Ричард Морган «Сталь остается»

Эта книга для моего отца, Джона Моргана, за то, что провел меня через тернии

— Мне кажется, ты воспринимаешь смерть как друга, — пробормотала она. — Странный друг для молодого человека.

— В этом мире смерть — единственный верный товарищ, — хмуро ответил он. — Она всегда рядом.

Пол Андерсон. Сломанный меч

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда человек, в чьем здравомыслии вы никогда не сомневались, заявляет, что его недавно усопшая мать пыталась забраться через окно спальни с явно недобрыми намерениями, у вас, по сути, два варианта действий. Принюхаться, потрогать пульс и проверить зрачки — не хватанул ли какой гадости — или поверить на слово. Первый вариант Рингил уже опробовал и, не получив положительного ответа, с преувеличенно тяжким вздохом отставил пинтовую кружку и вернулся за своим палашом.

— Каждый раз одно и то же, — бормотал он, проталкиваясь через заполнившую трактир толпу завсегдатаев.

Его палаш, полтора ярда закаленной кириатской стали, висел над камином в ножнах, сплетенных из материалов, названия которых люди не ведали, хотя любой кириатский мальчишка легко узнал бы в них сплавы пятивековой давности. Сам меч тоже имел имя в кириатском языке, но оно многое теряло в переводе. Чтимый в Доме Воронов и Прочих Пожирателей Падали — примерно так расшифровала витиеватый титул Аркет. Рингил называл его просто Рейвенсфрендом, Другом Воронов.

Нельзя сказать, что имя это особенно ему нравилось, но людям ведь хочется, чтобы знаменитый клинок и звенел звонко, да к тому же хозяин постоялого двора, человек небедный и проворный по части денег, переименовал заведение соответственно, на веки вечные скрепив решение печатью. Местный мазилка довольно правдоподобно изобразил размахивающего мечом Рингила в сцене сражения у Гэллоус-Гэп, знаменитого Виселичного Пролома, и теперь сие бессмертное творение висело снаружи, выставленное на всеобщее обозрение. Взамен Рингил получил ночлег и стол, а в придачу возможность развлекать байками о своих славных деяниях заезжих гостей, порой бросавших в шапку немного мелочи.

«К тому же, — как иронично заметил сам Рингил в письме к Аркет, — здесь стараются не замечать кое-каких постельных утех, за которые в Трилейне или Ихелтете твой покорный слуга был бы, без сомнения, предан медленной смерти через посажение на кол. Похоже, в Гэллоус-Уотер статус героя освобождает от некоторых обетов, обязательных в наши добродетельные времена для исполнения рядовыми гражданами».

Да и кто отважится обличать мужеложца, если за грешником закрепилась репутация рубаки, способного покрошить противника на куски быстрее, чем сброшенная рукавица упадет на землю?

«Что бы ни говорили, — писал Рингил, — слава не так уж бесполезна».

Мысль повесить палаш над камином тоже принадлежала хозяину постоялого двора. Расчет оказался верным, и теперь предприимчивый малый настойчиво убеждал своего знаменитого постояльца давать желающим уроки фехтовального мастерства на конюшем дворе.

Скрестите меч с героем Гэллоус-Гэп — полчаса за три имперские монеты!

Рингил колебался — нужда еще не прижала к стене, а что делает с людьми преподавание, показывал пример Башки.

Так или иначе, он почти бесшумно вынул меч из ножен, небрежно бросил его на плечо и вышел на улицу, не обращая внимания на недоуменные взгляды тех, кто еще час назад с восторгом внимал рассказам о доблести и мужестве. Рингил полагал, что по крайней мере часть слушателей последует за ним к дому школьного учителя. Если подозрения относительно происходящего там верны, большой беды не будет, а при первом же намеке на серьезные неприятности любопытных как ветром сдует. Впрочем, обвинять их в трусости никто бы и не стал. Чего еще ждать от крестьян да торговцев, ничем ему, кстати, не обязанных. Примерно треть из них Рингил до сего дня и в глаза не видел.

Во введении к трактату по тактике боя, опубликовать который под его именем Военная академия Трилейна вежливо отказалась, говорилось: «Если не знаешь своих бойцов по имени, не удивляйся, когда они не последуют за тобой в сражение. С другой стороны, не удивляйся также и обратному, поскольку принимать во внимание должно множество факторов. Лидерство — продукт сомнительный, его нелегко как произвести, так и постичь».

Простая истина, проявившаяся с полной ясностью в самых кровопролитных сражениях, какие только сохранились в живой памяти свободных городов. Тем не менее из Трилейна пришел облеченный в мягкую форму отказ: «…слишком неопределенно и туманно, чтобы Академия могла рассматривать это как ценный учебный материал. Именно неопределенность и двойственность вынуждают нас отклонить представленный вами труд».

Рингил еще раз взглянул на пергамент и отыскал последнее предложение, за которым, как он подозревал, скрывалась родственная душа.

На улице было холодно. Короткий кожаный жилет со свободными, в полдлины парусиновыми рукавами служил плохой защитой от не по сезону ранних заморозков, скатившихся с Махакского плато и расползавшихся по низинам. Вершины гор, под которыми приютился городок, уже надели снежные шапки, и местные полагали, что Гэллоус-Гэп станет непроходимым к Падрову дню. Люди снова поговаривали об олдраинской зиме. По деревням уже несколько недель ходили слухи о том, что на горных лугах пропадает скот и что причастны к этому не только волки, но и хищники куда менее естественной природы. Шептались и о жутких встречах и видениях на узких перевалах.

Не все рассказы можно было списать на чересчур богатое воображение. Именно здесь, подозревал Рингил, и крылся источник проблемы. Домик школьного учителя Башки стоял в конце городской улицы и примыкал к местному кладбищу. Будучи самым образованным жителем городка Гэллоус-Уотер — не считая обосновавшегося здесь героя, — Башка исполнял также роль смотрителя храма, а жилье полагалось каждому, занимавшему сию должность. В ненастную погоду кладбище нередко становилось источником пропитания для разного рода падальщиков.

«Будешь ты героем великим, — такой вывод сделала когда-то ихелтетская предсказательница, изучив слюну Рингила. — Много сражений на твоем пути, и многих сильных врагов ты одолеешь».

И ничего насчет того, что быть ему внештатным истребителем нечисти в задрипанном пограничном городишке.

Главные улицы Гэллоус-Уотер освещали закрепленные в скобах факелы, остальным приходилось довольствоваться небесным светом, которого в облачную ночь было совершенно недостаточно. Как и ожидалось, толпа любопытных изрядно поредела, едва Рингил свернул в темный переулок, а когда выявилось, куда именно он направляется, численность оставшихся сократилась вполовину. Группка из шести—восьми человек дотянулась за ним до угла улицы, где жил Башка, но самого дома, дверь которого так и осталась распахнутой, после того как школьный учитель в одной ночной рубашке бежал, Рингил достиг уже в полном одиночестве. Он взглянул на кучку зевак, остановившихся в нерешительности на почтительном расстоянии, и криво усмехнулся:

— Держитесь подальше!

Со стороны могил донесся протяжный глуховатый крик. Рингил снял с плеча меч и, держа его перед собой, осторожно обогнул угол дома.

Ряды могилок тянулись вверх, к выступающим из земли гранитным глыбам. Надгробия по большей части представляли собой простые, грубовато обработанные каменные плиты и отражали преимущественно флегматичное отношение местных жителей к такому серьезному делу, как смерть. Тут и там встречались более искусно обтесанные ихелтетские памятники — как плиты, так и пирамидки, под которыми северяне хоронили своих покойников, — увешанные железными талисманами и даже раскрашенные в цвета клана того или иного усопшего.

Вообще-то Рингил старался бывать здесь пореже — слишком много знакомых имен, слишком много знакомых лиц стояло за звучащими не по-здешнему именами. В тот знойный летний полдень девять лет назад под его началом дралась и умирала весьма разношерстная компания, и лишь у немногих семьи наскребли деньжат, чтобы привезти домой павшего на чужой стороне родича. Молчаливые свидетельства событий памятного дня были разбросаны по всем могильникам, растянувшимся едва ли не у подножия подступающих к городу гор.

Осторожно, замирая на мгновение после каждого пружинистого шага, ступил Рингил на территорию погоста. Затянувшие небо серые облака вдруг рассеялись, и кириатское лезвие блеснуло в пролившемся мутном свете. Глуховатый крик не повторился, но теперь Рингил слышал другие звуки — тихие, скрытные, вороватые. Звуки, указывавшие на то, что кто-то что-то роет. Ничего хорошего они не обещали.

Будешь ты героем великим…

А то как же.

Мать школьного учителя рылась в земле у основания недавно поставленного гранитного надгробия. В разрывах перепачканного похоронного савана мелькала гниющая плоть, тошнотворный запах которой ощущался за дюжину шагов даже на холоде. Отросшие посмертно ногти неприятно царапали уже частично откопанный гроб.

Рингил скривился.

При жизни эта женщина не питала к нему теплых чувств. Ее сыну, храмовому смотрителю и священнику, полагалось презирать никчемного выродка и растлителя юношества. Башке же, наставнику детворы и человеку отчасти образованному, просвещенность пошла не на пользу, а лишь во вред. Терпимое отношение к Рингилу, затягивавшиеся допоздна дискуссии и философские дебаты, переносимые полемистами в таверну, вызывали резкие замечания заезжих служителей более высокого ранга. Что еще хуже, недостаток обличительного рвения принес Башке определенную репутацию в кругу религиозных иерархов, решивших навсегда оставить его в скромной должности учителя в приграничном захолустье. Мать, вполне естественно, приписала отсутствие перспектив карьерного роста сына дурному влиянию Рингила и объявила, что, покуда она жива, ноги его не будет в их доме. В прошлом месяце срок ее пребывания среди живых внезапно прервался в результате короткого и неукротимого приступа лихорадки, насланной предположительно неким божеством, по причине занятости оставившим без внимания ее твердость в вопросах веры.

Стараясь не дышать носом, Рингил постучал палашом по ближайшему надгробию, дабы привлечь внимание покойницы. Поначалу она как будто не слышала производимых сталью звуков, потом туловище вывернулось неестественным образом, и Рингил увидел перед собой лицо с пустыми глазницами — глаза давно выели мелкие твари, для того природой и созданные. Нижняя челюсть отвисла и свободно болталась, нос почти полностью провалился, щеки зияли дырами. Удивительно, что при всем этом Башка еще смог узнать родительницу.

— А ну-ка вылезай! — сказал Рингил, беря меч на изготовку.

И он вылез.

Грудная клетка захрустела, что-то чавкнуло, и из тела покойницы выполз длинный, не меньше ярда — и это без учета щупалец-придатков, которыми он приводил в движение члены умершей, — трупный червь. Тело его напоминало формой гладкокожую личинку, сходство с которой усиливалось из-за землисто-серой окраски. Тупая морда твари заканчивалась жующими челюстями, снабженными роговыми выступами, которые могли запросто сломать кость. Рингил знал, что такие же имеются и на хвосте у чудища. Трупные черви выводят экскременты не через наружный проход, а через поры по всей поверхности тела; выделяемая субстанция, как и слюна, отличается крайней агрессивностью.

Никто не ведал, откуда взялись эти гады. Согласно широко распространенному поверью, вначале они были сгустками ведьминых соплей, собранными, оживленными и превращенными в прожорливых чудовищ их злобными хозяйками по причинам, остававшимся в большинстве сказаний не вполне ясными. Представители официальной религии отстаивали — с вариациями — ту точку зрения, что это обычные черви и слизни, одержимые душами предавшихся злу мертвецов, либо демонические пришельцы из некоего кладбищенского ада, где в могилах в полном сознании гниют нравственно порченые людишки. Чуть более здравую теорию выдвигала Аркет: черви есть мутанты, продукт проводившихся некогда кириатами опытов с низшими формами жизни, существа, созданные для избавления от мертвых более эффективным способом, чем привычные падальщики.

Никто не мог сказать наверняка, каков уровень интеллекта трупных червей, но на некоем этапе эволюции они научились — естественным или каким-то иным путем — пользоваться поедаемыми телами для иных целей. В одних случаях труп служил убежищем, укрытием или инкубатором для откладываемых яиц; в других — если находился на ранней стадии разложения — для маскировки или быстрого перемещения, а в случаях с людьми и волками — еще и в качестве копательного инструмента. Именно использование человеческих тел вызывало массовое нашествие зомби в северо-западные части страны в особенно лютые зимы.

Порой Рингил спрашивал себя, а не манипулируют ли черви телами умерших еще и для забавы. Жуткая эта мысль родилась после знакомства с отчетами путешественников, побывавших в кириатских землях и впервые увидевших там необычных созданий. Как ни посмотри, рассуждал Рингил в беседе с отцовским библиотекарем, собственные выделения червей разъедают деревянные гробы почти с такой же быстротой, с какой могут открыть крышку истлевающие руки мертвеца, а если так, то зачем напрягаться? Мнение библиотекаря — а позднее и его отца — сводилось к тому, что Рингил тяжко болен и ему полезно предаваться более здоровым развлечениям — верховой езде, охоте и постельным сражениям, — беря пример со старших братьев.

По опыту пары встреч с тварями Рингил знал, что они могут быть очень…

Раздвинув ребра, мерзкий червяк выбрался из грудной клетки и прыгнул прямо на него.

…проворными.

Рингил довольно неуклюже отмахнулся мечом, сумев отбросить врага в сторону. Гадина ударилась о могильный камень и шлепнулась на землю, вертясь и изворачиваясь, почти разрезанная ударом пополам. Рингил покончил с ней еще одним ударом, скривив от отвращения рот. Две половинки подергались, потом по ним прошла судорога, и они затихли. Справиться с подобного рода повреждениями оказались не в силах ни демоны, ни подчиненные темным силам мертвецы.

Обычно черви атаковали группами, и Рингил, зная об этом, уже поворачивался навстречу второму, когда его щеки коснулся мерзкий липучий отросток. Капли ядовитой слюны обожгли кожу, но вытираться было некогда. Зацепив краем глаза притаившуюся на надгробном камне тварь, он привычно рубанул мечом. Щупальца мгновенно свернулись, гадина зло зашипела, защелкала и сдохла. Тут же из-за могилы донеслись ответные звуки. Обойдя каменную плиту по широкой дуге, Рингил увидел выбирающихся из полусгнившего гроба двух слизней поменьше. Одного короткого удара оказалось достаточно, чтобы рассечь обоих. Из разверстых ран хлынула густая, похожая на масло жидкость. На всякий случай он угостил их вторым ударом.

Пятый прыгнул ему на спину.

Думать было некогда. Впоследствии, вспоминая эпизод, Рингил пришел к выводу, что им руководило инстинктивное отвращение. Выронив с коротким вскриком меч, он обеими руками рванул застежки жилета и сбросил его, прежде чем тварь успела сообразить, что под ней не человеческая кожа. Обхватившие плечи и пояс щупальца не успели сомкнуться, и Рингил, извернувшись на манер дискобола, вырвал из правого рукава вторую руку и отшвырнул куртку вместе с мерзким уродцем в сторону. Тварь ударилась обо что-то твердое.

В том месте, где отростки все же успели коснуться обнаженной кожи, позднее возникли рубцы, но сейчас Рингилу было не до них. Он схватил палаш, прислушался, огляделся и, не обнаружив присутствия других червей, отправился на поиски жилета. Одежка, уже изъеденная ядовитой слюной, валялась возле надгробия на краю кладбища. Неплохой бросок, если принять во внимание исходное положение. Запутавшийся в складках расползающейся кожи, слизень при приближении человека растерянно замахал щупальцами, оскалился и зашипел, как опущенный в охлаждающий лоток только что выкованный клинок.

— Давай, шипи, — пробормотал Рингил, резким ударом сверху пригвождая гадину к земле и с удовлетворением наблюдая за ее предсмертными судорогами. — Сегодня, говнюк, у тебя едва не получилось.

Задержавшись среди могил, он не только успел снова замерзнуть, но и сделал неприятное открытие: небольшое, однако отчетливо обозначившееся брюшко, грозившее испортить его безукоризненную с эстетической точки зрения фигуру. Черви больше не появились. Рингил подобрал ошметки жилета и старательно вытер отливающую синью сталь клинка. Аркет, правда, уверяла, что кириатское оружие устойчиво ко всем коррозийным субстанциям, но на ее суждения полагаться не приходилось — она ошибалась и раньше.

Например, относительно исхода войны.

С некоторым опозданием Рингил вспомнил, что черви успели оставить на нем свои следы, и тут же, словно только того и ждали, волдыри напомнили о себе жгучей болью. Испытывая какое-то садистское удовольствие, он тер набухший на щеке пузырь, пока тот не лопнул. Хвастать такой раной не станешь, но ничего лучшего для потехи публики не было. В любом случае, до утра на кладбище никто не заявится, так что придется слушателям верить ему на слово.

Ладно, чего уж, может, кто-то расщедрится на пару пинт пива и кусок мяса. Глядишь, и Башка купит из благодарности новую куртку, если, конечно, сможет позволить себе такие траты после того, как еще раз похоронит свою старушку. Может быть, тот блондинчик из конюшни под впечатлением услышанного не обратит внимания на твой бурдючок.

И может быть, папаша снова впишет тебя в завещание.

А ихелтетский император окажется мужелюбцем.

Хорошая шутка. Рингил по прозвищу Ангельские Глазки, прославленный герой Гэллоус-Гэп, усмехнулся себе под нос и скользнул взглядом по молчаливым надгробиям, как будто павшие товарищи могли оценить шутку и посмеяться вместе с ним. Съежившаяся от холода тишина не отозвалась. Мертвые молчали под камнями, не признавая шуток, как молчали уже девять лет, и усмешка на губах Рингила медленно растаяла. Дрожь пробежала по спине, запуская под кожу стылые пальцы.

Он стряхнул ее. Положил на плечо верный меч и отправился на поиски чистой рубахи, ужина и благожелательных слушателей.

Загрузка...