Юлия Волкова ШОК-Н-ШОУ

«Если звезды зажигают, тушите свет».

Реплика зрителя, пришедшего на концерт «Фабрики звезд»

Акт первый

1

«Ну, как, явилась нынче эта странность?»

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 1

Пампушка и Ласточкина постучались в комнату Глории без четверти двенадцать. Глория от стука вздрогнула и только потом вспомнила, что они договаривались встретиться именно в это время. Натягивая куртку прямо на пижаму, она приоткрыла дверь. Девчонки переминались с ноги на ногу от нетерпения.

— Мы за тобой. Готова? — зашептала Пампушка. — Спишь, что ли? Или забыла?

Ласточкина же стояла молча и только выжидающе посматривала на Глорию с высоты своих ста девяноста.

— Я все помню, — сердито сказала Глория. — Но мне кажется, зря все это.

— Чего? — наконец подала голос Ласточкина. Голос у нее был низкий и слегка гнусавый и плохо сочетался с ее амплуа куклы Барби. — Это как?

— Как-как! — вскрикнула Пампушка. — Не верит она нам, вот что. Не видишь, что ли?

— Конечно, не верю, — решительно прошептала Глория. — И не орите. Хотите, чтобы остальные из комнат повылезали?

— Не повылазят, — сказала Ласточкина. — Они заперлись на сто замков и трясутся от страха под одеялом.

— Нельзя говорить повылазят, — проворчала Глория. Ласточкиной она замечания делать не стеснялась — та воспринимала критику спокойно, не то, что Пампушка, которой слова было нельзя сказать — сразу обижалась.

— Не повылезают, — послушно поправила себя Ласточкина и заискивающе улыбнулась. — Так правильно?

— Так правильно, — кивнула Глория. — И куда вы предлагаете идти?

— Сначала на крышу, на площадку, где телескоп стоит, — задыхаясь от волнения, сообщила Пампушка. — А потом — в хозблок.

— А туда зачем? — удивилась Глория, но дверь заперла, и они, крадучись, двинулись по коридору.

— Потому что он в этих двух местах появляется, — сказала Пампушка, ужасно топая — даже мягкий ковер не смог заглушить ее шагов. — Давайте быстрее. Скоро полночь стукнет.

Ласточкина хихикнула.

— Кого стукнет?

— Да ну вас! — обиделась Пампушка. — Это выражение такое.

— Никогда не слышала, — сказала Глория сердито. — Это тебе восемнадцать стукнуло, а еще когда-то что-то стукнуло тебя по голове. Теперь вот и мерещится всякая галиматья, и выражаешься ты странно. Можно сказать: «часы пробили полночь». Или: «московское время ноль часов ноль минут». Как ты интервью будешь давать на заключительной пресс-конференции — ума не приложу.

— Нормально буду интервью давать, — Пампушка аж запыхтела от обиды, ибо, как известно, не переносила критики в свой адрес. — А ты не верь, не верь! Я посмотрю на тебя, когда ты его своими глазами увидишь и разговаривать станешь.

— Не стану я разговаривать с привидением, — засмеялась Глория. — Ну, о чем с ним говорить?

— Как о чем? — возмущенная Пампушка даже вскрикнула. — Например, о том, кто его убил.

— О Господи! — Глория глубоко вздохнула. — Что творится в твоей голове! Почему же ты его об этом не спросила?

— Я и спросила! — проговорила Пампушка удивленным тоном — как это Глория не понимает? — Он же русским языком мне вчера сказал: об этом я буду говорить только с Глорией. То есть с тобой.

— Почему? — идущая впереди девушка резко обернулась, и Пампушка тоненько взвизгнула, налетев на подругу.

— Когда тормозишь, включай огни, — недовольно прошипела она. — А говорить он будет только с тобой, потому что… Потому что…

На выручку ей пришла Ласточкина:

— Потому что вы были с ним близки.

— Ага! — Глория, не сдержавшись, закричала во весь голос. — Вот вы и попались. Это вы думаете, что мы были с ним близки. А на самом деле — ничего подобного! Не были мы близки! Даже не целовались ни разу! Вам меня не провести!

— О мама миа! — воскликнула Пампушка. — Да Нюся совсем не про то сказала. То есть, не про это. Не про ту близость, в общем. Но вы же с ним дружили? Этого ты не будешь отрицать?

— Мы… — Глория на секунду задумалась. — Мы общались.

— Ну вот, — энергично кивнула Пампушка. — Это тоже называется близость. Только, как это?… Духовная.

— Не знаю… — пробормотала Глория, мгновенно растерявшись. О том, что простое общение можно назвать духовной близостью, она как-то не думала.

— А я знаю, — отрезала Пампушка. — Вот со мной он почему-то не общался и стихов своих не читал. И Ласточкиной не читал. И даже мертвый не хочет с нами разговаривать. А с тобой хочет. Пошли уже! — и она решительно затопала по ковру к лестнице…

Глория нехотя двинулась следом. И с какой стати она поддалась на уговоры этих двух дурочек? Ведь кошке понятно, что они либо ее разыгрывают, либо еще хуже — окончательно спятили, вот им мертвый Молочник и привиделся. Дурдом! Хотя если разобраться, после всего, что произошло, не удивительно, что ребята и девчата пошли вразнос. Кто-то тайком от организаторов проекта алкоголем балуется у себя в комнате — «сухой закон» нарушает, кто-то на все замки запирается и дрожит от страха, кто-то, как Ласточкина и Пампушка, начинают во всякие чудеса верить. Одна только Глория не запирается и разной дрянью себя не травит, чтобы хоть на некоторое время выпасть из реальности. Не хочет она из этой реальности выпадать, вот что! Хотя боится не меньше других, а по Молочнику тоскует, наверняка, больше. А скорее всего, только она и тоскует. Остальные его и не замечали вовсе и думать о нем не думали, а если и вспоминали когда, то только как о муже главного продюсера Марфы Король. Насчет их союза многие посмеивались: «Молочник и Король — ха!» Но даже если у них и фамилии были бы обыкновенные, все равно было над чем смеяться. Вениамин Молочник, писавший для участников проекта «Звездолет» тексты песен, был маленького роста очкариком, он никогда не повышал голос и всегда смотрел на мир доверчиво и близоруко. Марфа же Король… Ух! У Глории даже дух захватило, когда она вспомнила продюсершу и представила ее воочию. Марфу боялись все. Даже Барчук, а уж ему-то чего… Красивая, высокая женщина с мягкими чертами лица и добрым, все понимающим взглядом, она превращалась в жестокую, властную фурию, когда ей что-то не нравилось. А не нравилось ей многое и почти всегда. Особенно ее раздражали лень и профессиональная беспомощность участников проекта. Голос ее раздавался на всех пяти этажах пансионата, арендованного под съемки, когда она решала провести воспитательную беседу с каким-нибудь бедолагой. И супруг ее исключением не был. Его стихотворные опусы, которые казались Глории, да и многим ребятам, очень даже приличными, она раздраконивала так, что камня на камне, рифмы на рифме не оставалось. И ведь почти всегда она оказывалась права. Ребята после ее разносов собирали свою волю в кулак и работали как проклятые. А Веня Молочник после ее критики еще лучше стихи писал.

А потом тонкого, доверчивого Веню, с которым было так интересно общаться, который был так хорош, когда умолкал в задумчивости, который умел слушать и, казалось, все понимал, песни которого распевали не только участники проекта, но и многие именитые певцы, убили. Его нашли с простреленным затылком в его рабочем кабинете. Убили его в тот момент, когда он набирал на компьютере какое-то стихотворение…

И теперь Пампушка — то есть Лена Петрухина, приехавшая из Казани, и Аня Ласточкина из Москвы утверждают, что вчера мертвый поэт Вениамин Молочник явился к ним собственной персоной, когда они прогуливались по открытой площадке на крыше здания, и даже разговаривал с ними о том, о сем. Конечно, сначала они страшно напугались, а потом немного пришли в себя и начали беседовать с убиенным в свое удовольствие. Позднее в тот же вечер Пампушка видела его в хозблоке. Они почти убедили Глорию в том, что все рассказанное ими — чистая правда. Нет, у Глории, конечно, в голове все в порядке и со здравым смыслом она дружит, как любила говорить ее учительница литературы. Девушка допускала, что ее подруги-конкурентки по проекту действительно видели Веню Молочника. И даже с ним разговаривали. Но теперь она должна им доказать, что видение это было вызвано чрезмерным употреблением чего-то крепкого и помножено было на неуемное воображение, которым обе обладали в полной степени. Если только, конечно, они ее не разыгрывают. Ведь разыгрывали же ее поначалу все, кому не лень…


На съемках программы «Звездолет» она оказалась случайно. Во всем верная подруга Галка была виновата. Что с ней было, когда она афишу на стене Дома культуры увидела! Аж задрожала вся. «Лорка, — говорит, — это ж какая пруха привалила! Конкурс на «Звездолет» в нашем городе будет проходить. Ехать никуда не надо и бабки тратить. Вот это шанс!» Глория тогда ее почти не поняла. Какой-такой звездолет, какой шанс? Афиша изображала пятерых молодых людей с микрофонами, широко улыбающихся и вытягивающих вперед руки. Она подумала, что это какая-то группа приезжает. Оказалось, не группа. Оказалось, отбор артистов в их маленьком городке, вернее, поселке городского типа намечается. И Галка этому обстоятельству безумно обрадовалась. Она ведь, сколько Глория ее помнила, всегда артисткой хотела быть. И в прошлом году даже в Москву ездила — в театральное поступала. Да только таких Галок несколько тысяч оказалось. Провалилась подруга на каких-то там турах. Но в родные края вернулась королевой, и все рассказы только о Москве и были. Какие там клубы, а в клубах — тусовки, известные артисты запросто по улицам ходят… С одним из них, совсем молодым парнем, который в известном сериале главную роль играет, Галка даже познакомилась, и он ей много советов надавал насчет репертуара экзаменационного и в Москву на будущий год звал. «В первый раз многие пролетают, — взахлеб говорила подруга. — Зато я теперь ученая. Басню-то не Михалкова надо было читать, а Крылова. И с танцем я промахнулась. В моем амплуа — «цыганочка», а не «яблочко». Глория засомневалась насчет «цыганочки». Она вообще была не уверена, что из Галки хорошая артистка выйдет. Нет, она, конечно, симпатичная, и фигура что надо — ноги от шеи и бюст как у Памелы Андерсон, не то, что у нее, у Глории — подростковая конституция, как иногда выражалась, вздыхая, бабушка. Но ведь артист еще кое-чем должен обладать, даром, что ли, особенным, когда смотришь и глаз не отвести. А Галка была обыкновенной, ничем от прочих девчонок не отличающейся. Правда, характер пробивной. С таким характером горы свернуть можно, не то, что в театральное поступить. И уговаривать Галка умела, кого хочешь уболтать могла. Вот и ее уболтала: пойдем, да пойдем на прослушивание. «Чего ты теряешь? — почти кричала она на Глорию. — Постоишь, поглазеешь. А мне не так стремно будет, когда я твое надежное плечо рядом ощущать буду». Наверное, Глория на это и купилась. На то, что ее «подростковое» плечо лучшая подруга считает надежным. И вместе с Галкой отправилась в назначенный час в Дом культуры.

Когда они вошли в просторный холл, где вдоль стен в деревянных ящиках росли пожухлые от недостатка внимания цветоводов экзотические растения, Глория непроизвольно ахнула. Ей и в голову не могло прийти, что на прослушивание соберется столько народу. Октябрьск — поселок маленький, с населением около трех с половиной тысяч человек. Здесь же собралось, наверное, не менее четверти населения. Совсем юные школьницы и школьники — даже первоклашки, ребята постарше и множество вполне солидных субъектов. Сначала девушка подумала, что взрослые пришли со своими чадами, дабы поддержать их в нелегком испытании. Но чем больше они с Галкой толкались среди шумной, волнующейся толпы, тем больше становилось ясно: взрослые дяденьки и тетеньки тоже намереваются испытать судьбу в веселом деле шоу-бизнеса. Одна дама особенно поразила воображение Глории. Выглядела она лет на пятьдесят, а нарядилась, как девочка с не очень хорошим («неустоявшимся», как говаривала бабушка) вкусом — короткая юбка-плиссе бордового цвета, розовая кофточка с запредельным декольте, по краям которого желтели неопределенного вида цветочки. Дама была нарумянена сверх меры (Глория сразу вспомнила Марфутку из фильма «Морозко»), а тени вокруг век лежали толстым изумрудным слоем. Великовозрастная конкурсантка приплясывала, не переставая, нервно вскидывала руки и «пробовала» голос, который напоминал звук бензопилы.

Глории отчего-то стало грустно, она почувствовала жалость ко всем пришедшим, а Галка, наоборот, повеселела.

— Похоже, у нас здесь конкуренции не имеется, — бодро толкнула она Глорию в бок. — Кстати, какую песню ты собираешься исполнять?

— Галк, — мрачно буркнула Глория. — Какую-такую песню? Я же с тобой за компанию пришла, забыла ты, что ли?

— Ну да, — кивнула подруга. — Но за компанию ты обещала пройти прослушивание. Это ты забыла, о чем мы договаривались.

Глории стало неловко. Она вовсе не собиралась участвовать в прослушивании. Об этом и разговора не было. Но энергия и сила убеждения Галки была так велика, что она устыдилась и поверила — именно так они и договаривались: Глория тоже должна исполнить что-то. Она стала судорожно вспоминать песни. Какую она может спеть? Как назло, кроме оперных арий, которые любила слушать бабушка на их стареньком проигрывателе «Юность», ничего в голову не приходило. Ария Татьяны, ария Гремина, ария Кармен… Нет, вряд ли это подходило для такого рода экзамена. «Миллион алых роз»? У Глории совсем нет такого голоса и такой раскованности, как у Пугачевой. Что-нибудь из репертуара Ильи Лагутенко, которого боготворила Галка? Но в его песнях ни нот, ни гармонии совсем нету. Петь это невозможно. Из современных групп Глории нравилась «Любэ». Однако странно было бы ей исполнять «Давай за…» или «Атас». Кое-что про амплуа, то есть соответствие внешности и исполняемого материала, она все-таки понимала — Галка просветила. Под горящим и требовательным взглядом подруги и от суеты в мозгах Глория взмокла. Буквально. Ай, была не была! Классический репертуар еще никогда не производил плохого впечатления на профессиональных музыкантов. А то, что в жюри собрались профессионалы, Глория не сомневалась. Сомневалась в одном — вытянет или не вытянет арию Татьяны. Но, в конце концов, она же не претендует на выигрыш в этом конкурсе. Исполнит номер — Галка успокоится. А Глория пойдет на подготовительные курсы в педучилище. А потом — корову Багиру доить. Спасает Багира Глорию с бабушкой. Ой, как спасает материально. За ее молоком со всего Октябрьска приходят. Самое, между прочим, жирное молоко в поселке…

От мыслей о рогатой кормилице Глорию отвлек распорядитель — молодой человек в белоснежной футболке и такой же белоснежной бейсболке с аляповатым логотипом. Она присмотрелась к рисунку — ярко-красная комета на синем фоне устремляется вверх, а на хвосте кометы сидит и ножками болтает какой-то человечек. Наверное, победитель конкурса. Распорядитель торжественным и чуть сипловатым голосом выкрикнул ее фамилию и еще несколько фамилий, и девушка поняла, что назад ходу нету. Галка в который раз толкнула ее локтем в бок и потащила в зал, где проходили испытания. С ними в зал отправились еще восемь человек, в том числе и дамочка в бордовом плиссе. С удивлением Глория обнаружила, что в их «десятке» находится бывший их с Галкой одноклассник Сережка по прозвищу Ежик — нелепый, смешной мальчик с вечно торчащими во все стороны русыми волосами, оттопыренными ушами, восторженным взглядом и постоянно отвисшей нижней челюстью. Ежик с первого класса выглядел гораздо моложе своих сверстников — ну, сущее дите, бормотала бабушка, когда он встречался ей на пути где-нибудь в магазине или около почты — и был славен тем, что, даже достигнув совершеннолетия, так и не начал бриться. Впрочем, он еще кое-чем был славен. Например, длительной и безнадежной влюбленностью в Глорию…

— Ой, Еж! — воскликнула Галка, проталкиваясь к дверям, около которых отчего-то образовалась небольшая пробка. — А тебя каким ветром сюда задуло?

Ежик смутился и покраснел. И не столько от вопроса, сколько от небрежного Галкиного движения телом, в результате которого ее пышные формы выше талии впечатались в тощую грудную клетку юноши. Возможно, Галка «впечаталась» в Ежика ненамеренно, и виновато в этом было легкое столпотворение у входа в зал, но Глория почему-то была уверена в обратном. Подруга любила ставить лиц мужского пола, даже таких, как Ежик, в непростые или неловкие ситуации.

— А… — прерывисто выдохнул Ежик. — А я так… Прогуляться решил. Афишку увидел. Дай, думаю, зайду.

— Зачем?

— Ну… — Сережа-Ежик смутился окончательно. — Просто так.

— Напрасно, — наставительно заявила Галка. — Каждый должен заниматься своим делом. Ты у нас в компьютерах мастак? Вот в них и ковыряйся. А на сцене тебе делать нечего. Уж поверь моему опытному глазу.

— Ха… — тихо вымолвил Ежик, спорить с Галкой не стал, но в зал вошел вместе со всеми.

— Прибабахнутый, — проворчала подруга Глории, обиженная на то, что ее советам не вняли. — Наверняка увидел, что мы сюда направились, и увязался. Воспользовался моментом и обрадовался возможности лишний раз на тебя безнадежно повздыхать. Надеюсь, он тебе предложение еще не сделал?

Глория покраснела. Она вообще не любила обсуждать с подругой «личное». Ежик ей в качестве потенциального жениха, конечно, и в страшном сне не снился, но мальчишка он был неплохой, и язвительные подколки Галки насчет Ежиковых влюбленных, «безнадежных вздохов» ее изрядно раздражали.

— Нет, — сухо проговорила она. — И не сделает. Он видит, как я к нему отношусь.

— А как ты к нему относишься? — иронически хмыкнув, спросила Галка.

— Он мне нравится по-человечески. Не больше. И давай не будем больше все это обсуждать.

Галка презрительно сморщилась и пожала плечами. Глории иногда казалось, что подруга немного ревнует Ежика к ней. Потому что такими влюбленными глазами, как у Ежика, на Галку почему-то никто не смотрел. Хотя вокруг многие крутились и замуж безостановочно звали.

Когда претенденты на участие в шоу вошли в зал, их сразу же пригласили на сцену. Всю «десятку». Глория удивилась — она до последнего момента надеялась, что прослушивание будет индивидуальным. В одиночку не так страшно позориться. А тут все увидят, какая она неумеха — и Галка, и Ежик, и странная дама в бордовом плиссе. Об отборочной комиссии она и вовсе старалась не думать. Кто там в этой комиссии?

На этот вопрос сразу нашелся ответ.

— Ой, ой! — горячо зашептала Галка прямо ей в ухо. — Ты посмотри, кто в комиссии сидит! А-а-атпа-а-д!

Глория ничего не видела. Софиты, направленные прямо на кандидатов в «звезды», нещадно слепили глаза. И как это Галка кого-то разглядела? Вот что значит опыт актерских экзаменов!

— Сам Хаос! — Галка аж задохнулась от восторга.

— Кто? — сквозь зубы буркнула Глория.

— Хаос! Ну, Димочка Недюжев. Который в «Братве» играл Хаоса.

Глория «Братву» не смотрела. Вернее, посмотрела несколько минут первую серию и сразу же переключилась на канал «Культура». Сериалы она не могла смотреть. Ей физически становилось плохо от сериалов, что от наших, что от мексиканских — начинала кружиться голова, и хотелось куда-нибудь бежать без оглядки. Уж так вот странно был устроен ее организм. Потом она узнала из газеты «Комсомольская правда», что «Братва» — самый популярный сериал года. И портреты исполнителей главных ролей видела. Да, кажется, там был и Недюжев. Ладно, перед этим парнем не так страшно в лужу упасть. Сам-то он — не бог весть какой талант. Для того чтобы играть «братка» в «Братве», много способностей не требуется — так она понимала.

— Ой, а вон Арсен Мирзоян! — продолжала восторгаться Галина. — Самый главный съемщик клипов в столице. И Андрюша Махалов из «Большой терки» здесь! Ну, надо же! Такой занятой человек, а в нашу дыру приехал. Теперь понимаю, дело у них затеяно серьезное, раз такие люди в комиссии собрались. Не абы кого прислали.

Она хотела еще что-то сказать, но тут распорядитель звонко хлопнул в ладоши, от чего нарумяненная дама взвизгнула, подпрыгнула и нелепо взмахнула руками. Глории показалось, что сделала она это нарочно, чтобы привлечь к себе внимание. Ей это удалось: все, кто находились на сцене, нервно расхохотались, а в зале кто-то нецензурно выругался хриплым тенорком. Похоже, Махалов…

— Слушать сюда! — безо всяких преамбул и церемоний выкрикнул распорядитель, чем возмутил Глорию донельзя. — Первое испытание — пение хором. Поем всем известную песню «Бабушки, дедушки, по домам…» Надеюсь, слова знают все.

— Что это еще за песня? — испуганным шепотом поинтересовалась Глория у Галки. Она и слыхом не слыхивала про сие произведение.

Но шепот ее был услышан в зрительном зале.

— Кто не знает слов, пусть помычит! — раздался глуховатый басок. — И подвигайтесь маненько. Мы не в камерный хор отбираем. Времени у вас в обрез — проявите себя оптимально.

У Глории «дыханье сперло». Она не видела говорящего, но басок узнала. Это был Григорий Барчук, который ей очень нравился. Ему она могла простить даже съемки в сериале «Неженские дела», и сам сериал смотрела не по одному разу, вопреки своим привычкам. И тошноты не было, когда она его смотрела. Из-за него, из-за Гришеньки… Так она его про себя называла, хотя «Гришеньке» было, кажется, лет сорок. Ну и что? Когда человек тебе нравится, всегда его ласково-уменьшительно называешь. Про себя… Глория прищурилась и углядела милую сердцу лысину Барчука. Внутри что-то всколыхнулось, и ей искренне захотелось «оптимально» себя проявить.

— Какие там слова? — она толкнула Галку в бок локтем. — Быстро говори.

— «Бабушки-дедушки, по домам, внуки и внучки — на выход, — прошептала подруга. — Потанцуем во дворе, на улице дождь, в голове полный бедлам, оттянемся пацанки и пацаны…»

— Что за бред! — возмутилась Глория.

— Прикольная песня, Лорка, — не согласилась Галка. — Ее Хищник исполняет.

— Какой хищник? — поразилась Глория.

— Солист группы «Хищники» — Рома Хищник, — пояснила Галка и смолкла, потому что в динамиках раздался страшный скрежет, а затем полилась музыка. Впрочем, сказать про это «полилась» было нельзя. Обрушилась она, вот что. Глория на несколько минут оглохла. И от грохота, и от внезапного разноголосого исполнения стоящих рядом. Начали петь кто во что горазд. Она попыталась подхватить мелодию, но ей это не удалось — каждый исполнял свою, а из технически несовершенной фонограммы ни гармонии, ни нот уловить было невозможно. Да и были ли они в этой песне?

Как ни хотелось ей «показаться» Барчуку, здравый смысл оказался сильнее. Такое испытание было ей не по зубам. Глория оставила попытки попасть в такт мелодии и боком начала продвигаться к кулисе. Зато остальные участники все больше входили в раж. Особенно старалась нарумяненная дама. Ее исполнение было зрелищем поистине шокирующим. Великовозрастная конкурсантка, вероятно, была уверена, что может составить конкуренцию самой Алле Пугачевой. Вульгарной походкой великой примы времен «Арлекино» она обходила сцену по периметру, разводила руки в стороны, словно делала утреннюю зарядку, кривлялась изо всех сил и орала слова «прикольной» песни дурным фальцетом. Проблемы со слухом были у нее, как и у прочих участников сего незабываемого процесса, которые тоже старались, как могли. Длинноволосый парень в кожаной куртке и кожаных брюках, выкрикивая текст в стиле «рэп», пытался исполнить «верхний брейк», другие парни, пытаясь скрыть смущение, гоготали между строчками песни и изображали вовсе непристойные па. Галка пробилась к авансцене и почему-то заламывала руки, подобно героиням мексиканских сериалов. На Ежика больно было смотреть. Он почти не двигался и, ссутулившись, еле-еле открывал рот. Глория почти добралась до кулисы и собралась нырнуть в нее, но тут грубый голос одного из членов комиссии (Глория не разобралась, чей) остановил зрелище.

— Стоп! Макс, давайте уже перейдем к сольникам. — Фонограмма тотчас оборвалась, а исполнители, словно захлебнулись — смолкли и застыли. Лишь реактивная дама «а ля примадонна», похоже, во что бы то ни стало, решила исполнить песню до конца.

— Мы не бабушки еще, мы не дедушки!.. — орала она.

— Спасибо, милая! — гаркнул Барчук. И вполголоса выругался.

У Глории защемило сердце. Она никак не могла подумать, что ее «Гришенька» может так ругаться. А он во всеуслышание продолжал:

— Ну что ты будешь делать? В каждой дыре найдется какая-нибудь неадекватная мадам. Макс, вы что, не могли отсеять явно непригодный материал заранее? Зачем вы выпустили на сцену эту бабушку?

— Я попрошу! — взвизгнула дама.

— Нет, это я вас попрошу! — снова рявкнул Барчук. — Покиньте сцену. Считайте, что конкурс для вас закончен. И вообще — для многих тоже. Для сольного исполнения я прошу остаться двоих. Вот вы, и вы… Остальные свободны.

В смешанных чувствах Глория повернулась к кулисе. С одной стороны, она испытала огромное облегчение оттого, что для нее все закончилось. С другой, ей очень не понравилась манера Барчука. Пожалуй, это было очень сильным разочарованием…

— Куда?!! — закричал Барчук. — Я же сказал вам остаться. У вас что — медвежья болезнь? Да, да, вам говорю! Девушка в зеленом!

Глория непроизвольно оглянулась. Барчук явно что-то напутал. Не было в «десятке» девушки в зеленом. Были семь парней, Галка, разрумяненная дама и она, Глория…

— Куда, дура! — громко зашипела Галка. — Он велит тебе остаться.

Ей? Ну, да… Ведь и вправду она в зеленом. Юбка зеленая и блузка салатового цвета. Или правильнее говорить — «салатного»? Но ведь этого не может быть. Зачем Барчук ее оставляет?

— Если кто-то не понял, — провозгласил распорядитель, — остаются Глория Кошелкина и Сергей Петров. Они сейчас будут исполнять сольники. Сообщите нашему маэстро, что вы будете петь.

На сцену поднялся сухонький старичок, прошел к роялю, стоящему в углу сцены, и вопросительно посмотрел на Глорию. Глория вспомнила, что у этого рояля западали некоторые клавиши, от чего впечатление от любого концерта, проходящего в Доме культуры, бывало испорченным. «Вряд ли он сумеет саккомпанировать арию Татьяны без нот, — подумала она. — О боже! Неужели я все-таки собираюсь петь? Но как же Галка? Почему ее не попросил остаться Барчук? Все-таки он что-то перепутал».

Словно прочитав ее мысли, Галка подала голос.

— Простите, пожалуйста, а я могу исполнить соло? — медовым голосом проговорила она, обращаясь в зал. — Григорий Сергеевич, я ведь в Москве до третьего тура дошла в театральное.

— В «театральное»? — выкрикнул Барчук. — И в какое же «театральное» проходят до третьего тура такие дамочки, как вы? Уж, не Коля ли, Хоменко курс набирал? Известно, что у него страсть к пышнотелым девицам. Хорошо ума хватило на курс вас не взять. До третьего тура только полюбовался.

В комиссии рассмеялись. Грубо, как деревенские мужики на базаре. Глории стало обидно за подругу.

— А при чем здесь фигура? — звонко выкрикнула она и со злостью уставилась прямо в переносицу Барчуку, благо глаза к яркому свету стали постепенно привыкать, и насмешливое лицо «Гришеньки» ей прекрасно было видно. — Может быть, у человека талант? А вы его и проверить не хотите!

Хохот смолк. И улыбка с лица Барчука сползла.

— Талант? — растягивая гласные и слегка оттопыривая нижнюю губу, серьезно проговорил он. — Дорогая Глория Кошелкина, да будет вам известно: талант за версту виден. И сразу. А за всяких бездарей заступаться не советую. Даже если это ваши лучшие друзья. Дело это неблагодарное. И никому не нужное. Сколько раз я таких артистов жалел. Клипы с ними снимал. А потом волосы на себе рвал. Видите, все вырвал. Ни одного не осталось.

— Каждый может ошибаться, — тихо, но упрямо сказала Глория.

— Это я в курсе, — вновь совершенно серьезно сказал Барчук. — Вот про вас и этого мальчика я еще не знаю, ошибаюсь или нет. Может, у вас и слуха-то нет. Потому что я не слышал, как вы пели. Но шанс у вас с Сережей Петровым есть. И талант есть. А воплотите вы его или нет — от вас зависит. Что касается девушки с пышными формами, я могу, конечно, кое-что посоветовать. Ей не о сцене надо мечтать. А о хорошей, нормальной профессии. И о добром, непьющем муже. Если на сцену полезет, окажется во всем известном месте. Поверьте моему опыту, Глория.

Внутри у Глории в который раз все перевернулось. Любимый «Гришенька», в котором она уже тысячу раз успела разочароваться, разговаривал с ней всерьез. Прямо, как папа, когда ей было три-четыре года. Он разговаривал именно таким тоном. Грустным и серьезным. Потом папа погиб. Трагически. Под колесами дрезины. Некоторые «добрые люди» говорили, что погиб он «по пьянке». Глупости говорили. Нет, конечно, папа не был трезвенником. Но чтобы пьяным под колесами пропасть — ерунда все это. Тогда Глория была маленькая, не могла провести следствие. Но, повзрослев, стала подозревать — папа погиб не просто так. Кому-то он дорогу перешел. Знать бы кому… А мама… Мамы сроду у Глории не было. То есть, теоретически, наверное, была. Но ни папа, когда она была маленькая, ни бабушка никогда о ней ничего не говорили. Нет, бабушка, конечно, пыталась убедить внучку, что ее мама была хорошей, доброй женщиной, умершей во время родов. Но то, как она при рассказе отводила глаза, убеждало Глорию, что ее мама просто, наверное, бросила папу. И отправилась искать счастье. Во всяком случае, шестое чувство подсказывало Глории, что мама жива, но знать о дочери ничего не хочет…

— Будем петь! — вдруг решительно выкрикнул Барчук. — Сначала Сережа, потом вы, Глория. Не будем заморачиваться с аккомпанементом — я в курсе, что рояль здесь не успели настроить. Маэстро, отдыхайте. Ребята, валяйте, а капелла.

Глория знала слово «а капелла» и ужаснулась. Петь без сопровождения? А как же Сережа? У него всегда по пению тройка была…

Но Ежик неожиданно выступил вперед и ломким голоском выкрикнул:

— Я тебя никогда не забуду!

— Оч-хорошо, — кивнул Барчук, как показалось Глории, несколько разочарованно.

Сережка запел. А Глория в который раз за этот день поразилась. У Ежика оказался дивный по чистоте баритон. Господи, как он пел! Лучше Смеяна, Петкуна и Маршала. И даже лучше Караченцева. Он почти не двигался. И даже плечи не расправил. Но пение его по-настоящему брало за душу. А когда он дошел до слов «И качнутся бессмысленной высью…», у Глории слезы на глаза навернулись. Чужая, несчастная любовь, окончившаяся словами «Я тебя никогда не увижу» в исполнении Ежика достигала самых потаенных глубин души. Может быть, и ей предстоит именно такая любовь? Ой, как бы не хотелось! С другой стороны, если любовь настоящая и сильная, разве что-то имеет значение? Даже смерть…

— Лорка, ущипни меня, — раздалось над самым ухом.

— Зачем?

— Это сейчас Ежик пел? — спросила Галка.

— Угу.

— Ты уверена?

— Ты же сама видела, — вздохнула Глория. — Оказывается, Сережка у нас — талант. А никто, кроме Барчука, этот талант не прозрел.

— Да, нехило, — тоже вздохнула Галка. — Ему тоже надо было в театральное поступать. Там у мужиков конкурс значительно меньше. Хотя… ведь ему это не надо, правда? Он у нас технический гений. Зачем ему сцена? Разве что из-за тебя. Не удивлюсь, если ты сейчас тоже что-нибудь этакое выдашь.

В голосе Галки послышалась явная зависть.

— Ничего я не выдам, — недовольно проговорила Глория. — Чудес не бывает.

Она плохо помнила, что и как происходило в те три-четыре минуты, когда она пела. И что чувствовала в это время, напрочь забыла. В памяти осталось другое — пронзительные, удивленные глаза Барчука (непостижимым образом она решилась взглянуть на него по окончании выступления) и звенящая тишина вокруг, словно кто-то могущественный вдруг изъял из мира все звуки. А скорее всего, она просто оглохла на несколько минут от чрезмерного волнения. Но что бы там ни было, оказалось, что чудеса, вопреки всему, бывают. Ее и Ежика пригласили в город Санкт-Петербург для участия во втором туре прослушивания. А вот Галка… Галку было жалко. Она резко спала с лица, утратила свою обычную энергию, а на лучшую подругу посматривала с ревнивым, завистливым упреком. Глория чувствовала себя ужасно. Потому что, в отличие от подруги, в Санкт-Петербург она совсем не рвалась. Во-первых, она училась на подготовительных курсах педагогического училища и бросать их не хотела. Потому что твердо решила стать учительницей начальных классов. Ей это интересно, малышей она любит, учителя в школе говорили, что у нее призвание к этому есть. А во-вторых, на кого она бабушку оставит? Ведь бабушке даже корову трудно доить, не говоря уже о других хозяйственных хлопотах. Разве сможет бабуля дров наколоть и в поленницу сложить? А сено, а куры, а грядки с клубникой, а маленькое картофельное поле возле водокачки?… Взять все это и бросить? Взвалить на плечи пожилой женщине? Невозможно. Галка обо всем этом знала. Приходя к Глории, она то и дело переводила разговор на предстоящую поездку. Вернее, на поездку, которой не суждено осуществиться.

— Вот ведь как получается… — вкрадчиво-задумчиво начинала она. — Тебе в Питер путь открыт, но ты не можешь этим воспользоваться. Мне там делать нечего, но и здесь меня ничего не держит. Скажи, пожалуйста, что же это за непруха такая? Или кто-то там, на небесах, специально над нами измывается? А может быть, Бог вообще никакого отношения к справедливости не имеет? Нисколечко?

Глория, которая не любила кощунственных разговоров о небесах и Боге, сердито мотала головой.

— Тебе, Галка, просто не повезло в данный, конкретный момент, — отвечала она. — Жизнь на этом конкурсе не закончилась. А надо мной никто не измывается. Моя судьба давно предрешена. Жить я буду здесь, учиться, потом работать. Ни в какие артистки я не рвусь. Поэтому все нормально. Справедливо вполне…

— Как же, — бурчала подруга. — А ты точно не собираешься ехать?

— Ну, ты же знаешь, что я не могу, — теряла терпение Глория. — И не хочу.

Однажды после такого или примерно такого разговора, у Галки вдруг странно заблестели глаза. Так они у нее блестели, когда ей какая-нибудь стоящая мысль в голову приходила.

— Послушай, Лорка, — тоном заговорщика проговорила она. — А вот с билетом и с командировочными, которые тебе на счет положили, ты что собираешься делать?

— Ой, мамочка! — воскликнула Глория. — Я ведь и забыла совсем, а ты не напоминаешь. Им же письмо написать надо. И деньги с билетом отослать. Только я не знаю, какой у них адрес.

— Адрес в Интернете узнать можно, — подруга небрежно махнула рукой. — Но не в этом дело… Послушай, может… ты только не кричи раньше времени, ладно?… может, я этим билетом воспользуюсь?

— Он же именной… — растерянно ответила Глория, с ужасом понимая, что Галку теперь никакая сила не остановит, коли ее идея безумная посетила. А какая идея — кошке ясно.

— Да ну, ерунда! — воскликнула Галка. — Меня Маринка-проводница не посадит, что ли? А ревизоры, если и объявятся, то вряд ли в документ таращиться будут. Разве что на оригинал заглядятся.

— А дальше что? — упавшим тоном спросила Глория. — Мне ж за этот билет расплачиваться придется.

— Да ты не поняла! — раздраженно проговорила подруга. — Я как бы за тебя во втором туре участвовать буду. Под твоим именем.

— Хочешь сказать, что они подмены не заметят? — покачала головой Глория. — Совершенно нелепая авантюра…

— Я так не думаю, — твердо сказала Галка. — Ты знаешь, сколько людей отобрали во второй тур? Пятьсот восемьдесят. По телевизору объявляли. И это еще не конец — они сейчас по Дальнему Востоку ездят.

Убедить-то Галка ее убедила. Она вообще Глорию легко уламывала на всякие авантюры. Да только из-за этого еще хуже получилось. И для Галки, и для Глории. Ей потом Барчук рассказывал, когда на очередном кофе-брейке лишнюю порцию коньяка выпил. «Ты, девочка, не понимаешь многих тонкостей бытия, — растягивая в своей манере слова, говорил он. — Весь этот праздник жизни — сумасшедшая лотерея с одним выигрышным билетом… в один конец, хе… Но ты билета не тащила. Поэтому выиграть не могла по определению. А знаешь, как вышло? Если бы ты меня не задела своим отказом, я бы на принцип не попер. И за тебя в жюри не бился бы. И сидела бы ты спокойно в своей деревне — детей учила арифметике и корову доила».

А и правда, не хорошо все так вышло. Глория билет и пропуск на прослушивание Галке отдала, и та в Петербург, конечно, с радостью поехала. А у Барчука память хорошая оказалась. Он и Галку вспомнил, и Глорию. И очень удивился, когда вместо Глории ее подругу увидел. А потом разъярился так, что прослушивание пришлось прекратить. А на втором туре еще и съемки должны были начаться, так и съемки отменили. Потому что разъяренный ведущий, а Барчук именно эту роль в проекте исполняет, никак для такого ответственного дела не годился. Страшен Григорий в гневе и некрасив. Ну это бы ладно, гнев Барчука они с Галкой пережили бы, конечно. Тем более, что гнев этот только на Галку и вылился, а она девушка достаточно толстокожая. Но ведь Барчук не успокоился. Он ведь в Октябрьск отправился. За Глорией…


— Ты чего плетешься, как мертвая? — голос Пампушки отвлек Глорию от воспоминаний.

— Тьфу на тебя! — испуганно выкрикнула Ласточкина. — Не надо про мертвых.

— Отчего же? — язвительно поинтересовалась Глория. — Ведь к мертвому идем. Тематика подходящая.

— Тихо вы! — прикрикнула на них Пампушка. — Когда поднимемся на крышу, рты вообще на замок. Они шума боятся.

— Кто? — усмехнулась Глория.

— Ну… эти… — смутилась Пампушка. — Неживые.

— У тебя большой опыт по общению с ними? — не унималась Глория.

— Отстань, — отмахнулась Пампушка. — Это все знают. Посмотри любой ужастик.

— Ужастики — не мой конек, — сказала Глория. — Я больше классику люблю. И не смотреть, а читать.

— Однобокая ты, — пожалела Глорию Пампушка. — Тогда молчи и меня слушайся. Сама первая с ним не заговаривай. Если он о чем-нибудь спросит, отвечай, не бойся. И главное, не старайся его щупать — они этого не любят.

— Если она его живого не щупала, с какой стати она его неживого станет щупать? — озадаченно спросила Ласточкина.

— Нюся, — раздраженно проговорила Пампушка. — У тебя одни пошлости на уме. Ты тоже однобокая. Я говорила о том, что Глории, возможно, захочется проверить — настоящий он или нет. С помощью, как его… осязания. Так вот этого ни в коем случае делать не следует.

— А… — протянула Ласточкина. — А почему?

— Рассыплется и больше не появится. И черта с два мы что-нибудь узнаем.

— А что мы должны у него узнать? — никак не могла вникнуть в замысел Пампушки Ласточкина.

— Прежде всего, мы должны узнать, кто и за что его убил, — твердо сказала Пампушка. — Если это маньяк, и он находится среди нас, то нам всем следует делать ноги отсюда. Если же у Венички были какие-то проблемы с криминальными авторитетами, то мы сможем спать спокойно. Нас это, значит, никаким боком не касается. Поняла, Глория? Твоя задача выяснить именно это.

Глория с сомнением покачала головой.

— Даже если допустить, что вы его действительно видели и разговаривали с ним, даже если допустить, что он захочет со мной разговаривать, вряд ли он сможет сказать, кто его убил, — сказала она.

— Не поняла, — Пампушка, приоткрывшая было дверь на площадку, обернулась и застыла в оцепенении. — Почему не сможет сказать?

— Потому что он не видел, кто его убил, — сказала Глория.

— Не поняла, — повторила Пампушка.

— Ну, как же, — вздохнула Глория. — Он сидел спиной к дверям. Убийца вошел и выстрелил ему в затылок.

— Откуда ты знаешь? — Пампушка и вовсе оторопела.

— Ну пуля-то была в затылке, — терпеливо объяснила Глория. — Если бы он обернулся, пулевое отверстие было бы в другом месте.

— А говоришь, только классику читаешь, — сказала Ласточкина. — А рассуждаешь, как менты из сериала.

— Не смотрю я сериалов, — скривилась Глория. — Почти не смотрю… Это просто обыкновенная логика, Аня.

— Возможно, — упрямо проговорила Пампушка. — А откуда ты знаешь про пулю, то есть про отверстие? Тебя вроде там не было. А менты насчет этого не распространялись.

— Так Ежик сказал, — ответила Глория. — Он-то ведь видел, когда обнаружил… э… труп. И как Веня сидел, и рану кровавую.

— Ага! — торжествующе воскликнула Пампушка. — Ежик сказал! Его словам можно верить, если он туда случайно зашел и обнаружил уже труп, как утверждает. Но ведь менты его самого подозревают. А он вводит в заблуждение тебя.

— А зачем ему врать? — возразила Глория. — Даже если он и убил, что совершенно исключается, какая разница, куда угодила пуля?

— Ну… — Пампушка не нашлась с ответом. — Ну, все равно. Даже если Молочник никого не видел, он наверняка знает, кто хотел его убить.

— Вряд ли, — сказала Глория. — Ничто не указывало на то, что у него есть такие враги.

— Если он тебе этого не говорил при жизни, это не означает, что у него не было врагов, — сказала Пампушка. — Ладно, девчонки, еттитская сила с нами. Вперед! — и открыла дверь на крышу.

Глория поежилась, запахнула куртку и ступила на открытую площадку. И ахнула, забыв обо всем на свете. Ночное небо было сплошь усыпано звездами. Такое количество звезд она не видела, пожалуй, никогда. Хотя в Октябрьске ночи тоже звездные, особенно в августе.

— Какая красота! — не удержалась она от восклицания. — Ой, девочки, а ведь на звезды можно в телескоп посмотреть. Давайте, а?

— Нет, Лорка, ты все-таки ненормальная, — зашипела Пампушка. — Мы сюда не на звезды пришли любоваться.

Она встала на цыпочки и, жестами призывая приятельниц следовать за ней, направилась к дальнему углу площадки, где на высоком шесте вяло трепыхалось огромное полотнище с эмблемой шоу «Звездолет». Глория подумала, что грохот от шагов Пампушки мог, пожалуй, перебудить весь пансионат. «Надо же, — сказала она себе, — столько заниматься сценическим движением, подиумным шагом и прочими премудростями и ни на йоту не продвинуться. Впрочем, Алла Пугачева тоже безбожно косолапит. Но ей простительно. А Пампушке?»

Они подошли к будке, возле которой стояла небольшая скамеечка. Вокруг валялись обертки от чипсов и сухариков и несколько смятых банок из-под пива и джин-тоника. Пампушка плюхнулась на скамейку и предложила девушкам последовать ее примеру.

— Ну все, — довольно, но вместе с тем возбужденно произнесла она. — Теперь осталось только ждать.

— Надо было пива с собой взять, — спохватилась Ласточкина. — И сухариков.

— В прошлый раз вы тоже пиво пили? — тоном классной дамы поинтересовалась Глория.

— Нет, — ответила Ласточкина. — В прошлый раз мы как раз на звезды пришли полюбоваться. В телескоп. Но не дошли. Он как раз около него и появился.

Глория непроизвольно повернула голову в центр площадки, где стояла внушительная оптическая конструкция, вероятно, позаимствованная организаторами проекта из самой Пулковской обсерватории. Телескоп был визуальным брендом проекта, перед каждой передачей в эфире демонстрировали, как в телескоп глядел Барчук и иронично вглядывался в звездное небо. Якобы новую звезду искал. Даже Глории, неискушенной в тонкостях телевизионного искусства, было понятно, что с фантазией у сочинителей такой заставки было плоховато.

— И долго надо ждать? — недовольно спросила она.

— Прошлый раз он ровно в полночь появился, — произнесла драматическим шепотом Пампушка.

— Да-а? — Глория усмехнулась. — Ты настолько держала себя в руках, что сумела посмотреть на часы в момент появления привидения?

— Тише ты… не обзывай его! — испуганно проговорила Пампушка. — Ни на какие часы я не смотрела. У кого-то окно было открыто — «Европу-плюс» на полную мощь слушали. Там и сказали: на часах в студии полночь.

Глория взглянула на подаренные бабушкой часы.

— Без двух минут, — скептически возвестила она. — Ждать осталось всего ничего.

— Ага… — голос Пампушки внезапно сел, и Глория вдруг сразу поверила: уж что-то, но это точно не розыгрыш. Пампушка была невеликая актриса — так волнение не сыграешь. А Ласточкина — та и вовсе вцепилась когтями Глории в запястье. Странно, но их волнение постепенно стало передаваться и ей. Она во все глаза стала смотреть, нет, не на телескоп, а на его тень, ярко очерченную в свете лунного сияния.

Через несколько секунд она почувствовала, что от напряженного вглядывания у нее стало темнеть в глазах. А потом поняла, что это не у нее в глазах темнеет, а луна за облако уходит. Вернее, облако луну накрывает.

— Ой… — пискнула рядом Пампушка, а Ласточкина еще сильнее сжала запястье Глории.

И сразу же после этого «ой» по крыше загрохотали шаги…

2

«Речь шла о просьбе. В чем она?»

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 2

Григорий Барчук в проекте участвовать не собирался. Ни за какие деньги. Он так и сказал генеральному продюсеру канала Демьяну Джиге: «Я в этот отстой даже за миллион баксов не пойду». Джига удивился несказанно. Обычно Барчук хватался за такого рода предложения за вполне скромные гонорары — любил он с молодыми дарованиями общаться, особенно с дарованиями женского пола.

— Че случилось, Гриш? — озабоченно спросил он. — Ты, часом, не захворал?

— Послушай, Дема! — с несвойственным ему пафосом проговорил Барчук, чем тоже, конечно, поразил Джигу. — Неужели ты не видишь, что все эти «звездные заводы» и «народные кумиры» — вчерашний день тиви? Тебе ли не знать, что рейтинги на самом деле у них нулевые, и только благодаря таким пройдохам, как ты, рекламодатели полагают, что эти передачи смотрят миллионы. Но, что бы там ни утверждали заинтересованные лица, идиотов, желающих посмотреть на себе подобных, у нас в стране все-таки значительно меньше. Поэтому я не вижу смысла перекупать у хозяев «Звездного завода» лицензию, которые ее только потому и продают, что понимают истинное положение вещей. Как говорят у нас в Хохляндии: «На тебе, небоже, что нам негоже».

— На тебе, боже… — неуверенно поправил Демьян.

— Та ни, — улыбнулся Барчук. — Ты заблуждаешься, как и основная масса народа, переделавшая поговорку на совершенно бессмысленный манер. «Небоже» — по-украински племянник. «На тебе, бедный племяш, что мы все равно выкидывать собираемся», — таков смысл поговорочки. В русском варианте это звучит попроще: «Лучше в вас, чем в таз». А предлагать Богу, что нам не нужно, такого кощунства ни одна поговорка не допустит.

— А… — протянул Демьян, ошарашенный и просветительским напором Барчука, и его негативным отношением к выгодному, в общем-то, проекту. — И… чего?…

— Ничаво, — улыбнулся Григорий. — Запретить тебе делать покупку я не могу — не моего актерского ума это дело. Но участвовать в заведомо провальном предприятии не хочу. Даже у проституток есть свой кодекс чести. Актеры, конечно, тоже в какой-то мере проститутки. Но почему ты думаешь, что я готов опуститься ниже принципов этих милых девочек?

— Ну ты, Гриша, даешь, — Джига покачал головой. — С тобой определенно что-то не того… Наверное, съел что-нибудь. Хотя… Ты можешь позволить себе повыпендриваться. А что прикажешь делать мне, бедному продюсеру, целиком зависящему от массы факторов, в том числе и оттого, в духе сегодня Гриша Барчук или нет? Да будет тебе известно, я покупаю проект под тебя. Ты его вытянешь. И смотреть нашу программу будут миллионы. И вовсе не идиотов, как ты говоришь. «Звездный завод» — дерьмо. А мы сделаем конфетку. Я покупаю лицензию с правом вносить в проект поправки. Первая поправка — это ты: умный, ироничный интеллектуал с настоящим мужским началом и безупречным вкусом, в которого влюблено все женское население нашей необъятной родины.

— Я на лесть не клюю, — быстро вставил свое слово Барчук.

— Все клюют, — отмахнулся Джига и продолжал: — Вторая поправка — снимаем под Петербургом силами питерского филиала. Там ребята не такие раскормленные, а посему мозги жиром у них не заплыли. Одним словом, творческие натуры. Одна Марфинька Король чего стоит. Баба — зверь, новые фишки продуцирует со скоростью десять штук в секунду. Я ее в Москву звал, она отказалась — и хорошо. У нас она испортилась бы. Увидела бы, что ее идеи здесь никому не нужны и превратилась бы в очередную самодовольную телематрону. А в так называемой северной столице фишки рожать еще почему-то считается хорошим профессиональным тоном. Хотя за них и не платит никто. Так вот — все остальные поправки предложила она. Уже по существу. Поверь, Гриша, шоу будет что надо!

— Ты хочешь снимать эту лабуду в провинции? — смешно сморщил нос Барчук. — Это не я, это ты чего-то съел. Рейтинг будет не просто нулевым, он в минус пойдет. А через несколько месяцев после провала никто и не вспомнит, кто такой Дема Джига. Хочешь завязать с карьерой, так и скажи. На покой захотелось, газоны выращивать и кабачки с капустой? Что же… Ты можешь себе это позволить, бедный продюсер.

Дема Джига тоже сморщил нос и с любовью посмотрел на лучшего друга, однокашника, однокурсника, коллегу Гришку Барчука. Дети известных родителей-режиссеров великой советской эпохи, они вместе учились сначала в одной из элитных московских школ, затем во ВГИКе, затем вместе осваивали новое искусство клип-мейкерства. Затем профессиональные пути их разошлись — Дема обнаружил в себе талант делать деньги из денег на ниве шоу-бизнеса, Гриша потерял интерес к режиссуре, но стал активно сниматься сам, однако мальчишеская дружба не ослабла. Дема в любом проекте не обходился без Барчука, а Григорий со своими родственными и прочими связями выводил Дему на нужных людей, чтобы бизнес друга не хирел. В общем, они прекрасно понимали друг друга.

— Кабачки, капустка… — мечтательно протянул Джига. — Да, об этом стоит подумать. У матери на фазенде, знаешь, какие кабачки зреют? На заднем сиденье «Навигатора» не помещаются. Баба влежку помещается, а кабачок нет. Прикинь, а?

— Прикидываю, — Барчук сделал вид, что задумался. Знал, что задумчивый вид ему чрезвычайно шел. — Там неподалеку атомной станции не наблюдается? Или какого-нибудь уранового заводика?

— Не наблюдается! — недовольно фыркнул Демьян. — Зато там неподалеку наблюдается поле, где совхозные коровки пасутся. Навозу куча. А матушка не ленится свои грядки обильно удобрять натуральным продуктом.

— Навоз — это сила, — согласился Барчук. — Мне дед в детстве, когда я у него летом на выпасе обитался, об этом все уши прожужжал. Знаешь, че говорил? Нашу родину хрен кто завоюет, пока у нее навозу в достатке. Не нефти, заметь, не леса, а навозу. Может, он прав был?

— Возможно, — бодро кивнул Джига, делая вид, что согласен с мнением Гришиного дедушки. — Вполне возможно. Мир спасет красота, любовь и навоз. Да, так. Точно. Зря экологи еще программу навозную не продвигают. Очень зря. Надо бы заняться на досуге.

— Займись, — усмехнулся Барчук. — Это беспроигрышная перспектива. Не то, что твои «звездные войны».

Демьян помрачнел, но понял, что именно сейчас Гришку можно будет взять тепленьким. Уж если он о навозе столь мечтательным тоном заговорил, то дело, кажется, сдвинулось. Дружба, воспоминания, патриотические мотивы всегда действовали на Барчука чудодейственно… и в пользу бизнеса Джиги.

— Гриш, ради друга, а? — моляще проговорил он. — Ради спасения мира и процветания родины. Ну не хочешь такими категориями мыслить, не надо — иначе скажу: ради спасения и процветания твоего друга Демы Джиги.

— Ради спасения родины и Демы навоз кидать? — рассмеялся Григорий. — А что, не обижайся, твой проект — чистый навоз. Черт его знает, глядишь, чего и вырастет. Ладно, я еще, может, подумаю. Но учти — раньше июня я ни к чему подключаться не смогу. «Антибаба-2» пошла в производство. Съемки каждый день, очень плотный график…

— Антибаба? — хохотнул Джига. — Это вы так «Неженские дела» переиначили? Оригинально… За гонорар не беспокойся. По ведомости плачу твою обычную таксу. Но! Прибыль с проекта делим по-братски. У меня еще один партнер имеется, так что, примерно третья часть — твоя.

— И долги тоже делим на троих? — поднял брови Барчук.

— Обижаешь! — воскликнул Демьян. — Во-первых, сплюнь, долгов не будет. А во-вторых, не дай бог, но минус я на тебя никогда не повешу. Сегодня же командировку в Питер тебе оформлю, чтобы ты с Марфой Король познакомился. Она в проекте и главный продюсер, и сценарист, и тренерша по актерскому мастерству. В общем, баба — на все руки от скуки.

— Проблемы с мужчинами? — насторожился Барчук.

— Прям! — расхохотался Демьян. — Эта милая женщина не пропускает ничего, что хоть что-то напоминает мужскую особь. Знаешь, как она с мужчинами здоровается? Ладно, потом узнаешь, когда познакомишься. Кроме того, у нее супруг имеется. Правда, на взгляд многих, хлипковат он для такой красавицы. Зато, говорят, неплохой поэт. Может, именно этим и сердце ее завоевал когда-то. Кстати, естественно, все тексты для проекта — его творение. Это еще одна из поправок. Песенки пишет клевые, честное слово! Таких текстовок поискать! Да ты слышал, наверное, их Зон поет, Агутин с Почему[1].

— На одних текстовках не вылезешь, — проворчал Барчук, но, заинтригованный, назавтра отправился в Питер. Очень ему стало интересно, как Марфа Король с мужчинами здоровается. Ну, и не только это его интересовало, конечно. Еще он хотел выяснить, действительно ли с этой особой можно кашу хорошую сварить, или Дема ее попусту нахваливает.

При встрече Марфа поздоровалась довольно-таки заурядно, «по-товарищески» — потрясла Григория за кисть. Правда, черти в ее глазах плясали, что Барчуку весьма понравилось. Он вообще обожал таких женщин — с чертями. Но и потом, когда они сблизились настолько, насколько могут сблизиться мужчина и женщина, она здоровалась, как все нормальные люди — Дема, как всегда, немного приукрасил действительность. Первая их беседа прошла в крошечной кафешке на Васильевском острове, где варили настоящий кофе и барменши были вежливы и слегка печальны. За что Барчук и любил Питер, так за это — за кафешки, в которых можно заказать только кофе, и никто не посмотрит на тебя, как на идиота, за вежливость и легкую грусть обслуживающего персонала. В Москве ничего такого и в помине нет — настоящего кофе без нагрузки выпить совершенно негде.

Марфа Король поразила его воображение сразу и бесповоротно. Вообще-то Григорию не требовалось ни повода, ни усилий, чтобы увлечься женщиной. С юношеских лет он понял одну простую истину: в жизни нет ничего более привлекательного, чем прекрасные создания из разряда слабой половины человечества. С опытом пришло понимание: не бывает неинтересных, непривлекательных женщин, в каждой можно найти ту неповторимую изюминку, благодаря которой сердце начинает биться в учащенном ритме, плечи распрямляются, интеллектуальные способности мобилизуются, чувство юмора активизируется. И, может быть, именно по этой причине семейная жизнь Гриши никак не желала складываться. Он был женат несколько раз, и каждый раз думал, что нашел ту единственную и неповторимую, ту, с которой проживет долго и счастливо, а возможно, и умрет с ней в один день, но оказывалось, что счастливой «находкой» дело ограничиться никак не могло. На горизонте судьбы появлялись все новые и новые прекрасные особы, и пройти мимо ему не представлялось возможным. «Единственные» злились, закатывали скандалы, делили имущество и счета в банках. Но Барчук не мог ничего с собой поделать. Зачастую он терял последние средства, но смириться с правилами современной европейской этики, проповедующей моногамность, никак не мог. В итоге пятеро сыновей Григория, старшему из которых шел двадцатый, младшему — третий, росли и воспитывались в унизительном статусе «безотцовщины» или «пасынковщины», хотя нужды не знали, а бывшие жены с удовольствием давали интервью корреспондентам газет-сплетниц — «Московского комсомольца» и «Комсомольской правды» — о том, как любил их Гриша (в самых ярких интимных подробностях) и о том, как он потом их бросал (в лучших традициях программ «Большая терка» и «Ваш семейный консультант»). После четвертого развода Григорий Барчук понял еще одну простую истину: если любишь всех женщин сразу, не торопись связывать себя узами Гименея. Но для осознания этого простого правила требовалось прожить на свете сорок лет.

Первых секунд общения с Марфой оказалось достаточно, чтобы в очередной раз потерять рассудок. Не требовалось ни часов, ни минут, чтобы отыскать в ней изюминку. Она была сплошной изюм. Барчук про себя так ее и обозвал сразу: «булочка с изюмом». Пусть не очень изящное определение. Но для Григория оно было верхом похвалы. Огромные кошачьи глаза Марфы то сверкали обжигающим огнем, то обволакивали собеседника ласковым теплом, то стреляли в упор, сродни тонкому лазерному лучу. Чувственные, слегка полноватые губы манили, насмехались, давали надежду. Изящная пластика пантеры говорила об уверенности и властности. А манера держать голову чуть на бок — об интересе к жизни и, возможно, об умении уступать и подчиняться в некоторых ситуациях. Низкий грудной голос завораживал и пробуждал одновременно. И разговаривать с ней было интересно. Она была умна, обладала изрядным чувством юмора, умела слушать и умела убеждать. Она оказалась не только приятной во всех отношениях женщиной, но и потрясающей профессионалкой, причем, совершенно не испорченной конъюнктурными заморочками телебизнеса. А профессионалов Барчук ценил высоко. Независимо от пола.

— И в чем твое ноу-хау? — поинтересовался Барчук после необязательного, светского трепа, после того, как понял, что пропал в омуте темно-зеленых глаз, и после третьей чашки кофе, когда она сообщила, что их проект будет сильно отличаться от себе подобных.

— Никакого ноу-хау, Григорий, — усмехнулась она и непринужденно потянулась. — Я вообще ничего не придумываю, только Джиге об этом не нужно говорить. Все старо, как мир. Или как любили говорить раньше: все новое — это хорошо забытое старое. Сейчас это выражение не модно, потому что за «новое» иногда платят. А если новое — это старое, то за что платить?

— И что нового ты придумала из старого? — ухмыльнулся Барчук, изо всех сил стараясь скрыть, что любуется ею. — Ты пойми, я любопытствую не праздно, мне решать надо — участвовать в вашей бодяге или нет.

— Я понимаю, — серьезно ответила она. — Но участвовать ты в проекте будешь, чего бы мне это ни стоило. Я Демьяну так и сказала: «Не будет Барчука, не будет программы. Или будет, но без моего участия». Удивительно, но не было случая, чтобы он не пошел мне навстречу. Так и на этот раз.

— Значитца, это твоих рук дело… — протянул Барчук, прилежно изображая невозмутимость, но внутри у него все перевернулось. Оказывается, его выбрала она, а вовсе не Демьян, и выбрала заранее. Но требовалось держать марку, и он сказал: — Я в курсе, что многие леди от меня без ума. Неужели и ты из их числа?

— Ага, — усмехнулась Марфа. — Как-то увидела тебя в телевизоре и подумала: как так, такой мужик и еще не в моей коллекции. Не хочу тебя обижать, но я тебя на экране совсем недавно обнаружила. Ну, слышала, конечно, что есть такой Гриша Барчук — сын великого Барчука. Но встречаться нам не приходилось. А то давно познакомилась бы.

— Да я, в общем, и не так давно на экране, — слукавил Барчук, почему-то не обидевшись на Марфу ни за «сына», ни за то, что она его недавно на экране увидела, хотя мелькал он и в кино, и на телевидении с двенадцатилетнего возраста. — А большая у тебя коллекция?

— Не очень, — вздохнула она, вроде бы грустно, но в глазах заплясали черти.

Барчук приосанился и совершенно позабыл, что в отношениях с женским полом привык быть первым и единственным.

— Ты сделала правильный выбор, — гордо сказал он. — Только слово «коллекция» повергает меня в недоумение. Оно что значит? Ты мужиков, как бабочек, на булавку накалываешь? Или, как жеребцов, в стойле держишь, а потом выбираешь, на ком кататься?

— В стойле не держу — хлопотно и накладно, на ком кататься, выбираю, — улыбнулась Марфа, обжигая Барчука пронзительным взглядом. — А на самом деле про коллекцию не я придумала. Это все твой Джига. Ему очень нравится распространять про меня всякие экстравагантные нелепицы. Вплоть до того, что у меня чуть ли не мужской гарем. Это при живом-то муже. А ведь честно говоря, мне даже гостей принимать некогда. Ты мне не для коллекции нужен, Григорий. Хотя врать не буду — ты мне нравишься. Но если говорить о деле, я уверена, что с твоим участием проект серьезно выиграет. Я уже вижу тебя в кадре, знаю, какие комментарии ты будешь давать в эфире. Твою обычную пошловато-развязную манеру, которую до сих пор так любили эксплуатировать, мы уберем. Ты ведь умный и интеллигентный человек. Вот и проявишь себя таким, каков ты есть.

— А… — Барчук хотел придать своему лицу независимый вид, но понял, что это у него получилось плохо. Ни с того, ни с сего оробел Гриша, почувствовал себя бабочкой, наколотой на булавку, а вовсе не жеребцом элитных кровей, коим до сих пор себя считал. — А… Давай тогда поговорим про дело. Я как профи должен знать, в чем будет фишка твоего шоу. Ну, кроме меня, конечно, — умного и интеллигентного.

— Кроме тебя, три фишки, — выпалила она с готовностью и непостижимым образом превратилась из властной, обворожительной особы в девочку-отличницу, которая рада случаю ответить на трудный вопрос учителя. Потом такие резкие метаморфозы поражали Григория несказанно. — Три кита, на которых мир стоит. И искусство. В том числе, и телевизионное. Любовь, борьба, творчество.

— Мгм… — Барчук сделал умное лицо. — Ну да, ну да, конечно. Но хотелось бы знать о конкретном воплощении этих фундаментальных категорий.

— Знаешь, я училась телевизионному делу у старых волков, — сказала она слегка мечтательно. — У тех, кто только начинал делать питерское телевидение. Они так нам говорили: телевидение отличается от прочих искусств тем, что позволяет видеть человека близко-близко, на телеэкране становятся видны малейшие нюансы человеческого поведения, которые не может описать литература, которые не увидишь на кинопленке или художественном полотне. В телевизоре мы можем увидеть любовь или ненависть во всех подробностях и открыть для себя неведомый нам доселе мир человеческой души. И только это интересно. Но мы должны показывать человека с любовью, а не равнодушно фиксируя тот или иной душевный жест. Даже когда мы снимаем страдание, мы должны любить страдающего. Чтобы зритель его тоже полюбил. Это первая, как ты выражаешься, фишка. Вторая фишка — борьба, драма. Они рождают действие. Иначе никакого интереса у зрителя не появится. Борьба бывает разная. Борьба за что-то, борьба с самим собой, борьба между моралью и желанием, ну и прочее. Это мы тоже должны показать подробно, в красках. А третья фишка — мы должны создать такие условия на съемках, чтобы и у участников программы, и у создателей, и у зрителей возникло искреннее желание творить. Потому что способность творить отличает человека от прочих тварей земных. Я тебе сейчас излагаю банальные истины, но у наших предшественников, которые продают нам права, ничего такого и в помине нет. Им вообще неинтересны люди, которых они снимают. От этого впечатление полного пофигизма и халтуры. А если тем, кто снимает, пофигу, то и зрителю в итоге тоже пофигу. Он тогда рекламу с большим интересом начинает смотреть, чем сам телевизионный продукт. Иногда я думаю, может быть, многие мои коллеги состоят в заговоре с рекламщиками? Делают полное фуфло, чтобы на его фоне реклама произведением искусства казалась?

— Ты очень умная, Марфа, — серьезно сказал Барчук. — По поводу рекламщиков здорово придумала. Но ты все-таки ушла от ответа. Я просил совсем конкретику — кто, когда, в каком месте и что.

Марфа доброжелательно, безо всяких подтекстов, торжества и пронзительных взглядов, улыбнулась, извлекла из своего дипломата папку и протянула Григорию.

— Здесь все изложено, — сказала она. — Подробно: как должны проходить занятия, в какие ситуации мы ставим участников, и какие роли они должны исполнять.

— Роли? — переспросил Барчук.

— Конечно. Хороший спектакль не может обойтись без традиционных персонажей: героя, героини, злодея, сиротки… Впрочем, зачем я тебе это объясняю? Ты ведь и сам режиссер.

— Так… — пробормотал Барчук, перелистывая страницы в папке. — Пьесу, я смотрю, ты написала прямо шекспировскую. Тут и борьба титанов, и интриги мелких злодеек, и страдания юной Золушки. Но насчет ролей я что-то не улавливаю, прости за тупость. Злодея и сиротку мы на кастинге будем выискивать? Или ты им слова раздашь и поступки заставишь ролевые совершать по сценарию?

— Узнаю грубый московский подход, — хмыкнула Марфа. — Учти на будущее — тугодумов не терплю и глупость не прощаю. А если не то и не другое? Пошевели мозгами.

Барчук мозгами старательно пошевелил. Очень не хотелось в глазах Марфы упасть.

— Есть третий вариант, — не без самодовольства проговорил он. — Психологическая обработка. Или, упаси Боже, кодирование. Но ведь это возни сколько. И кто будет этим заниматься?

— Зато и результат будет, — с жаром произнесла Марфа, не отвергнув слова Григория о кодировании. — А заниматься этим буду я сама. Лично. Я Демьяна предупредила, чтобы со сроками он меня не гнал.

— И он, как всегда, пошел тебе навстречу, — усмехнулся Григорий.

— А куда ему деваться? — улыбнулась Марфа, а ее глаза сверкнули хищным блеском.

Тогда Григорий подумал, что если она имеет власть над самим Демой Джигой, то ему, Грише, в отношениях с этой женщиной, если и уготована какая-то роль, то роль мальчика на побегушках, этакого мальчика-с-пальчика. И внутри у Барчука все взбунтовалось. «Ну нет, миледи, плясать под вашу дудку мы не будем», — подумал он, окончательного ответа об участии в проекте не дал, уехал в Москву, потом — на съемки, и постоянно увиливал от подписания контракта, который Джига посылал ему с курьерами, а потом стал привозить лично. Но о Марфе он думал все больше и больше, понимая, что долго «держать характер» не сможет. Во время очередного визита к Григорию Демьян взъярился.

— Послушай, Гриша, что тебя не устраивает в этой работе? Денег мало? Так я тебе уже говорил о доле. Она, как ты понимаешь, не маленькая — будет на что отпрыскам новые машинки покупать. Компания не устраивает? Так ведь самая лучшая компания на канале этим заниматься будет. У меня даже в Москве таких профессионалов нету. Чего тебе надобно, старче?

— Некогда мне, — в очередной раз «заупрямился» Барчук. — И неинтересно.

— Черт возьми! — закричал Джига. — Ты что, с Марфой Король во взглядах на жизнь не сошелся? Какого рожна тебе надо? Чего ты хочешь?

— Ничего не хочу, — упрямо проговорил Григорий, и Демьян хлопнул дверью.

А вскоре после этого разговора в его московской квартире появилась Марфа. Она вошла в его дом мягкой походкой, заглянула ему в глаза покорным, умоляющим и зовущим взором, и… Григорий, очертя голову, провалился в омут. Хотя тогда ему еще продолжало казаться, что он сможет подчинить ее себе. Сможет сохранить ту позицию, которая присуща мужчине по отношению к женщине. И сдался. Подписал контракт на следующий же день. А Марфа… Ах, какая она была разная — Марфа! «Я не люблю своего мужа, — говорила она. — И он давно меня не любит. Мы давно живем отдельной друг от друга жизнью», — говорила она. Но Гриша видел, как она смотрела на своего супруга. В этих взглядах была любовь, которую ни с чем не перепутаешь. На Барчука она так не смотрела. Робость, покорность, мольба, которые она иногда демонстрировала перед ним — все это было не более, чем игрой в ее спектакле, где она была и автором, и режиссером, и исполнительницей главной роли. Остальным были уготованы роли статистов. В том числе и Григорию. Он понял это, но изменить ничего уже не мог. Он пропадал, если не видел ее больше двух часов, а если она вдруг сообщала, что намеревается провести ночь «по ее прямому назначению», то есть — выспаться в одиночестве, он умирал. Почти буквально — с сердечными каплями, транквилизаторами и снотворными. Он пытался призвать на помощь здравый смысл и вспомнить свои прежние принципы: в отношениях с женщинами — легкость, легкость и еще раз легкость. Но с Марфой легких отношений не получалось. На данном этапе жизни она стала для него «единственной». Околдовала, как ведьмачка какая-то.

За два месяца общения с ней Гриша Барчук измучился несказанно, похудел, посерел, приобрел синдром депрессивного психоза. Всерьез подумывал о «лекарстве от любви», поглядывая на молоденьких «звездочек». Но пойти на разрыв не хватало сил. А после гибели Вениамина Молочника — супруга Марфы — он и вовсе запутался. Последние дни показали, что Марфу не могут выбить из колеи самые страшные события и потери. Это было классно. Достойно уважения или восхищения. И страшно одновременно.

За свои сорок лет Григорий повидал многих друзей и приятелей, потерявших близких. По-разному они переживали свое горе. Кто-то плакал неделями, кто-то сдерживал слезы, но чернел и худел в мгновение ока. У кого-то явно съезжала крыша. Кто-то замыкался. Кто-то шел в загул. Но чувства этих несчастных, как бы тщательно они их ни скрывали, как говорят некоторые грамотеи, имели место быть! А вот насчет скорбных чувств Марфы Король Барчук серьезно сомневался. Когда она узнала, что ее любимого супруга нашли в его кабинете с простреленной головой, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она даже не изменила направления движения: как шла куда-то, кажется, в монтажку, так и продолжала идти. Он, было, подумал, что это просто шок. Но и потом ничто не говорило о том, что она хоть как-то переживает случившееся. Более того, она запустила «криминальный сюжет» в эфир — с подробными комментариями сотрудников правоохранительных органов и участников проекта. А ведь Веня Молочник ей, действительно, был очень дорог, и любила она его по-настоящему — это было видно невооруженным глазом. И при этом ничто не дрогнуло у нее не только на лице в момент известия, но и в душе — это Григорий тоже видел. «Непостижимая женщина, — думал он. — Многие умеют прятать свои чувства. Но так, как она — это что-то из ряда вон выходящее… Может быть, у нее вообще отсутствует душа? Но это не так. Душа у нее есть, и есть в этой душе место нежности. Может быть, она искренне исповедует философию стоиков? Или кто там говорил, что смерти не нужно бояться, потому что, когда она приходит, нас уже нет? Эпикурейцы? Допустим, она не расстраивается от утраты, думая, что ее Веничка попал в рай и ему там хорошо. Но использовать смерть любимого для дальнейшего развития сюжета спектакля? Ведь это уже кощунство, этого ни один из существующих богов не простит. Или она ни во что и ни в кого не верит, а только в себя? Непостижимо…»

Так рассуждал Барчук, спускаясь к заливу по освещенной лунным светом гравиевой дорожке. Он собирался немного прогуляться, чтобы хоть немного снять напряжение от дневных праведных трудов и мучительных душевных переживаний, а если вода окажется теплой, то и порадовать тело ласками ленивых волн. «Море», как называла Финский залив одна из участниц шоу, было спокойным, и волны, действительно, были ленивы, лишь изредка небрежно накатывая на песчаную отмель. Где-то неподалеку раздавались бодрые визги и всплески — несмотря на поздний час, народ веселился и купался. «Это не наши, — помрачнел Барчук. — Это где-то за сеткой. Наши попрятались по комнатам, заперлись на все замки и почему-то дрожат за свои шкурки. Но почему, собственно? Да, убийство, совершенное рядом, угнетает, навевает отнюдь не радостные мысли. Но почему-то все тридцать участников, оставшихся к финалу, уверены, что теперь убийца примется за них. На каком-таком основании, хотелось бы знать?! Кто их так напугал? Неужели Марфа? Но зачем? Испуганные лица на экране — не лучшая фишка для веселого шоу. Завтра же проведу воспитательную беседу. Накручу им хвостов под завязку. Да и с Марфинькой следует поговорить. Не стоит вводить криминальные элементы в развлекательное искусство. У зрителя крыша съедет от смешения жанров».

Он скинул пляжные шлепки, слегка побродил босиком по воде, убедился, что температура ее выше всяких ожиданий, и принялся уже было разоблачаться, когда над головой загрохотало. «Кажется, дождик собирается, — пробурчал Барчук себе под нос. — Но окунуться хочется. Ничего, летний дождь для здоровья не опасен». Но тут снова грохнуло — громче прежнего, и тотчас же за этим раздался истошный женский крик. Было в этом крике столько ужаса, что Григорий выскочил из воды и заозирался, пытаясь понять, откуда он исходит. Крик повторился — Барчуку показалось, что кричат где-то в районе пансионата. Он кинул взгляд на надоевшее до одури здание скучной архитектуры и оцепенел. Над крышей, где они снимали многие кадры шоу, где снимался он сам (глядящий в телескоп — и кому только в голову пришло, неужели Марфе?!) сияло яркое розовое пятно непонятной природы, и в этом розовом сиянии извивались огромные тени каких-то фантастических существ. Крик доносился явно оттуда. Григорий не помнил, чтобы сегодняшней ночью намечались какие-то съемки. «Но чем черт не шутит, — стал успокаивать он себя. — Возможно, одному из режиссеров пришла в голову очередная гениальная идея. Только зачем заставлять актеров так истошно орать? И так идея Марфы сообщить зрителям об убийстве поэта привнесла в программу мрачные мотивы. А теперь еще и ужастик намечается, что ли?» Но додумать свою мысль он не успел. Розовое пятно увеличилось в размерах, тень, похожая на человеческую, рванулась ввысь, снова раздался крик, а затем Барчук ясно увидел, что на краю крыши стоит какой-то человек, раскинув руки, а затем… А затем человек сделал шаг и стал медленно падать с высоты… Забыв про пляжные тапки, Григорий рванулся к пансионату…

3

«Как это все могло произойти?»

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 2

Когда Григорий думал, что все участники проекта «Звездолет» после убийства поэта Вени Молочника дрожат от страха за свою жизнь и ближе к ночи запираются на все замки, он был неправ. Сережа Петров, он же Ежик, не дрожал и не запирался. Он не понимал панического настроения, охватившего, за редким исключением, всех ребят. Смерть поэта потрясла его не меньше, а может быть, и больше остальных, но он был твердо уверен, что ничто никому не грозит. Это ему грозит. Но не насильственная смерть, а статья уголовного кодекса. И надо было ему обнаружить мертвого Молочника первым! Ладно бы обнаружить, так ведь он сдуру признался в этом следователю. А тот в него и вцепился. Как в самого реального подозреваемого. «Ага, Сергей Иванович, а зачем вы к убитому приходили? А отпечатки-то пальчиков на пистолете, найденном на месте преступления, ваши! Как вы это можете объяснить?» Как-как… Дуростью своей он может объяснить отпечатки! И ведь как будто никогда сериалов не смотрел и классических детективов не читал. И смотрел, и читал. А за пистолет схватился. Затмение, что ли, на него нашло? Вместо того чтобы подумать и ноги поскорее сделать, ему захотелось узнать, сколько такая изящная пушка, валявшаяся на ковре неподалеку от убитого, может весить. Исследователь чертов. Вот теперь и объясняй в следственном изоляторе. Нет, до следственного изолятора дело не дошло, Марфа Король грудью встала на защиту Ежика — ограничились подпиской о невыезде. Но ведь это до поры, пока съемки не закончатся. А закончатся, забудет про него Марфа, и поедет Сергуня-Ежик лес валить и песнями своими блатных ублажать. И компьютерные игрушки начальникам на зоне ставить. Следователь именно так Сережкину перспективу и определил. «Ничего, — говорит, — не пропадешь. Певцы и компьютерщики на зоне в цене и в относительном авторитете. Ты, главное, ни сейчас, ни на суде особо не запирайся, чтобы срок тебе по минимуму установили. Закон, конечно, для всех един, но судьи тоже люди. Упертые да нераскаявшиеся их очень раздражают. А раздраженный судья всегда какую-нибудь дополнительную статью в деле углядит. Да и следователь, знаешь, тоже человек. Может семь листков бумаги на постановление истратить. Может и двадцать семь, если руки чешутся… работы просят. А может всего пару-тройку, когда настроение хорошее, и душа в парк культуры и отдыха стремится, на травку».

В общем, все прямым текстом объяснил. Но ведь не убивал Сережка. Не в чем ему каяться и признаваться. А следователь на побережье зачастил. Подозревал Ежик, что не служебным рвением частота его визитов объясняется. А внезапно открывшейся возможностью на творческую телевизионную кухню поглазеть. Служитель закона уже и у Барчука успел автограф выклянчить, и с визажисткой Ангелиной подружиться, и со многими девчонками по пляжу под ручку прогуляться, и у Марфы Король поинтересоваться, не нужны ли в ее шоу толковые юристы. Ушлый следователь и искусством интересующийся. А последние три дня он на беду Сергея и вовсе в пансионате поселился. Мол, так ему удобнее следствие вести. Администратору ничего не оставалось, как номер ему выделить. И теперь, как только заканчиваются репетиции и съемки, он Сергея на допрос вызывает. Или сам к нему заявляется. И ведь все ему Сережа уже рассказал. Так нет же, следователь по новому кругу начинает спрашивать. А что он может нового поведать? Ничего. Потому что поведал все, что мог и как на духу.

Время близилось к полуночи, и Сергей облегченно перевел дух — сегодня следователь Игорь Николаевич Мушкин про него явно забыл. Или занялся другими версиями, помечтал Ежик. «Помечтал», потому что других версий у Мушкина в принципе не имелось. Хотя должны были бы. Если он следователь, а не с крыши уроненный придурок. Даже у Сережки они имелись, а ведь он следственному делу не обучался. Вот взять хотя бы мотив преступления. По какой причине могли убить Веню Молочника? Игорь Николаевич уверен: мотив — ревность Сережи-Ежика. Мол, Сережа влюблен в Глорию Кошелкину, а та с Молочником очень часто в его кабинете уединялась. Вот Ежик и не выдержал, решил конкурента устранить. Чушь и больше ничего! Во-первых, если бы между Молочником и Глорией что-то было, а Сережке это не нравилось бы, решать проблему конкуренции с помощью отстрела глупо. От того, что твой удачливый соперник помрет, девушка к тебе на шею не бросится. Сердцу не прикажешь, любимого она и мертвого будет любить, а нелюбимых живых все равно за версту будет обходить. Правда, Мушкин утверждает, что никаких-таких рассуждений в голове у Сергея не было, а было сплошное состояние аффекта — злился он на соперника, со зла, мол, и выстрелил. «А пистолет? — возражал Сережа. — По вашему выходит, что я его все время с собой таскал, а в определенный момент вошел в состояние аффекта, а пистолет-то и пригодился. Нет, если бы я на Веню разозлился сильно, я бы его стулом ударил. Или монитором компьютерным. А скорее всего, компьютер расколотил бы вдребезги, а его бы не тронул. Вы представляете, что значит хорошую машину расколотить? Это же хуже смерти! А машина у Вени была хорошая». Но Мушкин своих позиций сдавать никак не хотел. Хотя Сережа подумал на досуге и решил: если он так на любовь и ревность напирает, то почему он не подозревает Марфу Король? Только потому, что она главный продюсер, а Сережа Петров — никто и звать никак? Ведь Марфе тоже могли не нравиться встречи супруга с Кошелкиной, и захоти она, могла бы пристрелить обоих. И никак не объяснить следователю, что и он, Сережка, и Марфа прекрасно знали, что у Вени с Глорией чисто духовный контакт на почве поэзии, и ревновать к этому глупо и уж тем более глупо убивать за это.

Несмотря на поздний час и категорический приказ организаторов шоу соблюдать режим, укладываться в постель Сергей не торопился. Не хотелось ему спать, да и не привык он в такое время ложиться. Дома ночи напролет сидел за компьютером, осваивал новые программы, пытался создавать свои. Но сейчас и за компьютер не хотелось садиться, хотя машина, установленная в его номере, как и в номерах всех участников проекта, была выше всяких похвал. На ней многие штуки можно было пробовать — дома оставалось об этом только мечтать. Тем не менее, не тянуло Ежика за компьютер. Тянуло совсем в другое место. Где его, скорее всего, совсем не ждали. Помаявшись и бесцельно побродив по номеру, он все-таки решился на визит к Глории. «Ну и что, что может послать? — сказал он себе. — Приду и скажу, что в нотах запутался. Не понимаю, как новую песню в соль-мажоре петь. Когда помощь требуется, Глория о личном забывает. И сейчас забудет, что меня гнать следует. И все. И больше ничего не надо. Посмотрю на нее, поболтаем… и хорошо…»

Ежик тоскливо вздохнул. Несмотря на нешуточную проблему, свалившуюся на него в виде представителя ордена Фемиды, главной проблемой оставалась все-таки неразделенная любовь к бывшей однокласснице. О сколько мыслей передумано, сколько книг по психологии любви прочитано, сколько устных консультаций от друзей-приятелей получено! Вся история человечества, вся теория и практика амурных отношений говорили о том, что сердца любимой добиться можно, даже если поначалу она не обращает на тебя никакого внимания. Но теория и чужая практика — это одно, а вот собственная история любви — совсем другое. Сколько бы ни размышлял Сергей о том, как завоевать благосклонность любимой девушки, ничего толкового придумать не мог. Он искренне не понимал, как это получается у других. Многие участники шоу сблизились друг с другом. Пара ничего не значащих фраз, шутка, подколка, анекдот — глядишь, уже в обнимку ходят, а то и в одном номере ночуют. А ему не то, что анекдоты не помогали — ни дорогие цветы, ни нежные письма, которыми он одно время забрасывал Глорию, ни готовность быть ей полезным в любую минуту, ни преданный, влюбленный взгляд. Нет, она никогда грубо не отталкивала его, но всем видом давала понять, что, кроме дружеских отношений, у них никогда ничего не будет. «Если бы она была в кого-то влюблена, я мог бы разгадать, что ей нужно в любви, — иногда в минуты отчаяния думал он. — А так совершенно непонятно, в каком направлении нужно двигаться, чтобы хоть немного приблизиться к ее идеалу мужчины». Но такие мысли его посещали редко. В остальное время он был благодарен небесам, что Глория еще ни в кого не влюбилась, а стало быть, у него оставалась надежда.

Он немного подумал о том, в чем следует наносить визиты бывшим одноклассницам в поздний час, и остановился на спортивном костюме. Строгий прикид не годился, ибо сразу вызвал бы вопрос, чего ради он так вырядился. Бродить же по коридорам пансионата в халате и домашних тапочках, как это делали многие, Сергею казалось верхом неприличия. Смотреть на своих коллег по шоу в таком виде, было, откровенно говоря, противно. Вот Глория никогда не ходила в халате, во всяком случае, даже забредая в неурочный час к ней «за чаем», «за сахаром» и по разным другим поводам, он никогда не заставал ее «разобранной», как выражались у них дома про халат и тапочки.

Он вышел из номера и сразу повеселел от предвкушения встречи. Пусть она ему и не сулила ничего, все равно увидеть лишний раз любимую — счастье. Ежик понимал это и ценил счастливые моменты. Однажды в какой-то книге он прочел, что все проблемы человека возникают оттого, что он не умеет замечать маленького счастья и радоваться ему. А ведь в этом и заключается жизнь. Не в надежде на счастье, не в воспоминании о нем, а в нем самом. Тот, кто умеет его замечать — живет. А остальные только существуют.

Пока он шел по длинному коридору и весело насвистывал мелодию новой песни, которую они будут репетировать завтра всей толпой, ему навстречу не попалось ни одного человека. Да и за дверями номеров участников было тихо. Сережка усмехнулся. Какой ор и визг стоял на этажах в первые дни их приезда! Все словно сошли с ума, оттого что попали на «крутые» съемки, ходили, нос задрав и ощущая себя звездами первой величины. Только эйфорическое состояние скоро на нет сошло, потому что работать надо было по двенадцать часов в день перед камерой, а в остальное время суток выслушивать нелестные замечания режиссеров, продюсеров и репетиторов. «Звездам» популярно объяснили, что больших бездарей и лентяев никто в жизни не видел, и если кто-то намерен все-таки оставаться в шоу, то должен подумать не о вечерних и ночных развлекаловках, а о том, что только труд сделал из обезьяны человека. Через неделю никто себя звездой не считал, все валились с ног и мечтали об одном: добраться до номера и забыться спасительным сном. А потом еще это убийство, настроения ребятам и девчатам не улучшившее…

Номер Глории находился этажом ниже. Сергей дошел до конца коридора, где находился выход на лестницу, приоткрыл дверь и вдруг услышал голоса. «Ого, — подумал он. — Как я мог так ошибиться? Не все, однако, спят в датском королевстве».

— Да потому что мне он об этом не говорит! — услышал он и сразу же узнал голос одной из участниц шоу — Лены Петрухиной, которую называли не иначе как Пампушкой. — Он же русским языком мне вчера сказал: об этом я буду говорить только с Глорией. То есть с тобой.

«Ого, — снова подумал Ежик. — Значит, Глория вышла на прогулку. И куда это они?»

— Почему? — услышал он родной голос.

Потом Пампушка взвизгнула и сердито прошипела:

— Когда тормозишь, включай огни. А говорить он будет только с тобой, потому что… Потому что…

— Потому что вы были с ним близки, — послышался третий голос, которого Сергей не узнал.

У Ежика ухнуло сердце. Значит, он что-то проворонил. Что-то очень и очень серьезное. Нет, не событие, хотя событие тоже, а что-то важное в душе у Глории. До сих пор ему казалось, что он знает малейшие струны ее внутреннего мира. Но оказывается, что у нее появился избранник, и не просто избранник, а… Барабанные перепонки Ежика от волнения загудели, и дальнейших слов он не расслышал. Голоса стали удаляться — девушки явно поднимались наверх. А наверху еще два этажа. Там живут операторы, ассистенты и прочая телевизионная публика. «Так… так… — попытался успокоиться он. — Они идут разговаривать с каким-то хмырем, который снисходит только до Глории… Девичьи секреты, черт бы их побрал. Шпионить, конечно, паскудство последнее. Но… — он судорожно искал себе оправдания. — Но что-то ведь у них случилось, если они ночью втроем на стрелку идут. Не чай же пить, в конце концов. Или все-таки чай? Компанию Глория подобрала себе, конечно, странную. Никогда она с Пампушкой дружбу не водила. Да и ни с кем не водила. Нет, наверняка эти девки какую-то очередную пакость для девчонки придумали. Ну, погодите у меня!» И он решительно отправился следом.

Насчет пакости Сережа-Ежик не просто так подумал. Когда все только начиналось, Глории от «звездной компании» досталось изрядно. Сережа не понаслышке знал, что там, где собирается стая, стадо или толпа, обязательно выбирают козла отпущения. В школе все десять лет учебы роль этого животного исполнял он. А вот здесь почему-то именно Глорию избрали объектом насмешек и розыгрышей. Может быть, потому что она не огрызалась на злые шутки, как другие, может быть, потому что весь ее вид говорил о том, что «звездой» она быть не хочет. А может быть, завидовали. Ведь как-никак, а за ней сам Барчук ездил — уговаривал. Чего она только не натерпелась в первую неделю! И жабу в постель ей засовывали, и каблуки туфель перед занятиями по подиумному шагу подпиливали, и на занятиях по актерскому мастерству на этюдах подставляли — играли совсем не то, что было придумано заранее… И самое ужасное, что некоторые эпизоды организаторы программы показали в эфире! С особо рьяными шутниками Сережка подрался несколько раз, что тоже зафиксировала камера. А закончились шутки внезапно, неожиданно и без причины. Во всяком случае, Ежик об этой причине ничего не знал. То ли всем надоело, то ли «юмористы» поняли, что особенного развлечения из этого не получается — Глория, хоть и визжала, когда жабу увидела, но, в основном, сносила шутки безропотно и молча, словно ничего и не происходило.

На верхний этаж девушки не завернули — отправились выше. Сергей озадаченно шагал вслед за ними. Интересно, какой придурок назначил Глории свидание ночью на крыше. Вернее, не только Глории, а всем троим. «Кто-то явно продолжает развлекаться, — решил он. — Ну, попляшешь ты у меня, если чего…» Хлопнула железная дверь, ведущая на крышу, Сергей поспешил наверх, а через несколько секунд от стены отделилась тень и метнулась к Ежику.

— Ах, вот ты где! — злорадно прошептала она. — То-то я смотрю — номер пустой. Любишь ночные прогулки?

Сережка обреченно вздохнул. Он узнал эту тень, только не понимал, что здесь в этакий час делает Игорь Николаевич Мушкин.

— Здрасьте, — сказал он. — Вы за мной следите?

— А как же! — вдохновенно проговорил следователь и потрепал свои рыжие, слегка завивающиеся вихры. — Вдруг ты улизнешь. Объявляй потом тебя в розыск.

— Опять вы за свое, — устало произнес Ежик. — Не собираюсь я от вас бегать.

— А зачем на крышу идешь?

— Ну, уж всяко не затем, чтобы улепетывать, — резонно ответил Сергей. — С крыши это как-то не очень удобно делать.

— А с девицами зачем стрелку забил? — не отставал представитель правопорядка.

— Ничего я не забивал! — возмутился Ежик.

— Это ты своим продюсерам расскажи, — хихикнул Мушкин. — А следствие не дремлет. Девки явно про тебя говорили. С тобой встречаются, Сергей Иванович.

Ежик опешил. Как это — с ним встречаются, а он об этом ничего не знает?

— Неправда это… — растерянно пробормотал он, не зная что и думать.

— Неправда? — ухмыльнулся Мушкин. — Ладно. Проверить это легко. Пойдем посмотрим, про кого это они говорили: «он будет разговаривать только с Глорией»?

— Подслушивали… — с презрением сказал Сергей. — Идите и сами смотрите.

— Так я там до утра просижу, — не согласился Мушкин. — Пойдем вместе. Если никто не объявится на крыше, тогда ты выйдешь. И скажешь всем присутствующим, что такого важного ты хочешь сообщить Глории. Может, ты ее тоже убить хочешь?

— Ага, — тоскливо хмыкнул Ежик. — И двух свидетельниц позвал. Чтоб потом суду было все ясно.

— Ну, от них ты, возможно, тоже хочешь избавиться, — уверенно проговорил следователь. — Молодец. Упадут девчонки с крыши, никто ничего не заподозрит.

— Там ограждение высокое… — проворчал Сергей. — А эти трое, скорее, меня с крыши сбросят. Вы Пампушку видели?

— Гражданку Петрухину я видел, — строго ответствовал Мушкин. — И даже снимал у нее показания. Крупная девушка и сильная, наверное. Но ведь и ты парень нехлипкий. Спортсмен. Боксом занимался. Следствие выяснило.

— Ха! — воскликнул Ежик. — Я в секцию всего два раза сходил. В пятом классе. Пока мне нос чуть не сломали. Ничего себе — следствие выяснило! А вы что — домой звонили?

— Звонили, звонили… Так что — идем на крышу?

— Идем! — зло выкрикнул Ежик, с ужасом представив себе, как разговаривал этот ненормальный следователь с его родителями и что говорил…

4

«Так создан мир: что живо, то умрет

И вслед за жизнью в вечность отойдет».

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 2

— Ой… — пискнула рядом Пампушка, сразу же по крыше загрохотали шаги…

Глория тоже хотела сказать «ой», потому что Ласточкина еще сильнее впилась в ее запястье острыми когтями, но звук застрял у нее в горле. Было что-то жуткое в надвигающемся на них облаке слегка розоватого цвета. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что сквозь это облако начинала явственно выступать черная фигура, и обликом, и походкой похожая на… Вениамина Молочника. Она, вернее, он вышел из розового света, сделал шаг вправо и остановился в грозном безмолвии.

— Видишь? — заунывно-загробным голосом провыла Пампушка. — Теперь видишь?

Глория попыталась прийти в себя. «Вижу… — сказала она себе. — В этом можно быть уверенной — я вижу. Теперь хорошо бы понять — кого…»

— Поздоровайся, — дыхнула Пампушка горячим шепотом Глории в ухо. — Иначе он так и будет стоять… истуканом…

Глория нервно хмыкнула.

— Не по правилам этикета, — прошептала она. — Если это Веня, он должен поздороваться первым. Мужчины с женщинами всегда должны здороваться первыми.

— На этих… — зашептала Пампушка громче, — это не распространяется. Поздоровайся!

— Не буду, — сказала Глория. — Здоровайся сама.

Пампушка сердито фыркнула, громко потопталась, а затем картинно-театрально раскинула руки в стороны:

— Здравствуй, Веня! — с пафосом воскликнула она. — Мы рады тебя видеть.

Это было так смешно, что Глория не выдержала и тихонько рассмеялась.

— Заткнись, дура! — испуганно протараторила Пампушка. — Он же уйдет!

— Пусть уходит, — пожала плечами Глория. — Я ему свидание не назначала.

— Ой, да иди ты!.. — Пампушка махнула рукой и ласково-вкрадчиво заговорила: — Веня, ты видишь? Мы Глорию привели, как обещали.

Фигура, как стояла, так и продолжала стоять и, похоже, ответствовать не собиралась.

— Во, блин, — тихо проговорила Ласточкина. — В прошлый раз он был подобрее. Теперь крошка Лори подумает, что мы ее разыгрываем, а это — чучело огородное.

— Вы обе сошли с ума! — Пампушка, казалось, сейчас взорвется от ярости. — Одна не здоровается, другая вообще бедного духа обзывает. Веня, почему ты молчишь?

Дух, если это был дух, вяло поднял руку и тут же опустил ее.

— Ответил… — обрадовалась Пампушка. — Веня, ты хочешь, чтобы мы ушли? Ты хочешь разговаривать только с Глорией?

Дух повторил свой жест.

— Все, Нюся, пошли, — заторопилась Пампушка. — Счастливой вам беседы.

— Вы уйдете? — дрогнувшим голосом спросила Глория. — И оставите меня с этим?

— Не бойся! — ободрила ее Пампушка. — Он тебя при жизни не обижал, не обидит и теперь. Мы же должны узнать истину. Поговори с ним, порасспрашивай, только ласково. Ага?

Она отцепила Ласточкину от Глории и потащила ее к двери, ведущей на лестницу.

«Влипла», — подумала Глория.

Тем временем Пампушка и Ласточкина аккуратно приоткрыли железную дверь и скрылись за ней, а странная фигура перестала изображать позу истукана и стала медленно приближаться к девушке.

— Не надо! — вырвалось у Глории. — Стой, где стоишь, а то я уйду.

Дух остановился.

— Вот и хорошо, — задыхаясь от волнения, проговорила она. — Если надо, я сама к тебе подойду. Мне тут сказали, что ты только со мной хочешь разговаривать. Говори. Что это за шутки?

— Какие шутки, Глория? — жалобно спросил дух голосом Вени Молочника. — Разве такими вещами шутят?

— Круто, — Глория помотала головой, чтобы сбросить наваждение. — И кто же у нас такой искусный имитатор?

— Ты не веришь, это понятно, — сказал дух смиренно. — Я должен доказать, что я действительно твой друг Веня Молочник?

— А сможешь? — Глория немного оправилась от неприятного ощущения, и ее охватило нешуточное любопытство.

— А как? — с готовностью спросил дух.

— Хороший вопрос, — проворчала Глория. — Расскажи что-нибудь о себе. Но только такое, чего никто другой не знает. Кроме тебя и меня.

Дух надолго задумался. Глория терпеливо ждала.

— В третьем классе меня хотели исключить из школы, — наконец промолвил он. — Это годится в качестве доказательства для тебя?

— Ты мне об этом рассказывал, — кивнула Глория. — Но я не могу быть уверенной, что ты не говорил об этом еще кому-нибудь. Например, тому, кто тебя сейчас успешно изображает. То есть… Если ты — подделка, ты вполне это мог слышать от Вени. Ну, в общем, ты понял.

— У тебя красивые волосы, — сказал дух. — Я тебе об этом говорил, когда читал стихи про старый дуб. И потом еще, когда ты пришла в слезах и сказала, что какие-то идиотки тебе испортили концертное платье.

— Да… — нахмурилась Глория. — Но может быть, нас тогда подслушивали.

— Вот блин! — сказал дух Вени. — Я об этом не подумал. Ну, можешь меня потрогать. Это самое верное доказательство. Я неосязаем — ты в этом убедишься.

— Нет! — закричала Глория.

— Тогда я не знаю, как доказывать, — опечалился дух.

— Хорошо, — сказала Глория после некоторого размышления. — Помнишь нашу последнюю встречу? На берегу моря, когда был такой красивый закат. В какой-то момент ты стал рыться по карманам — зажигалку искал. И у тебя из кармана кое-что выпало. Что это было? Опиши в подробностях.

Глория торжествующе уставилась на духа. Там на берегу моря, они сидели за огромным валуном, и никто их видеть не мог. Подслушивать могли при определенной сноровке, но не видели точно.

— Это просто, — ответил дух. — У меня выпали из кармана носовой платок, ключи от номера и свечка. Платок — в красно-желтую клетку. Ключ, понятно, какой — такой же, как у тебя, как у всех… А свечка… Огарочек небольшой, стеариновый. Я его случайно в карман сунул накануне, помнишь, когда свет сначала отключали, а потом включили.

У Глории остановилось дыхание. Действительно, тогда из кармана у Вени выпала свечка. О том, что она находится у него в кармане, знать в принципе, конечно, могли. Например, супруга могла, если привыкла шарить по карманам мужа. Но вот что этот огарочек тогда выпал, не могла знать ни одна душа! Ни живая, ни… неживая…

— Экзамен окончен? — буднично спросил дух, и Глория очнулась.

— Да, — хрипло пробормотала она. — Но этого не может быть.

— Есть многое на свете… — философски провозгласил он. — Может быть, поговорим? А то скоро я уже совсем не смогу… э… являться… Да и у тебя, возможно, не найдется больше времени.

— Конечно, — кивнула она растерянно. — Ты хочешь мне что-то сказать?

— Я хочу попросить, — сказал дух. — Пусть это прозвучит банально, но я хочу попросить тебя об отмщении. Неохота уходить навсегда, но еще больше неохота уходить неотмщенным. Это ведь по большому счету невыносимо. Убийца должен сидеть в тюрьме.

Глория снова покрутила головой, словно от мухи отмахивалась, а на самом деле — от сумбура в мозгах. Голос, интонации, манера выражаться духа — все это было Венино, до малейших нюансов. Немодное словечко «неохота» Веня употреблял очень часто и не собирался переходить на молодежный его синоним «влом». Но главное, конечно, свечка в кармане… Ей захотелось подойти к нему поближе, рассмотреть, но страх был все-таки сильнее любопытства. Особенно теперь, когда она была почти уверена, что перед ней не имитатор.

— Ты знаешь убийцу? — спросила она.

— Ага, — сказал дух. — Хотя ты была права — я, действительно, сидел спиной, когда пуля вылетела из ствола…

За спиной у Глории вдруг что-то загрохотало, а затем кто-то со злостью выругался. Дух дернулся и отпрыгнул назад. Глория оглянулась. К ней решительными шагами направлялся следователь Игорь Николаевич Мушкин, потирая коленку — встрепанный, злой, нелепо размахивающий руками. А за его спиной маячил Сережа Петров — Ежик.

— Всем стоять, не двигаться! — закричал Мушкин. — Эй, артист погорелого театра! Быстро подошел ко мне! Не вздумай рыпаться — бежать тебе некуда.

— Так мне стоять или идти? — насмешливо вопросил дух.

— Подойди ко мне! — нервно выкрикнул Мушкин. — И без фокусов. У меня оружие.

— Попробуй им воспользоваться, — столь же насмешливо посоветовал дух и пошел прямо на следователя. Розовое облако, погасшее во время разговора духа с Глорией, вновь стало разгораться. Мушкин замер, а затем, словно под гипнозом, стал пятиться.

— Веня! — вырвалось у Глории. — Остановись!

Но дух или не слышал, или не захотел внять ее просьбе. Он по-прежнему шел на следователя, тесня его к краю крыши. Мушкин сделал еще два шага, подошвы его шлепанцев заскользили по гладкому скату, в это время в небе что-то громыхнуло, он взмахнул руками и… со страшным криком перелетел через ограждение… Розовое облако стало еще ярче, а затем вдруг мгновенно погасло. На несколько секунд Глория ослепла. А когда глаза привыкли к темноте, она увидела, как Сережа Петров перегибается через перила, а дух… Духа на крыше не было. Она пробежалась по периметру площадки, затем подбежала к Сергею.

— Что там? — нервно выкрикнула она.

— Мушкин упал, — как о само собой разумеющемся, ответил Ежик. — Вон лежит. Теперь на меня два убийства повесят. Ведь не станешь же про привидение рассказывать…

5

«И что бы ни случилось в эту ночь,

Доискивайтесь смысла, но молчите».

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 2

— Во развлекаются! — воскликнул Боря Берман по прозвищу Боб, стоя по колено в воде и зачарованно глядя на световые эффекты над крышей пансионата. — Сразу видать — бабки не знают куда засовывать.

— Бабки они знают куда засовывать, — возразила Галка, отфыркиваясь и отжимая волосы. — Это же не барыги какие-нибудь. Это телевидение, Бобик.

Она, не вылезая из воды, еще немного полюбовалась на розовое свечение в небе, на изящные передвижения теней на крыше здания, пронаблюдала прыжок каскадера сверху и только после этого отвлеклась и загрустила. «Ах, как скверно чувствовать себя чужой на этом празднике жизни, — подумала она. — Ну, ничего, будет и на нашей лавочке фуршет. Талант везде себе дорогу пробьет». Галка была оптимисткой и сдаваться из-за каких-то мелких неудач не собиралась. Несмотря на то, что на втором туре отборочных состязаний («Звездных войн» — так она это называла) раскрылся обман, несмотря на то, что Барчук ее чуть не убил сначала в Питере, а потом в Октябрьске, когда за Лоркой приехал, Галина верила в свою счастливую звезду. Когда Глория поехала сниматься, Галка тоже взяла билет на фирменный поезд, отправляющийся в Петербург. «Тебя там без меня затюкают, — сказала она подруге тоном, не терпящим возражений. — Кто будет тебя из передряг вытаскивать? Конечно, верная подруга Галка». На самом деле, кроме беспокойства за подругу, вел ее в город на Неве замечательный, придуманный и выстраданный ночами план. О будущих съемках она разузнала все. О том, что сначала будут снимать тренинги и репетиции, а потом пойдут концерты, на которые не только простые зрители станут приходить, но и разные большие люди, от которых много чего в шоу-бизнесе зависит. И тут главное не зевать и поймать момент, когда можно будет какому-нибудь продюсеру на глаза показаться. А там — слово за слово, предложит Галка ему программу, а может, поначалу, на худой конец, себя. Ведь известно, как многие звезды на сцену пробиваются. Одно обстоятельство дело немного осложнило: оказывается, съемки были запланированы не в самом Петербурге, а в пригороде. Правда, место тоже клевое, Репино называется, потому что там Репин когда-то жил, но жилье найти было неимоверно трудно. Не помогали никакие бабки. Знающие люди говорили, что в этих местах народ о съеме жилья еще зимой договаривается. Но Галка не была бы Галкой, если бы она отступала перед трудностями. На пляже она познакомилась с веселой компанией парней и девчонок. Парни, как оказалось, работали на спасательной станции местного пляжа, а девчонки обитались там за компанию. За полчаса Галка перезнакомилась со всеми, «проставилась» по полной программе, весело рассказала слезную историю о своей провинциальной жизни, подарила надежду на ласку пареньку по имени Жора, по какой-то причине девицы при себе доселе не имеющему, гарантировала всей компании билеты на концерты «Звездолета» и получила взамен угол в сарайчике с веслами и скрипучую раскладушку. Правда, потом оказалось, что билеты на концерт она пообещала зря — компания не переваривала попсу, предпочитая рок и джаз. Но это, в конце концов, мелочи. Галку приняли довольно-таки доброжелательно, а Жора вообще был от нее без ума. Еще бы — парень оказался девственником и был благодарен Галке за науку и искусство райских услад.

Как и обещала, опеку над Глорией она обеспечила. Ее не испугали ни грозная охрана у входа пансионата, где проходили съемки, ни высокий забор вокруг, ни сетка, проходящая на границе между куском залива для «звезданутых» и водой для простых граждан. Путь, по которому она могла пробираться в «звездный заповедник», в компании спасателей назвали в честь нее: Галкиной тропой. Ну и правильно назвали — тропу-то именно она протоптала. Вернее, не протоптала, а протаранила. Чего ей это стоило, отдельный разговор. Но сделала и никого, между прочим, на помощь не звала. Зато тропа получилась что надо: скрытая от посторонних глаз и при этом очень удобная с точки зрения военной тактики: в случае необходимости можно было внезапно атаковать или незаметно отступить. Тупые охранники территорию каждый день по три раза обходили, в том числе и забор осматривали, а тропу так и не обнаружили. Вот так. А насчет военной тактики — не пустые слова. Со «звезданутыми», как участников проекта назвали «спасатели», повоевать немного пришлось. Это когда над Лоркой издеваться при всем честном зрительском народе стали. Всякие нелестные слова про нее в эфире говорили, костюмы портили, а операторы крупным планом ее слезы показывали. Лорка только Галке и пожаловалась, что на нее все это звездное стадо ополчилось, как на «Чучело». И про особо рьяных мучителей, вернее, мучительниц рассказала. Организаторам не жаловалась, а Галке пожаловалась. А Галка долго думать не стала: словила одну длинноногую идиотку и поговорила по-своему, по-деревенски, как у них в Октябрьске принято со всякими гадинами разбираться. После этого издеваться над Глорией прекратили. А то ладно бы — лягушек в постель кидали. Так ведь кличку какую обидную придумали: «крошка Лори»! И это на всю страну объявили. Ну, не сволочи?

— Пойти, что ли, пройтись? — Галка лениво потянулась и направилась к берегу. — Борь, не хочешь компанию составить? На съемки посмотрим. И Жорика возьмем и твою Аленку. А?

Борис зашлепал по воде следом за Галкой. Он был самым старшим из «спасателей», носил окладистую бороду, с сентября по май преподавал в университете и считал своим долгом учить Галку цивилизованной жизни. «Соскабливать провинциализм» — так он называл сей процесс.

— Все еще тянет в клоаку? — насмешливо проговорил он. — Фейерверков не насмотрелась в детстве?

— Не насмотрелась, — обиженно ответила Галка. — У нас в Октябрьске их сроду не было. В день Победы одну пушку из военного городка привозят и просто холостыми снарядами стреляют. И никаких тебе букетов огненных в небе.

— Слушай, Галина, — серьезно сказал он, вышагивая рядом. — Неужели ты до сих пор намереваешься делать карьеру в поп-шоу? Нет, я верю, что ты пробьешься, у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Но стоит ли? Вот Коля Радостев рок-группу собирается сколачивать. Я с ним говорил: против тебя в роли солистки этой группы он ничего не имеет. Поработаешь над имиджем, круче «ночной снайперши» Арбениной станешь. Рок — это культура настоящая, это навсегда в истории человечества останется, и за Колю я ручаюсь — у него вкус хороший. А попса — это попса. Жвачка. Пожуют тебя и выплюнут. Только ведь после этого процесса ни вида, ни вкуса от тебя не останется.

— Видела я твою Арбенину по телеку, — отмахнулась Галка. — Не впечатлило. Мне больше Маша Распутина нравится. «Золотится роза чайная…» И я как раз в этом формате собираюсь представляться.

— В формате! Представляться! — фыркнул Боб. — Ох, провинция ты моя родная!

— А ты сноб, — сказала Галка. — Гордиться местом рождения или презирать человека за то, что он не родился в Париже или Петербурге глупо. И, между прочим, все знаменитые люди из провинции проклюнулись. Да хотя бы Д’Артаньян.

Борис рассмеялся, схватил Галку за руку и потащил ее к костру, у которого собралась вся их веселая компания, и Галкин парень Жорик с девушкой Бориса Аленой посматривали на только что выкупавшуюся парочку слегка ревниво.

Заканчивался священный процесс приготовления шашлыка. Галка с наслаждением вдохнула полной грудью ароматный, вкусный воздух, приняла из рук Коли Радостева, исполняющего сегодня роль виночерпия, пластиковый стаканчик, как вдруг увидела, что с «Галкиной тропы» спускается Глория. Что-то в ее бегущей походке было непривычное и неправильное, и Галка заподозрила, что подругу опять кто-то обидел.

— Вот черт! — вскрикнула она и вскочила. — Опять они за свое взялись. Урою всех! Ребята, поможете мне? Надо бы эту гопоту уму-разуму научить.

— Легко, — сразу отозвался Паша-Танк — широкоплечий пятнадцатилетний мальчик, предпочитающий всем радостям жизни разминать мышцы в реальном деле. — Скажи — кого конкретно. Научим.

— Вы насчет ученья особенно не увлекайтесь, — осадил пыл Паши Борис. — Там, за сеткой, над этой, как вы выражаетесь, гопотой, люди серьезные погремушками трясут, нянькаются. Они могут ваши педагогические методы не оценить. Потом носи вам сухарики в исправительно-трудовое заведение.

— Мы не дети, Боб, — сердито проговорила Галка и в манере героя Папанова из «Бриллиантовой руки» пообещала: — Учить будем аккуратно, но сильно. А за подругу я кому хочешь задницу порву. Ну, что на этот раз случилось? — обратилась она уже к Глории, которая, тяжело дыша и покачиваясь, подбежала к костру.

— Второй труп… — выдохнула Глория. — И… Галь, ты только погоди смеяться… И привидение… Оно его и столкнуло. А на Ежика подумают…

— «Жил-был на свете Антон Городецкий…» — процитировал Коля Радостев культовую песню нынешнего времени. — Трупы, привидения, ежики. Скоро вам крышу окончательно снесут. Бросила бы ты их, Глория. Вроде нормальная девчонка, а с такими козлобаранами связалась.

— Садись, Лора, — предложил Борис. — Отдышись, успокойся и на Кольку не реагируй. Привидение — дело вполне житейское, это еще Карлсон говорил. Трупы — тоже не новость в нашем мире. Налейте девушке. Коля достал из рюкзака еще один пластиковый стаканчик и щедро, до краев налил в него красного вина.

— Ну… за житейское дело, — пробасил он, протянув стаканчик Глории.

— Я не пью, — растерянно произнесла она.

— А сегодня выпей, — посоветовал Боб. — Все-таки событие с тобой произошло неординарное: с привидением столкнулась. Вот я двадцать пять лет живу на свете, а с привидениями ни разу не встречался. Это как — страшно?

— Не знаю… — вздохнула Глория. — Скорее — нелепо как-то… Он разговаривал совсем как живой.

— Так, давай по порядку! — потребовала Галка. — Кто, что, как. Чье было привидение. Только давайте сначала все-таки выпьем.

Компания дружно подняла стаканы и осушила их. После некоторой внутренней борьбы Глория тоже сделала несколько маленьких глоточков. А потом стала рассказывать. Начиная с того момента, как днем к ней подскочили Пампушка с Ласточкиной и стали байки травить. То есть тогда Глория думала, что байки. А оказалось… Глория рассказала, что в итоге вышло из их похода на крышу.

К концу ее повествования «спасатели» и их подруги перестали подливать себе в стаканы вино и жевать шашлык. Рассказ Глории поверг их в легкий транс, хотя были они не из породы нежных и впечатлительных существ.

— Слушай, детка, а тебе это все, часом, не приснилось? — после долгого общего молчания спросил Паша-Танк — самый непробиваемый из всех, за что и получил свое прозвище.

— Нет, вроде, — тоскливо пробормотала Глория. — То, что Мушкин упал, точно не приснилось. Знаете, сколько сейчас народу внизу, возле его трупа собралось? Генеральша наша, ну, Марфа Король с Барчуком в голос орут, спорят — сейчас милицию вызывать или утром. Охрана бегает, территорию с собаками прочесывает.

— А ты, значит, улизнула? — констатировал факт Коля Радостев.

— Я не могла там оставаться, — всхлипнула Глория. — Если бы я осталась, я бы им обо всем рассказала. И что они подумали бы?

— Можно себе представить, что они о тебе подумали бы, — покачала головой Галка. — Правильно, что пришла. Только тебя искать не будут? Потом спросят, а где вы были, уважаемая Глория в момент преступления?

— Скажу, гуляла, — Глория потерла глаза. — По берегу.

— Ответ неправильный, — хмыкнул Боб. — Сначала спроси: а когда оно, это преступление произошло. А то влипнешь.

— Хорошо, — кивнула Глория. — Спрошу. Хотя это все знают. Гриша Барчук видел, как тело с крыши летело.

— А привидение он видел? — деловито поинтересовалась Алена.

— Не знаю, — ответила Глория. — Если и видел, разве признается?

Снова повисла тягостная пауза.

— Так, — нарушил ее Борис. — Давайте нальем и будем рассуждать логически. Во-первых, не следует ли нам разбежаться по норам от греха подальше. Если сейчас сюда нагрянет ментовка, она может и в наши пенаты заглянуть.

— И что? — возразила Алена. — Мы-то здесь каким боком?

— Именно, — усмехнулся Боб. — Только не боком, а сбоку. Начнут допытываться: не видели ли кого, не слышали ли чего… По кабинетам в качестве свидетелей затаскают. Оно нам надо?

— Ерунда, — сказал Жорик. — Допустим, слышали мы какой-то шум за сеткой. Так у них там вечно какие-то шоу, мы уж привыкли. Наше ведь дело маленькое: на залив глядеть — не утопает ли кто. А за шоуменов мы не в ответе. У них свои спасатели и охрана своя.

— Логично, — согласился Боб. — Вопрос второй. Который я, уж прости, Глория, тебе задам. Хотя и не солидно мне уже такого рода любопытство проявлять, но ужасно я люблю всякие криминальные истории. Этот Мушкин, он случайно упал или его… это… привидение толкнуло?

— Привидения не могут толкаться по определению! — поднял указательный палец вверх Жора. — Ты ведь у нас философ, психолог и вообще литературовед. Хоть и физику преподаешь. И именно, как визик, тьфу, то есть физик, ты должен знать, что дух бесплотный не обладает силой сопротивления. И толчка. Вот.

— Жора, ты — мозг! — восхитился Борис. — Если это было привидение, то Мушкин просто поскользнулся и упал. Но!.. — он тоже поднял указательный палец вверх. — А если это какой-нибудь нехороший человек трудился под духа? А?

— И специально пригласил Глорию, чтобы она стала свидетелем необычного явления, которое запутает следствие чрезвычайно, — торжествующе провозгласил Жора.

— Хм, — сказал Боб. — Что-то в этом есть. Задумать убийство, пригласить свидетеля, на которого в случае чего могут и убийство повесить… Черт! Ну, конечно! Глория, тебе оттуда надо срочно делать ноги! Тебя либо в кутузку упекут, либо в дурку.

— Это почему? — возмущенно поинтересовалась Галка. — Почему это на нее могут убийство повесить? При чем тут дурка? И вообще, почему ты говоришь про убийство? Мне вот как раз кажется, что это скорее на несчастный случай смахивает.

— Несчастный случай, происшедший с работником правоохранительной системы, всегда выглядит подозрительно, — сказал Боб. — Это во всех книжках написано.

— И землю будут рыть в усиленном режиме, — поддержал речь Боба Паша-Танк. — Точно. Менты за своих пасть порвут.

— А я не верю в привидения, — подала голос Оля — девушка Паши, доселе не проронившая ни звука. — А также не понимаю, зачем кому-то прикидываться привидением. Такое только в американском кино бывает.

Глория шумно вздохнула, и восемь пар глаз уставились на нее. Она почувствовала, что от нее чего-то ждут, правда, непонятно — что, и сказала:

— Если меня спросят, я не смогу врать. И молчать не смогу.

— А стоит ли молчать, когда нельзя соврать… — пробормотал Жорик. — Это из моего раннего творчества. В общем, Глорию я понимаю. Ради истины можно и лобешник под пули подставить. Другой вопрос: кому нужна эта истина? Ментам? Следакам? Да они за вас с Ежиком схватятся и будут счастливы, что преступление века раскрыли. Тебя, конечно, прости, дурочкой выставят, идущей на поводу у страшного злодея по кличке Еж. Да, Боб, прав. Тебя, прости еще раз, в дурку отправят, Ежа этого твоего — на зону.

— Но вы мне не верите, — сказала Глория безо всякого выражения.

— В то, что ты разговаривала с некоей фигурой, которая была или прикидывалась духом, безусловно, верим, — проговорил Борис.

— А почему милиция не поверит? — спросила она.

— Гы… — сказал Паша-Танк. — Работа у них такая — никому не верю не только первого апреля.

— Дело не в этом, — мягко проговорил Борис. — Дело в том, что они тебя совсем не знают. А мы… Мы, хотим того или нет, но благодаря твоей подруге Галочке, каждый день в девятнадцать сорок садимся у телека, собранного нашим умельцем Жориком, и глазеем на «Звездолет». Если бы мне кто об этом месяц назад сказал, я бы рассмеялся ему в лицо. Но смотрю. И не жалею. Потому что, как психолог, наблюдаю массу интересных явлений природы человеческой. И твою, Глория, природу я изучил если не досконально, то достаточно подробно. И Галка мне про тебя все уши прожужжала. Мне кажется, я тебя сто лет знаю. Не знаю, выиграешь ли ты в этом шоу главный приз, но в том, что ты не прибежала бы сюда, чтобы нам лапшу на уши вешать, я уверен.

— Я Глорию сто лет знаю на самом деле, — сказала Галка воодушевленно. — Не прибежала бы она нам лапшу на уши вешать. Зуб даю, мамой клянусь и своей будущей карьерой.

— Спасибо, — тихо сказала Глория. — Тогда я хочу вам сказать, что это было привидение. И оно толкнуло Мушкина. Что бы там ни думали физики про силу сопротивления и толчка.

Паша-Танк громко присвистнул.

— Объясни, — пьяным голосом потребовал Жорик.

— Объясни, — ободряюще проговорила Галка. — И заодно скажи, наконец, чей это был дух. Хотя я догадываюсь чей.

— Это и ребенку ясно, — сказал Паша-Танк. — Конечно, этого поэта, которого там у них замочили. Не папы же принца Гамлета. И, наверное, не Витьки Цоя.

— Да, — кивнула Глория. — Это был Веня… Вениамин Молочник.

— Или артист, надумавший сыграть эту роль, — упрямо произнес Боб.

— Я тоже сначала так подумала, — сказала Глория. — Я с самого начала была почти уверена, что это розыгрыш. Еще когда мне Пампушка и Ласточкина про него рассказали. Подумала: опять кому-то вздумалось надо мной посмеяться. Но когда я с ним разговаривала на крыше… — голос ее внезапно сел. — В общем, он мне доказал, что он — дух.

— Ух, ты! — вскричал Борис. — Есть такое доказательство? Это же офигительный переворот в метафизике. Да и в физике тоже. Не томи, Глория!

— Боря, прекрати! Не валяй дурака! — сказала Алена. — Все знают про это доказательство. Фигуру надо потрогать. Если рука проходит сквозь нее беспрепятственно, значит, перед тобой точно привидение. Только я бы не решилась на такую проверку.

— И я не решилась, — помотала головой Глория.

— Есть еще другой способ? — удивилась Алена. — Ах да… припоминаю… они боятся света, запаха чеснока, крика петуха и еще чего-то… У тебя был при себе чеснок? Или ты догадалась прихватить петуха?

— Ты перепутала привидения с вампирами, — строго сказала Галка и обратилась к Глории: — Так как ты убедилась, что перед тобой точно дух?

— Он мне рассказал о том, о чем знали только мы двое, — ответила Глория.

Девушка Оля хихикнула.

— А что именно? — не унимался Боб. — Что могут знать двое и не знать все остальные?

— Например, какими словами я ругаюсь, если ты лезешь ко мне с поцелуями в тот момент, когда я спать хочу, — засмеялась Алена.

— Я так и понял, что мысль женской половины нашего небольшого сообщества движется в специфическом направлении, — серьезно произнес Борис. — Но мелочи интимной жизни двоих при желании могут стать информационным достоянием и третьего. Я могу развить эту мысль, если кто-то еще не понимает. Существуют прослушки, скрытые камеры, камеры ночного видения и так далее. Это не доказательство.

— Ничего такого, о чем движется мысль женской половины, между нами не было, — смутилась Глория. — Просто я его спросила об одном эпизоде, где свидетелей никак не могло быть. А если и были, то такую мелочь запомнить было бы просто невозможно. Это была, действительно, мелочь, на которую, я уверена, даже Веня тогда не обратил внимания, не то что наблюдатель. А дух — обратил, запомнил и ответил на вопрос правильно.

— Типа, сколько песчинок застряло у него между большим и указательным пальцем ноги в понедельник с утра? — задумчиво проговорил Паша-Танк.

— Ну, про песчинки я знать не могла, — улыбнулась Глория. — Но типа того.

— Нормально, — кивнул Паша. — Привидение — дело житейское. Вы как хотите, а я Глории конкретно верю. А ты, Глория, молодец. Как говорит наш Боря, в любом исследовании нужно вопрос правильный задать. Да, Боб?

— А как быть с бесплотностью духа? — Боб, похоже, входил в раж и даже на слова Паши не отреагировал. — Ты говоришь, что привидение толкнуло Мушкина. Ты это видела? Может быть, ты ошиблась?

— В том-то и дело… — нахмурилась Глория. — Это ведь самое странное. Конечно, я стояла далеко и не могла четко видеть всего. Я не видела, что Веня следователя толкнул. Но там оградка такая на крыше… Через нее нельзя опрокинуться, ни поскользнувшись, ни покачнувшись. Она мне по грудь будет. И Мушкину примерно так же. Он не очень высокий был. Он мог упасть только в том случае, если бы его толкнули и сильно толкнули. И вообще… даже перекинули…

— Значит, убийство, — сказал Жорик. — Наше следствие продвигается стремительными темпами. Вот бы так ментам работать. А почему дух убил Мушкина? Он ему не понравился?

— Я не знаю, — расстроенно проговорила Глория. — Я, ребята, сама не верю, что это было привидение. Но ведь доказательство… И только дух мог рассердиться на то, что Мушкин помешал нашему разговору. Живые люди не так реагируют, когда в чужую беседу вмешиваются. Мне показалось, что он из-за этого стал на него надвигаться. Ведь у нас был серьезный разговор, и Веня, то есть дух уже начал говорить, кто его убил…

— И тут появился Мушкин? — уточнил Борис.

— Ну да.

— Бр-р-р! — громко сказала Алена. — Ребята, у меня уже крыша едет. О чем мы говорим? Допустим, духи существуют, и Глория сегодня вечером разговаривала с одним из них. Хотя нельзя сбрасывать со счетов и ее творческую фантазию. Прости, Глория, но это я пытаюсь базу научную под нашу беседу подбить, как нас всех Боря учит. Но ответьте мне, пожалуйста, какого черта этот Ушкин-Мушкин поперся на крышу?

— Когда дух Мушкина явится к Глории, пусть она об этом его спросит, — рассмеялся Жорик.

— Вы мне не верите, — упавшим голосом произнесла Глория. — И правильно делаете. Я сама себе не верю. Может быть, я просто сошла с ума?

— Но труп-то есть или нет? — воскликнула Галка. — Я же видела, как он падал. Только я подумала, что это каскадер, а у вас съемки идут или репетиция. Или я тоже с ума сошла?

— Крики мы все слышали, — примирительно сказал Жорик. — Но неувязка с духом-то… Если Мушкина толкнули, то всяко не привидение. А если это было привидение, то Мушкин бы не упал.

— А может, он от страха упал? — тоненько пропела Оля.

— Ты — мозг, Олька! — воскликнул Жорик. — Тогда все объясняется. Только никто не ответил на вопрос Алены: зачем Мушкин на крышу полез? А в этом, дорогие друзья, сдается мне, разгадка и кроется.

6

«Оклеветать нетрудно добродетель».

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 3

Глория вернулась «с воли» около трех часов ночи. Окна пансионата были темными, и вся его территория была почти погружена во мрак — ночью фонари светили слабеньким светом, видимо, напряжение на подстанции уменьшали — электроэнергию экономили. Она крадучись прошла мимо будки с охранником, но эта мера предосторожности была совершенно излишня — охранник спал богатырским сном. «Странно, — подумала Глория. — Совсем недавно здесь погиб человек, но совершенно ничто не напоминает об этом. И, похоже, никого это особенно не взволновало. Вот я совсем не могу спать после случившегося. А они могут. Может быть, так и надо? Все ведут себя правильно, и только со мной что-то не так?» В фойе повторилась похожая картина — охранник за стойкой спал, довольно похрапывая. В здании не раздавалось ни звука, если не считать этого храпа. Глории и так было не по себе, а от этой тишины сердце сжала тоска, словно в предчувствии страшной беды. Впрочем, подумалось Глории, бед здесь уже и так с избытком. К себе подниматься не хотелось. Откровенно говоря, она просто боялась идти в свой номер. Вдруг дух, или, кто он там на самом деле, ждет ее за дверью? Еще одного разговора с привидением сегодня она точно не выдержит. Она побродила по коридорам первого этажа, где находились костюмерные, гримерные и реквизиторские помещения, дошла до просторного холла, служившего комнатой отдыха для всех, кто имел хоть маленькую возможность передохнуть в перерывах между работой. Холл представлял собой небольшой ботанический сад с редкими экземплярами растений. Глории было известно, что многие из них перевезены из Петербургского ботанического сада. Она присела на скамеечку между двумя экзотическими пальмами и слегка успокоилась. Здесь, среди зелени, ощущение тоски и страшные предчувствия слегка ослабли. Глория поняла, что вполне в состоянии рассуждать здраво. И хотя о многом было сказано в компании ее «вольных» приятелей, ей захотелось подумать о происшедшем самостоятельно, без суеты, иронических или сочувственных взглядов, шуточек и «приколов» «спасателей-интеллектуалов». «Если исходить из здравого смысла, — сказала она себе, — мысль о существовании привидения Вени Молочника придется отмести. И что тогда остается? Актер, изображающий привидение. Для чего? Чтобы меня разыграть. Но розыгрыш окончился трагически.

Тот, кто так талантливо сыграл привидение, был вольным или невольным убийцей следователя Мушкина. Если он не хотел убивать его, вопросов пока нет. Или я не знаю, какой вопрос нужно задать по этому поводу. Как там говорит Боб? Чтобы достичь истины, следует задать верный вопрос. Ладно, потом на досуге подумаем насчет верного вопроса. А вот если «дух» убил Мушкина намеренно, то возникает единственно верный вопрос: зачем ему было его убивать? Он испугался, что Мушкин его разоблачит? До такой степени испугался, что не нашел ничего лучшего, чем убить несчастного следователя? Или он собирался убить его заранее, потому что Мушкин представлял для кого-то серьезную угрозу? Но угрозу следователь представлял только для Сережки Петрова, которого всеми силами намеревался подвести под статью. Тогда смерть Мушкина была выгодна Сереже. Но он не убивал. Он далеко стоял. И вообще он не собирался на крышу. Это его Мушкин потащил. А Мушкин пошел на крышу, потому что хотел выяснить, с кем я собираюсь поговорить. И что из этого следует?»

Глория абсолютно не знала, что из этого следует. По трудному предмету под названием «логика», который преподавали в старших классах гимназии, у нее всегда была твердая четверка. Она понимала, что для рассуждения и выводов ей не хватает каких-то очень важных элементов. Знать бы каких!

«А если кто-то подстроил мою встречу с «духом», для того чтобы подставить меня? — вдруг подумала она. — Кто-то знал, что Мушкин придет на крышу, собрались там его убить, а всю вину свалить на меня?» От этой мысли вновь стало тоскливо. «Но почему именно меня? Кто-то видит во мне серьезного конкурента на шоу и хочет таким образом меня убрать? Но разве я серьезный конкурент хотя бы для той же Ласточкиной? Может быть, это тот же человек, который подвел «под монастырь» Ежика? Но тогда он должен был знать, что Сережа обнаружит Веню, вернее, его труп, первым. Что-то Ежик мне говорил про это… Не про «подставу», а про то, что у него была назначена встреча с поэтом. Вот он и пришел. Кто-то знал о встрече и знал, что Ежик обнаружит труп первым. Но ведь этот «кто-то» не мог знать, что Сережа схватит пистолет, оставив на нем отпечатки пальцев, что он сразу позовет кучу народу, а не скроется по-тихому сделав вид, что и рядом с кабинетом Вени не проходил. И никто не мог знать, что я соглашусь на предложение Пампушки и Ласточкиной пойти прогуляться по крыше. Ведь могла я не поверить их рассказу и послать их подальше? Вполне могла».

Глория тяжело вздохнула и подумала, что верить в духов было бы гораздо проще — тут логика была бессильна, а стало быть — бесполезна. Она вспомнила про доказательство, которое представил ей «дух». «Допустим, что кто-то знал о том, что выпало тогда из Вениного кармана. Каким образом? Веня рассказал? Или со стороны залива за нами наблюдали? Ведь с остальных сторон нас закрывал огромный валун. Но если этот наблюдатель запомнил такую мелочь, он, наверное, из какой-то спецслужбы, не иначе. Но при чем тут спецслужба?» Глория подумала еще немного. «А если именно это доказательство существования духа было для меня приготовлено? Тогда все вроде бы объяснимо. Кто-то сидел в лодке, наблюдал за нами в бинокль и увидел, как из кармана Молочника выпал огарок свечи и носовой платок. И придумал, что именно этот факт будет доказательством существования духа. Нет, но тогда получается, что этот некто уже заранее знал, что меня нужно будет разыграть, не говоря уже о том, что он знал о предстоящем убийстве. Значит, наблюдал за нами убийца. Убийца знал, что убьет Вениамина и разыграет или «подставит» меня. Во втором случае он планировал второе убийство. И ему не важно было, кого убивать. Возможно, он сначала показался в роли духа Пампушке и Ласточкиной, чтобы не только я пришла на крышу. Потом он убил бы девчонок, а в итоге все подумали бы на меня. Но тут появился Мушкин и вполне подошел на роль жертвы».

Глория почувствовала, как у нее запылало лицо. И оттого, что ей удалось додумать мысль (она вспомнила, что такие мысли у сыщиков называются «версиями»), и оттого, что ей стало снова страшно. «Не легче ли было бы меня просто убить? Зачем такой огород городить?» После этого она уже не знала, о чем думать. Она попыталась восстановить в памяти тот день, когда они с Вениамином уединились на берегу за валуном, и он читал ей стихи, а она рассказывала ему о своей бабушке… Плавала ли тогда на горизонте лодка, она, как ни старалась, вспомнить не могла. Она пожалела, что не решилась на радикальную проверку «духа» — надо было всего лишь навсего прикоснуться к нему. А если бы он оказался живым существом, схватил бы ее и сбросил бы с крыши, как беднягу Мушкина? Нет, она правильно сделала, что не приблизилась к нему. Но зато и осталась в неведении. Ей пришло в голову, что если это был человек из плоти и крови он должен был где-то скрыться. «Ну конечно! — сказала она себе. — Нужно посмотреть, нет ли на крыше другого хода, кроме хода с лестницы. Ведь когда упал Мушкин, «дух» куда-то исчез. Словно сквозь землю провалился. То есть сквозь крышу».

Непонятная сила подняла Глорию на ноги. Она была полна решимости тотчас же бежать на крышу, чтобы проверить возможные средства укрытия для лжедухов. Но решимость ее была прервана неожиданным обстоятельством. Неподалеку от места, где она находилась, послышались приглушенные голоса. Глория юркнула в нишу, где смешно топорщился огромный бразильский кактус, оцарапала руки, но успела спрятаться как раз в тот момент, когда в холл вошли Григорий Барчук и Марфа Король.

— Я их завтра же всей командой уволю, — сказала Марфа, опускаясь как раз на ту скамеечку, где только что сидела Глория. — Почивать они, видите ли, изволят! Получая такие бабки. Господи, когда мы избавимся уже от всеобщей «совковости» и пофигизма?

— Да успокойся ты, — примиряющим тоном проговорил Барчук. — Ребята набегались, наволновались. Не каждый день тут такие истории случаются.

— Ой, только не надо, Гриша, их защищать, — недовольно произнесла Марфа. — Эти не бегали. Эти на посту сидели. Задницу отсиживать умаялись — в сон потянуло! От будочника, между прочим, алкоголем несло. Бардак! Не мудрено, что тут второе убийство происходит.

— Ты все-таки склоняешься к тому, что Мушкин не сам упал? — спросил Барчук, и в его голосе послышалась озабоченность.

— Ну, ты же сам слышал, что следователь говорил, — ответила она. — С этой крыши невозможно упасть случайно. Там ограждение очень мощное.

— Да… — вздохнул Барчук. — По-моему, этот следак потолковее первого будет. Слушать умеет, не то, что прежний, царствие ему небесное. Тот только себя слушал.

— Какая разница — толковый, бестолковый, — раздраженно проговорила Марфа. — Сумму ему большую придется отстегивать, чтобы представил дело, как несчастный случай. Завтра Джигу обрадую. Пусть раскошеливается. А то, неровен час, проект вообще приостановят. От нашей прокуратуры всего можно ожидать. Скажут: что-то нечистые дела у вас творятся, не пора ли вам лавочку закрывать.

— Угу… — бормотнул Барчук. — Но ведь так оно и есть. Ты-то сама что по этому поводу думаешь? Ты прости, что я рану бережу… бередю, но кому мешал твой Вениамин? Раньше мне не хотелось тебя об этом спрашивать.

— Кому мешал? Может быть, тебе, — нервно хохотнула Марфа. — Надоело тебе, дорогой, ходить в любовниках, захотел вдове предложение сделать. Но это я так… шутю… прости. Я сама не знаю, Гриша. Веня был непростым человеком, даром что с виду — ангел. Но вот таких врагов, чтобы пулю не пожалели на него, он точно не имел. Он вообще был любимцем публики. И здесь все ребята его любили. И «звездонавты», и съемочная группа. Я же видела. Однако Мушкин до чего-то докопался — это точно. И его убрали.

— Сережа Петров, — сказал Барчук безо всякого выражения. — Потому что Мушкин только до него докапывался.

— Ты сам-то веришь, что Сережа мог убить Вениамина? — вздохнула она. — Да еще таким профессиональным способом?

— Конечно, судя по его внешнему виду, не скажешь, что он профессиональный киллер, — рассмеялся Барчук. — Но ты вообще знаешь, как должен выглядеть профессиональный убийца? Я — нет. Но думаю, что он меньше всего должен походить на злодея.

— Да ладно, что воду в ступе толочь, — снова вздохнула Марфа. — Не наше это дело — убийц искать. Давай уже к нашим проблемам перейдем. Еще бы поспать час-другой не мешает. Чтобы завтра перед нашими гавриками не выглядеть добрыми и любящими родителями.

— А может, хватит фурию перед ними разыгрывать? — сказал Барчук. — Они уже и так поняли, что работать полезно для здоровья.

— Может, и хватит, — сказала Марфа. — Но если я резко сменю маску, это озадачит наших зрителей. Я — злыдня с начала и до конца проекта. Грубая, бессердечная, бесчувственная.

— Почему ты выбрала такую несимпатичную роль?

— Почему несимпатичную? Как известно, роли злодеек более выигрышные, чем роли добродетельных матрон. А вообще… Может быть, потому что в жизни я ужасно мягкотелая, всем все прощаю, даже подлость. Знаешь, я даже убийце Вени, наверное, прощу его злодейство. Во всяком случае, дай мне оружие и покажи убийцу, я не смогу его наказать. Ладно, проехали. Что с завтрашним днем? Кто кого будет кушать для поддержания драматического напряжения?

— Подожди… Думаешь, кто-то завтра будет способен кушать кого-то? — хмыкнул Барчук. — Во-первых, у них еще прежний шок не прошел. Представляешь, кто-то пустил слух, что в пансионате находится маньяк и намеревается расправиться со всеми нами. После Вени следует моя очередь, потом — твоя, потом возьмутся за участников.

— Слух оказался ложным, — проворчала Марфа. — Следующим за Веней оказался совершенно посторонний проекту гражданин. А кто распространил этот слух, случайно не знаешь?

— За источником всех рождающихся слухов проследить абсолютно невозможно. Фантазия у наших ребят гипертрофированная, как ты и мечтала. Творческие личности в них проклюнулись по полной программе, черт их дери!

— Тогда будем культивировать панику, — решительно проговорила Марфа. — Пусть этот слух будет озвучен в эфире. Но тогда… Тогда и гибель Мушкина следует вписать в сценарий. Взятка следаку отменяется.

— Марфа, — недовольно произнес Григорий. — Я как раз хотел тебе об этом сказать. Мне кажется, что зря ты вообще включила криминальный сюжет в сценарий. Мы можем погореть. Смешение жанров — не лучшее изобретение творческих работников.

— Почему смешение? — не согласилась она. — Это расширение горизонтов драматургии нашего проекта и вообще проектов такого рода. Понимаешь, в чем беда всех наших предшественников? Они вольно или невольно создавали или аквариум, или инкубатор, или то и другое в одном флаконе. Реальная жизнь была совершенно далека от того, что происходило внутри студии. Участники шоу находились за плотным, железным забором. Ни один звук, ни один вздох из нее не долетал в эфир. И от этого возникало впечатление полной убогости. Люди в телевизоре, молодые люди — заметь! — вели себя, как заводные куклы. Говорили неестественно, двигались неестественно, радовались, злились, ругались — все понарошку. Ты скажешь: потому что перед ними объективы были установлены? Ерунда! К объективу человек привыкает через сорок минут, если ничего не делает, и через пятнадцать, если занят делом. Это проверено опытом многих. Может быть, потому что они сами по себе были убогими, неразвитыми, глупыми? Тоже чушь — каждый человек интересен. Наши также звезд с неба не хватают. Участники проектов наших предшественников выглядели марионетками, потому что их ставили в искусственные условия. Создавали совершенно неестественные обстоятельства. Им не надо было думать о том, о чем думают люди в реальной жизни. В том числе и артисты. Ведь, кроме того, как они будут выглядеть, как будет звучать их голос, как поставят свет осветители, не собьется ли с ритма подтанцовка, они думают о массе других мелких и крупных житейских вещах. Жизнь артиста не ограничивается репетициями, общением с визажистом и концертами. Она многообразнее и объемнее. И этот объем нужно показывать. Любовь, ненависть, страх, размышления о смысле жизни… Страх не перед сценой или жюри, а перед ужасами жизни. Любви у нас полно, ненависти тоже — все это мы благополучно зафиксировали и красиво обработали. Страха нам не хватало. И работы мысли тоже. И вот появился прекрасный повод, для того чтобы они тоже проявились. Поэтому я и включила в сценарий реальное событие.

— Прекрасный повод? — ужаснулся Барчук. — Ты это серьезно говоришь?

— Можешь считать меня монстром, — грустно хмыкнула Марфа. — Конечно, наша профессия отложила на меня определенный отпечаток. Да, я прежде думаю о деле, хотя скорблю о Вене очень сильно. Но скорбь — это эмоция. Она не должна влиять на качество работы. Какой будет толк оттого, что я буду рвать на себе волосы, рыдать или беспробудно пить горькую?

— Да, конечно… — растерянно пробормотал Барчук. — Но если следовать твоим принципам, то, может быть, лучше если бы ты не скрывала своего горя от ребят, а они, глядишь, и проявили бы сочувствие. Любовь была, страх будет, давай и эту краску человеческого бытия покажем.

— Не терплю, когда меня жалеют, — резко проговорила Марфа. — Пусть я для них так и останусь бесчувственной злодейкой, которая только и думает о том, как бы всех выпихнуть из шоу.

— Как знаешь, — сказал Барчук. — И каков сценарий завтрашней экзекуции?

— Завтра я толкну речь, — сказала Марфа. — И столкну всех лбами. При этом по плану они должны готовить ансамблевые номера. То есть будут собраны в малые группы. Будет и страх, и работа мысли. И нервозность. Посмотрим, как они в таких обстоятельствах смогут работать.

— М-м-м… Сталкивать лбами, я полагаю, ты будешь классическим способом Агаты Кристи. После твоей речи все начнут подозревать друг друга.

— За что я тебя люблю, Григорий, так это за твой проницательный ум, — сказала Марфа. — Но ведь на самом деле даже самому скудоумному мыслителю понятно — преступник находится среди нас. Не было и быть не могло посторонних людей в здании, когда убили Вениамина и когда столкнули с крыши Мушкина. И как бы я ни радовалась поводу выявить у наших артистов дополнительные эмоции, по сути, нам тоже следует трястись от страха. Вдруг это действительно маньяк?

— Значит, слух о маньяке распространила ты? — воскликнул Барчук.

— Да нет, не я, — ответила Марфа. — Но мне кажется, слух этот небезоснователен. Веню не за что было убивать — это я знаю абсолютно точно. Все его финансовые дела вела я.

— Убивают не только из-за финансов, — сказал Барчук.

— Конечно. Еще за знания и поступки, — согласилась Марфа. — Вениамин ничем не интересовался и не занимался, кроме поэзии. И все время находился в поле моего зрения. Вот уже семнадцать лет.

— Ну, иногда же ты все-таки отворачивалась, — невесело рассмеялся Григорий. — В душ ходила, кофе варила…

— Ты не понимаешь, — грустно сказала она. — Мне не нужно было находиться рядом, чтобы знать, где он и что с ним происходит. В любую минуту меня можно было спросить, и я бы ответила: грустит ли он, работает ли, накатило на него вдохновение или, наоборот, тоска, болит ли у него зуб или его угораздило засмотреться на длинноногую красотку. И я точно уверена, что врагов у него не было. Я бы чувствовала, если бы они были. И это не шутка, Гриша. Между нами, действительно, была какая-то мистическая связь. Он и сейчас со мной. Только вот мертвый, он чувствует себя не лучшим образом. Что-то его тревожит…

— Странно было бы, если бы он хорошо себя чувствовал, — нервно хмыкнул Барчук.

— Оставим это, — жестко проговорила Марфа. — Хочу тебе напомнить еще кое о какой детали сценария. А именно о любовной линии. Сейчас нашему зрелищу ее явно не хватает. Ведь нельзя же назвать любовью то, что происходит между участниками проекта. Все эти хождения в обнимку — пошлость и банальность. И вздохи Петрова, тоже погоды не делают. Вот если бы Кошелкина была влюблена в какого-нибудь Вацуру, и Петров вызвал Вацуру на дуэль…

— Тебя по-моему, занесло, — хмыкнул Григорий.

— Не знаю, — решительно проговорила она. — Но любовной линии с элементами драматизма нам явно не достает. На одной криминальной теме долго не продержишься. Зритель заскучает.

— И что ты предлагаешь?

— Пора тебе включаться в игру, — ответила она.

— Что я должен делать?

— Влюбить в себя парочку девиц, — сказала Марфа. — Одну красотку, одну — Золушку. Пусть они немного пострадают. Полагаю, для этих ролей вполне подойдут Аня Ласточкина и Глория Кошелкина.

— Ласточкина?… — протянул Григорий.

— Ну, не хочешь Ласточкину, возьми Оксану Лободу. А насчет Кошелкиной ты не возражаешь?

— О Боже! — простонал Барчук.

«Вот, значит, как, — с обидой подумала Глория, сидя на корточках за кактусом. — Значит, мы им кролики подопытные. Эмоции они наши подглядывают, а потом… как она сказала? Красиво обрабатывают? Ну, конечно, все на продажу. Даже наши чувства. «Влюбить в себя парочку девиц…» Злыдню она изображает! Злыдня и есть. И еще хуже. Ох, права была бабушка, не надо было сюда ехать. Но ведь Григорий так уговаривал! Как можно было не поддаться? А вот про мистическую связь между нею и покойником очень интересно. И еще вот что хотелось бы знать: какие чувства она испытала, когда узнала о том, что Мушкин разбился?»

Загрузка...