Реймонд Карвер Столько воды кругом - и так близко

Муж налегает на еду, но видно, что устал и не­много на взводе. Сидит, положив руки на стол, уставясь в одну точку, и медленно пере­жевывает кусок за куском. Встретив мой взгляд, гла­за отводит. Вытирает губы салфеткой. И пожав пле­чами, продолжает жевать. Между нами с некоторых пор незримая преграда, а он пытается убедить меня в обратном.

— Ну что ты на меня так смотришь? — спрашивает. — Ведь ничего не случилось, — и кладет вилку на стол.

— Ничего я не смотрю, — отвечаю и, как дура, как последняя дура, мотаю головой.

Звонит телефон.

— Пусть, — бросает он мне.

— А если это твоя мать? — говорю ему. — А вдруг Дин? Может, что-то с Дином?

— Не суетись, подожди, — просит он.

Я хватаю трубку — молчание. А он перестал жевать, прислушивается. Прикусив губу, я вешаю трубку.

— Говорил тебе: не бери! — кричит он. Снова при­нимается за еду, но в сердцах швыряет салфетку на тарелку.

— Черт побери, зачем лезть не в свое дело? Про­сто скажи, в чем я, по-твоему, виноват, и я постара­юсь понять! А ты только обвиняешь. Я же сказал — это был труп! Я был не один, со мной были ребята. Мы все взвесили и решили, как действовать. Пойми: мы долго топали до места, только-только разложи­лись, и возвращаться назад? — дудки! Машину-то мы оставили за пять миль от лагеря. И потом, открытие сезона! Ну какой в этом криминал, черт возьми! Все нормально. И нечего на меня так пялиться, слы­шишь! Тоже, — судить меня вздумала. Ты мне не су­дья.

— Я не об этом, — с трудом выдавливаю я.

— А о чем, Клэр? О чем, скажи? Ты сама не знаешь, а заводишься. — Он смотрит на меня что называется многозначительно. И, выдержав паузу, добавляет:

— Это был труп, понимаешь? — труп. Да, некраси­во получилось, согласен: молодая девушка, и такое приключилось. Я сожалею, мы все сожалеем, но она была мертва, говорю тебе, Клэр, — труп. И давай прекратим.

— В том-то и дело, — говорю я. — Мертва. Как ты не понимаешь? Вы тем более должны были ей помочь.

— Ну знаешь, я — пас, — разводит он руками. Резко отодвигается от стола, берет сигареты, банку пива и идет из кухни в патио. В окно мне видно, как он про­гуливается с минуту, потом садится в шезлонг и сно­ва берется за газету: там на первой полосе крупно на­печатано его имя, вместе с именами его дружков, со­общивших в полицию о «страшной находке».

Я зажмуриваюсь и стою так какое-то время, вце­пившись в край мойки. Знаю, что нельзя зацикливаться, надо встряхнуться, отвлечься, не брать в го­лову и — «жить дальше». Только я так не могу и — не буду! Хватаю со всей силы по краю мойки, и вымы­тая посуда — чашки, тарелки — летят ко всем чертям на пол.

Даже ухом не повел. Я знаю, он слышал звук бью­щегося стекла, — глухой услышал бы, — но он упорно молчит, даже не оборачивается. Как я ненавижу его за это упрямое нежелание откликнуться. Минутное напряжение — потом затяжка, и он откидывается на спинку шезлонга. Как он мне жалок этой своей при­вычкой прислушиваться, ни во что не вмешиваясь, а потом затянуться сигаретой и откинуться назад, буд­то он не при чем. Тонкая струя сигаретного дыма рассеивается от легкого ветерка и тает в воздухе. Почему я цепляюсь за мелочи? Он все равно не узна­ет, как он мне жалок своей деланной позой — сидеть сложа руки, делая вид, что не слышит, наблюдая за струйкой сигаретного дыма...

В прошлое воскресенье, за неделю до «Дня памя­ти», он договорился с друзьями поехать в горы на рыбалку. Как всегда, вчетвером: он, Гордон Джон­сон, Мэл Дорн и Верн Уильяме. У них тесная ком­пания — вместе играют в покер, в боулинг и вместе ездят на рыбалку. У них так заведено: весной и в на­чале лета, пока не началась пора семейных отпус­ков, финал малой бейсбольной лиги, пока не зача­стили в гости родственники, они собираются и едут на рыбалку — раза три за сезон. Все прилич­ные люди, семейные, на ответственных должнос­тях; у всех дети, сыновья, дочери, с нашим сыном Дином учатся в одной школе. Так вот, в прошлую пятницу после работы они вчетвером отправились на три дня порыбачить на реке Нейчис. Машину припарковали где-то в горах, а сами пошли пешком искать место, где хорошо клюет. Шли нагружен­ные: со спальниками, едой, походной кухней, кар­тами, выпивкой. И только нашли подходящее мес­течко, — даже еще лагерь не успели разбить, — как Мэл Дорн обнаружил у берега, в небольшой заво­ди, тело обнаженной девушки: ее прибило к бере­гу, она была повернута лицом вниз. Мэл крикнул остальных, те подошли посмотреть. Стали сообра­жать, что делать. Кто-то — кто именно, Стюарт не сказал, наверное, Верн Уильяме, добродушный толстяк и хохотун, — предложил, не теряя време­ни, возвращаться к машине. Но остальные заупря­мились, как дети, и в ответ предложили не пороть горячку: они-де устали, время позднее, девушка «уже никуда не торопится». Короче, решено было остаться. Вернулись на облюбованное место, уст­роили все для ночевки, разложили костер, откры­ли бутылку виски. Выпили раз, потом еще, а когда взошла луна, вспомнили про девушку. Кому-то по­казалось, что нехорошо оставлять ее в заводи — вдруг поднимется волна, и тело унесет? С чего-то они вдруг решили, что у них могут возникнуть про­блемы, если такое случится ночью. Взяли фонари­ки, гуськом в темноте спустились к реке, — а там гу­ляет ветер, холодно, вода плещется о песчаный бе­рег. Один из них, — не знаю, кто, может, Стюарт, с него станется, — зашел в воду, взял девушку за руку, — она лежала все так же, лицом вниз, — и подтащил к берегу на мелководье; взял моток лески, конец об­мотал вокруг ее запястья, а сам моток закрепил на берегу, обвязав вокруг корня дерева.

И все это время мужики на берегу щелкали фона­риками, чтобы труп в воде был хорошо виден. За­кончив дело, они вернулись в лагерь, выпили еще и легли спать. Утром, в субботу, не спеша приготовили завтрак, напились кофе, выпили виски и пошли ры­бачить: два человека отправились вверх по тече­нию, а двое спустились ниже по реке.

К вечеру снова собрались у костра, нажарили рыбы с картошкой, выпили кофе, тяпнули виски, а после пошли на реку мыть посуду—всего в нескольких ярдах от тела. Потом вернулись в лагерь, еще выпили, до­стали карты и до того доигрались и упились, что сов­сем окосели, карт даже не видели. Верн Уильямс по­шел спать, а оставшаяся троица еще долго травила по­шлые анекдоты, рассказывая бесстыжие байки о похождениях в молодости, и ни один не вспомнил о девушке; но в какой-то момент Гордон Джонсон, за­бывшись, обронил, что форель в этом году им попа­лась жесткая, а вода в реке жутко холодная. При этих словах все затихли и потом уже пили молча, и только когда кто-то из них оступился спьяну, чертыхнувшись, и опрокинул фонарь, они разошлись по палаткам.

Наутро встали поздно, опохмелились, немножко порыбачили, снова выпили, а около часу дня, — вос­кресенье было, — засобирались домой, на день рань­ше, чем планировали. Свернули палатки, скатали спальные мешки, побросали в рюкзаки сковородки, миски и, прихватив улов и снасти, отправились вос­вояси. Что с девушкой — никто даже не посмотрел. Погрузились в машину, ехали молча, как воды в рот набрали; у первой же телефонной будки затормози­ли, вышли. Стюарт стал звонить в приемную шери­фа, а остальные стояли рядом под палящим солнцем и слушали, как он подробно перечисляет их имена — ведь им нечего скрывать от полиции, они здесь не при чем. Он даже готов задержаться на станции об­служивания и дождаться сотрудника полиции, что­бы на месте дать подробные разъяснения и сделать публичное заявление.

Домой он вернулся тогда около одиннадцати. Я уже спала, но, услышав шум в кухне, проснулась и пошла посмотреть. Он стоял возле холодильника и жадно пил пиво. Молча подошел ко мне, обнял, — я спиной ощутила тяжесть его рук: тех самых рук, думала я, что ласкали меня два дня назад.

Мы легли в постель, он снова обнял меня и на ка­кое-то мгновение замер, будто думая о своем. Я потя­нулась к нему, разомкнула ноги... После, сквозь сон, я чувствовала, что он не спит, потом меня разбудил легкий шум, шуршание простыни, — за окном было уже светло, щебетали птицы, а он лежал на спине, курил и не отрываясь смотрел на зашторенное окно. Я позвала его, сонная, но он не откликнулся; я снова уснула.

Рано утром он был уже на ногах — наверняка хо­тел до меня просмотреть утренние газеты: нет ли че­го о произошедшем? Сразу после восьми пошли те­лефонные звонки.

— Идите к черту! — кричал он в телефонную труб­ку. Через минуту снова звонок, тут уж я не выдержа­ла и спустилась в кухню. — Мне нечего добавить к то­му, что уже рассказал шерифу! И хватит об этом! — И он швырнул трубку.

— Что происходит? — спросила я встревожено.

— Сядь, — сказал он тяжелым голосом, потирая не­бритый подбородок с отросшей за несколько дней щетиной. — Мне надо тебе кое-что сказать про слу­чай на рыбалке.

Мы сели за стол, друг против друга, и он стал рас­сказывать...

Я смотрела на него во все глаза, иногда отпивала кофе, — я не могла поверить своим ушам. Потом взя­ла в руки газету, которую он перебросил мне со сво­его конца стола. А там: «девушка от восемнадцати до двадцати четырех лет, личность не установлена... те­ло находилось в воде от трех до пяти дней... возмож­ный мотив — изнасилование... по данным предвари­тельной экспертизы смерть наступила в результате удушения... на груди обнаружены синяки и ссадины, в области влагалища... вскрытие... изнасилование... идет расследование».

— Постарайся понять, — начал он. — Да не смотри на меня так! Я хочу сказать, полегче на поворотах, Клэр. Без паники.

— Почему ты вчера не рассказал мне? — спросила я.

— Ну... не рассказал... И что?

— Сам знаешь что, — и я посмотрела на его руки, на крепкие костяшки пальцев, все в волосках, — ведь эти самые пальцы, обхватившие сигарету, сноровис­тые, сжимали меня вчера, гладили меня, касались моего лона...

Он пожал плечами.

— Вчера вечером, сегодня утром — какая разница? Я поздно вернулся, ты уже спала. Я подумал — подо­жду до утра, когда ты встанешь. — Говорит, а сам сле­дит за малиновкой, впорхнувшей в наше патио: вон пристроилась на садовом столике, чистит перышки.

— Я не верю, — сказала я, — не верю, что ты мог бросить ее одну, вот так.

Он резко обернулся.

— А что мне было делать?.. Так, слушай, давай ре­шим раз и навсегда: никакой трагедии не произош­ло. Я ни о чем не сожалею, и винить мне себя не в чем. Слышишь?

Ничего не ответив, я ушла с кухни и поднялась в комнату Дина. Он уже проснулся и возился с паззлом, складывал мозаичную картинку, — прямо в пижаме, еще сонный. Я помогла ему найти школь­ную форму и вернулась в кухню приготовить ему завтрак. Телефонные звонки продолжались, Стюарт отвечал коротко и зло, каждый раз бросая трубку. Он созвонился с Мэлом Дорном и Гордоном Джон­соном, — с ними он говорил по-другому: взвешенно и серьезно, потом открыл банку пива, закурил и, пока Дин завтракал, подробно расспрашивал его о шко­ле, о друзьях, как будто ничего не случилось.

Дин поинтересовался у отца, чем он занимался на выходных, и Стюарт достал из морозилки свой улов.

— Я сегодня отвезу Дина к твоей матери, — объяви­ла я.

— Как скажешь, — согласился Стюарт и взглянул на сына: тот взвешивал в руке одну из замороженных форелей. — Конечно, езжайте, если вам обоим так хочется. А если просто, чтобы только здесь не оста­ваться, то это ты зря: все будет нормально.

— Я уже решила, — ответила я.

— А плавки брать? — спросил Дин, вытирая о шта­ны мокрые пальцы.

— Возьми, конечно, — ответила я. — Сегодня жар­ко, бабушка наверняка разрешит тебе поплавать.

Стюарт посмотрел на нас, закуривая, и ничего не сказал.

Ехать нужно на другой конец города — мать Стю­арта живет в многоквартирном доме с бассейном и сауной. Зовут ее Кэтрин, а фамилия такая же, как у меня — Тростни, и это кажется невероятным совпа­дением. Стюарт говорил, что в детстве друзья звали ее Сахарная, а еще Конфетка. Не знаю, кому как, а мне эта холодная, высокая седая женщина, которая красится под блондинку, внушает страх — мне кажет­ся, она судит всех и вся...

Я шепотом объясняю ей, в чем дело (она еще не просматривала сегодняшние газеты) и обещаю сего­дня же вечером забрать Дина домой.

— Он захватил с собой плавки, пусть поплавает, — предлагаю я и добавляю неопределенно: — Нам со Стюартом надо обсудить кое-что.

Свекровь ничего не говорит в ответ — только смо­трит на меня поверх очков, потом кивает и, повер­нувшись к Дину, спрашивает:

— Ну как дела, малыш? — наклоняется, обнимает его за плечи. Я иду к выходу и чувствую на себе ее долгий пытливый взгляд: она всегда так — смотрит, ничего не говорит...

Приезжаю домой — Стюарт на кухне: что-то жует, пьет пиво...

Чуть погодя начинаю собирать с полу разбитую посуду, сметаю в ведро осколки; закончив уборку, вы­хожу во двор. Стюарт растянулся на траве и смотрит в небо — рядом газета и банка с пивом. Веет ветерок, тепло, щебечут птицы.

—Стюарт, — обращаюсь я к нему. — Давай съездим куда-нибудь проветримся, а?

Он медленно перекатывается на живот, смотрит на меня снизу вверх, кивает:

— Ага, и пива по дороге захватим.... Надеюсь, ты больше не расстраиваешься из-за того случая. Про­сто постарайся понять — и все, это главное. — Вска­кивает: — Я сейчас! — и, проходя рядом со мной, ка­сается моего бедра.

Мы молча едем по городу, а перед поворотом на автостраду притормаживаем у местного магазинчи­ка — купить пива. Пока он расплачивается, я вижу через опущенное стекло большую кипу утренних га­зет возле входной двери; еще успеваю краем глаза за­метить на крыльце толстуху в ситцевом платье: стоя на крыльце магазина, она подзывает к себе девчуш­ку, показывая ей сладкую лакричную палочку. Через пару минут мы уже летим по мосту через Эверсон-Крик, поворот — и мы в пригородной зоне отдыха, у того места, за мостом — где речка впадает в большой пруд: сегодня на берегу собралось с десяток взрос­лых и мальчишек — сидят с удочками под ивами.

Сколько воды кругом — и так близко: зачем было ехать в такую даль, когда рыбалка — вот она, рядом с домом?

— Почему именно туда? — спрашиваю я вслух.

— Ты про Нейчис? Там рыбалка клевая. Мы всегда туда ездили, каждый год, да еще не по одному разу.

Жарко — мы присели на скамейку у деревянного столика, Стюарт открыл две банки пива, одну протя­гивает мне.

— Знал бы, что такое будет, разве сунулся бы? — Он качает головой, пожимает плечами, будто рас­сказывает приятелю какую-то давнюю историю. — Забудь, Клэр, расслабься. Смотри, какая теплынь! Не погода, а сказка!

— Они клялись, что невиновны.

— Кто — они? Ты о ком?

— О братьях Мэдокс. Они зарезали девушку, ее зва­ли Арлин Хабли, неподалеку от моего родного го­родка. Сначала они ее убили, а потом отсекли ей го­лову и сбросили тело в реку — Клэ-Илам-ривер. Мы учились с ней в одной школе. Я еще тогда маленькая была.

— Ничего себе мысли у тебя! — присвистнул он. — Знаешь, ты это брось! Ты меня не заводи, — слы­шишь? Ты, слышишь, Клэр?

Я не слышу — я мысленно плыву: вниз по реке, к пруду — лицом вниз, с широко отрытыми глазами. Я вижу перед собой илистое дно, выступающие камни, потом меня выносит в большую воду, и я ле­жу, покачиваясь, на волнах. Все будет по-старому, ничего не изменится. Все останется, как было, как всегда, будто и не было ничего, будто ничегошень­ки не случилось. Я так ясно это вижу, вглядываясь в его лицо, — он замечает мой взгляд и мгновенно скисает.

— С чего это ты вдруг? — бормочет, опуская глаза. — Я не...

И тут я его бью по лицу — это случилось само со­бой. Заношу руку и снова даю ему пощечину. Что я делаю? — мелькает лихорадочная мысль. Нам же на­до крепко взяться за руки, мы оба нуждаемся в под­держке. Нет, это безумие.

Он перехватывает мою руку, предупреждая новый удар, и выставляет кулак. Я испуганно вжимаю голо­ву в плечи, и вдруг замечаю — вспыхнувший было в его глазах странный огонек потух. Он разжимает ку­лак. А я... я как сумасшедшая все быстрее и быстрее кружусь на поверхности омута.

— Пошли, залезай в машину, — бросает он мне. — Поехали домой.

— Не поеду, ни за что не поеду, — кричу я, упира­ясь.

— Нет, поедешь, мать твою!

В машине он говорит другим тоном:

— Ты несправедлива ко мне.

За окном стремительно проносятся поля, дере­вья, постройки.

— Ей-богу, несправедлива. Подумай о нас. А Дин? О нем ты подумала? А я? Я что тебе — чужой? Можно хоть иногда отвлечься от своего чертового эгоизма?

Между нами все кончено, не о чем разговаривать. Ему надо следить за дорогой, но он то и дело вскиды­вает глаза к зеркалу заднего обзора. Краешком глаза он следит и за мной: я вжалась в спинку кресла, под­тянув колени к подбородку. Солнце обжигает мне щеку и плечо,- но я не отодвигаюсь: мне все равно.

Он ведет машину одной рукой, другой держит от­крытую банку с пивом, отпивает, потом зажимает банку между колен и с шумом выдыхает воздух. Он все понимает. Еще минута, и рассмеюсь ему в лицо. Меня душат слезы.


Сегодня утром Стюарт не стал меня будить — на­верное, решил, что надо дать мне выспаться. А я не спала, проснулась ни свет ни заря и долго лежала с закрытыми глазами, отодвинувшись на край крова­ти, чтоб ненароком не коснуться волосатых ног и толстых сонных пальцев. Лежала и думала. Он сам собрал Дина в школу, потом побрился, оделся и по­ехал на работу. Пару раз заглядывал в спальню, хо­тел что-то сказать, но я делала вид, что сплю.

На кухне я нашла его записку, подписанную одним словом: «Люблю». Я сварила себе кофе и устроилась на солнечной стороне: пью маленькими глотками, потом ставлю чашку на записку — на бумаге остается едва заметный коричневый след. Телефон больше не звонит — это уже что-то: со вчерашнего вечера ни одного звонка. Рука тянется к газете, но я не спешу ее открывать. Потом все-таки придвигаю к себе, на­чинаю читать. Итак, тело до сих пор не опознано, заявлений о розыске не поступало. Тем не менее, все эти последние сутки тело обследовали, рассекали, вскрывали, засовывали внутрь разные инструмен­ты, взвешивали, измеряли, помещали органы обрат­но, зашивали, — и все для того, чтобы точно устано­вить причину и время смерти. Ищут доказательства изнасилования: этот мотив убийства полиция рас­сматривает в первую очередь. Еще бы! Изнасилова­ние все упрощает. В газете также сообщалось, что тело поступит в морг службы «Кит-энд-Кит» для опо­знания. Население просят помочь следствию и т.д.

Я сделала для себя два открытия: первое — людей больше не волнует, что происходит с другими; вто­рое — всем на все наплевать. Ведь смотрите, что произошло, а в нашей со Стюартом жизни это ров­ным счетом ничего не изменит. Я хочу сказать: по большому счету ничего не изменит. Ну будем мы по­тихоньку стареть, и он, и я, — собственно, мы уже стареем: это видно по нашим лицам — например, ут­ром, когда мы оба, одновременно умываясь, смот­римся в зеркало в ванной. Будет меняться потихонь­ку жизнь вокруг: что-то упростится, что-то, наобо­рот, станет сложнее, однако, в целом все будет идти как идет, — я знаю. Выбор сделан, жизнь идет своим чередом и будет идти, пока не оборвется. Вопрос: зачем? Я хочу сказать: до поры до времени, пока ни­чего не случилось, мы еще можем делать вид, что все идет как нужно; но когда происходит событие, которое должно все изменить, а ничего не меняет­ся, все остается по-прежнему, — зачем все это? Во­круг все говорят и ведут себя так, словно ты не изме­нилась со вчерашнего дня, со вчерашней ночи, словно ты все та же, что была пять минут назад, а на самом деле с тобой происходит что-то страшное, ду­ша покалечена...

Прошлое как в тумане: детство будто покрыто пе­леной. Я даже не уверена, что события, которые я помню, действительно происходили со мной. Жи­ла-была девочка у папы с мамой. У папы было не­большое кафе, где мама работала кассиршей и офи­цианткой. Точно сон какой-то: девочка закончила начальную, потом среднюю школу, поступила на курсы секретарей-референтов. Прошло несколько лет, много лет! — интересно, что она делала все эти годы? — и вот она уже в другом городе, служит секре­таршей в одной фирме, занимающейся производством электронных деталей, знакомится с инжене­ром, тот приглашает на свидание. Она видит, что ему хочется уложить ее в постель, и сдается, даже не сопротивляясь. Уже после ей так и не удалось вспомнить, как же она догадалась, что он хочет со­блазнить ее, хотя в тот момент чувство подсказало верно, сердце не ошиблось. Вскоре они решили по­жениться, и вот тогда-то прошлое — ее прошлое — начало куда-то утекать. Сегодня ей труднее всего представить будущее. Когда она задумывается о бу­дущем, на ее лице непроизвольно появляется улыб­ка, словно она знает какой-то секрет. Ей вспомина­ется ссора — из-за чего, она уже не помнит, они бы­ли лет пять как женаты, — тогда он сказал ей в сердцах, что эта связь (так и сказал: «эта связь») до­ведет до беды. Его слова запали ей в душу. Она нет-нет да вспомнит их и начнет повторять вслух — хо­дит по дому и повторяет. Она может целое утро во­зиться в песочнице за гаражом, играя с Дином и его друзьями, и каждый день в четыре часа у нее жутко болит голова. Ей кажется, что лоб и затылок просто раскалываются от боли. Помнится, когда приступы стали повторяться, Стюарт предложил ей обратить­ся к доктору, она тогда послушалась и в душе оста­лась очень довольна тем, как сильно доктор беспо­коился. Она даже поехала по его рекомендации ку­да-то лечиться. Из Огайо примчалась мать Стюарта, чтобы позаботиться в ее отсутствие о ребенке. Толь­ко она, Клэр, смешала ей все карты, прервала лече­ние и вернулась. Свекрови ничего не оставалось, как съехать и поселиться на другом конце города: так там и сидит, в своей квартире — выжидает. Как-то ночью, в постели, когда они оба уже засыпали, Клэр сказала мужу, что слышала от пациенток в кли­нике, куда ездила лечиться, о феллацио. Своим рассказом она хотела сделать ему приятное. И действи­тельно: Стюарт остался доволен. Он гладил ее по ру­ке и повторял: «Все будет хорошо, вот увидишь». Отныне у них все будет хорошо, не так, как рань­ше. Он получил повышение и солидную прибавку к окладу. Они даже купили еще одну машину — для нее: большой кабриолет. Они будут жить сегодняш­ним днем. Впервые за много лет, признавался он ей, он может расслабиться. Ночью в постели все поглаживал ее руку... По-прежнему играл в боулинг и карты, по-прежнему ездил на рыбалку вчетве­ром, с друзьями.

А вечером произошли три события. Дин вернулся из школы и сказал, что ребята сообщили ему но­вость: его отец обнаружил в реке мертвое тело. Он хочет знать, что произошло.

Опуская подробности, Стюарт подтверждает: да, они с приятелями рыбачили и нашли в реке тело.

— Чье тело? — спрашивает Дин. — Девчонки?

— Да, тело девушки. Молодой женщины. Потом позвонили шерифу. — Стюарт смотрит на меня мно­гозначительно.

— И что сказал шериф? — спрашивает сын.

— Сказал, что займется расследованием.

— А труп был страшный?

— Ну, хватит болтать, — вмешиваюсь я. — Доедай поскорее, Дин, и можешь выйти из-за стола.

— Ну, какой он был? — парень не унимается. — Ин­тересно ведь!

— Ты, видно, меня не слушаешь, — начинаю я сер­диться. — Ты слышал, что я сказала, а? Дин, ты слы­шал? — Мне хочется взять его за плечи и потрясти хорошенько. Так, чтобы он заплакал.

— Делай, что тебе сказала мама, — тихо говорит Стюарт. — Обычный труп, и хватит об этом.

...Я убираю со стола и не слышу, как сзади подхо­дит Стюарт и касается моего локтя. От неожиданно­сти я вздрагиваю и чуть не роняю тарелку.

— Что с тобой? — спрашивает он, отдергивая руку. — Клэр, что происходит?

— Ты напугал меня, — отвечаю я.

— Не слепой — вижу. Вроде раньше ты от меня не шарахалась, как черт от ладана.

Криво усмехаясь, он стоит в проходе, не давая мне пройти, пытаясь поймать мой взгляд. Потом де­лает шаг вперед — одной рукой обнимает меня за та­лию, а другой берет мою левую руку и прижимает ее к ширинке.

— Стюарт, не надо, прошу тебя, — я вырываю руку, он отступает на шаг назад и щелкает пальцами.

— Ну и черт с тобой, — бросает он мне. — Не надо так не надо. Но запомни...

— Ты угрожаешь? — переспрашиваю я, быстро гля­дя ему в глаза. От волнения у меня перехватывает дыхание.

Он пожимает плечами.

— Ладно, успокойся, это я так.

Еще тем вечером случилось вот что: мы сидели, смо­трели телевизор. Стюарт, как всегда, в своем кожаном кресле-качалке, я забралась с ногами на диван — накры­лась пледом, листаю журнал, в доме тихо-тихо, только телевизор работает. И вдруг голос диктора: «Передаем срочное сообщение: установлена личность убитой де­вушки. Подробности в вечерних новостях».

Мы переглянулись. После небольшой заминки Стюарт встал и сказал, что идет на кухню промо­чить горло. Хочу я что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — ответила я.

— Я думал, за компанию, — пояснил он. — Из веж­ливости спросил.

Я вижу, он обижается, и прячу глаза, — мне стыд­но, и в то же время я злюсь.

Он долго копается на кухне, но как только начина­ются новости, он появляется в гостиной с бокалом в руке.

Сначала диктор рассказывает о четырех местных рыбаках, обнаруживших тело. Затем появляется фо­тография выпускницы старшего класса: с экрана смотрит темноволосая, круглолицая девушка, с ямочками на щеках и пухлыми губками. Потом идут кадры, снятые возле морга: вот к зданию направля­ются родители девушки производить опознание. У них обескураженные, печальные лица, они еле-еле, шар­кая, идут по дорожке к крыльцу, где их встречает, предупредительно открыв дверь, молодой человек в темном костюме. И буквально через несколько се­кунд — кажется, только вошли — эти двое выходят из Здания: женщина плачет, вытирая слезы платком, а ее спутник задерживается перед телекамерой, отве­чая на вопрос журналиста: «Да, это она, наша Сьюзан. Извините, я не могу говорить. Надеюсь, они найдут того негодяя, — негодяев, сотворивших это, — чтоб не повадно было. Какие изверги...» — не дого­ворив, он бессильно машет рукой. Потом они садят­ся в старенький автомобиль и вливаются в плотный транспортный поток.

Дальше диктор сообщает, что пропавшая девуш­ка, Сьюзан Миллер, работала кассиршей в кинотеа­тре в Саммите — это городок в ста двадцати милях от нашего. По рассказам очевидцев, несколько дней на­зад эта девушка выскочила из кинотеатра и села в поджидавшую ее зеленую машину новой модели — судя по всему, водитель был ее другом или знако­мым. Полиция хотела бы встретиться с водителем зеленого автомобиля.

Стюарт нервно кашляет, откидывается на спинку кресла и отпивает глоток.

Да, и вот еще что: тем вечером, после новостей, Стюарт сладко потянулся в кресле, выразительно зевнул и посмотрел на меня. Тогда я встала и начала устраивать себе постель на диване.

— Ты чего? — спросил он оторопело.

— Да что-то спать не хочется, — сказала я, отводя взгляд. — Посижу, почитаю, может, засну.

Он молча смотрел, как я стелю простыню, а ког­да я пошла за подушкой, он встал в дверях спальни, загородив проход.

— Я последний раз тебя спрашиваю: какого черта? Что ты изображаешь?

— Просто мне надо побыть одной, — ответила я. — Мне надо подумать.

Он фыркнул:

— А, по-моему, ты делаешь большую глупость. Я бы на твоем месте так не поступал. Слышишь, Клэр?

Я промолчала. А что было говорить? Я отверну­лась и стала молча подтыкать края одеяла. Он посто­ял, посмотрел, потом, когда я выпрямилась, пожал плечами:

— Ну и хрен с тобой. Насрать мне на тебя, — и по­шел. Шел по коридору и чесал затылок.


Сегодня утром прочитала в газете, что завтра, в два часа пополудни в городской церкви в Саммите состо­ится отпевание Сьюзан Миллер. Еще пишут, что по­лиция опросила трех свидетелей, видевших, как де­вушка садилась в зеленый «шевроле». Однако, номер машины до сих пор не установлен. И все же полиция взяла след, и расследование набирает обороты.

Я долго сижу над газетой, решая, что же мне де­лать, потом звоню своей парикмахерше.

И вот сушу волосы под феном, на коленях у меня раскрытый журнал, Милли занимается моими ног­тями.

— Завтра еду на похороны, — говорю я между раз­говорами о ее напарнице, которая недавно ушла из парикмахерской.

Милли на секунду поднимает глаза, потом снова продолжает работать пилочкой.

— Я вам сочувствую, миссис Тростни. Искренне сочувствую.

— Хоронят молодую девушку, — говорю я.

— Хуже нет. У меня сестра умерла, когда я была еще ребенком, а я до сих пор переживаю. А кто она вам? — спрашивает она, немного помолчав.

— Просто знакомая. Мы не были подругами, но, знаете, все равно жалко.

— Да, тяжело. Я вам по-настоящему сочувствую.

— Не беспокойтесь, мы вас обработаем в лучшем виде. Как вам эта моделька?

— Вот эта? Неплохо... чудесно. Милли, скажите, вам никогда не хотелось быть кем-то другим или не быть вовсе, то есть вообще не быть?

Она воззрилась на меня:

— Нет, со мной такого не было, нет, никогда. И по­том, — вдруг мне не понравилось бы, и что тогда?

Милли держит мою руку, — видно, думает о чем-то своем.

— Не знаю, просто не знаю... Можно другую руку, миссис Тростни?

Поздно вечером, в одиннадцать, я снова устраива­юсь на диване в гостиной, но на этот раз Стюарт ни­чего не говорит, просто смотрит, прикусив язык, по­том отправляется спать.

Я просыпаюсь среди ночи, лежу, слушаю, как ко­лотит калиткой об изгородь поднявшийся ветер. Я пытаюсь заснуть и долго лежу, смежив веки. Уснуть не получается, тогда я беру подушку и иду прочь из гос­тиной. У нас в спальне горит свет: Стюарт спит на спине, тяжело дыша открытым ртом. Я иду в комна­ту Дина и забираюсь к нему под одеяло. Спросонок он подвигается к краю, уступая мне место. Минуту я лежу тихо, потом обнимаю сына и зарываюсь лицом в его теплые волосы.

— Мам, ты что? — говорит он сквозь сон.

— Ничего, милый, спи. Ничего, все хорошо.

Утром я слышу, как у Стюарта звонит будильник, встаю и, пока он бреется в ванной, варю кофе и го­товлю завтрак.

Вот он появляется в дверях кухни: голый по пояс и с полотенцем через плечо, — смотрит, что и как.

— Кофе готов, — сообщаю я. — Яичница уже на плите.

Кивает.

Я бужу Дина, и мы вместе садимся завтракать. Па­ру раз я ловлю на себе вопросительный взгляд Стю­арта, и тогда тут же начинаю предлагать Дину то мо­локо, то еще один поджаристый тост.

— Я позвоню, — говорит он, стоя в дверях.

— Боюсь, ты меня сегодня не застанешь, — выпа­ливаю я. — Очень много дел, не знаю, поспею ли к ужину.

— Понял, — он перекладывает кейс из одной руки в другую. — Может, поужинаем в ресторане? Что ска­жешь, а? — Он выжидательно смотрит на меня. О де­вушке он уже забыл. — Тебе нездоровится?

Рука сама тянется поправить ему галстук — и пада­ет бессильно. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощанье, — я отступаю назад.

— Удачи! — машет он рукой, поворачивается и идет к машине.

Я тщательно подбираю костюм. Стоя перед зерка­лом, примеряю шляпу, — не помню, когда я ее наде­вала, — потом снимаю, накладываю легкий макияж и сажусь писать Дину записку.

«Милый, у твоей мамочки сегодня много дел, и она вернется домой поздно. Никуда не ходи, сиди дома, дождись нас. Можешь поиграть водворе с ре­бятами.

Целую».

Перечитываю записку, подчеркиваю слово «це­лую». Еще вижу, что не знаю, как пишется слово «во дворе» — раздельно или слитно: никогда раньше не задумывалась. Прикинув про себя так и эдак, прово­жу разделительную черту.

На заправке спрашиваю дорогу в Саммит. Из ва­гончика, где отдыхают рабочие, выходит механик Барри — сорока лет, усатый, — он подходит к моей машине и, облокотившись о переднее крыло, начи­нает отговаривать меня от поездки. А тем временем другой мой знакомый, по имени Льюис, заправляет бак горючим и не спеша протирает лобовое стекло.

— Этакая даль — Саммит, — рассуждает Барри, по­сматривая на меня и разглаживая пальцами кончики усов. — Саммит — это не шутка, миссис Тростни. Два, а то и три часа езды в один конец. По горной трассе. Для женщины это нелегкое испытание. Может, не поедете, миссис Тростни? На что вам сдался этот Саммит?

— У меня там дело, — отвечаю я уклончиво. Льюис уже перешел к другому клиенту.

— Эх, жаль, я сегодня занят! — тычет большим пальцем в сторону эстакады Барри. — Я бы сам отвез вас в Саммит и доставил бы обратно. Дорога, пони­маете, ни к черту. Нет, она нормальная, конечно, только здорово петляет — серпантин.

— Не беспокойтесь, доберусь. И спасибо вам, — но он не уходит, руку по-прежнему держит на крыле.

Открываю кошелек и чувствую на себе его взгляд.

Барри берет мою кредитку.

— В темноте той дорогой лучше не ездить, — про­должает он. — Я же говорю, скверная дорога. Я не про машину, — машина классная, сам чинил, — но вот проколоть шину, да мало ли что — это запросто. Луч­ше перестраховаться и резину проверить, — он уда­ряет носком ботинка по передней шине. — Мы ми­гом подкачаем, минутное дело!

— Нет-нет, не стоит. Я опаздываю. И с шинами, по-моему, все в порядке.

— Минутное дело, — тянет он. — Вам же самой спо­койнее будет.

— Я сказала «нет». Не надо — понимаете? По-мое­му, все нормально. Барри, я спешу...

— Ну не будьте же вы так...

— Мне пора.

Расписываюсь, Барри дает мне квитанцию, кре­дитку, несколько почтовых марок. Все это я запихи­ваю в кошелек.

— Не нервничайте, — советует он. — И до встречи!

На повороте я пережидаю несколько секунд, про­пуская вперед машины; оглянувшись, вижу, что Бар­ри все смотрит мне вслед. Зажмуриваюсь, потом снова открываю глаза: он машет мне.

Загорается зеленый, я трогаю, потом поворот и дальше по прямой до автострады, где висит указа­тель: «САММИТ 117 миль». Половина одиннадцато­го. Припекает.

Обогнув город, шоссе устремляется по обихожен­ной равнине: по обе стороны дороги тянутся поля свеклы, овсы, яблоневые сады, открытые пастбища с редкими стадами. Постепенно ландшафт меняется, фермерских хозяйств попадается все меньше и меньше — все чаще вагончики да поленницы у лесо­заготовок. В какой-то момент оглядываюсь по сторо­нам — и глазам не верю: вокруг громоздятся горы и только справа, далеко внизу, в просветах между дере­вьями, мелькает река Нейчис.

Через некоторое время замечаю в зеркале задне­го вида зеленый пикап — судя по всему, он давно уже у меня «на хвосте». Я пробую оторваться, — то вдруг заторможу, пропуская его вперед, то, наоборот, жму на газ, стараясь обмануть ожидания назойливого во­дителя. У меня даже костяшки пальцев заныли — с таким напряжением я вцепилась в руль. Все впус­тую! Потом вдруг вижу: поравнялся со мной и едет рядом. Мужчина лет тридцати, с короткой стриж­кой, в синей джинсовой рубашке. Посмотрел на ме­ня, помахал рукой, погудел два раза и промчался вперед.

Тогда я моментально сбрасываю скорость и осто­рожно сползаю по склону на грунтовую дорогу у обо­чины. Торможу и выключаю зажигание. Где-то внизу, за деревьями, слышу, течет река. Грунтовая дорога, на которой стоит моя машина, ведет дальше в лес. И тут я слышу автомобиль: снова тот грузовичок!

Подъехал сзади, но я успела включить двигатель, заблокировать двери и поднять стекла. От включен­ного мотора я мгновенно покрываюсь испариной, но ехать нельзя — путь закрыт.

— Вам помочь? — кричит он, выходя из машины, и направляется ко мне. — Здравствуйте. Эй, слышите меня? — Барабанит пальцами по стеклу. — Вам по­мочь? — Наклоняется и смотрит через стекло, опи­раясь на дверцу.

Я смотрю на него и от ужаса не могу произнести ни слова. А он объясняет:

— Я проехал вперед, потом притормозил, — вижу, вас нет, тогда я немного подождал, а после решил вернуться и посмотреть: не надо ли чего? Может, вам помочь? Чего вы заперлись? Стекло заело?

Я мотаю головой.

— Успокойтесь, опустите стекло. Эй, слышите? Да­вайте помогу. Не дело это — женщине разъезжать од­ной по нехоженым местам. — Он поднимает голову, прислушивается к шуму на дороге, потом снова при­двигает лицо к стеклу. — Ладно, бросьте, опустите стекло, слышите? Так же ничего не слышно!

— Извините, мне надо ехать.

— Слушай, открой дверь, а? — он будто меня не слышит. — Опусти хотя бы стекло. Ты же задохнешь­ся! — Говорит, а сам ощупывает глазами мою грудь и ноги. Юбка задралась выше колен: он, не отрыва­ясь, смотрит на мои ноги. Я замерла, как мышь, бо­юсь пошевелиться.

— Ну и пусть задохнусь, — говорю я. — Я и так зады­хаюсь, не видите?

— Что за черт! — чертыхнувшись, он отпускает дверцу, поворачивается и идет назад к грузовику. Но нет, не тут-то было: в боковое зеркало я вижу, что он опять походит к моей машине. Я закрываю глаза.

— Слушай, может, проедем вместе до Саммита или куда-нибудь еще? Я не спешу. Я сегодня утром свобо­ден, — делает он еще один заход.

Я мотаю головой.

Он все не уходит, потом пожимает плечами.

— Ну, хорошо, леди, вам видней, — говорит он мне. — Пусть так.

Я выжидаю, и только убедившись, что он выехал на дорогу, даю задний ход. Слышу, он переключает скорость и медленно отъезжает, наблюдая за мной в зеркало. Я въезжаю на склон, вырубаю мотор и опу­скаю голову на руль.


Войдя в церковь, вижу, что гроб уже накрыт крыш­кой и утопает в цветах. Я занимаю место в последнем ряду у выхода, и почти сразу начинает играть орган. Храм постепенно заполняется народом, пришедши­ми проститься, — есть люди средних лет и старше, но гораздо больше молодых, двадцатилетних, и сов­сем юных подростков. Им явно не по себе в непри­вычной одежде — в этих строгих костюмах, галсту­ках, в спортивных куртках и брюках, темных плать­ях и лайковых перчатках. Рядом со мной садится парень в клешах и желтой рубашке с короткими ру­кавами — он едва сдерживает слезы. В какой-то мо­мент распахивается боковая дверь, я смотрю на ули­цу, и у меня перед глазами все плывет: я вижу цвету­щий луг; через несколько секунд стекла автомобилей вспыхивают под лучами солнца, и я понимаю — это парковка. Появляются родственники, они проходят на специально отведенные места — сбоку за занавес­кой. Слышен скрип стульев — семья рассаживается. К кафедре подходит худощавый светловолосый гос­подин в темном одеянии: он просит всех склонить головы. Следует короткая молитва за нас, живущих, после чего он предлагает всем молча помолиться за упокой души Сьюзан Миллер. Я закрываю глаза и вспоминаю фотографию девушки в газетах, на теле­экране. Представляю: вот она выпорхнула из кино­театра, садится в зеленый шевроле. А дальше — вниз по реке, подхваченное течением, плывет обнажен­ное тело, ударяясь о подводные камни, путаясь в прибрежных зарослях, то повернет, куда подскажет река, то замедлит ход, — покойница плывет по вол­нам, колышутся распущенные волосы. Потом остановка: зацепилась пальцем за нависшие ветви, воло­сы запутались в водорослях — и теперь ни с места. И тут появляются четверо, смотрят на нее остолбенело. Потом кто-то очень-очень пьяный (уж не Стюарт ли?) наклоняется, берет ее за руку... Знают ли об этом ее путешествии сидящие в церкви? А если б да­же узнали, то что? Я всматриваюсь в лица. Мне ка­жется, между всеми этими событиями и людьми су­ществует какая-то связь, только нужно ее отыскать. От напряжения у меня раскалывается голова.

Господин переходит к добродетелям Сьюзан Мил­лер: приветливая, милая, добрая, отзывчивая. За за­навеской раздается покашливанье, слышатся сдав­ленные рыдания. И тут вступает орган — служба окончена.

Я медленно двигаюсь в толпе мимо закрытого гро­ба и выхожу на паперть, залитую ярким, горячим по­луденным солнцем. Передо мной, прихрамывая, сходит по ступеням пожилая женщина: поискав взглядом знакомых в толпе и не найдя никого, она решает заговорить со мной:

— А ведь его поймали! — сообщает мне. — Слабое утешение, а все-таки. Сегодня утром арестовали: я по радио слышала. Местный парень — представляе­те? Из этих, из волосатых.

Мы идем с ней по плавящемуся от солнца асфаль­ту. Люди разъезжаются. Мне дурно — чтоб не упасть, хватаюсь рукой за парковочный счетчик. В глазах рябит от сверкающих, до блеска натертых капотов. Перед глазами все плывет.

— Он ведь признался, что у него с ней в тот вечер была близость, но убивать, говорит, не убивал.

Старушка презрительно хмыкает.

— Как же, слыхали! Дадут ему условно, а потом от­ пустят.

— У него ведь могли быть сообщники, — вставляю я. — Нужно все проверить. А вдруг он кого-то покры­вает — брата или приятелей?

— Я знала ее маленькой девочкой, — всхлипывает женщина. — Она ко мне часто забегала, я пекла для нее печенье, она любила сидеть перед телевизором и грызть. — Она часто моргает, трясет головой, по щекам катятся слезы.


Стюарт на кухне: сидит один, выпивает. Глаза красные — плачет? Смотрит на меня и ничего не го­ворит. У меня переворачивается сердце: что-то слу­чилось с Дином!

— Где он?! — кричу. — Где Дин?

— Во дворе играет.

Стюарт, мне страшно, мне очень страшно, — я обессилено прислоняясь к косяку.

— Отчего, Клэр? Скажи, любимая, может, я смог)' помочь, а? Я так хочу тебе помочь, ну позволь мне. Ведь я твой муж.

— Я не знаю, чем ты мне поможешь, мне страшно. Мне так... так... мне так...

Он осушает стакан, встает и идет ко мне, не спус­кая с меня глаз.

— По-моему, я знаю, что тебе нужно, девочка моя. Давай, я тебя полечу, а? Расслабься, пожалуйста.

Он берет меня за талию, а другой рукой расстеги­вает жакет, потом блузку.

— Все по порядку, правда? — пытается он шутить.

— Только не сейчас, прошу тебя, — сопротивля­юсь я.

— Только не сейчас, — передразнивает он. — Ника­ких «не сейчас».

Он заходит сзади и крепко прижимает меня к се­бе. Ладонью нащупывает грудь под лифчиком.

— Прекрати, слышишь, прекрати сейчас же! — от­биваюсь я и топчу, топчу ему ноги.

И тут я чувствую, как меня отрывает от земли, и я па­рю. Но в следующую секунду я оказываюсь на полу, — смотрю на него снизу вверх; у меня болит шея, юбка задралась выше колен. Он наклоняется и шипит:

— Проваливай, сучка, слышишь? На коленях бу­дешь ползать, я до твоей дырки больше не дотро­нусь!

Он всхлипывает, и тут я понимаю, — ему плохо, ему так же плохо, как мне. Он уходит прочь, и я чув­ствую, как меня накрывает волна жалости.

Дома он сегодня не ночует.

А утром — цветы, букет из рыжих и красных хри­зантем: я пью кофе, и вдруг звонок в дверь.

— Миссис Тростни? — интересуется посыльный, когда я открываю. В руках у него коробка.

Я киваю и сжимаю рукой ворот халата.

Заказчик заверил нас, что вы знаете, от кого цветы, — юноша смотрит на мой халат, открытую шею и почтительно касается пальцами курьерской фуражки. Он стоит на крыльце, как молодой лось, — уверенно, твердо.

— Удачи вам, — прощается он.

Чуть позже раздается телефонный звонок: это Стюарт.

— Как ты, дорогая? Я вернусь сегодня рано, я тебя люблю, слышишь? Я люблю тебя, прости, я перед тобой виноват. Я заглажу свою вину, вот увидишь. До встречи, мне надо бежать.

Я осторожно ставлю цветы в вазу, а вазу — на обе­денный стол, потом тихонько переношу свои вещи в спальню для гостей.

А вчера ночью, около полуночи, Стюарт сломал замок на двери моей новой спальни. По-моему, он сделал это просто ради бахвальства, потому что дальше ничего не последовало: постоял на пороге — в одних трусах, — посмотрел оторопело, потом злое выражение схлынуло с лица, он прикрыл дверь и по­шел на кухню: я услышала, как он достает лед из мо­розилки.

Сегодня, когда он позвонил, я была еще в посте­ли, он стал мне говорить про свою мать, что он по­просил ее переехать к нам на несколько дней. Я слу­шаю его молча, представляю, как это будет, и, не до­слушав, кладу трубку. Спустя какое-то время сама звоню ему на работу. Наконец, он подходит, и я го­ворю:

— Стюарт, все не важно. Пойми, все бессмыс­ленно.

— Я люблю тебя, — повторяет он.

Он снова что-то говорит мне, я слушаю, киваю — меня клонит в сон. И вдруг я, очнувшись, замечаю:

— Господи, Стюарт, она же была совсем ребенок.

Загрузка...