Артем Шумилин, Серж Винтеркей Ревизор: возвращение в СССР

Глава 1.

Москва, февраль 2023 год. Удалённая от центра города промзона

За почти сорок лет работы мне довелось поработать и автомехаником, и экономистом, и бухгалтером. Пятнадцать лет назад, получив сертификат, я начал работать аудитором.

От обязательного аудита я постепенно отказался. Сегодня поиск недочётов в первичке[1] – это не мой уровень.

Основная моя клиентура – это хозяева бизнеса. Они инициируют аудит для выявления в своих компаниях воровства и его масштабов. Моя работа – определение схем и поиск виновных лиц. Как дальше хозяева бизнеса используют полученную от меня информацию меня не особо волнует.

Договора бывают разные. Иногда уходят недели на работу с первичкой, на анализ сумм, списка контрагентов, объемов приобретенных материалов и их соответствие объему выпущенной продукции и т. п.

А иногда всё очень просто. Как в этом случае: одного взгляда на оборотку[2] хватило, чтобы понять, где «собака порылась».

Несмотря на то, что этот договор оказался просто халявой, мне не нравилось здесь всё. И ехать на этот объект надо было через всю Москву. Большая промзона с множеством корпусов, построенных полвека назад. Обстановка здесь не менялась с советских времён. Здесь можно экскурсии водить, как по чернобыльской Припяти. Стены отделанные ракушечником. Подвесные потолки. Старые ртутные лампы, две трети из которых не горит. Рисованные вручную плакаты про соцсоревнование. Доска с передовиками производства. Этих передовиков и в живых, наверное, уже никого нет.

Компания, аудит которой я провожу, арендуется здесь уже очень много лет. Небольшое производство, два учредителя. Они с нуля, почти тридцать лет, создавали эту компанию, работали на имидж, заняли внушительную нишу в своей сфере. Наработали клиентскую базу и со спокойной совестью ушли на пенсию, передав руководство наемному директору. Какое-то время всё было нормально. Как вдруг, стабильно доходный бизнес стал не очень рентабельным.

Вот поэтому я здесь.

Для работы мне расчистили стол в бухгалтерии, предоставили доступ к бухгалтерской базе. Главбухом здесь была молодая девушка лет 30–35. Представилась она Светланой, я так к ней и обратился, не скрывая своего раздражения:

– Светлана! Как можно быть такой наивной? Перечислить четырнадцать с лишним миллионов наемному руководителю под отчёт по его устному распоряжению. Какое аудиторское заключение я должен дать вашим учредителям? Что бухгалтер с генеральным прибыль вывели и поделили?

Бухгалтерша смотрела на меня огромными заплаканными глазами! Белокурая, сероглазая как моя дочка.

Как она, кстати, там, во Франции, моя девочка? Больше трёх лет уже не видел её и внуков. Иногда я сожалею, что когда-то дал развод её матери, позволил увезти дочь за границу, не видел, как растет моя девочка.

Я, конечно, не уверен, что мы с бывшей могли бы сохранить семью: уж больно разные у нас были цели и задачи в жизни.

Ну, уехала и уехала. Баба с возу – кобыле легче. Теперь эта женщина – проблема её нынешнего мужа.

А по дочке и внукам я скучаю. У Иришки моей долго не получалось родить. Зато через 11 лет брака она, вдруг, подарила мужу двойняшек: мальчика и девочку. Им уже по 6 лет. До пандемии я регулярно летал к ним, раз в три-четыре месяца. Гостил в семье дочери недели по две-три. Помогал с малышами. Мне очень у них нравилось. Иришкин муж Джозеф, вполне нормальный парень, хоть и художник.

Громкий всхлип бухгалтерши вернул меня в действительность.

– Светлана! Вот, что мне прикажете делать? – раздраженно спросил я это беременное «чудо в перьях».

Всякое бывало в моей работе. И подкупить меня пытались, и угрожали. Даже покушались как-то: по башке настучать пытались. Но меня голыми руками не возьмёшь.

За что люблю свою работу, так это за то, что можно сразу получить и деньги, и удовольствие от решения задачи, и адреналин.

Кстати, с моей подачи было возбуждено немало уголовных дел. Никогда мне не было жаль всех этих хитроделанных махинаторов.

Но сейчас. Так жалко стало эту дуреху. Сидит, сопли на кулак мотает…

Похоже старею, в сентиментальность впадать начал.

– Ладно. Сделаем так…

Я подсказал ей, как провести эти миллионы, чтобы самой не сильно подставиться: задолженность директора учесть как займ, начислить ему проценты по ставке рефинансирования и учесть эти проценты как прибыль компании. У налоговой вопросов, при таком раскладе, не будет.

И пусть учредители сами разбираются с этим долгом! Я на него в своем заключении укажу.

– И если что, «Чик-чик. Ты в домике». Поняла? – учил я Светлану.

Она отчаянно кивала головой.

– На сегодня всё. Домой. К мужу. И не реветь!

Она послушно засобиралась домой. Сидя на своём рабочем кресле Светлана с трудом натягивала и застегивала сапоги. Я, конечно, не акушер-гинеколог, но, судя по животику, она уже должна быть в декрете.

Я посмотрел на часы: шёл десятый час. Мы засиделись сегодня допоздна. Ладно я – одинокий волк. Меня дома никто не ждёт. Но она! Глубоко беременная! Куда только смотрит муж? Что за молодежь пошла бестолковая.

Посижу в этой конторе до конца недели, поищу ещё что-нибудь. Надо же гонорар отработать. Но и так ясно, как обворовывал учредителей местный генеральный. А бухгалтершу так поздно больше задерживать не буду.

Пока она одевалась, я подошел к окну и посмотрел на свою ласточку, припаркованную у входа в административный корпус, где мы располагались. Мазда СХ-5. Всего четыре месяца. Пробег 3 тысячи. Включил автозапуск, пусть пока прогревается.

Я вышел в коридор и ждал, пока Светлана выйдет и закроет бухгалтерию.

– Вы на машине? – зачем-то спросил я её.

– На автобусе и на метро.

Только этого не хватало! Выбраться из этой промзоны вечером – тот ещё квест. Да и холодно сейчас на улице. Я сказал ей, что подвезу её к метро.

Лифта в этом старом здании не было, мы спустились со второго этажа по тускло освещенной лестнице. Вышли на улицу, я вдохнул полной грудью холодный февральский воздух. Машина была уже прогрета, я помог Светлане забраться на переднее пассажирское место. Ей далось это не просто: моя машина оказалась для неё слишком высокой.

Мы постояли немного перед шлагбаумом, пока нас заметил вахтер и поднял его. Мы выехали с территории когда-то крупного советского предприятия на вечернюю улицу, ярко освещенную современными светодиодными фонарями.

Ехали молча. Я что-то устал сегодня. И опять не заехал в клинику узнать результаты обследования. Иришка позвонит, опять будет ругаться: еще на прошлой неделе надо было съездить. Не хочется мне туда ехать. Вроде полегчало, сердце уже так не тарахтит.

Мне очень хочется скорее попасть домой. Стоя на светофоре я представлял себя в любимом кресле с рюмочкой коньяка.

Загорелся зеленый, я медленно двинул свою Мазду вперёд. До метро оставалось совсем ничего, всего один перекрёсток, но машин здесь было много, придётся немного потолкаться.

Светлана уже успокоилась, переложила сумку в левую руку, а правую положила на ручку двери, заранее приготовившись выходить.

– Спасибо Вам, Павел Андреевич! – проговорила она.

– Кушай на здоровье, – рассеяно ответил я девушке, соображая, как бы остановиться поближе ко входу в метро и помочь ей выбраться из машины. А то ей прыгать придётся, родит ещё раньше времени.

Вся правая полоса у входа в метро была занята автобусами и маршрутками, протискивающимися к нескольким остановкам, расположенным одна за другой. Автобус передо мной ждал своей очереди высадить у метро пассажиров. Я пристроился за ним в правой полосе. Загорелся красный, а я так и не успел проехать перекрёсток. Слева пошёл поток машин с поперечного направления, ждавших левый поворот. Справа несколько машин перестроились в левый ряд намереваясь объехать меня. И тут справа на крайнюю правую полосу откуда-то выскочило такси и понеслось прямо на нас, точнее, прямо на Светлану.

Мне некуда было деваться. Всё, что я смог – это рвануть налево и подставить такси задницу.

– Держись! – только успел закричать я. В мою дверь тут же влетела Газель, а в задницу такси. Раздалось несколько громких хлопков. Сработали подушки.

В глазах потемнело. Боли не было. Откуда-то издалека слышался женский истеричный визг. Прости меня, Светка! Я не хотел. Наступила тишина.

В полуобморочном состоянии я чувствовал, как кто-то бьёт меня по щекам. Отстаньте все. Я сплю.

Не знаю, сколько я был в отключке. Очнулся от того, что руке стало больно: кололи вену. Где-то рядом кто-то громко сказал:

– У нас остановка! Адреналин!

И я опять провалился в пустоту.


Святославль, февраль 1971 год. Река Славка.

Пришёл в себя я от обжигающего холода. Легкие раздирал жуткий кашель. Я просто захлебывался им. Меня охватил животный страх. Неужели скорая, что меня эвакуировала с места ДТП, в реку сорвалась? Я в ужасе открыл глаза.

Передо мной на коленях стоял мокрый молодой милиционер. Именно милиционер! Он был в шинели, с которой ручьем текла вода. Милиционер тяжело дыша сел, стянул с себя один сапог и вылил из него воду. Я лежал на боку тоже мокрый насквозь и никак не мог прокашляться. Было очень холодно. Я сел. Милиционер вылил воду из другого сапога и, больно ударив меня в плечо, агрессивно спросил:

– Какого чёрта ты прыгнул?! Совсем свихнулся?! Идиот!

Он обулся и встал. Я, наконец прокашлявшись, тоже встал и молча разглядывал этот сюр.

Мы стояли на берегу не очень широкой, но полноводной реки, замерзшей вдоль берегов. Чуть в стороне над нами высокий мост на бетонных опорах. На мосту с открытыми дверями стоял допотопный жёлто-синий милицейский уазик. К нам под мост бегом спускались с дороги люди. Первым бежал ещё один милиционер в допотопной шинели. Он был старше, выше и полнее того, что стоял рядом со мной.

– Живой! – констатировал он, подбегая к нам. Я разглядел у него погоны старшего сержанта. – Молодец, Николаев! Вытащил. Давайте бегом наверх в машину. Не май месяц.

Меня чуть не пинками погнали наверх из-под моста. Немолодой мужик в ватнике и ушанке, который спускался под мост вслед за милиционером, остановился на полпути и, когда мы поравнялись, воскликнул, глядя на меня:

– Ты что ж это удумал!? Паскудник!

– В тепле разбираться будем, – ответил за меня старший сержант.

Мы поднялись к машине.

– Давайте, на злодейские места оба. С вас течет, как из ведра, – распорядился старший сержант, и Николаев бесцеремонно затолкнул меня в отсек для задержанных и сам уселся рядом. Завыла сирена, и мы помчались по ночному городу.

Я ни с кем не спорил и ни о чём не спрашивал. Я никак не мог придумать рационального объяснения происходящему. Я помню аварию на перекрёстке, помню, что отключился.

Может, это галлюцинации? Так бывает после наркоза. А что? Допустим, мне сделали какую-нибудь операцию, и сейчас я таким образом прихожу в себя. Может быть? Может.

А раз это галлюцинации, то пусть будут. Я посмотрю и повеселюсь. Хотя было так холодно, что совсем не весело.

Зубы у меня громко стучали, я весь трясся и, пытаясь хоть немного согреться, стал тереть ладони друг об друга. Николаев выглядел не лучше. Причём его замерзшие руки, похоже, были в крови. Я немного напрягся, но интересно посмотреть, что будет дальше.

Я наблюдал сквозь решётку в дверях за проносящимися мимо одноэтажными домами частного сектора. Улицы освещались фонарями с тусклыми желтыми лампами накаливания. Света от них было не больше, чем от луны. После ярко освещенных московских улиц контраст был особенно заметен.

– Ты чей будешь-то? Как твоя фамилия? – спросил вдруг старший сержант через решётку между злодейским отсеком и остальным салоном уазика.

Я промолчал: мои галлюцинации? Мои! Хочу – отвечаю, хочу – молчу.

– Это Пашка Ивлев, – подсказал ему Николаев. – Я его знаю. Мы с одной улицы.

– Какой ещё Ивлев?! – не выдержав, спросил я каким-то чудны́м голосом. Поразился, как непривычно он звучит.

Уазик резко затормозил, и мой вопрос остался без ответа. В свете фар я разглядел крыльцо с колоннами и вывеску «Святославская городская больница».

Старший сержант быстро вышел из машины и, взбежав по ступенькам, начал молотить кулаком в высокую двустворчатую дверь. Николаев выволок меня из машины и подтолкнул к крыльцу. В темноте я успел разглядеть двухэтажное здание, похожее на помещичью усадьбу.

В ближайших окнах загорелся свет. Из-за двери послышался женский голос:

– Кто там?

– Это Ефремов. Открывай, Марин! Ихтиандра недоделанного привезли.

Двери больницы открылись. В полосе света в дверном проеме появился четкий силуэт женщины-медика в медицинском халате и колпаке.

– Почему недоделанного? – спросила она, выходя на крыльцо.

– Потому что живой, – ответил старший сержант. – Хотя, крыша у него протекла: фамилию свою не помнит.

Я все еще не мог опомниться. Для галлюцинации ощущения были слишком реалистичны. Хотя мне трудно было судить, раньше галлюцинаций у меня не было. Может так и должно быть?..

Мы всей толпой вошли в больницу. В просторном холле под высоким потолком ярко светила большая люстра с закрашенными белой краской плафонами. Пахло хлоркой и мочой. Как говорится, бедненько, но чистенько. Каменные мозаичные полы, местами, заметно вытоптаны. Стены до половины выкрашены в грязно-желтый цвет, а выше – побелены.

Очень меня впечатлили старые, тысячу раз покрашенные, застеклённые деревянные межкомнатные двери и оконные рамы. Окна даже были заклеены от сквозняков полосами белой ткани. Потрясающие декорации!

Хотя я снова поймал себя на мысли, что для галлюцинаций это все как-то слишком натурально. И почему Советский Союз? Мое подсознание зачем-то от стресса меня решило в детство закинуть?

– Стойте у входа! – приказала врач нам с Николаевым. – Засрете сейчас здесь всё.

Наконец, я обратил внимание на эту женщину: она была молода, с красивыми чертами лица, очень строгая и уставшая. Русые волосы сзади выбивались из-под белого колпака. Она была очень стройной. Даже белый халат унисекс не мог скрыть её красивую фигуру. Какая свежая, естественная красота! Давно такой не видел. Я с удивлением и восхищением смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверями с надписью «Прием неотложных пациентов».

Николаев стянул с себя сапоги и начал стаскивать с себя мокрую шинель.

– Раздевайся! Что стоишь? – рявкнул он на меня.

Я, на всякий случай, начал расшнуровывать свои потрепанные ботинки.

– Алексей Вениаминович! – обратился Николаев к старшему сержанту. – Я шапку форменную из-за него в реке утопил. Что мне теперь будет?

– Расстрел, Николаев! Расстрел, – ответил Ефремов.

Николаев из кармана форменной рубахи достал удостоверение. По его растерянному виду я понял, что оно потекло. Младший милиционер молча протянул свое удостоверение старшему.

– О! Тут расстрелом не отделаешься! – обрадованно заявил Ефремов, – Тут поляна! Не меньше.

Вернулась Марина с пожилой полной санитаркой в белом халате и с белой косынкой на голове. Они принесли две заношенные полосатые пижамы и безразмерные кожаные тапки без задников.

– Переодевайтесь, – распорядилась врач.

Было не очень комфортно раздеваться перед всеми догола, но я смотрел, как и что делает Николаев и повторял за ним. Мы переоделись и сразу стало тепло. Мокрую одежду и обувь мы побросали тут же на полу.

Санитарка притащила покоцаный эмалированный таз, покидала туда наше мокрое барахло и утащила куда-то. Вернулась со шваброй, с ведром и принялась старой мешковиной подтирать за нами. Полоскала и отжимала тряпку она голыми руками! Я немного зазевался и больно получил деревянной шваброй по косточке голеностопа. У меня слёзы брызнули из глаз! А санитарка даже не ойкнула. Только глянула на меня сердито.

У согревшегося Николаева стали сильно кровоточить руки и кровь с ладоней обильно стала капать на пол.

– Что с руками? – устало спросила Марина.

– Об лёд порезался. Боялся, что нас под лёд утянет, когда этого шизика доставал. – оправдывался Николаев, показывая врачу ладони. – Река только с краёв замёрзла, а посередине такое сильное течение! Я шапку из-за него форменную потерял в реке. И ксиву испортил.

Произнеся это, Николаев вдруг покачнулся и начал заваливаться на сторону. Ефремов живенько подскочил к нему и подхватил под руки. Врач помогла усадить Николаева на стул, осмотрела его глаза, поинтересовалась, не болит ли голова и не двоится ли в глазах. Получив отрицательный ответ, чему-то кивнула мысленно и сказала, показав на руки:

– Тут шить надо. Сестру позову.

А потом добавила:

– В больнице вас пока оставлю. Понаблюдаем. Похоже, что помимо порезов на руках, у вас еще небольшое сотрясение мозга. Завтра на обходе главврач посмотрит и все решит.

– Держи руки над тряпкой! – рявкнула недовольная санитарка и бросила мокрую мешковину под ноги Николаеву. Он, как ни в чём не бывало, послушался.

– Ты и меня не помнишь? – между тем спросил меня Николаев. – Я с твоей сестрой в одном классе учился.

Я пожал плечами и отвернулся к окну. В отражении я увидел юного парнишку среднего роста, субтильного, большие глаза, нос с горбинкой. И лопоухий до безобразия. В огромной пижаме не по размеру он похож был на Пьеро. Только колпака не хватало.

Я усмехнулся про себя: не просто будет ему с такой внешностью девчонок кадрить.

А кто это, собственно? Я почувствовал, как у меня на голове зашевелились волосы.

Где-то на лбу неприятно саднило, я машинально дотронулся до головы.

Паренёк в отражении сделал то же самое.

Глаза у него начали ещё больше округляться. Я подошёл ближе к окну. И отражение приблизилось ко мне. Я помахал рукой отражению, и оно помахало мне в ответ… Сомнений нет: там, в окне – я.

Загрузка...