения военной полиции, несколько нелепо располагались между двумя входами-близнецами в магазин Тиллера и составляли единое целое с четырехэтажным зданием, которое выходило на Мария-Хильфер-штрассе. Мы проехали под массивной аркой и, миновав главный корпус, затем учебный плац, направились к другому зданию, где поместились военные казармы.

Грузовик миновал еще какие-то ворота и остановился около казарм. Мы вошли внутрь и, преодолев пару лестничных маршей, оказались в большом светлом помещении, из окна которого открывался впечатляющий вид на противовоздушную башню[8], возвышавшуюся на другой стороне плаца.

Шилдс поднялся из-за письменного стола и широко улыбнулся, будто старался произвести впечатление на зубного врача.

– Давай заходи и садись, – сказал он мне, как своему старому приятелю, и посмотрел, на сержанта: – Он пошел спокойно, Дженни? Или тебе пришлось выколачивать дерьмо из его задницы?

Сержант слегка улыбнулся и невнятно пробормотал нечто для меня непонятное. «Неудивительно, что их английский невозможно разобрать, – подумал я. – Американцы все время что-то жуют».

– Будь где-нибудь поблизости, Дженни, – добавил Шилдс. – На случай, если придется грубо обойтись с этим парнем. – Он усмехнулся, подтянул брюки и уселся напротив меня, расставив толстые ноги на манер какого-нибудь самурайского властителя, только он был, наверное, раза в два покрупнее любого японца.

– Прежде всего, Гюнтер, должен тебе сказать, что там, в Международной штаб-квартире, есть некий лейтенант Кэнфилд, настоящий дерьмовый британец, который с удовольствием получил бы от кого-нибудь помощь в одном маленьком дельце. Похоже, какой-то каменотес в английском секторе загнулся, когда на его сиськи свалился камень. Почти все, включая босса того лейтенанта, полагают, что это, скорее всего, несчастный случай. Однако этот лейтенант из умников. Он, видишь ли, начитался про Шерлока Холмса и даже задумал поступить в школу детективов после армии. Так вот, у него своя теория. Он уверен, что кто-то возился с книгами покойника. Ну, я не знаю, достаточный ли это повод, чтобы убить человека или нет, но зато мне известно другое: ты заходил в контору Пихлера вчера утром после похорон капитана Линдена. – Он захихикал. – Черт, признаюсь, Гюнтер, я за тобой шпионил. Ну, что ты на это скажешь?

– Пихлер мертв?

– А почему бы тебе не изобразить большее удивление? Скажем, так: «Не говорите мне, что Пихлер мертв!» – или: «Господи, я не верю в то, что вы мне говорите!» Ты, конечно, не знал, что с ним случилось, не так ли, Гюнтер?

Я пожал плечами:

– Может, дела его задавили.

На мое замечание Шилдс рассмеялся, да так, будто когда-то брал урок смеха, показывая все свои зубы, кстати, большей частью плохие, в синеватой, похожей на боксерскую перчатку, челюсти, которая была шире верхней части его лысеющей головы. Он оказался таким же шумным, как большинство американцев, этот большой, сильный человек с плечами, как у носорога. Шилдс носил костюм из светло-коричневой фланели с лацканами широкими и острыми, словно две швейцарские алебарды, галстук, заслуживающий, чтобы его повесили на террасе кафе, и тяжелые коричневые туфли модели «Оксфорд». У американцев та же страсть к тяжелым ботинкам, что у Иванов к наручным часам, с одной только разницей: ботинки они обычно покупали в магазине.

– Откровенно говоря, на фиг мне проблемы того лейтенанта? – сказал он. – Это дерьмо – в британской избе, не в моей, так пусть они его и выносят. Нет, я просто объясню, почему тебе необходимо сотрудничать со мной. Возможно, ты и не имеешь ни малейшего отношения к смерти Пихлера, но, уверен, не захочешь угробить целый день, втолковывая все это лейтенанту Кэнфилду. Поэтому помоги мне, а я помогу тебе: забуду, что видел тебя заходящим в мастерскую Пихлера. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Ваш немецкий в полном порядке, – сказал я. Тем не менее меня поразило, с какой злостью он атаковал акцент, произнося согласные с театральной точностью, как будто считал, что на этом языке непременно нужно говорить жестко. – Думаю, не имеет значения, если я скажу, что абсолютно ничего не знаю о случившемся с господином Пихлером.

С извиняющимся видом Шилдс пожал плечами:

– Как я сказал, эта британская проблема – не моя. Может быть, ты и невиновен. Но, поверь моему слову, заработаешь геморрой, пока объяснишь все англичанам. Клянусь, они в каждом из вас, капустников, видят чертова нациста.

Я вскинул руки, как бы защищаясь.

– Итак, чем я могу вам помочь?

– Знаешь, когда мне стало известно, что до похорон капитана Линдена ты посетил его убийцу в тюрьме, то мою пытливую натуру просто невозможно было сдержать. – Его тон стал резче. – Давай, Гюнтер, рассказывай. Я хочу знать, какая дьявольщина происходит между тобой и Беккером.

– Полагаю, вы представляете, как выглядит эта история с точки зрения Беккера.

– Так хорошо, как если бы она была выгравирована на моем портсигаре.

– Ну, Беккер, во всяком случае, в нее верит. И платит мне, чтобы я ее расследовал и доказал его правоту. Он очень на это надеется.

– Говоришь, чтобы расследовал? Так кто же ты такой?

– Частный детектив.

– Вранье! – Он подался вперед и, взяв меня за край пиджака, стал пальцами щупать материал. Хорошо, что в этом пиджаке не было вшито бритвенных лезвий. – Нет, меня на это не купишь. Ты недостаточно сальный.

– Сальный или нет, но это правда. – Я достал бумажник и показал Шилдсу удостоверение личности, а вслед на ним – старую лицензионную карточку. – До войны я служил в берлинской уголовной полиции. Уверен, не мне вам говорить, что и Беккер тоже. Вот откуда я его знаю.

Я вытащил сигареты.

– Не возражаете, если я закурю?

– Кури, но шевели губами.

– Ну, после войны я не захотел возвращаться в полицию: там полно коммунистов. – Таким заявлением я попытался его задобрить, потому что не встречал ни одного американца, которому бы нравился коммунизм. – Решил начать собственное дело. У меня, знаете ли, был перерыв в работе в середине тридцатых годов, и я в то время немного подрабатывал частным сыском, так что я не совсем новичок в этой игре. После войны столько обиженных, что впору каждому нанять по частному шпику. Поверьте мне, их немало и в Берлине, благодаря Иванам.

– Да, здесь то же самое. Советы добрались сюда первыми и поназначали своих людей на все главные должности в полиции. Дела так плохи, что австрийскому правительству пришлось обратиться к шефу венских пожарных, когда потребовалось найти честного человека на пост нового вице-президента полиции. – Он покачал головой. – Так ты, значит, один из старых коллег Беккера. А как он насчет этого? Господи Боже, ну, каким он был полицейским?

– Нечестным.

– Неудивительно, что в этой стране все вверх дном. Полагаю, ты тоже был в СС?

– Некоторое время, но, как только узнал, чем там занимаются, попросился на фронт. Такое случалось, поверьте.

– Но очень редко. Твой друг ведь, например, не ушел.

– Он вовсе не друг мне.

– Почему же ты взялся за его дело?

– Нужны были деньги и еще... потребовалось уехать от жены на какое-то время.

– Не расскажешь почему?

Я помедлил: трудно было говорить об этом в первый раз.

– Она встречается с одним из ваших офицеров. Я подумал, что, если меня не будет рядом какое-то время, возможно, она решит, что для нее важнее: замужество или это ее сокровище.

Шилдс кивнул, а затем издал некое подобие сочувствующего мычания.

– Надеюсь, все твои бумаги в порядке?

– Естественно. – Я передал их ему и смотрел, как он изучает мое удостоверение личности и разовый пропуск.

– Я вижу, ты прошел через русскую зону. Для человека, не любящего Иванов, у тебя, похоже, очень неплохие связи в Берлине.

– Среди них всегда найдется кто-нибудь, готовый помочь, – не слишком честный.

– Нечестные русские?

– А что, бывают другие? Я, конечно, кое-кого «подмазал», но документы настоящие.

Шилдс вернул мне бумаги.

– Анкета с собой?

Я выудил из бумажника денацификационное удостоверение и передал ему. Он взглянул мельком, не имея, видимо, желания читать все сто тридцать три вопроса и ответа, содержащиеся в нем.

– Реабилитированный, да? Почему тебя не посчитали преступником? Всех эсэсовцев ведь автоматически арестовывали.

– Конец войны я провел в армии. На русском фронте. И, как я сказал, меня перевели из СС.

Шилдс хмыкнул и отдал анкету.

– Мне не нравится СС, – проворчал он.

– Тогда нас двое.

Шилдс принялся изучать массивное кольцо какого-то братства на одном из своих поросших волосами пальцев, которое совершенно его не украшало. Наконец он сказал:

– Знаешь, мы проверили историю Беккера. Ничего там нет.

– Я не согласен.

– Почему?

– Думаете, он стал бы платить мне пять тысяч долларов, чтобы раскопать всю историю, будь она призрачным туманом?

– Пять тысяч? – Шилдс присвистнул.

– Дело стоит того, если шея уже в петле.

– Конечно. Но ты, выходит, собираешься доказать, что тот парень был где-то еще, когда мы его схватили. А может быть, сумеешь найти нечто, способное убедить судью, будто друзья Беккера не стреляли в нас. Или что при нем не было оружия, из которого застрелили Линдена. Есть какие-нибудь светлые мысли, врунишка? И почему это тебя, кстати, понесло к Пихлеру?

– Это имя, вспомнил Беккер, упоминалось кое-кем в «Рекло и Вербе Централе».

– Кем?

– Доктором Максом Абсом.

Шилдс кивнул: видимо, имя было ему знакомо.

– По-моему, именно он и убил Пихлера. Возможно, зашел к нему вскоре после меня и узнал, что некто, выдающий себя за его друга, задавал вопросы. Пихлер, не исключено, сказал ему о моем намерении вернуться на следующий день, поэтому Абс убил его и забрал бумаги со своим адресом. Точнее, думал, что забрал. И хотя он допустил оплошность и его адрес все-таки попал в мои руки, пока я добрался до квартиры этого субъекта, он уже смылся. Как утверждает домовладелица, он сейчас на полпути к Мюнхену. Знаете, Шилдс, было бы неплохо, если бы кто-нибудь встречал его у поезда.

Шилдс задумчиво потер плохо выбритую щеку:

– Да, было бы неплохо.

Американец встал и пошел к столу. Взяв телефонную трубку, он принялся названивать по разным номерам, используя такой словарь и акцент, что я не смог его понять. Положив наконец трубку на рычаг, он посмотрел на часы и сказал:

– Поезд до Мюнхена идет одиннадцать с половиной часов, так что у нас достаточно времени, чтобы подготовить Абсу теплый прием, когда он сойдет с поезда.

Зазвонил телефон. Шилдс стал разговаривать, воззрившись на меня с полуоткрытым ртом, не мигая, как будто заподозрил Бог весть в чем. Положив трубку во второй раз, он ухмыльнулся:

– Один из моих звонков был в берлинский Архивный центр. Уверен, ты знаешь, о чем. Знаешь и то, что Линден работал там?

Я кивнул.

– Так вот, я спросил, есть ли у них что-нибудь на этого Макса Абса. Это они сейчас звонили. Кажется, он тоже был в СС. Его не разыскивают за военные преступления, но заметь, какое интересное совпадение, не правда ли? Ты, Беккер, Абс – и все бывшие члены гиммлеровского союза.

– Случайное совпадение, – сказал я устало.

Шилдс опять уселся на стул.

– Знаешь, я готов поверить, что Беккер всего лишь нажал на курок в деле Линдена, который вашей организации нужен был мертвым, потому что, видимо, кое-что про вас разнюхал.

– Да? – произнес я. Шилдсовская теория не вызвала у меня особого энтузиазма. – И какая же это организация?

– "Подземные оборотни".

Я обнаружил, что громко смеюсь.

– Это старая байка о пятой нацистской колонне, фанатиках, которые якобы собираются вести партизанскую войну против победителей. Вы, должно быть, шутите, Шилдс.

– По-твоему, здесь что-то не так?

– Ну, они несколько запоздали. Война-то кончилась почти три года назад. И уж вы, американцы, трахнули достаточно наших женщин, чтобы понять: мы никогда не планировали перерезать вам горло в постели. «Оборотни»... – Я сочувственно покачал головой. – Я думал, это плод воображения вашей разведки, но должен сказать, никогда не предполагал, что найдется человек, верящий в это дерьмо. Послушайте, может быть, Линден действительно обнаружил кое-что о парочке военных преступников, и они, вполне вероятно, захотели его убрать. Но только не «Подземные оборотни». Давайте постараемся найти что-нибудь пооригинальнее. – Я закурил другую сигарету и наблюдал, как Шилдс кивает и обдумывает сказанное мною. – А что Архивный центр говорит по поводу круга обязанностей Линдена? – спросил я.

– Официально он не более чем офицер связи КРОВКАССа – Центрального бюро регистрации военных преступников и обвиняемых в подрывной деятельности при армии Соединенных Штатов. Просто администратор, а вовсе не действующий агент. Но даже если он и работал в разведке, эти парни нам все равно ничего не скажут. У них секретов больше, чем на поверхности Марса.

Он встал из-за стола и подошел к окну.

– Видишь ли, на днях я получил доклад, где говорится, что из каждой тысячи австрийцев – двое шпионят в пользу Советов. А в городе один и восемь десятых миллиона людей, Гюнтер. Значит, если у дяди Сэма столько же шпионов, сколько и у дяди Джо, то всего их более семи тысяч, и все они где-то рядом. Я уж не говорю о том, что вытворяют англичане и французы. Или о том, на что способна венская Государственная полиция – свора коммунистов. И кроме того, несколько месяцев назад мы отловили шайку венгерской Государственной полиции, действующей в Вене. Они похищали или убивали своих собственных инакомыслящих соотечественников.

Шилдс отвернулся от окна и подошел к стулу, стоящему напротив меня. Схватив его за спинку, точно собираясь поднять и разбить его о мою голову, он вздохнул и сказал:

– Понимаешь, Гюнтер, это гнилой город. Гитлер, говорят, называл его жемчужиной. Ну, должно быть, он имел в виду тусклую, мертвую жемчужину, как последний зуб мертвой собаки. Откровенно говоря, смотрю я из окна и вижу здесь столько же ценности, сколько видишь голубизны, когда мочишься в Дунай.

Шилдс выпрямился. Потом перегнулся через стол и, взяв меня за грудки, поднял на ноги.

– Вена разочаровала меня, Гюнтер, и мне от этого не по себе. Смотри, не сделай того же, приятель. Если раскопаешь сведения, которые следует знать, и при этом не придешь и не сообщишь, я очень рассержусь. А я, запомни, могу привести сотни веских причин, чтобы вышвырнуть твою задницу из этого города, даже когда я в хорошем настроении, как сейчас. Я ясно выражаюсь?

– Яснее не бывает.

Я стряхнул его руки со своего пиджака и расправил плечи. На полпути к двери я остановился и сказал:

– А мое сотрудничество с американской военной полицией поможет убрать «хвост», который вы мне прицепили?

– Кто-то следит за тобой?

– Следил, пока я ему вчера хорошенько не наподдал.

– Странный город, Гюнтер. Может быть, парень в тебя влюбился?

– Должно быть, поэтому я предположил, что он работает на вас. Он – американец, по имени Джон Белински.

Шилдс покачал головой, его широко открытые глаза были сама невинность.

– Я никогда о таком не слышал. Клянусь Богом, я никому не приказывал следить за тобой. Мой отдел здесь ни при чем. Знаешь, что я тебе посоветую?

– Вы меня интригуете.

– Возвращайся домой, в Берлин, здесь тебе нечего делать.

– Может, вы и правы, но я почти уверен, что и там мне тоже делать нечего. Ведь это одна из причин, что привела меня сюда, если помните.

Глава 16

Было уже поздно, когда я добрался до «Казановы». Зал кишмя кишел французами, и все они уже прилично налакались того, что лягушатники пьют, когда хотят напиться до бесчувствия. Вероника оказалась права: теперь мне действительно больше нравилось, когда в «Казанове» было спокойно. Не найдя ее в толпе, я спросил официанта, которого вчера наградил большими чаевыми, не заходила ли она сюда.

– Да, была здесь минут десять – пятнадцать назад, – сказал он. – Я думаю, она пошла в «Коралл», сэр. – Он понизил голос и наклонился ко мне: – Ей не нравятся французы. По правде сказать, мне тоже. Англичан, американцев, даже русских по крайней мере можно уважать. Их армии принимали участие в нашем разгроме. Но французы? Они – ублюдки. Поверьте, сэр, я-то знаю: живу в пятнадцатом районе, во французском секторе. – Он поправил скатерть. – Что джентльмен будет пить?

– Думаю, надо бы и мне заглянуть в «Коралл». Ты знаешь, где это?

– В девятом районе, сэр. Порцеллангассе, совсем рядом с Берггассе и тюрьмой. Знаете, где это?

Я засмеялся:

– Начинаю догадываться.

– Вероника – милая девушка, – заметил официант и добавил: – Для шлюшки.

Дождь пришел во Внутренний город с востока, из русского сектора. В холодном ночном воздухе он превратился в град, который сек лица полицейских из международного патруля, которые остановились у «Казановы». Коротко кивнув швейцару, не говоря ни слова, они прошли мимо меня в зал в поисках воинского порока, этого компрометирующего проявления похоти, подогреваемой сочетанием нескольких факторов: удаленностью от родины, наличием голодных женщин и нескончаемым запасом сигарет и шоколада.

Около уже знакомой Шоттенринг я перешел на Вэрингерштрассе и через Рузвельтплац повернул на север, пройдя в тени залитой лунным светом Вотивкирхе с ее башнями-близнецами, которая, несмотря на свою огромную, прямо-таки поднебесную высоту, пережила каким-то чудом все бомбежки. Во второй раз за сегодняшний день я поворачивал на Берггассе и вдруг услышал крик о помощи, доносящийся из большого разрушенного здания на другой стороне улицы. На мгновение я остановился, но, сказав себе, что это не мое дело, собрался было продолжить свой путь, как снова услышал крик. Очень знакомое контральто.

Я быстро пошел в том направлении, откуда звали на помощь, чувствуя, как по коже у меня от страха ползают мурашки. У поврежденной стены здания была свалена огромная куча булыжников, и, взобравшись на нее, я сквозь разбитое арочное окно заглянул в полукруглую комнату, напоминавшую размерами зал небольшого театра. Напротив окон была прямая стена, и около нее, освещенные луной, боролись три человека. Двое – русские солдаты, грязные и оборванные, – громко ржали, пытаясь силой сорвать одежду с третьего человека – женщины. Я узнал Веронику раньше, чем она подняла лицо к свету. Она вновь закричала и получила пощечину от русского, державшего ей руки, другой, стоящий перед ней на коленях, уже успел разорвать ей платье.

– Покажите, душка! – гоготал он, срывая с нее нижнее белье. Он опустился ниже, чтобы насладиться видом ее наготы. – Прекрасная, – сказал он, как будто рассматривал картину, а затем сунулся лицом между ее ног. – И вкусная тоже! – прорычал он.

Русский повернул голову от ее ног, услышав шум моих шагов по усеянному мусором полу. Оценив длину стальной трубы в моих руках, он встал рядом со своим другом, который оттолкнул Веронику в сторону.

– Убирайся отсюда, Вероника! – закричал я.

Не дожидаясь особых уговоров, она схватила пальто и побежала к одному из окон. Но у русского, который облизывал ее, казалось, были другие идеи на этот счет, и он ухватил ее за копну волос. В то же мгновение я размахнулся трубой, и она с явственным звоном ударила его мерзкую голову. От вибрации после удара у меня даже рука онемела.

Я как раз думал, что треснул его слишком сильно, когда почувствовал резкий удар по ребрам, а затем пинок коленом в пах. Труба выпала у меня из рук на усеянный битыми кирпичами пол, и я медленно последовал за ней, ощущая во рту вкус крови. Я подтянул ноги к груди и напрягся в ожидании, что его грубый ботинок врежется в мое тело снова и прикончит меня. Вместо этого я услышал короткий звук, вроде механического щелчка, какой бывает у строительного пистолета, и в этот раз ботинок качнулся высоко у меня над головой. Все еще держа ногу на весу, человек зашатался, как пьяный танцор, а потом замертво рухнул около меня. Его лоб был аккуратно раскроен меткой пулей. Я застонал и на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их и приподнялся на локте, то увидел третьего человека, сидящего возле меня на корточках и направляющего мне прямо в лицо ствол «люгера» с глушителем. У меня, признаюсь, мороз пошел по коже.

– Ах, чтоб тебя, капустник! – сказал он, а затем, улыбнувшись во весь рот, помог мне подняться. – Я собирался сам тебя выпороть, но, похоже, эти два ивана поработали за меня.

– Белински, – прохрипел я, держась за ребра. – Ты ли это, мой ангел-хранитель?

– Да, жизнь прекрасна. Ты в порядке, капустник?

– Наверное, для груди будет лучше, если я брошу курить. А вообще все нормально. Откуда, к черту, ты взялся?

– Ты меня не видел? Отлично. После твоего высказывания о моей слежке, я проштудировал литературу по этому вопросу. Да еще и оделся как наци, чтобы ты меня не заметил.

Я огляделся.

– Ты видел, куда пошла Вероника?

– Значит, ты знаешь эту даму? – Он отошел к солдату, которого я уложил трубой, – тот без сознания лежал на полу. – А я-то думал, ты из донкихотов.

– Я познакомился с ней вчера вечером.

– До того, как познакомился со мной, надо полагать. – Белински взглянул вниз, на лежащего солдата, потом нацелил «люгер» ему в затылок и нажал на курок. – Она снаружи, – сказал он спокойно, как будто выстрелил по пивной бутылке.

– Черт! – выдохнул я, испугавшись такой бессмысленной жестокости. – Тебя вполне можно зачислить в карательный отряд.

– Что?

– Я сказал, надеюсь, ты вчера не опоздал из-за меня на последний трамвай. Так уж необходимо было его убивать?

Он пожал плечами и стал свинчивать с «люгера» глушитель.

– Убить двоих лучше, чем оставить одного в живых, чтобы он потом давал показания в суде. Поверь, я знаю, о чем говорю. – Носком туфли он пнул мертвеца в голову. – Все равно этих Иванов не будут искать. Они – дезертиры.

– Откуда ты знаешь?

Белинский указал на два узла с одеждой, лежащих около двери, и на остатки еды и кострище неподалеку.

– Похоже, они прятались здесь пару деньков. Думаю, им стало скучно и захотелось... – Он поискал подходящее слово в немецком, а потом, тряхнув головой, закончил предложение на английском: – Женских прелестей.

Он спрятал «люгер» в кобуру, а глушитель опустил в карман пальто.

– Если тела этих двоих найдут раньше, чем их сожрут крысы, то местные парни решат, что это дело рук МВД. Но, держу пари, крысы будут первыми. В Вене, уверяю тебя, они самые большие из тех, которых ты когда-либо видел. Они поднимаются прямо из канализации.

Подумать только, от этой парочки покойников так несет, будто они сами там побывали. Главная сточная труба выходит в городском парке, совсем рядом с советской комендатурой и русским сектором. – Он направился к окну. – Пошли, капустник, нужно найти твою приятельницу.

Вероника стояла уже на Вэрингерштрассе и, казалось, готова была дать деру, если бы из здания появились двое русских.

– Когда я увидела, как твой друг прошел туда, – объяснила она, – то решила подождать, что же произойдет.

Она застегнула свое пальто по самую шею, и, если бы не еле различимый синяк на щеке да слезы в глазах, даже предположить нельзя было бы, что эту девушку только что едва не изнасиловали. Она с беспокойством обернулась на здание, и в глазах ее был вопрос.

– Все в порядке, – успокоил Белински. – Они нас больше не потревожат.

Вероника долго благодарила меня за то, что я спас ее, а Белински – за то, что он спас меня. Потом мы проводили ее до полуразрушенного дома на Ротентурмштрассе, где она снимала комнату. Здесь девушка вновь разразилась словами признательности и пригласила подняться к ней, но мы, поблагодарив, отказались, однако она согласилась закрыть дверь и отправилась спать только после того, как я пообещал непременно навестить ее утром.

– По-моему, тебе хочется выпить, – констатировал Белински. – Я угощаю. Здесь за углом бар «Возрождение». Место тихое, и мы сможем поговорить.

Расположенный рядом с огороженным строительными лесами собором Святого Стефана бар «Возрождение» на Зингерштрассе был отделан под венгерскую таверну. Здесь даже пел цыганский хор. Такого рода местечко можно увидеть на картинах-головоломках, туристы от него приходят в неописуемый восторг, для моего же строгого вкуса все здесь, начиная с плача гармошки, было излишне театральным. Но, как объяснил Белински, нас ждало существенное вознаграждение: здесь подавали «черешню» – настоящую венгерскую выпивку «черри», настоянную на ягодах. А для человека, только что изрядно побитого, она оказалась лекарством даже лучшим, чем обещал Белински.

– Миленькая девочка, – сказал он, – но ей следует вести себя в Вене поосмотрительней. Кстати, тебе тоже. Если ты собираешься разыгрывать здесь чертова Эролда Флинна, то уж будь любезен, позаботься, чтоб под мышкой у тебя были не только волосы, но и еще кое-что.

– Думаю, ты прав. – Я с наслаждением потягивал уже второй стакан. – Странно, что это говоришь мне ты – полицейский. Ношение оружия не слишком законно для всех, кроме служащих союзнических войск.

– Кто сказал, что я полицейский? – Он покачал головой. – Я из СКР – службы контрразведки. Военная полиция ни черта не знает о том, чем мы занимаемся.

– Ты – шпион?

– Нет, мы что-то вроде детективов в отделе дяди Сэма. Мы не руководим шпионами, мы их ловим. Шпионов и военных преступников.

Он налил себе еще «черешни».

– Почему же ты следил за мной?

– Так просто не объяснишь!

– Уверен, что смогу найти для тебя немецкий словарь.

Белински вытащил из кармана набитую трубку и стал объяснять мне, что все это значит, одновременно затягиваясь и выпуская одинаковые клубы дыма.

– Я расследую убийство капитана Линдена, – признался он.

– Надо же, какое совпадение! Я тоже.

– Мы пытаемся прежде всего узнать, что привело его в Вену. Капитан предпочитал обо всем помалкивать, часто работал сам по себе.

– Он тоже был из СКР?

– Да, его девятьсот семидесятый отдел размещен в Германии. Я из четыреста тридцатого, мы работаем на территории Австрии. Вообще-то он должен был известить нас о том, что выходит на нашу дорожку.

– А он даже и открытку с парой строк не прислал, да?

– Ни словечка. Возможно, потому, что вообще не было никакой веской причины для его визита сюда. Работай Линден над чем-нибудь, имеющим отношение к этой стране, он был бы обязан сообщить нам об этом. – Белински выпустил огромный клуб дыма и взмахом руки отогнал его от лица. – Это был думающий следователь. Интеллектуал. Таких парней можно натравливать на целую гору папок с заданием найти глазной рецепт Гиммлера. Но этот умник не вел никаких записей, вот в чем загвоздка. Он все держал здесь. – Мундштуком трубки Белински постучал себе по лбу. – Поэтому довольно трудно узнать, что же он раскопал такого, из-за чего его застрелили.

– Ваша военная полиция подозревает «Подземных оборотней» в причастности к этому делу.

– Знаю. – Он проверил тлеющее содержимое своей трубки из вишневого дерева и добавил: – Откровенно говоря, мы брели в кромешной тьме, и вдруг появляешься ты. Мы надеялись, что ты откопаешь то, чего нам не удалось, ведь ты, по сравнению с нами, можно сказать, местный. И если бы тебе это удалось, то я был бы тут как тут – ведь мы живем в демократическом обществе.

– Криминальное расследование по доверенности, да? Ну что ж, такое случается не впервой. Очень не хочется тебя огорчать, но только мне и самому мало что известно.

– Сомневаюсь. А разве не из-за тебя убили каменотеса? По-моему, это результат: ты явно кого-то расстроил, капустник.

Я улыбнулся:

– Можешь называть меня Берни.

– Беккер, я полагаю, не стал бы вводить тебя в игру, не дав тебе нескольких козырных карт в руки. И, возможно, одной из них было имя Пихлера.

– Допустим, ты прав, – признал я. – Но все равно, это не та карта, на которую можно ставить последнюю рубашку.

– Позволь хоть на нее взглянуть.

– С какой стати?

– Я спас тебе жизнь, капустник, – проворчал он.

– Слишком сентиментально, будь практичнее.

– Ну хорошо, пожалуй, я смогу помочь.

– Уже лучше, гораздо лучше.

– Что тебе нужно?

– Ладно, слушай. Пихлера, скорее всего, убил человек по имени Абс, Макс Абс. По сведениям военной полиции, во время воины он был эсэсовцем, хотя и не очень долго. Кстати, сегодня днем он сел на поезд до Мюнхена, но там его уже будут встречать; полагаю, они расскажут мне, что произойдет. Но мне нужно разузнать об этом Абсе побольше. Например, кто был этот парень. – Я вытащил пихлеровский чертеж надгробного камня Мартина Альберса и расстелил его на столе перед Белински. – Если я смогу узнать, кто такой Мартин Альберс и почему Макс Абс захотел уплатить за его памятник, то, возможно, я несколько приближусь к ответу на вопрос, почему Абсу было необходимо убить Пихлера прежде, чем тот поговорит со мной.

– Кто такой этот Абс? С кем он связан?

– Раньше он работал здесь, в Вене, на рекламную фирму, которой управлял Кениг. А Кениг – тот самый тип, который поручил Беккеру переправить досье через зеленую границу. Досье, которые попали к Линдену.

Белински кивнул.

– Ну хорошо, – рассердился я. – Вот моя следующая карта. У Кенига была подружка по имени Лотта, которая крутилась в клубе «Казанова». Возможно, она там только маячила да ела шоколад, не знаю. Парочка дружков Беккера засветилась там и еще в нескольких местах и не вернулась домой к чаю. Я думаю, надо использовать девчонку. Конечно, сначала придется ее слегка просветить. Правда, теперь, когда она увидела меня на белом коне в парадном военном облачении, надеюсь, дело пойдет быстрее.

– Ну, а предположим, Вероника не знает эту Лотту. Что тогда?

– Ты можешь предложить что-нибудь получше?

Белински пожал плечами:

– Вообще-то, у твоего плана есть кое-какие преимущества.

– А вот еще кое-что. И Абс и Эдди Холл, связной Беккера в Берлине, работают в компании, которая находится в Пуллахе, рядом с Мюнхеном. Может, захочешь попытаться что-нибудь разузнать о ней, а заодно и о том, почему Абс и Холл решили перебраться туда?

– Они не первые капустники, которые переехали жить в американскую зону, – сказал Белински. – Разве ты не заметил? Отношения с нашими коммунистическими союзниками складываются все труднее. Из Берлина сообщают, что они начали разрушать дороги, соединяющие восточный и западный секторы города. – Судя по его лицу, было ясно, что он не в восторге от этого. Затем он добавил: – Ладно, посмотрим. Может, мне удастся что-нибудь обнаружить. Что еще?

– До отъезда из Берлина я встретил парочку охотников-любителей на нацистов, неких Дрекслеров. Линден время от времени передавал им посылки с гуманитарной помощью. Не удивлюсь, если они работали на него: всякий знает, что СКР расплачивается подобным образом. Узнать бы, кого они искали, нам бы это очень помогло.

– А мы не можем у них спросить?

– Ничего не получится. Они мертвы. Кто-то подсунул им под дверь полный поднос «Циклона-Б».

– Все равно дай мне их адрес.

Он вытащил записную книжку и карандаш.

Закончив писать под мою диктовку, он, поджав губы, потер скулу. У него было невероятно широкое лицо, с бровями, точно два толстых рога, которые наполовину огибали глаза, вместо носа – подобие черепа какого-то маленького животного, глубокие мимические морщины вместе с квадратным подбородком и резко очерченными ноздрями составляли семиугольную фигуру, схожую с головой барана, помещенной на V-образный постамент.

– Ты был прав, – признался он. – Не слишком у тебя хорошие карты. Но все же лучше той, которой играл я.

Крепко сжав зубами трубку, он скрестил руки и уставился в свой стакан. Возможно, из-за выбора напитка или из-за волос, более длинных, чем у большинства его соотечественников, он совершенно не был похож на американца.

– Откуда ты родом? – спросил я в конце концов.

– Вильямсбург, Нью-Йорк.

– Белински, – сказал я, оценивая каждый слог. – Странная фамилия для американца, верно?

Он невозмутимо пожал плечами:

– Я американец в первом поколении. Отец родился в Сибири. Семья эмигрировала, спасаясь от одного из еврейских погромов, еще при царе. Дело в том, что у Иванов антисемитские настроения почти так же сильны, как и у вас. Ирвин Берлин звался Белински, прежде чем он сменил фамилию. А что касается имен, подходящих для американцев, то думаю, что еврейская фамилия, вроде моей, звучит не хуже, чем капустная фамилия, вроде Эйзенхауэр, ведь так?

– Пожалуй, так.

– Кстати, об именах. Если будешь снова разговаривать с военной полицией, постарайся не упоминать обо мне или о службе контрразведки. Понимаешь, недавно они испортили нам одно дело. МВД удалось украсть несколько комплектов униформы военной полиции США из штаб-квартиры батальона на Штифтсказерне. Они их надели и убедили военную полицию помочь им арестовать одного из наших лучших осведомителей в Вене. Несколько дней спустя другой осведомитель доложил нам, что того допрашивают в штаб-квартире МВД на Моцартгассе. Вскоре мы узнали: он расстрелян. Но до этого он заговорил и выдал несколько имен.

Ну, разразился грандиозный скандал. Американскому Верховному комиссару пришлось кое-кому дать под зад за плохую охрану семьсот девяносто шестого. Они отдали под суд лейтенанта и разжаловали сержанта в рядовые. В результате всего этого я, в глазах Штифтсказерне, стал как бы прокаженным оттого, что являюсь сотрудником СКР. Ты – немец, тебе, наверное, трудно все это понять.

– Напротив, – сказал я, – обращение, точно с прокаженными, мы, капустники, очень даже хорошо понимаем.

Глава 17

Вода со Штирийских Альп в кране была чище, чем скрип пальцев дантиста. Я подошел к телефону в гостиной, держа в руке полный стакан, который набрал в ванной, и в ожидании, пока фрау Блум-Вайс соединит меня, потихоньку потягивал из него воду.

– Ну, доброе утро, – поприветствовал меня Шилдс с преувеличенным энтузиазмом. – Надеюсь, я не вытащил тебя из постели?

– Я как раз чистил зубы.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – спросил он, не торопясь переходить к главному.

– Голова чуть побаливает: я выпил слишком много любимого ликера Белински, а так ничего.

– Что ж, во всем виноват фен, – предположил Шилдс, намекая на не по сезону теплый и сухой ветер, который время от времени дул с гор. – В этом городе все сваливают на него самые невероятные поступки. А я только одно заметил: из-за него конское дерьмо сильнее, чем обычно, воняет.

– Очень приятно снова говорить с вами, Шилдс, но чего вы все-таки хотите?

– Твой друг Абс не попал в Мюнхен. Мы совершенно уверены в том, что он сел на поезд, только по прибытии его не оказалось.

– Может быть, он сошел где-нибудь по пути?

– Единственная остановка этого поезда – в Зальцбурге, и мы там тоже следили.

– Возможно, кто-нибудь сбросил его с поезда. – Я-то хорошо знал: подобное случается.

– Только не в американской зоне.

– Ну, она начинается лишь с Линца, а до вашей зоны более ста километров русской Нижней Австрии. Вы сами сказали, что уверены: в поезд он сел. Что же еще остается предположить? – Тут я вспомнил мнение Белински о ненадежности военной полиции США. – Конечно, он мог просто-напросто ускользнуть от ваших парней, оказался слишком умным для них.

Шилдс вздохнул.

– Когда-нибудь, Гюнтер, когда ты не будешь так занят делами своих старых товарищей-нацистов, я отвезу тебя в лагерь для перемещенных в Аухофе, и ты сможешь увидеть всех тех нелегальных еврейских эмигрантов, которые тоже думали, что они умнее нас. – Он засмеялся. – При условии, если ты не боишься, что тебя может узнать кто-нибудь из заключенных концлагеря. Вот была бы потеха оставить тебя там! Этим сионистам не хватает моего чувства юмора по отношению к СС.

– Мне бы, конечно, его там тоже недоставало.

В дверь мягко, почти украдкой, постучали.

– Послушайте, мне пора идти.

– Смотри только, где идешь. Если я хотя бы заподозрю, что учуял дерьмо на твоих ботинках, тут же засажу в тюрьму.

– Но, может быть, то, что вы учуете, будет всего лишь фен.

Шилдс громогласно засмеялся и повесил трубку.

Я пошел к двери и впустил маленького юркого человечка, при виде которого мне вспомнилась висевшая в столовой гравюра с портрета кисти Климта. На нем был коричневый плащ с поясом, чуть коротковатые брюки, из-под которых виднелись белые носки, и едва прикрывавшая длинные светлые волосы маленькая черная тирольская шляпа, увешанная значками и перьями. Несколько не к месту он закутал руки в большую шерстяную муфту.

– Что ты продаешь, симулянт? – спросил я его.

Юркий сразу стал подозрительным.

– Вы разве не Гюнтер? – медленно сказал он невероятно низким голосом, напоминающим звуки фагота.

– Расслабься, Гюнтер. А ты, должно быть, личный оружейный мастер Беккера?

– Точно. Меня зовут Руди. – Он поглядел вокруг и оживился. – Вы один в этом бункере?

– Как волосок на соске вдовы. Ты принес мне подарок?

Руди кивнул, хитро улыбаясь, вытащил из муфты руку, в которой сжимал револьвер, и направил его на мою утреннюю булочку. После короткой неприятной паузы его улыбка стала шире, и он, разжав руку, принялся покачивать оружие на указательном пальце.

– Если я собираюсь задержаться в этом городе, мне придется привыкнуть к такому весьма своеобразному юмору, – проворчал я, забирая у него револьвер. Это был «смит» 38-го калибра с шестидюймовым стволом, на котором четко читались выгравированные слова: «Военный полицейский».

– Полагаю, прежний владелец-полицейский разрешил тебе взять его в обмен на несколько пачек сигарет. – Руди попытался что-то сказать, но я его опередил. – Послушай, я просил у Беккера чистый пистолет, а не «вещдок А» в деле об убийстве.

– Да это новый пистолет! – негодовал Руди. – Загляни в ствол.

Он еще в масле, из него ни разу не стреляли. Клянусь, наверху еще даже не знают, что он пропал.

– Где ты его взял?

– На складе оружия. Честно, герр Гюнтер. Этот пистолет чист, чище в наше время не бывает.

Я неохотно согласился:

– Ладно. Патроны принес?

– Здесь шесть, – сказал он, достал другую руку из муфты и выложил жалкую пригоршню патронов на сервант рядом с двумя бутылками от Тродл. – Вот.

– Ты что, их на паек выменял?

Руди пожал плечами:

– Боюсь, это все, что я могу сейчас достать.

Он облизнулся, глядя на водку.

– Я уже позавтракал, но ты угощайся.

– Разве что немного согреться, да? – оживился он и, суетливо налив полный стакан, залпом выпил.

– Давай не стесняйся, выпей еще. Я никогда не мешаю, если человеку хочется выпить. – Прикурив сигарету, я отошел к окну. Снаружи с крыши террасы свисали сосульки, похожие на дудки Пана. – Особенно в такой прохладный день.

– Спасибо, – сказал Руди, – большое спасибо. – Он слегка улыбнулся, налил второй стакан уже спокойнее и медленно его выпил. – Как дела? Я имею в виду расследование.

– Если у тебя есть идеи, с удовольствием их выслушаю. В данный момент нельзя сказать, что рыба прямо-таки выпрыгивает из реки на берег.

Руди сгорбился.

– Мне представляется, что этот американский капитан, ну, тот, что сел на семьдесят первый...

Он замолчал, а я тем временем сообразил, что семьдесят первый – это трамвай, который идет к Центральному кладбищу, и понимающе кивнул.

Руди продолжил:

– Должно быть, он был замешан в каких-нибудь махинациях. Подумайте об этом, – наставлял он меня, увлекшись темой. – Он идет на склад с кем-то в пальто, а местечко, заметьте, битком набито гвоздями. Почему они вообще туда пошли – вот я о чем. Не потому ведь, что убийца планировал его застрелить там. Он бы не стал этого делать рядом со складом, так? Должно быть, они пошли взглянуть на товар и поссорились.

Надо признать, в сказанном Руди был смысл. Минуту я размышлял.

– Кто контролирует торговлю сигаретами в Австрии, Руди?

– Основные дельцы на черном рынке, если вычеркнуть Эмиля, – иваны, сумасшедший американский сержант, он живет в замке рядом с Зальцбургом, румынский еврей здесь, в Вене, и австриец по имени Куртц. Но Эмиль был самым крупным среди них. Имя Эмиля Беккера как раз и известно в связи с этим.

– По-твоему, один из них подставил Эмиля, чтобы устранить сильного конкурента?

– Конечно, но не за счет потери всех этих гвоздей. Сорок ящиков сигарет, герр Гюнтер, это уж слишком большая цена.

– Когда именно была ограблена табачная фабрика на Талиаштрассе?

– Несколько месяцев назад.

– Разве военная полиция не искала похитителей? Они кого-нибудь подозревали?

– У них не было ни малейшей возможности. Дело в том, что Талиаштрассе находится в шестнадцатом районе, а это – часть французского сектора. А французская военная полиция даже триппер и то не смогла бы здесь поймать.

– А как насчет местных полицейских – венской полиции?

Руди уверенно покачал головой.

– Они слишком заняты борьбой с государственной полицией. Министерство внутренних дел хотело, чтобы эта государственная шайка вошла в состав регулярных сил, но русским этот план не нравится, и они стараются испортить все дело, готовы даже согласиться на развал полиции. – Он усмехнулся. – Уж я-то, честно признаюсь, жалеть бы не стал. Нет, местные так же никуда не годятся, как и французы. Если честно, единственные полицейские в этом городе, которые хоть чего-нибудь стоят, так это ами. Даже томми – порядочные тупицы.

Руди посмотрел на одни из нескольких часов, которые были надеты у него на руке.

– Слушай, мне пора, иначе мое местечко у Россел займут. Если понадобится, герр Гюнтер, меня там можно найти каждое утро. Или в кафе «Хаусвирт» на Фаворитенштрассе днем. – Он осушил свой стакан. – Спасибо за выпивку.

– Фаворитенштрассе, – повторил я, нахмурившись. – Это в русском секторе, да?

– Да, – сказал Руди, – но это не делает меня коммунистом. – Он приподнял свою шляпочку и улыбнулся. – Просто я осторожный человек.

Глава 18

Печальное выражение лица, потупленный взгляд и начинающие расплываться очертания подбородка, не говоря уже о дешевой, поношенной одежде – все это позволило мне сделать вывод, что Веронике не очень-то много удавалось зарабатывать проституцией.

Вероника снова поблагодарила меня за помощь и, проявив трогательное внимание к состоянию моих синяков, стала заваривать чай, попутно объясняя, что в один прекрасный день она непременно станет художницей. Я без особого удовольствия взглянул на ее рисунки и акварели.

Мрачная обстановка этого убогого жилища произвела на меня гнетущее впечатление, и я спросил, почему так получилось, что она пошла по рукам. Это было глупо. Никогда не следует спрашивать шлюху о чем-нибудь, а уж тем более о ее безнравственности, но оправданием мне служила испытываемая к ней искренняя жалость. Был ли у нее когда-нибудь муж, который увидел, как она обслуживает ами в полуразрушенном здании за пару шоколадных батончиков?

– Кто сказал, что я пошла по рукам? – спросила она резко.

Я пожал плечами:

– Не из-за кофе же ты не спишь полночи?

– Может, и так. Но ты не увидишь меня в одном из тех мест на Гюртеле, где парочки просто поднимаются в комнаты. И ты не увидишь меня на улице около американского информационного офиса или возле отеля «Атлантик». Я, возможно, гулящая, но не проститутка. Кроме всего прочего, нужно, чтобы джентльмен мне нравился.

– Тебя все равно будут обижать. Как вчера, например. А венерические заболевания? Ты не боишься?

– Послушать тебя, – сказала она с насмешливым презрением, – точь-в-точь один из тех ублюдков из отряда по борьбе с проституцией. Они тебя ловят, доктор проверяет, нет ли у тебя гонореи, а затем читает тебе лекцию о том, какие последствия могут быть от триппера. И ты туда же! Читаешь мораль, как полицейский.

– Может, полицейские правы, ты никогда об этом не задумывалась?

– У меня, знаешь ли, ничего подобного не находят. И не найдут. – Она хитро улыбнулась. – Говорю же тебе, я осторожна. Нужно, чтобы джентльмен мне нравился, а сие означает, что я не пойду ни с Иванами, ни с негритосами.

– Ну конечно, никто и слыхом не слыхивал, чтобы ами или томми болели сифилисом.

– Послушай, ты говоришь о процентах. – Она нахмурилась. – Все равно ты ни черта об этом не знаешь. То, что ты спас мою задницу, не дает тебе права, Берни, читать мне десять заповедей.

– Не нужно быть пловцом, чтобы бросить кому-нибудь спасательный круг. Я встретил на своем веку достаточно совершенно опустившихся женщин, чтобы уяснить одну закономерность: большинство из них сначала были такими же разборчивыми, как и ты. Потом появляется некто и выбивает из них всю дурь, в следующий раз, особенно если еще нужно платить за квартиру хозяину, они уже не могут позволить себе чрезмерную разборчивость. И, кстати, о процентах. Что ж, не такие уж большие проценты за десятишиллинговое траханье, когда тебе сорок. Ты милая девушка, Вероника. Будь здесь поблизости священник, он, наверное, решил бы, что небольшая проповедь тебе не помешает, но, за неимением такового, тебе придется довольствоваться мной.

Она печально улыбнулась и погладила меня по голове.

– Ты не такой уж плохой. Но я не понимаю, для чего тебе это нужно. У меня действительно все в порядке. Я откладываю деньги. Вскоре их будет достаточно, чтобы поступить в художественную школу.

Я подумал, что она скорее получит контракт на новую роспись Сикстинской капеллы, но почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются в вымученно-оптимистической улыбке.

– Конечно, – сказал я. – Послушай, может, я сумею помочь? Точнее, мы сумеем помочь друг другу? – предпринял я безнадежно неуклюжую попытку вернуть разговор к главной цели моего визита.

– Возможно, – согласилась она, разливая чай. – Еще немного, и ты сможешь меня благословить. К твоему сведению, у отряда по борьбе с проституцией есть досье на более чем пять тысяч девушек в Вене. И это, уверяю тебя, меньше половины. В наше время всем приходится заниматься тем, о чем они раньше и не помышляли. Не исключено, что и тебе тоже. Не очень-то хочется голодать. А еще меньше – возвращаться в Чехословакию.

– Ты – чешка?

Она допила чай, взяла сигарету из пачки, которую я дал ей предыдущим вечером, и прикурила ее.

– По документам я родилась в Австрии. Но дело в том, что я – чешка, немецкая еврейка из Судет. Большую часть войны я пряталась по туалетам и чердакам. Какое-то время была у партизан, потом шесть месяцев отсидела в лагере для перемещенных, пока не сбежала через зеленую границу. Ты когда-нибудь слышал о местечке под названием Винер Нойштадт? Ну, это городок в шестидесяти километрах от Вены, в русской зоне, с коллектором для советских репатриантов. Их там всегда не меньше шестидесяти тысяч. Иваны рассортировывают их на три группы: врагов Советского Союза отправляют в лагеря; людей, вину которых не могут доказать, отсылают работать в зону рядом с лагерем – в любом случае ты превращаешься в раба. Если ты, конечно, не относишься к третьей группе – слишком молодых или больных, ведь в этом случае тебя расстреливают на месте.

Она сглотнула и глубоко затянулась.

– Хочешь, признаюсь тебе кое в чем? Думаю, я бы переспала со всей британской армией, только чтобы русские меня не забрали. Даже с сифилитиками. – Она попыталась улыбнуться. – Но так получилось, что у меня есть приятель-медик, который достал мне несколько пузырьков пенициллина. Я принимаю его время от времени, чтобы не рисковать.

– Это несколько дороговато.

– Я же сказала, он мой приятель, и мне это не стоит ничего. – Она взяла со стола чашку. – Еще хочешь чаю?

Я отрицательно покачал головой. Мне хотелось побыстрее убраться из этой комнаты.

– Давай куда-нибудь пойдем, – предложил я.

– Хорошо. Не оставаться же здесь! А как ты переносишь высоту? Потому что в воскресенье в Вене можно развлечься только в одном месте.

Парк в Пратере с большим чертовым колесом, каруселями и американскими горками несколько не подходил к этой части Вены, которую Красная Армия взяла последней и где еще виднелись разрушительные последствия войны, напоминая нам о том, что мы находимся не в таком уж веселом месте. Покореженные танки и орудия усеивали близлежащие лужайки, а на каждом полуразрушенном здании вдоль всей Аусштеллюнгсштрассе красовались полустершиеся надписи, выведенные кириллицей: «Проверено», что на самом деле обозначало: ограблено.

С вершины чертова колеса Вероника указала на устои моста Красной Армии, звезду на советском обелиске поблизости и на Дунай на заднем плане. Потом, когда кабина, в которой мы были вдвоем, стала медленно опускаться на землю, она залезла мне под пальто и взяла мои яички, но тут же отдернула руку, когда я несколько нервозно вздохнул.

– Тебе что, нравился Пратер до нацистов? – сказала она раздраженно. – Здесь в то время собирались все мальчики-красавчики, чтобы подцепить клиента.

– Нет, совсем не то, – засмеялся я.

– Может, ты это имел в виду, когда сказал, что я могу тебе помочь?

– Нет, я просто нервный. Сделай это как-нибудь еще раз, только когда мы будем не на высоте шестидесяти метров над землей.

– Взвинченный человек, да? А мне показалось, ты утверждал, будто прекрасно переносишь высоту.

– Я соврал. Но ты права, мне действительно нужна твоя помощь.

– Если у тебя кружится голова, тогда я могу предложить только одно лекарство – принять горизонтальное положение.

– Я ищу кое-кого. Вероника. Девушку, которая бывала раньше в «Казанове».

– А зачем еще мужчины идут в «Казанову», если не искать девушку?

– Это особенная девушка.

– Вероятно, ты не заметил, но ни одну из девушек в «Казанове» нельзя назвать особенной. – Она бросила на меня настороженный взгляд, как будто внезапно перестала мне доверять. – А мне показалось, что ты из начальников, когда разводил эту бодягу о триппере и тому подобном. Ты работаешь с тем американцем?

– Нет, я частный детектив.

– Как Худой Человек?

Она засмеялась, когда я кивнул.

– А я думала, такое только в фильмах бывает. И ты хочешь, чтобы я помогла тебе в расследовании, так?

Я снова кивнул.

– Никогда не представляла себя в роли Мирны Лой, – сказала она, – но я помогу тебе, если это в моих силах. Так кто эта девушка, которую ты ищешь?

– Ее зовут Лотта, фамилии я не знаю. Ты могла ее видеть с человеком по имени Кениг. У него усы и маленький терьер.

Вероника медленно кивнула.

– Да, я их помню. Я бы даже сказала, что знала Лотту достаточно хорошо. Ее зовут Лотта Хартман, но она не появлялась уже несколько недель.

– Да? А ты знаешь, где она?

– Кажется, они вместе поехали кататься на лыжах – Лотта и Гельмут Кениг – ее сокровище. Вроде куда-то в Австрийский Тироль.

– Когда это было?

– Не знаю. Две, может, три недели назад. У Кенига, по-моему, много денег.

– Ты не знаешь, когда они вернутся?

– Понятия не имею, но я слышала, как она сказала, что ее не будет по крайней мере месяц, если у них все пойдет нормально. Надо знать Лотту. Все будет зависеть от того, насколько хорошо он станет ее развлекать.

– Ты уверена в том, что она вернется?

– Помешать ей сюда вернуться может только обвал. Лотта – патриотка Вены, она не умеет жить в другом месте. Думаю, ты хочешь, чтобы я следила за ними в замочную скважину.

– Нечто в этом роде. Я тебе, конечно, заплачу.

Девушка пожала плечами.

– Не нужно, – сказала она и прижалась носом к окну. – Для людей, которые спасают мне жизнь, у меня предусмотрены щедрые скидки.

– Я должен тебя предупредить: это опасно.

– Уж об этом можешь мне не говорить, – произнесла она с холодком в голосе. – Я знаю Кенига. В клубе он такой гладкий и очаровательный, но ему меня не одурачить. Гельмут из тех, кто и на исповедь прихватит кастет.

Когда мы снова очутились на земле, я потратил несколько своих купонов, чтобы купить пакетик лингоса – венгерского блюда из жареного теста, посыпанного чесноком, – который продавался в одном из ларьков рядом с колесом. После такого весьма скромного ленча мы поехали по лилипутской железной дороге к олимпийскому стадиону, а назад шли через лес по главной аллее.

Гораздо позднее, когда мы снова очутились в ее комнате, она спросила:

– Все еще нервничаешь?

Я коснулся ее грудей, похожих на тыквы, и почувствовал, что ее блузка влажна от пота. Она помогла мне разобраться с пуговицами и, пока я наслаждался тяжестью ее грудей, расстегнула юбку. Я отступил, давая Веронике возможность ее снять. Когда она наконец повесила юбку на спинку стула, я взял ее за руку и привлек к себе.

Некоторое время я крепко обнимал ее, ощущая частое хриплое дыхание на своей шее, потом скользнул рукой на ее тугие ягодицы, а затем прикоснулся к мягкой прохладной плоти между подвязками на бедрах. После того как она сняла последнее из того, что на ней было, я поцеловал ее и стал пальцем отважно исследовать ее потайные места.

В постели она улыбалась, когда я принялся медленно погружаться в нее. Заметив ее открытые глаза, в которых сквозила лишь легкая задумчивость, как будто она была безмерно озабочена моей удовлетворенностью и не помышляла о своей собственной, я обнаружил, что слишком возбужден, чтобы волноваться об этом больше, чем того требовали приличия. Когда наконец она почувствовала, что мои движения стали более настойчивыми, подтянула ноги к груди и тыльной стороной ладони раздвинула ягодицы, будто натягивала кусок ткани под иглой швейной машины, и я смог видеть, как периодически вхожу в нее. Мгновением позже я навалился на нее, чувствуя, как моя энергия, вибрируя, выходит наружу независимо от моей воли.

Той ночью шел сильный снег, и в канализации упала температура, заморозив всю Вену, чтобы сохранить ее до лучших времен. Мне снился сон, но не о городе настоящего – о городе, который будет когда-нибудь потом.

Загрузка...