Кэрри Гринберг, Надя ДрейкТалант марионетки

© Кэрри Гринберг, Надя Дрейк, текст, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Там, где улица Сент-Андре-дез-Ар выходит на площадь Сан-Мишель, у Театра Семи Муз остановилась молодая девушка в коричневом плаще и с сумкой на длинном ремне. Шляпа с аляповатым желтым цветком была надвинута низко на лоб ее обладательницы, и той пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть название театра и маленькие фигурки муз на фасаде. Убедившись, что она пришла по адресу, девушка сделала глубокий вдох, поправила кожаный ремешок, впившийся в плечо, и решительно толкнула тяжелую деревянную дверь.

Театр Семи Муз был одним из самых известных и любимых в Париже, а значит, во всей стране и во всем мире. Но, не зная, где он расположен, можно было пройти мимо и не заметить скромной вывески на фасаде и афиш в окнах первого этажа. Сейчас, когда часы едва пробили полдень, театр выглядел необитаемым. Дворник лениво гонял первые опавшие листья по тротуару, немногочисленные посетители открытого кафе напротив кутались в шарфы и накидки, спасаясь от холодного ветра, а редкие прохожие торопливо шли мимо. Одна женщина задержалась ненадолго, чтобы рассмотреть плакат «Святой Иоанны», вздохнула и поспешила дальше, поплотнее запахнув полы легкого плаща.

Переступив порог театра, наша героиня сперва застыла в нерешительном восторге. Театр не поражал роскошным убранством и позолотой, украшавшими Национальную оперу, Комедии Франсез или театр Пале-Рояль, его обстановка отличалась лаконичностью. Небольшое фойе пустовало, если не считать пожилого консьержа, читавшего у окна газету, да и того девушка заметила не сразу из-за царившего здесь полумрака. Электрическое освещение было выключено, и дневной свет проникал внутрь только через заклеенные окна и витражи, преломлялся в зеркалах затейливых форм, отражался в пестрых стеклянных плафонах и ронял тени на выложенный разноцветной мозаикой пол. Декорации эпохи модерна соседствовали с авангардистской росписью стен и яркими кубистическими афишами, в которых с трудом узнавались знакомые пьесы. Зеркала дробили свет, и девушка поймала взглядом свое испуганное отражение. В глубине стекла скрывались и другие образы – тени лиц, смотревших на нее из глубины истории театра.

– Мадемуазель, – раздалось в полной тишине, отразилось от колонн и повторилось эхом: «Эль, эль…»

Девушка вздрогнула и вцепилась в свою сумку, будто находилась посреди оживленного рынка и боялась, что ее вырвут из рук. Консьерж отложил газету и теперь вопросительно смотрел на нее:

– Вам чем-нибудь помочь?

– Меня зовут Жюли Дигэ, – скороговоркой выпалила она и смолкла, словно ее имя должно было вызвать незамедлительный эффект, но консьерж продолжал выжидающе смотреть на нее. – Я от мсье Жиллара из Буржа. – Это тоже не вызвало никакой реакции, но она решительно продолжила: – Могу я поговорить с мсье Тиссераном? Он, должно быть, меня ожидает!

Консьерж усмехнулся себе в усы, однако ответил весьма вежливо:

– Так вы та молодая особа, которую ждут сегодня на прослушивание? – Девушка радостно закивала. – К сожалению, сам господин директор сейчас занят, но вас примет мсье Дежарден. Пойдемте со мной.

Жюли шла за консьержем и едва успевала озираться по сторонам. Они свернули в коридор, затем поднялись на два пролета по лестнице, миновали тесный зал, заставленный элементами декораций, вновь прошли по узкому коридору. Когда ей стало казаться, что они петляют по таинственному лабиринту, консьерж остановился возле неприметной двери.

– Простите, а кто такой мсье Дежарден? – спросила девушка шепотом.

– Главный режиссер. – Стоит отдать должное ее провожатому, он ничем не выказал удивления. Хотя как можно не знать таких простых вещей?

Консьерж распахнул дверь, но, когда Жюли обернулась, чтобы поблагодарить, он уже испарился. Девушка осталась одна в темном коридоре перед открытой дверью, из которой на порог падал приглушенный свет.

Мсье Дежарден сидел спиной к девушке и что-то быстро писал в большой записной книжке, похожей на блокнот для акварелей. Свет яркой электрической лампы лишь отчасти освещал его лицо и фигуру, и Жюли не решилась бы судить, сколько ему лет и хорош ли он собой. Впрочем, это ее и не интересовало. В глаза бросились его светлые волосы и довольно плотная фигура, а воображение дорисовало суровую складку между бровей и внушительный рост.

– Здравствуйте, я Жюли Дигэ, – представилась девушка. – Мне сказали, что…

– Ах да, конечно, совсем забыл, – режиссер рассеянно окинул взглядом застывшую в дверях посетительницу. – А ведь мсье Тиссеран упоминал о вас. Я бы даже сказал, рекомендовал…

– Правда? – вырвалось у Жюли.

Мсье Тиссерана она в глаза не видела, но не слышать о нем во Франции мог только глухой. Когда господин директор явился в Бурж к директору театра Модерн мсье Анри Жиллару, об этом говорили еще по меньшей мере месяц, а сама Жюли никак не могла понять, отчего руководитель одного из известнейших театров Парижа заинтересовался именно ею, да еще пригласил на пробу.

– Ну что ж, посмотрим, на что вы способны. Начинайте.

– Что, прямо здесь?

– Пройдите в центр зала, снимите пальто и шляпу, положите сумку – не бойтесь, ее не украдут – и начинайте, – усмехнулся режиссер.

Девушка кивнула.

Пока Жюли торопливо снимала пальто, едва не уронив его на пол, режиссер внимательно рассматривал ее. Что ж, она была молода – этого не отнять. Красива? Скорее мила. Фигура отличалась приятными округлостями, пухлые розовые губы и живые карие глаза радовали взор. В жестах, говоре, длинных волосах и ненакрашенных глазах читалась провинциальность, но девушка притягивала взгляд. Множество милых девушек гуляло по улицам Парижа, но лишь единицы обращали на себя внимание.

Стушевавшись от пристального взгляда мсье Дежардена, Жюли решила не тянуть напрасно время, а показать, на что она способна. Зал, в котором ее принимал режиссер, предназначался для репетиций: два ряда кресел были отодвинуты к дальней стене, центр комнаты пустовал, а у дальней стены располагались декорации. С обоями из старой гостиной то ли Уайльда, то ли Чехова соседствовали задники с абстрактными геометрическими формами, римские же колонны из папье-маше и вовсе печально ютились у стены и терялись на фоне роскошных позолоченных кресел, призванных символизировать барочную роскошь Мольера.

Мсье Дежарден развернул лампу, и теперь пучок света падал в центр комнаты, оставив режиссера в тени. Жюли вступила в яркий круг и вдруг почувствовала себя не в маленькой пыльной комнате без окон, а на сцене театра, о котором прежде могла лишь мечтать. Софиты устремлены на нее, как и взгляды сотен зрителей. Они задерживают дыхание, когда она произносит свой монолог, и рукоплещут в едином порыве.


Мое лицо спасает темнота,

А то б я, знаешь, со стыда сгорела,

Что ты узнал так много обо мне.

Хотела б я восстановить приличье,

Да поздно, притворяться ни к чему[1].


Это была взволнованная Джульетта с убранными в пучок вьющимися каштановыми волосами, вздернутым носиком и в пестром платье ниже колен. Она смотрела на темный потолок, и видела своего Ромео, и верила, что скажет «да». Позади нее изломанными линиями сияло алое пламя с задника в стиле Умберто Боччони, и его неровные очертания едва ли подходили средневековой Вероне, а лампочка вовсе не напоминала луну. Но и в таком антураже эта провинциальная Джульетта жила, дышала и любила. Даже когда во время ее пламенного монолога в помещение зашли несколько рабочих сцены, чтобы захватить колонны. Даже когда режиссер кашлянул, привлекая ее внимание…


Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скром…


– Мадемуазель Дигэ! – прервал ее мсье Дежарден, и девушка замолчала на полуслове, попытавшись разглядеть его в темноте, но свет так бил в глаза, что нельзя было различить даже силуэт. Режиссер встал и подошел к Жюли, и тут девушка заметила, что они почти одного роста – пусть на ней и были туфли на каблуках. Однако господин главный режиссер не стал от этого казаться менее грозным. Он нахмурил густые брови, покачал головой и хмыкнул, прежде чем произнести:

– Благодарю вас, мадемуазель Дигэ…

Она поникла. Так говорят, когда все уже решено.

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, мы с вами свяжемся».

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, было неплохо, но вы нам не подходите».

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, до свидания».

– …но я хотел бы услышать что-нибудь другое.

– Другое? – переспросила Жюли, сосредоточенно наморщив лоб. Джульетта была ее коронным номером. Поистине лучшей ролью из всех… трех, что она когда-либо играла.

– Что-нибудь поновее, – усмехнулся мсье Дежарден, глядя на испуганную девушку. – Как вам, должно быть, известно, в нашем театре ставится не так уж много классики: мы закрыли Кальдерона в прошлом сезоне, на ноябрь объявлена премьера «Короля Лира»… В общем, это все. Давайте посмотрим, как вы будете выглядеть в более современном спектакле. Знакома ли вам «Святая Иоанна» Бернарда Шоу?

Режиссер смотрел насмешливо, и Жюли стоило больших сил не сконфузиться под его взглядом, а расправить плечи и уверенно кивнуть. Не то чтобы она была хорошо знакома с пьесой… Ее написали совсем недавно, едва ли не в прошлом году, а Театр Семи Муз был одним из первых зарубежных театров, кто взялся за постановку… По крайней мере Жюли видела афишу.

– Тогда прочтите… – Он пролистал свой блокнот и, открыв на развороте, протянул девушке. Текст был напечатан ближе к середине страницы, а широкие поля украшали размашистые каракули главного режиссера, в которых он один мог увидеть какой-либо смысл. – Прочтите вот этот кусок.

– Я должна буду читать за Жанну? Ее… ее ведь играет сама Мадлен Ланжерар! – пробормотала Жюли.

Уж куда ей тягаться со знаменитой примадонной! Жюли еще не довелось видеть актрису на сцене, но слухи о ней ходили самые невероятные. От ее игры зрители сходили с ума и признавались актрисе в любви. Ее персонажи будто жили на сцене самостоятельной жизнью. Мадлен словно забывала, что играет в театре, и всякий раз рождалась и умирала вместе со своими героинями. Ее глаза могли загипнотизировать любого. Жюли довелось увидеть только одну афишу мадмуазель Ланжерар – ту, где актриса в образе Орлеанской девы возносится к небесам в столпе пламени. На ней Мадлен одета в простое белое платье, подпоясанное бечевкой, короткие черные волосы разметались по лицу, и она решительно подняла голову к небу, точно видела то, чего не суждено увидеть другим.

– Начните отсюда, – Дежардан указал ей на выделенный карандашом отрывок. – Представьте, что все вокруг – самые важные, самые близкие вам люди – убеждают вас отказаться от того, к чему вы шли. Вы же знаете эту историю? Ее предали свои. Вас предают свои, Жюли, и вы это знаете. И король, и архиепископ, и даже ваш верный рыцарь бросают вас, и теперь придется полагаться лишь на Господа.

Жюли вцепилась в тетрадь, жадно вчитываясь в текст. Он плыл перед глазами, и она пыталась уцепиться за ключевые слова, понять смысл… Она спешила и оттого спотыкалась об одну и ту же строчку, стремясь поймать чувства, что обуревали Жанну. Она возмущена, обижена и в то же время полна решимости идти вперед и не останавливаться.

…Не думайте, что вы очень меня напугали тем, что я одна. Франция тоже одна. И Бог – один. Что мое одиночество перед одиночеством моей родины и моего Господа? Я понимаю теперь, что одиночество Бога – это Его сила,ибо, что сталось бы с Ним, если бы Он слушался всех ваших ничтожных, завистливых советов? Ну что ж, мое одиночество тоже станет моей силой. Лучше мне быть одной с Богом: Его дружба мне не изменит, Его советы меня не обманут, Его любовь меня не предаст. В его силе я почерпну дерзновение и буду дерзать, дерзать – до последнего моего вздоха![2]

Мсье Дежарден не перебивал, пока она не дочитала монолог до конца. Жанна пообещала пройти сквозь огонь и поселиться в сердце народа и только после этого замолчала. Повисла напряженная тишина, в которой было слышно лишь дыхание Жюли, тяжелое, точно после быстрого бега. Сейчас она сама, как та Дева, ждала приговора и всматривалась в лицо палача, но видела только черную пустоту. Вдруг ей показалось, что от пустоты отделилась тень – еще более темная, похожая на высокую человеческую фигуру. Прежде чем Жюли успела удивиться, тень исчезла за дверью, а режиссер задумчиво произнес:

– Не могу сказать, что это было нечто выдающееся.

Мир, конечно, не рухнул. Что ж, значит, сейчас она пойдет на вокзал Аустерлиц – благо он совсем недалеко, – купит билет до Буржа и, как ни в чем не бывало, вернется назад. Хотя сначала ей придется заехать к тетке, которая живет на севере Парижа, и забрать свои вещи. Значит, снова нужно будет ехать в метро или на трамвае, а этих громыхающих чудовищ она немного побаивалась.

– Придется много работать, – продолжил Дежарден, и девушка удивленно подняла на него взгляд.

– Вы имеете в виду…

Он пожал плечами:

– Не рассчитывайте, что сразу получите главные роли. Может быть, вы не получите их вовсе. Это не театр Буржа, где вы могли изображать на сцене все что хотели. Вы будете много репетировать и получать при этом грошовое жалованье. Вы, как и все, стремитесь к славе, но ни я, ни мсье Тиссеран не можем вам ее обещать. Согласны ли вы на такие условия?

– Да, да, – ответила она прежде, чем режиссер закончил фразу. – Благодарю вас, мсье! Вы не представляете, как я счастлива!

– Думаю, я обо всем вас предупредил. – Он вновь уселся на стул, развернул к себе лампу и немедленно углубился в свою тетрадь. – Приходите завтра к десяти, вам все расскажут.

– Спасибо, мсье Дежарден! – воскликнула Жюли, прижимая руки к груди.

– Мадемуазель Дигэ, – голос режиссера остановил ее в дверях, – вы забыли сумочку.

* * *

В приемной финансовой дирекции хлопнула дверь. Секретарь вскинул голову и жадно впился глазами в появившегося на пороге молодого человека с растрепанными волосами и блуждающим взглядом.

– Мсье Буше, господин Морель ждет вас, – торопливо протараторил секретарь в спину режиссера, но тот, небрежно постучав, уже открыл дверь кабинета. Его коллега, Жером Дежарден, еще не появился: главный режиссер никогда не отличался пунктуальностью, особенно если дело касалось подобных совещаний.

Секретарь вздохнул и бросил взгляд на часы. Неужели так сложно явиться вовремя? Особенно если финансовый управляющий каждый раз назначает собрания в одно и то же время, с утра. Но чего ждать от людей, работающих в театре, – у них абсолютно другой взгляд на мир.

Заслышав звонок, он вздрогнул и поспешил в кабинет к своему начальнику. Жан-Луи Морель был эдаким оплотом стабильности и рационализма в этом театральном вертепе: на его отполированном и навощенном столе красного дерева были в полном порядке разложены бумаги, и даже книги в шкафу стояли по алфавиту. Сам управляющий, в отличие от творческой братии, всегда был строго одет, аккуратно причесан и ходил с таким выражением лица, точно решал непосильные проблемы мироздания или мучился запором. Морель был немолод, заметно располнел, а его волосы поредели, но цепкий взгляд и прямая осанка производили на окружающих впечатление основательности.

– Пьер, принесите нам три экземпляра расписания, и начнем, – бросил финансовый управляющий секретарю.

Тот поспешил за бумагами, напоследок кинув взгляд на Мориса Буше, вольготно расположившегося в одном из мягких кожаных кресел напротив стола господина Мореля. Молодой режиссер был почти ровесником самого Пьера, но уже успел поставить несколько весьма успешных пьес, снискавших любовь публики. Дверь в кабинет резко распахнулась, и мсье Дежарден, как ни в чем не бывало, вошел и уселся в свободное кресло. Главный режиссер положил ногу на ногу, а последний экземпляр расписания, который держал секретарь, будто сам прыгнул к нему в руки. Внимательный взгляд мсье Мореля сверлил Дежардена, но тот небрежно просматривал одну страницу за другой, немедленно нарушив их порядок. Наконец суетливые пальцы Дежардена оставили в покое стопку бумаг, и он поднял глаза на управляющего. Тот достал из верхнего кармана пиджака портсигар и закурил, оглядывая присутствующих.

– Итак, господа, не будем терять времени. У нас в этом сезоне масса спектаклей. Семь, – уточнил он. – А вопросов у меня куда больше. Впереди две премьеры, и одна намечена уже на начало ноября. – Он вновь взглянул на Дежардена. – Согласованное с мсье Тиссераном расписание на осень перед вами, репертуар для вас тоже не новость. Сезон откроется «Цезарем и Клеопатрой» Шоу…

– «Цезарем и Клеопатрой?» – изумленно перебил Дежарден, а Буше в удивлении приподнял брови. – Разве мы не закрыли ее? Я думал…

– Ну вы же помните, какой успех имел этот спектакль, – пожал плечами Морель, – особенно последнее представление.

– Зал аплодировал стоя не менее получаса, – подтвердил Буше с непритворной гордостью, как если бы постановка была его детищем.

– Кроме того, он собрал огромную кассу, – продолжил финансовый управляющий, – самую большую в сезоне. Так что я переговорил с мсье Тиссераном, и… – он немного помялся, – и мы решили, что дадим еще несколько спектаклей в сентябре. Специально по просьбам зрителей. По-моему, это отличный ход.

Дежарден задумчиво побарабанил по широкому подлокотнику кресла, но промолчал и закурил. Комнату наполнил сизый дым. Морель продолжил:

– Итак, «Кукольный дом» Ибсена пойдет параллельно с пьесой Шоу, затем его же «Святая Иоанна», после – «Чайка», «Барабаны», – он пробежал глазами лежащий перед ним список, – и Метерлинк. Что же до Шоу… «Цезарь и Клеопатра» все равно закроются уже через неделю, а премьера «Святой Иоанны» состоялась только в марте, и мадемуазель Ланжерар имеет бешеный успех в обоих спектаклях. Не вижу причин, почему мы не можем этим воспользоваться. – Управляющий изучающе посмотрел на обоих режиссеров. – «Иоанна» не закроется до тех пор, пока будет приносить прибыль. Вы прекрасно знаете, что мы не купаемся в деньгах, но даже понятия не имеете, чего мне стоит добывать дополнительное финансирование.

Он помолчал, но больше никто не пытался возразить.

– Как вам известно, в этом году мы попрощались сразу с двумя актерами, и почти во всех спектаклях ожидаются замены. – Финансовый управляющий с озабоченным видом потер подбородок. – Однако больше всего в данный момент меня интересует список актеров для премьеры «Короля Лира». Он готов?

Главный режиссер извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо помятую бумажку и протянул секретарю. Тот поправил очки и поднес лист почти к самому носу, чтобы разобрать затейливый почерк.

– Но позвольте, здесь указаны не все роли, – тут же воскликнул Пьер, взволнованно переводя взгляд с Дежардена на управляющего.

– Но основной-то состав полный, – отозвался режиссер, проведя рукой по волосам и откидываясь на спинку кресла. – Это самое главное. А с заменами все решится в ближайшее время. Можете не волноваться.

Морель нахмурился, поднялся из-за стола и взял список из рук секретаря:

– Мсье Тиссеран сообщил мне, что вы поставите меня в известность о пополнении труппы. Жером, что скажете?

– Да, я прослушал ту юную барышню из Буржа, – отозвался режиссер, – и она весьма неплоха. Ей придется хорошенько потрудиться, но, кто знает, вдруг она проявит себя настолько, что вскоре сможет заменить Клоди Синьяк. Не ее ли мы собирались ставить на роль Корделии до того, как она нас покинула?

– Синьяк играла у нас больше пяти лет, – передернул плечами Морель. – А эта новенькая пришла только вчера. Кто она, вообще, такая? Актриска из какой-нибудь деревни? Я думал, решено, что Корделией будет Марианна ван дер Меер, – раздраженно закончил он.

– Конечно, я говорил о замене, Жан-Луи, – успокоил его главный режиссер, – и мне не хуже вашего известно, что пока на подобные роли у нас нет никого, кроме мадемуазель ван дер Меер.

– Тем не менее место напротив имени Корделии вы оставили пустым, – Жан-Луи бросил листок на стол и вернулся в свое кресло.

Режиссер только развел руками в ответ.

– Только потому, что составлял список еще до прослушивания мадемуазель Дигэ, – невозмутимо пояснил он. – Хотел убедиться, что эта девочка не заменит Клоди.

Морель плеснул себе в стакан воды из графина и махнул рукой Пьеру, чтобы тот сам внес имя актрисы.

– Когда я дождусь полного списка? – уже спокойнее спросил он, отхлебнув несколько глотков.

Дежарден деловито повертел в пальцах невесть откуда извлеченный карандаш, которым уже успел сделать пару заметок на полях расписания.

– Уверен, что определюсь буквально после нескольких репетиций. Сложно сказать заранее, – режиссер устремил задумчивый взгляд на финансового управляющего.

Тот вздохнул и повертел головой, как будто воротник был ему тесен.

– Надеюсь, что вы и в самом деле окончательно определитесь в ближайшее время, – в голосе управляющего прозвучало подобие сарказма. – Поскольку сейчас я не надеюсь услышать от вас ничего более конкретного, то перейду к самому неприятному вопросу предстоящей премьеры – к финансированию.

Дежарден откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. Ничего примечательного там не наблюдалось, зато созерцание белой глади помогало успокоиться и преодолеть желание сорваться с места и заняться куда более важными делами, нежели выслушивание пространных речей управляющего. Когда Морель начинал говорить о бюджете, финансовом планировании и спонсорах, режиссер всякий раз неизменно приступал к изучению кабинета, и ему казалось, что он знал уже каждую деталь. Огромный фикус у окна вымахал почти до потолка и сгибался под тяжестью глянцевитых листьев. Позади письменного стола высились застекленные книжные полки из роскошного темного дерева, и Дежарден готов был поклясться, что к книгам ни разу не прикасались. Широкий кожаный диван у противоположной стены напомнил режиссеру, что прошлой ночью он спал три часа.

– …и вам хорошо известно, что последняя премьера обошлась вам недешево. – Такое воодушевление в голосе Мореля появлялось исключительно тогда, когда он заговаривал о деньгах. – Разумеется, в этот раз нам снова придется проявить благоразумие во всем, что касается таких неизбежных расходов, как декорации и костюмы. К тому же есть еще афиши и организация премьеры, в успехе которой я не сомневаюсь. Учитывая непростое положение французской экономики, – продолжал Морель, – вряд ли мы можем ожидать сколько-нибудь весомых финансовых вливаний из такого источника, как продажа билетов. Наши расходы слишком велики, и нам всегда требуются деньги меценатов… Хотя это уже моя задача, – самоуверенно усмехнулся он. – Как бы там ни было, господа, вы можете быть спокойны за судьбу своих спектаклей, поскольку я совершенно уверен, что сумею добыть достаточно средств. Если даже господин Тиссеран смело вверяет финансирование театра в мои руки, вы вполне можете сделать то же самое.

Последовавшая пауза красноречиво говорила о том, что совещание окончено. Будь это спектакль, мсье Морель сорвал бы бурю оваций, но режиссеры просто в молчании поднялись с кресел, машинально разглаживая листочки.

– Жером, – окликнул Морель главного режиссера, – задержитесь на минуту. У меня есть еще вопрос, связанный с «Лиром».

Дежарден кивнул Буше, чтобы тот подождал его в коридоре. Он точно знал, какого рода будет этот вопрос.

* * *

Три месяца тому назад Клоди сидела на подмостках пустой сцены и смотрела в темный зал. Зрители давно ушли. Ушли и актеры, и осветители, и даже уборщики, только она одна осталась здесь, наедине с театром. Подписанный контракт с Комеди Франсез лежал у нее на коленях, и девушка не замечала, что сминает его дрожащими пальцами. Решение далось ей непросто, но управляющий театром так ее уговаривал, обещал огромные гонорары, гастроли по всей Европе, главные роли…

Клоди поднялась на неосвещенную сцену и медленно прошлась по гладким доскам. Управляющий говорил, что она талантлива, но в Театре Семи Муз ей никогда не добиться успеха, какой был у Мадлен, Софи или даже Аделин. Он говорил, что Театр Семи Муз не даст ей настоящей славы, а Рене Тиссеран просто использует ее. Клоди зажмурилась. Разговора с директором она боялась больше всего и откладывала его до последнего. Уже потом, когда она стояла перед его столом, а Тиссеран изучал ее своими разноцветными глазами, девушке хотелось умереть. Он бросил взгляд на ее заявление об уходе, а потом долго, целую вечность, смотрел прямо на актрису. Затем кивнул. Сердце Клоди трепетало в груди, точно пойманная в ладонь птица, когда она шла прочь от его кабинета. Подпись директора давала ей свободу, осталось отыграть всего несколько спектаклей и…

Она резко обернулась. Тишина сцены манила, неразборчиво нашептывала реплики из пьес, смеялась множеством голосов:

– Ты не уйдешь, Клоди!

– Ты останешься с нами!

– Мы не отпустим тебя!

– Твое место здесь, ты это знаешь…

Она зажала уши руками и попятилась. Ужас окатил ее холодной волной и стек капельками пота по спине. Театр не отпустит. Его стены сомкнутся плотным кольцом вокруг нее, утянут в глубину и задушат, и она останется здесь вместе с остальными. Навсегда.

Клоди бросилась прочь, за кулисы, оттуда в коридор, вниз по лестницам, едва не подвернув ногу, по темному холлу мимо будки консьержа, рванула на себя входную дверь и только снаружи, на ступенях, смогла отдышаться. Она попробует. Ей просто показалось. Бояться нечего.

От аромата цветов кружилась голова, но Клоди вновь зарылась в охапку нежно-розовых бутонов и глубоко вдохнула. Ее последний спектакль в этом сезоне. И в этом театре. Что ж, зато в Комеди Франсез ее ждет блестящее будущее.

Она бросила букет на столик. Воспоминаниями актриса снова и снова возвращалась к лучшим моментам сегодняшнего спектакля – она была хороша как никогда, и ее принцессу Феникс из пьесы Кальдерона точно запомнят надолго. Клоди улыбнулась, вспоминая крики «браво» и рукоплескания зрителей, которые никак не хотели отпускать свою любимицу. Да и сама сцена тоже… У девушки вдруг неприятно засосало под ложечкой. «Не хочет отпускать и не отпустит», – явилась непрошеная мысль. Актриса тряхнула светлыми кудрями, отгоняя неприятные думы. Какие глупости! Она подошла к зеркалу и склонила голову к плечу, кокетливо улыбнувшись собственному отражению. Даже после изнурительного спектакля она выглядела свежей и цветущей, а белое платье с кружевной отделкой на груди подчеркивало румянец.

Это платье Жаннет шила больше недели и переделывала несколько раз. Силуэт был простым, но об отделке этого сказать было нельзя. Каждый раз Клоди приходилось зашнуровывать четыре пары шелковых лент, стягивающих талию корсетом. Их длинные концы развевались, когда она шла или танцевала. Костюм так ладно сидел на ее фигуре, что жаль было с ним расставаться. Интересно, в Комеди Франсез ей будут шить такие же потрясающие наряды?

Клоди распутала шнуровку спереди, с боков и завела руки за спину. Какой-то узелок мешал ей, девушка бросила ленты как есть и принялась стягивать платье через голову. Как назло, оно будто не хотело расставаться со своей хозяйкой – скользкий шелк перекрутился на теле, сдавив грудную клетку. Как же здесь душно! И почему в гримерке нет окон? Еще эти цветы с тяжелым ароматом. Нужно открыть дверь в коридор, вот только стянет этот дурацкий костюм! Ткань, пропитавшаяся потом, неприятно липла к телу и отказывалась повиноваться.

Девушка резко рванула платье вверх, но оно только теснее обвилось вокруг шеи и плеч, лишая ее возможности пошевелить руками. Одна лента петлей выбилась наверх и обвилась вокруг шеи. Надо найти ножницы. Они точно есть у Жаннет. Клоди подошла к двери и свободным локтем дернула ручку – бесполезно. Когда же она успела запереть ее? И куда положила ключ?

Перед глазами замаячили темные круги, а вдохнуть еле удавалось. От каждого движения платье все сильнее скручивалось и душило ее, и Клоди изо всех сил ударила в дверь каблуком. Она чувствовала, как шелк сам собой собирается тугими складками у шеи, как он поскрипывает, натягиваясь. «Помогите!» – хотелось крикнуть ей, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Она съехала по двери на пол, царапая ослабевшими пальцами ткань у горла, хватая ртом воздух, который уже не проникал в ее легкие. Еще одна лента, как змея, скользнула вокруг шеи и затянулась. В груди жгло, невидящие глаза широко распахнулись, рот раскрылся в бесполезной попытке вдохнуть. Это не платье убивает ее, поняла Клоди, проваливаясь в бездну. Это он.


Майский Париж купался в теплых солнечных лучах, а в лазурном небе пели птицы. Трудно было представить, что где-то поблизости витает смерть.

В коридоре театра возле одной из гримерных было многолюдно: толстый жандарм прохаживался взад и вперед, то и дело поглядывая на часы, горестно причитала краснолицая толстуха, с десяток актеров и актрис негромко переговаривались.

– Что здесь стряслось? – тихо спросил растрепанный молодой человек с торчащим за ухом карандашом.

– Клоди Синьяк умерла, – ответил пожилой актер. – Нашли сегодня утром. Удушенную собственным платьем.

– Так ее убили? – Карандаш оказался в пальцах журналиста и застыл над большим блокнотом, исчерканным заметками.

– Нет же, это был несчастный случай. Просто не справилась со шнуровкой.

– Бедный мой птенчик! – воскликнула толстуха. – Такое горе, совсем молоденькая!

– Не справилась с платьем? – недоверчиво переспросил молодой человек. Он оттеснил двух перешептывающихся девушек и заглянул в приоткрытую дверь. Притулившись у туалетного столика, внутри сидел еще один жандарм и писал рапорт.

На полу возле стены лежало тело. Девушка была хрупкой и белокурой, ее острые локти вывернулись вверх, как сломанные крылья птицы. Неестественная поза и откинутая назад голова свидетельствовали о недавней агонии. Мертвые пальцы вцепились в перекрученный вокруг горла жгут ткани и несколько безнадежно запутанных лент. Они были так плотно обвиты вокруг шеи, будто их старательно намотала чья-то рука. Вероятно, совсем недавно актриса была красивой, но сейчас ее обезобразила смерть – в широко раскрытых мертвых глазах замер ужас, распухший и потемневший язык вывалился из разинутого рта, а лицо приобрело синеватый оттенок из-за полопавшихся сосудов.

Жандарм поднял голову и нахмурился, увидев незваного гостя.

– Я журналист, – протараторил молодой человек, взмахнув блокнотом, но служитель полиции встал и захлопнул дверь прямо перед его носом. Молодой человек обернулся к своему недавнему собеседнику: – Как же это случилось?

Пожилой актер развел руками:

– Кто знает? Гримерка с утра оказалась заперта, и ключ изнутри в замке. Пришлось ломать. А там… – Он кивнул на дверь.

– Любопытно… – Журналист черканул что-то в своем блокноте. – Загадочная смерть.

– Да что тут загадочного, – вклинилась молодая актриса. Она вертела в руках сигарету и косилась на дверь гримерной. – Она ведь собиралась уйти от нас в Комеди Франсез.

– В самом деле? Какое совпадение, – карандаш вновь запорхал над страницей. – Может быть, у мадемуазель…

– Синьяк, – подсказал мужчина.

– …у мадемуазель Синьяк были какие-нибудь конфликты в театре?

Девушка вздохнула:

– Ну как вам сказать… – Она пристально посмотрела на сигарету в своих пальцах.

Молодой человек перехватил ее взгляд.

– Знаете, я бы тоже не отказался от сигареты. Может быть, на воздухе будет удобнее говорить?

Актриса с готовностью кивнула, и оба двинулись к служебному выходу.

– Она ведь была талантливая девочка…

Пожилой актер неотрывно смотрел им вслед.

* * *

Так тихо в театре может быть только утром в последние дни лета, когда каменное здание дремлет и видит сны, оцепенев под действием неведомых чар. Сны о долгих месяцах бурлящей жизни, об актерах и режиссерах, статистах, осветителях и рабочих сцены, не смыкающих глаз ради нового спектакля или повторяющих тексты, чтобы вдохнуть новую искру в старые роли. Стены впитывают каждое слово, запоминают любого, кто оставил хотя бы легчайший след в этих коридорах.

Запах, витающий здесь, – ровесник театра. Сейчас он едва различим, погребенный в запертых помещениях, пустых гримерных и покинутых залах. Однако его легко узнает любой, кому хорошо знаком тонкий смешанный аромат пудры и грима, лавандового порошка от моли и свежеструганых досок, которые скоро превратятся во дворец. Сильней всего этот запах ощущается в большой костюмерной на втором этаже.

Сейчас она похожа на сонное царство. Ничто не напоминает о рое мужчин и женщин, которые вечно толпятся здесь, наполняя комнату шумом голосов и смехом. Кто-то пытается увести прямо из-под носа у коллеги сюртук для «Дон-Кихота», кто-то незадачливый с воплем подскакивает на стуле и обнаруживает на сиденье подушечку для иголок. Молодая субретка, легкомысленно пристроившаяся на одной из швейных машинок «Зингер», едва успевает увернуться от тяжелой руки толстухи Жаннет, повелительницы этого швейного королевства.

Этажом ниже, в бесконечных коридорах, ведущих в гримерные и комнаты для репетиций, висит звенящая тишина. Но сегодня в застоявшемся воздухе ощущается напряженное ожидание и предчувствие пробуждения. На пороге вот-вот появятся первые актеры, их вечные шутки и споры зазвучат, как будто и не бывало долгого летнего сна.

Коридоры переплетаются и путаются, но замысловатая география театра сложна только на первый взгляд. Мягкие черные складки спадают вниз под собственной тяжестью, отгораживая сумрак кулис от чрева театра. Прикосновение пыльного бархата с его душным запахом сравнимо с лаской – оно дарит ощущение неги и возбуждает. Тяжелая ткань нашептывает ободряющие слова актеров, которые скрываются за ней в миг превращения, прежде чем явить свой талант на суд зрителей. Занавес без остатка впитывает их тревоги и волнения.

Все здесь окутано благословенной темнотой, и можно плыть во мраке, чувствуя под ногами отполированные сотнями ног доски сцены. Тьма эта живет жизнью куда более яркой и подлинной, чем свет с его фальшивыми, вульгарными красками; именно отсюда, из мрака, и рождаются настоящие цвета, как и настоящее искусство, которое не нуждается в пестроте и лживом балаганном блеске. Разве не из темноты актер вступает в круг света, прежде чем сотворить чудо и потонуть в шквале аплодисментов? И разве не темнота окутывает зал, перед тем как из нее родится спектакль? Движение руки, пленяющее лаконичной простотой; взгляд, обезоруживающий самого искушенного зрителя; голос, пронизывающий свет и тьму настоящей магией, – из этих составляющих складывается пьеса, та оболочка, в которой режиссерский и актерский гений играет, подобно выдержанному вину в хрустальном бокале. Разве не из первозданной темноты рождается это чудо?


Входящие с улицы не сразу привыкали к полумраку бывшей буфетной, где единственным источником света была коптящая лампа в липких масляных подтеках, небрежно оставленная кем-то на ступеньке стремянки. Потому и молодой мужчина, возникший на пороге, часто заморгал, озираясь. Мягкие вьющиеся волосы и орлиный нос придавали ему вид южанина из Марселя или Гаскони. Еще не успев ничего рассмотреть, он услышал сдавленное хихиканье.

– Эрик, ты похож на сыча. – На высоком барном стуле возле стойки раскачивался светловолосый и худощавый молодой человек. Его руки покоились в карманах щегольских кремовых брюк, и он по-дружески улыбался вошедшему приятелю. Рядом сидел плотный мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усами и серьезным выражением круглых, слегка навыкате, глаз. Оба даже не сняли плащей, а их шляпы лежали прямо на деревянной стойке.

– Хоть ты этого и не заслуживаешь, я все равно рад тебя видеть, Себастьен, – Эрик приблизился и присвистнул, оценив наконец масштаб царящей в помещении разрухи. Мебель бесследно исчезла, за исключением пары табуретов, ютившихся в передней части комнаты, слой пыли покрывал пол и стены, а дальний угол едва ли не до потолка был завален ящиками и досками. – Но что же с буфетом? Нам что, теперь запретят есть? – Он мимоходом хлопнул каждого из коллег по плечу.

– Похоже на то, – с напускной мрачностью отозвался второй мужчина. Он побарабанил пальцами по стойке и неуютно поежился. – Мы будем репетировать, репетировать и снова репетировать до последнего вздоха, не прерываясь ни на секунду.

– Но я-то рассчитывал поживиться чем-нибудь, – жалобно протянул Себастьен. Он ни минуты не мог спокойно усидеть на месте, постоянно менял положение ног и то и дело дотрагивался до окружающих предметов или собеседников. – Как же утренний кофе? А, Филипп? – Он потеребил последнего за рукав. – Это несправедливо!

– Значит, мы все просто умрем от голода, – флегматично подытожил Эрик, встряхивая волосами.

– Новый буфет откроется на втором этаже.

Все трое резко обернулись на негромкий певучий голос. До этого никто не замечал, что из темноты выступила невысокая старая женщина с сеткой морщин на лице и седыми, как снег, волосами, собранными в аккуратный пучок. Под грузом лет ее спина согнулась, и фигурка теперь казалась маленькой, усохшей. На мужчин при ее приближении ощутимо повеяло холодком и пахнуло бессмертником. Лампа мигнула и закоптила еще сильнее. На лице старухи лежали тени, превращая его в диковинную языческую маску. Но стоило ей выйти на свет, как иллюзия рассеялась. Правильные, даже благородные черты свидетельствовали о былой красоте, тонкие губы были ярко накрашены, а зрачки напоминали тлеющие угольки.

– Мадам! – учтиво поприветствовал ее Филипп, поднялся со стула и поклонился. – Как поживаете?

– У нас в самом деле новый буфет? – вклинился Себастьен, в нетерпении комкая собственный шарф.

Почти незаметная улыбка тронула сухие губы старухи, но она ничего не ответила, хотя проницательный взгляд задержался на каждом. В пронзительных мудрых глазах на миг промелькнула усмешка. Дама проплыла мимо, и длинный запылившийся шлейф ее поношенного, некогда роскошного темно-бордового платья тихо прошелестел по полу. Было странно видеть здесь, в полуотремонтированном помещении, этот наряд, наводящий на мысли о шекспировской леди Макбет. Еще через мгновение она исчезла за дверью так же незаметно, как и появилась.

– Так что, кто-нибудь еще, кроме меня, нуждается в живительной пище? Или все здесь давно перешли на манну небесную?

– Если тебе так не терпится, тебя никто не держит. Второй этаж, ты же слышал, – Филипп поднял палец к потолку, а Эрик шутливо растрепал волосы приятеля. – Меня куда больше волнует вопрос о расписании репетиций. Еще ничего не известно?

Филипп пожал плечами и неторопливо взгромоздился обратно на стул.

– Поглядим, что скажет Дежарден.

– Эй, об этом поговорить еще успеется! Что, неужели никому не нужна славная, горячая чашечка кофе? – мечтательно простонал Себастьен. – Так, может, хотя бы сигарета у кого-нибудь найдется?

– Сигарета, пожалуй, найдется у меня, – на ходу сбрасывая плащ, в буфетную впорхнула хорошенькая девушка.

– Сесиль! Ты ангел!

– Это последняя. А я больше не курю! С сегодняшнего дня, – она чмокнула молодого человека в щеку, сунула помятую сигарету ему в ладонь, встряхнула вьющимися рыжими волосами и повисла на шее у каждого из мужчин по очереди.

– Эрик! Филипп! Как же давно я вас не видела! Целую вечность! Что вы делали?

Махнув рукой, Себастьен исчез за дверью, прихватив шляпу и на ходу надев ее чуть набекрень, а остальные двое совместными усилиями галантно пододвинули поближе еще один стул.

– Нет-нет, я побегу к девочкам. Столько всего надо обсудить! Но расскажите же, как вы? – Сесиль продолжала держать Эрика за лацкан плаща.

– Ты, как всегда, не замолкаешь ни на минуту, – отозвался тот. – Ничего нового, кроме того, что мне пришлось съехать, и теперь я живу в еще более жуткой дыре, чем прежде.

Сесиль заливисто рассмеялась. Она была совсем молоденькой – едва ли старше восемнадцати, – с мелкими чертами лица, блестящими живыми глазами и ямочками на щеках, которые появлялись всякий раз, стоило ей улыбнуться. Это неизбежно приковывало к ней взгляды, в особенности мужские.

– А еще у нас новый буфет, – лаконично сообщил Филипп.

– О, вот это новость так новость, – снова рассмеялась девушка. – Но мне пора идти – Дежарден устраивает первый сбор через полчаса, и, если я снова опоздаю, мне влетит. Ах, мальчики, я так соскучилась! Как жаль, что пора бежать. Но мы еще поговорим с вами, правда же? Пойдем сегодня в «Лягушку»?

Она вновь чмокнула на прощание каждого и направилась к двери, быстро стуча по паркету каблучками.

Гримерная девушек пока почти пустовала. Обычно здесь и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь и не утонуть в удушающем облаке духов, пота и сигаретного дыма. Тесное помещение было сверху донизу завалено сценической одеждой, париками, шляпами, обувью и гримом – где-то под этим ворохом скрывалось несколько туалетных столов и даже диван. Сесиль приоткрыла дверь и чуть не споткнулась о валяющиеся около входа туфли.

– Он сказал, что бросает меня. А я сказала, чтобы шел в черту! Все равно у меня есть театр, и это намного лучше, чем такой козел, как он. – Мелодичный голос доносился из вороха одежды на диване.

– Он просто не понял своего счастья! – ответил другой девичий голос.

– Но я-то все равно люблю его! Может быть, мне лучше умереть, как ты, как считаешь, Клоди? Так будет лучше?

– Ну уж нет, тебе еще рано.

– Я хочу умереть, – лежащая на диване девушка залилась слезами.

Тушь, не смытая еще с вечера, черными ручейками стекала по щекам, и девушка широким жестом размазала ее по лицу, а потом уткнулась в белый тюль – некогда сценический наряд, забытый в гримерной.

– Эй, Николь, что с тобой? – Сесиль пододвинула к ней поближе низкий потертый табурет.

Плачущая девушка с трудом сфокусировала взгляд на подруге. Ее светлые локоны примялись, косметика размазалась по лицу, а платье съехало почти до пояса, выставив на всеобщее обозрение нижнее белье. Николь неловко приподнялась на диване и уткнулась в плечо Сесиль.

– Что, Роже ушел? – Сесиль прижала ее к себе и погладила по мягким льняным волосам.

– Нашел себе какую-то потаскуху, – голос девушки дрожал, да и сама она тряслась в ознобе. – Сказал, что раз я ушла из кабаре, то ему со мной больше нечего делать. Мы были вместе два года! – Она раздраженно швырнула портсигар в зеркало и, к счастью, не попала.

– Тебе надо привести себя в порядок. Нам скоро к Дежардену, а от тебя разит спиртным на всю комнату, – Сесиль сморщила носик. – Что ты пила?

– Не помню. – Николь лениво сползла назад на диван и принялась стаскивать с себя платье. – Я останусь здесь с Клоди и Матье. Ребята, вы же не оставите меня? – Она рассмеялась и помахала невидимым собеседникам.

Сесиль проследила ее взгляд, усмехнулась и тоже отсалютовала.

– Матье не место в женской гримерной.

– Какая теперь разница? Все так смешалось, – Николь приложила ладонь тыльной стороной к глазам и застонала. – Я хочу к ним. К Клоди, Иву, Матье…

– Лучше принеси ей воды. – Звонкий голос, донесшийся от двери, заставил Сесиль вздрогнуть. – Твоя подружка не в себе. Что, Николь, опять шампанского напилась или чего покрепче? Как глупо не уметь рассчитать свою дозу, особенно в первый рабочий день!

– Заткнись, Марианна, – пробормотала виновница происходящего и зарылась с головой в белый тюль.

На пороге стояла высокая стройная блондинка с алыми губами, одетая в изумрудно-зеленое платье, едва прикрывающее колени. Тонкая ткань подчеркнуто соблазнительно струилась вдоль ее точеной фигуры, когда Марианна прошла мимо девушек и уселась за гримерный столик.

– Еще не хватало, чтобы тебя здесь вырвало, – она бросила расшитую серебристым бисером сумочку возле зеркала. – Если не помните, Дежарден ждет нас в главном зале. Будет рассказывать о планах на сезон. Может быть, и для вас там найдутся какие-то новости.

– И что же это за планы? Марианна, не томи! – Сесиль изобразила на лице искреннюю заинтересованность.

– Вам обязательно скоро все расскажут, – Марианна отвернулась к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Лениво переставив ухоженными пальчиками несколько флакончиков, она напустила на себя такой рассеянный вид, будто не собиралась больше говорить ни слова. – Осенью состоится премьера «Короля Лира», хотя бы это вы знаете? – наконец произнесла она. – И Жан-Луи сообщил мне, что я буду играть… – она сделала паузу и украдкой бросила взгляд на девушек, – играть Корделию. – Вздернув подбородок, она поправила коротко подстриженные волосы.

– Не может быть, – с деланным восторгом отозвалась Сесиль. – Вот повезло!

– А вот я ничуть не удивлена, – бросила Марианна. – Ну а вы утешьтесь хотя бы тем, что скоро гримерная останется в вашем полном распоряжении. Я со дня на день перееду в отдельную.

– В самом деле?

– По-моему, это будет справедливо, ведь Клоди больше нет. Так кому же еще перебраться в ее гримерку, как не мне? Особенно учитывая мою новую роль. Впрочем, мне некогда болтать с вами. Мне есть о чем поговорить с режиссером, и опаздывать к нему я не собираюсь. – Она встала, расправила платье, у самой двери оглянулась и бросила, кивнув на Николь: – Советую оставить ее здесь, если не хотите вывести Дежардена из себя!

– Я должна идти, – блондинка вновь попыталась подняться, но вместо этого повалилась на Сесиль. – Театр – это важно. Клоди мне все объяснила…

– Да уж, дорогая, лучше тебе привести себя в порядок, – и Сесиль вытерла со щек подруги слезы.

* * *

Не дойдя нескольких шагов до главного входа, Жюли остановилась. Вчера она явилась в театр, не зная даже, каков будет исход ее визита, но сегодня совсем другое дело: ее приняли на работу, и отныне она могла входить не здесь. Она улыбнулась одними уголками губ, прошла мимо главного входа, миновала круглую облепленную афишами тумбу и направилась к неприметной двери, наверху которой виднелись тусклые медные буквы: «Служебный вход». Возле распахнутых створок курил молодой человек в небрежно наброшенном на плечи светлом плаще и надвинутой на глаза шляпе. Лениво прислонившись к косяку и скрестив длинные ноги в щегольских брюках, он проводил девушку взглядом, когда она бочком юркнула внутрь.

Стараясь ступать уверенно, Жюли шла по коридору, по обеим сторонам которого тянулись двери. Коридор делал неожиданные повороты, сужался и снова расширялся без всякой системы, превращался в лестницы, иногда состоящие всего из нескольких ступеней, которые вели то вверх, то вниз. Порой до Жюли долетали приглушенные голоса, и она даже встретила нескольких человек – в основном хмурых, позевывающих и не располагавших к тому, чтобы с ними заговаривать.

– Мадемуазель Дигэ? Это вы? – Она едва не подскочила, резко обернулась и увидела невысокого щуплого человека в очках.

– Да, я Жюли Дигэ… – начала она, радуясь, что больше не придется плутать по театру вслепую.

– Где же вы ходите? Вам нужно подписать контракт, идемте, я провожу вас.

– Но я только… – Однако молодой человек уже двинулся прочь, не слушая ее объяснений. Девушка поспешила поравняться с ним, пока он еще не скрылся за очередным углом. – Мсье Дежарден сказал мне, чтобы я приходила в десять. Вы не знаете, где он?

Дверь в двух шагах перед ними резко отворилась, ударившись ручкой о стену, и в коридоре появился не кто иной, как сам господин главный режиссер. Жюли бросился в глаза его желтый шейный платок, странным образом наводящий на мысли о яичнице.

– А вот и вы! Идемте же, через четверть часа начинаем первую репетицию, и вам не худо бы присутствовать. – Он легонько подтолкнул девушку, так что ей не оставалось ничего другого, как войти в то самое помещение, откуда он только что вышел.

– Но, мсье Дежарден, ей нужно в канцелярию! – запротестовал ее провожатый.

Режиссер даже не оглянулся.

– Зайдет попозже, что за беда, – он махнул рукой.

– Но только непременно сего!..

Дверь за спиной Жюли хлопнула, отрезав его вопль, как острый нож отрезает ломоть хлеба.

Зал, в котором они оказались, был похож на вчерашний, только гораздо больше. Несколько рядов стульев составляли подобие зрительного зала с проходом посередине, сцена же, незначительно приподнятая над полом, пустовала, если не считать пары стульев и нескольких сиротливых металлических каркасов, похожих на остовы гигантских зверей. Двое мужчин во втором ряду негромко переговаривались и не обратили никакого внимания на девушку и режиссера, несмотря на довольно громкий голос последнего.

– Здесь мы обычно репетируем, пока не перейдем на сцену, – на ходу заметил мсье Дежарден. – Я покажу вам, где гримерная, но не слишком там задерживайтесь.

В конце зала вместо кулис по обе стороны от сцены оказались две двери, в одну из которых Жюли и вошла вслед за режиссером. Они оказались в узком коридоре, но не успела девушка осмотреться, как Дежарден остановился на пороге ближайшей комнаты, пропуская свою спутницу вперед. Она шагнула внутрь.

– Мадемуазель Жюли Дигэ. С сегодняшнего дня она с нами. Покажите ей… – Он сделал неопределенный жест в воздухе и исчез. – Через десять минут в зале! – глухо прогремел его голос уже из коридора.

– Доброе утро, – Жюли широко улыбнулась. Она немедленно почувствовала на себе взгляды нескольких пар глаз, хотя обитающих здесь девушек едва можно было различить на фоне царящего в гримерной бардака. – Я Жюли. – Она огляделась в поисках места, куда можно было бы положить сумочку и повесить плащ. Это представлялось затруднительным: стены были увешаны разнообразной одеждой, стоящие вдоль двух стен кушетки почти скрывались под ворохами юбок, платьев, шляпок и просто кусков ткани. Даже ближайший к Жюли туалетный столик больше походил на лоток старьевщика, чем на изящную мебель. Густой запах духов, женского белья и лаванды пропитал все вокруг.

– Давай сюда, – к ней подскочила растрепанная рыжеволосая девушка в полурастегнутой блузке. – Я Сесиль. – Она потрясла пальцы Жюли. – Это Дениз, а там, в углу, – Николь. Эй, Ники, брось уже свое зеркальце, у нас новенькая.

Та, на кого показала Сесиль, на пару мгновений подняла на Жюли задумчивые глаза и слегка улыбнулась, но тут же снова сосредоточилась на маленькой пудренице. Ссутулившись, она сидела среди вороха одежды в одних чулках, и из-за белизны ее кожи казалось, что она сама, как лампа, освещает мрачный угол. Дениз, в отличие от своих подруг полностью одетая, подошла и взяла сумку Жюли из рук Сесиль, в которые та неведомо как перекочевала.

– Не набрасывайся на нее так, – досадливо вздохнула она. – Жюли, можешь повесить плащ сюда, рядом с дверью, а немного места всегда можно найти, если поискать, – и вдруг улыбнулась – приветливо, хотя и сдержанно.

– Спасибо, – Жюли кивнула, наконец-то избавляясь от плаща, и извлекла из сумки старые туфли, служившие ей верой и правдой далеко не первый год. Девушка сняла новую пару, купленную прямо перед отъездом в Париж, которую берегла изо всех сил. Пусть ее старые туфли порядком потерлись, зато были удобными и разношенными, к тому же в них девушка чувствовала себя увереннее.

– А ты откуда? Ведь не из Парижа? Ты и раньше играла в театре, да? – Сесиль присела на пуфик напротив нее, явно не собираясь прекращать расспросы.

– Нет, не из Парижа, – улыбнулась Жюли. – Я из Буржа, и играла там в городском театре.

– А с кем-нибудь здесь уже познакомилась? Еще не нашла себе парня? – Сесиль сыпала вопросами с неподдельным любопытством, и было бы глупо обижаться на такую прямоту.

– Идемте же! – снова подала голос Дениз, которая стояла, прислонившись к двери и нетерпеливо постукивая по ней пальцами.

– Да, мамочка! – состроила гримаску Сесиль.

* * *

– Сегодня репетируем «Кукольный дом», – объявил режиссер.

Жюли сидела в третьем ряду вместе с остальными девушками, исподтишка рассматривая окружающих. Актеры сидели в зале, сцена же оставалась пуста, пока на нее не поднялся мсье Дежарден с неаккуратной стопкой листов в руках. Он положил бумаги на стул, а сам остался стоять.

– Он пойдет на следующей неделе, – продолжил он.

– А «Клеопатра»? – с любопытством вопросил молодой блондин в первом ряду. Это его Жюли встретила у служебного входа. Он сидел, скрестив вытянутые ноги и не отрывая взгляда от Дежардена.

– Она откроет сезон вместе с «Домом». Расписание на осень сегодня повесили на первом этаже.

– А я не видел, – меланхолично отозвался мужчина с густыми, залихватски закрученными усами. Он сидел вполоборота, облокотившись о спинку стула, подперев голову рукой, и почти дремал.

Раздался стук каблуков, и на пороге за спиной режиссера появилась высокая, броско накрашенная светловолосая девушка в ослепительно красивом платье. Дежарден проигнорировал ее появление. Она прошла во второй ряд и села с краю.

– О, а вот и королева, – тихонько хмыкнула Сесиль.

– …Мадемуазель Ланжерар сегодня нет, поэтому репетируем «Дом». Марианна, ты вовремя, – как ни в чем не бывало сообщил Дежарден. – Мы начинаем первый акт, так что, сама понимаешь, без тебя нельзя.

Актриса вздернула подбородок и лениво провела рукой по блестящим волосам, открывающим белую шею. Она сидела наискосок от Жюли, и той в глаза бросились кольца, сверкнувшие на тонких пальчиках.

– Аделин тоже придет только завтра, поэтому придется прогонять без нее. Начнем с того места, когда появляется доктор, – сказал Дежарден. – Хельмер, доктор Ранк, фру Линне, на сцену! Я буду подавать реплики за Нору. – С этими словами он повернулся к залу спиной и сел. На сцену вышли обладатель густых усов и еще один мужчина, высокий и широкоплечий, с темными вьющимися волосами. Последний принес с собой стул и уселся на него. Марианна, чуть помедлив, поднялась к ним.

Жюли с трудом припоминала содержание этой пьесы Ибсена. Кажется, речь в ней шла о том, как под Рождество жена старается скрыть от мужа, что задолжала одному из его подчиненных, он же не принимает супругу всерьез. Остальных персонажей девушка не помнила, но постепенно перипетии сюжета, о которых она читала когда-то давно, сами собой всплывали в памяти. Доктор был влюблен в Нору, главную героиню; женщина в исполнении Марианны была ее подругой детства, которая приехала в столицу на поиски работы. Однако попытки Жюли сосредоточиться на сюжете оказались обреченными на провал рядом с такой соседкой, как Сесиль. Едва актеры начали, та шепнула:

– Бедняга Эрик, – и прикрыла рот ладошкой. – Ну и партнерша ему досталась.

Жюли вопросительно посмотрела на нее.

– Она вроде как должна побаиваться Хельмера, – пояснила Сесиль.

В самом деле, выражение лица Марианны можно было описать скорее как скучающе-равнодушное. Тот же, кого Сесиль назвала Эриком, добродушно ухмылялся все время, пока говорил Дежарден, но на сцене преобразился во властного и самовлюбленного мужчину.

– Постойте, – прервал вдруг режиссер мужчину с усами. – Вернемся к моменту, когда появляется доктор. Филипп, войдите снова. Марианна, у вас ни гроша за душой, вы робеете перед всеми этими людьми и хотите произвести на них благоприятное впечатление, помните? Постарайтесь же, чтобы и зрители это поняли! Давайте сначала. – Он так и остался стоять, сложив руки на груди и наполовину заслонив собой сцену.

– Эта Марианна… Она известна? – шепотом спросила Жюли у Сесиль.

Та захихикала, отрицательно качая головой:

– Что ты! Просто актриса, такая же как все. Правда, сама она думает иначе, – добавила девушка многозначительно. – Еще бы, ведь ей дают настоящие роли, а все потому, что мсье Морель…

Дениз, сидевшая с другой стороны от Сесиль, шикнула на нее. Та картинно подняла глаза к небу, но все-таки замолчала.

Я приехала сюда искать работы, – говорила заученный текст Марианна.

Что же, это особенно верное средство от переутомления? – игриво отозвался Филипп.

Так жить ведь надо, доктор…[3]

Жюли вскоре удалось забыть и о Сесиль, которая ерзала на соседнем стуле, и обо всех остальных. Она внимательно следила за актерами и режиссером, который то и дело прерывал их, заставляя возвращаться к началу эпизода. Их речь и движения ощутимо отличались от той манеры, к которой она привыкла в Бурже, – не такие наигранные, они казались естественными и настоящими. Филипп столь убедительно брюзжал, что на ум приходил строгий дядюшка, распекающий нерадивую племянницу. Эрик, исполняющий роль сурового мужа, заставлял смотреть на себя снизу вверх. Оба персонажа оставляли впечатление живых людей, которых можно встретить в любой гостиной или на улице, а вовсе не лицедеев с их патетичной речью и утрированной жестикуляцией. Возможно, дело было в самой пьесе – для Жюли было внове видеть, как на сцену переносят современную жизнь, ведь прежде она играла только в классических, проверенных временем спектаклях.

Рядом тихонько ахнула Сесиль, и девушка наконец отвлеклась от происходящего на сцене. По рядам остальных актеров – главным образом женщин – прокатилась волна шепота. Кто-то из мужчин помахал рукой. Жюли проследила за взглядом соседки, чьи глаза лихорадочно заблестели, и заметила в глубине сцены силуэт мужчины, прислонившегося к двери.

Режиссер тоже заметил его.

– Перерыв десять минут, – сказал он.

Незнакомец вышел на сцену и обменялся рукопожатием с Дежарденом и с остальными актерами, поднявшимися со стульев. Марианну он расцеловал в обе щеки. Сидящие в зале встали и все разом заговорили, но этот мужчина заметно выделялся на фоне остальных: он был высок, широкоплеч и статен, а его лицо особенно притягивало внимание. Правильные точеные черты словно предназначались для открыток, при взгляде на которые замирают сердца множества дам всех возрастов и сословий. Он непринужденно перебрасывался словами со знакомыми, расточал улыбки женщинам, и было заметно, что он отлично знает о своей привлекательности, но пользуется производимым эффектом скорее по привычке. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, выбился только один мелкий завиток около уха.

– Боже, Этьен! – пробормотала Сесиль. – Я должна подойти поздороваться, как ты думаешь, Дениз?

Та пожала плечами, загадочно улыбнувшись, а в голове у Жюли вдруг всплыла фамилия – Летурнье. Этьен Летурнье, такой известный, талантливый и красивый, что даже в ее провинции его имя было на устах у каждой женщины. Согласно сплетням и недомолвкам газетных статей, он не только блистал на подмостках, но и одно за другим похищал женские сердца. Судя по глазам Сесиль – да и Дениз, – эти слухи были не так уж далеки от истины. Жюли снова перевела взгляд на этого мужчину. Он и вправду был настолько хорош, что было трудно отвести взгляд от его поджарой фигуры, широких плеч и обаятельной улыбки. Взгляд его теплых карих глаз, обращенный на Дежардена, излучал дружелюбие и спокойствие.

– Кажется, новенькая засмотрелась на Этьена, – насмешливый голос заставил Жюли вздрогнуть. Пока она рассматривала актера, Марианна успела вернуться в зал и сесть вполоборота к девушкам. От репетиции на ее скулах проступил румянец, а маска высокомерия уступила место возбуждению. – Он просто прелестен, не правда ли? – Жюли открыла было рот, но красавица, кажется, не ждала от нее ответа. – Всех очаровал, а нашу Сесиль и вовсе.

Та вспыхнула и, кажется, впервые не нашлась что ответить, а только закусила губу.

– Это Жюли, – вставила Николь, раскрывшая рот впервые за все время репетиции. – Она теперь работает у нас.

– Я Марианна, – представилась красавица, не удостоив Николь взглядом, но исподтишка рассматривая Жюли. – Ничего, милочка, ты еще поймешь, что к чему и с кем тут лучше не портить отношений. – Последние слова, сопровождаемые постукиванием перламутровых ноготков по деревянной спинке, прозвучали подчеркнуто многозначительно. – Этьен всегда предпочитал утонченных женщин, – продолжила она, и ее тон не оставлял сомнений, кого она имеет в виду, – уж он-то знает себе цену. Вчера мы случайно встретились в «Глориетт», и он был так мил, что угостил меня шампанским. Жаль, он слишком торопился, и ему пришлось уйти. – Марианна со скучающим видом накрутила одну из своих белокурых прядей на пальчик.

– Наверное, с какими-нибудь достойными дамами, – как бы между прочим заметила Николь. Ее интонация была невинной, а взгляд рассеянно перебегал с одного актера на другого.

Марианна вздернула подбородок.

– Мсье Дежарден возобновляет репетицию, – сухо сказала она.

И в самом деле режиссер уже попрощался с Летурнье, который исчез и будто унес с собой частичку света и заодно блеск в глазах Сесиль. Режиссер резко хлопнул в ладони, и девушки синхронно вздрогнули.

– Так-так, – он бросил быстрый взгляд на свои наручные часы. – Продолжим третьим актом, с Крогстадом и фру Линне.

Марианна плавно встала и пошла к сцене. На подмостках уже появился молодой человек в светлых брюках – это его Жюли видела накануне у входа в театр. Он улыбался Марианне, как старому другу. Но едва актриса оказалась на сцене, как приветливость на лице молодого человека в мгновение ока сменилось суровостью.

Я нашел дома вашу записку. Что это значит?

Его голос был таким холодным, что Жюли поежилась. А через пару мгновений она с головой погрузилась в репетицию.

* * *

Жюли подкрасила губы, надела шляпку и выпорхнула из театра с его утомительными репетициями, светом софитов и душной гримерной, переполненной запахами десятков различных духов и пудр. Узкие коридоры, заставленные кусками декораций и вешалками с костюмами, и роскошные вестибюли и холлы с роскошными огромными зеркалами остались позади, когда она нырнула в метро.

Маленький зеленый вагончик, скрежеща, тащился под землей, и девушка изо всех сил вцепилась в поручень, чтобы на очередном повороте не потерять равновесие и не упасть на сидящую перед ней угрюмую женщину в огромной шляпе. Лысоватый мужчина справа стоял крайне близко к ней и смотрел вязким, оценивающим взглядом; девушка внутренне сжалась и опустила лицо в высокий воротник плаща. Запах здесь стоял неприятный, затхлый – кто-то жевал бутерброд, кто-то курил в углу вагона, а из сумки сидящей перед ней женщины несло луком. Жюли поморщилась и захотела поскорее оказаться на улице. Только не на Лафайет, где жила ее тетка. Там ездили шумные автомобили и пассажирские кареты, торговали с развалов, перекусывали в дешевых забегаловках и вечно куда-то торопились. Она бы предпочла маленький мирок возле площади Сан-Мишель в Латинском квартале, где узкие улочки пересекались, образуя паутину ведущих в никуда закоулков и тупиков; переулки могли как в два счета привести к Сене, так и запутать незадачливого прохожего, чтобы он остался среди них навсегда, где в тени домов прятались кафе и книжные магазины и где стоял Театр Семи Муз – там Жюли чувствовала себя необычайно свободно и легко.

Внезапное прикосновение заставило девушку вынырнуть из своих мыслей в реальность вагона метрополитена. Рука стоящего рядом мужчины оказалась на ее ягодицах, и даже сквозь ткань плаща Жюли почувствовала его липкое касание. Случайно ли он дотронулся до нее, девушка знать не хотела – она резко отшатнулась и пробралась к дверям через плотную массу пассажиров, расталкивая их локтями.

– Мадемуазель, куда же вы? – услышала она вслед, но не обернулась.

Едва вагон остановился, Жюли бросилась прочь, хотя до «Ле Пелетье», где она жила, оставалось еще два перегона. Она вышла на «Опере» и зашагала пешком к дому тетки. Дорога отняла у нее порядочно времени, на улице уже давно стемнело, а она все брела вдоль закрытых лавок и бистро, не желая прибавлять шаг. По сторонам Жюли тоже не глядела, потому что уже успела все тут хорошо изучить и больше не находила эту часть Парижа достойной внимания.

Впервые приехав в столицу, она направилась к единственному знакомому человеку – своей тетке Женевьев Верже, вдове офицера Верже, погибшего в недавней Великой войне. Как вдова, она жила вполне неплохо и могла позволить себе просторную двухкомнатную квартиру, а пенсия полностью удовлетворяла ее незатейливые потребности. Племяннице из Буржа она поначалу обрадовалась, но уже через неделю совместной жизни Жюли почувствовала, что ей тесно и душно в отведенном углу.

Вот и дом под номером сорок четыре на улице Лафайет, построенный в середине прошлого века по проекту барона Османа, такой же песочно-серый, как и остальные его собратья, с маленькими балконцами, выходящими на шумную улицу и защищенными ажурными чугунными ограждениями. Жюли с усилием потянула на себя тяжелую скрипучую дверь, прошла по широкому темному холлу мимо спящей консьержки и поднялась на четвертый этаж. Каблуки ее туфель при каждом шаге громко стучали о каменные ступени, и девушка боялась, что перебудит весь дом. Когда, с минуту провозившись в темноте с ключами, она наконец открыла дверь квартиры в надежде, что тетка уже спит, ее встретил мягко струящийся свет торшера. Женевьев и впрямь дремала в кресле, укрывшись пледом и уронив на колени вязание, но проснулась, едва заслышав шаги.

– Добрый вечер, Женевьев, – Жюли поцеловала ее в обе щеки и хотела быстро проскользнуть в спальню, но тетя придержала ее за рукав:

– Милая, неужели ты всегда теперь будешь так поздно приходить? Я так переживаю за тебя, ведь на парижских улицах небезопасно!

– Тетя, ты же знаешь, что я работаю в театре, – устало ответила девушка. Эту фразу ей приходилось повторять не раз и не два на дню, и Женевьев неизменно качала в ответ головой, поджимала губы и выдавала реплику вроде «Знаю я ваш театр» или «Твой театр до добра не доведет».

– Что же вы там до полуночи делаете? Я все не могу уснуть…

– Женевьев, лучше бы ты ложилась спать и не ждала меня!

Жюли прошла мимо тети в их общую спальню. Девушке поначалу казалось вполне логичным, чтобы Женевьев выделила ей спальное место в гостиной – для этого достаточно было освободить диван от кучи подушек и пледов. Однако тетя была непреклонна: в гостиной не должны спать, здесь она пьет чай и играет с подругами по четвергам в макао и вист. Ей не хочется видеть тут разбросанные чулки племянницы и ее пудру. Здесь царствовали воспоминания Женевьев. Могло создаться впечатление, что она была настолько старой, что помнила вторую империю, однако она родилась уже после Парижской Коммуны и только в прошлом году разменяла шестой десяток. Но, овдовев восемь лет назад, она в одночасье превратилась из хорошенькой женщины в старушку, которая вяжет в кресле, страдает от радикулита и болей в суставах, чувствует перемену погоды и ворчит по любому поводу.

В и без того тесной спальне для Жюли была поставлена за ширмой узкая скрипучая раскладушка и выделена пара ящиков теткиного комода. Большую часть своих вещей девушка все еще хранила в своем саквояже или же без стеснения оставляла их на полу. Она прошла за ширму, по дороге снимая серьги и браслеты и думая только о том, чтобы поскорее заснуть. День выдался тяжелым, как и предыдущий, и день до него, и вся эта неделя, – еще ни разу со времени приезда из Буржа она не спала столько, сколько хотела, не просыпалась сама после полудня и не принимала пенную ванну по нескольку часов кряду. Да и какая уж тут ванна – в теткином доме санузел находился на этаже в конце коридора, в квартире же имелась только раковина с холодной водой, а ежедневные омовения совершались на кухне в большой железной лохани.

– Что это за духи?

Жюли представила, как тетка принюхивается к воротнику ее плаща. Хотя их разделяла стена, она как наяву увидела недоверчивое выражение лица Женевьев. Точно с такой же интонацией она спросила, не курит ли племянница, учуяв третьего дня запах табака.

– Это «Мави» от Виваду.

– Сколько же они стоят! – ахнула Женевьев. – Скажи ты мне, что у тебя нет духов, я бы отдала тебе свои.

Жюли с нежностью вспомнила красный прямоугольный флакон, который прочно обосновался в ее сумочке, и едва сдержала смешок.

– Спасибо, Женевьев!

Тетка вернулась в спальню и села на краешек своей кровати, поглядывая на Жюли. Та переодевалась. Поначалу она пыталась делать это за ширмой, но Женевьев не считалась со скромностью своей квартирантки, и могла заглянуть к ней в любой момент, когда Жюли снимала платье, натягивала чулки или в неглиже листала журнал. Поняв, что бороться с этим невозможно, Жюли теперь безо всякого смущения ходила по спальне в одной комбинации, заставляя себя привыкать к оценивающим взглядам Женевьев. В конце концов, она актриса и каждый день стоит на сцене, а некоторые ее костюмы едва ли более целомудренны, чем белье.

– Может, займешься чем-нибудь другим? – спросила Женевьев, пока племянница стягивала чулки. – Девица ты красивая, вышла бы замуж, жила приличной жизнью.

– Я живу приличной жизнью, тетя. Я работаю.

«В отличие от тебя», – хотела она добавить, но прикусила язык. Женевьев даже во время войны ничем не помогала армии и не трудилась в тылу. Впрочем, Франция прекрасно обошлась и без нее.

– В театре? Что это за профессия такая, актриска. Конечно, ты пока молодая, глупая, хочешь небось второй Сарой Бернар стать… – Жюли раздраженно скинула чулки на пол и принялась воевать с крючками на комбинации. – А потом поздно будет. Думаешь, ты всегда красивой останешься? Лет через десять растолстеешь, морщины пойдут, сиськи отвиснут, и кому ты понадобишься?

– Тетя!

– А что тетя? Я неправильно говорю? Останешься без заработка, без мужа и детей – кому такая в жены-то сдастся?

– Женевьев, ты так говоришь, будто я в кабаре танцую или на площади Пигаль работаю, – огрызнулась девушка.

– А то есть разница! – Тетя махнула рукой и продолжила: – Раз уж ты в Париж приехала, пошла бы хоть на машинистку выучилась. Или телефонистку – хорошая же работа и для порядочной девушки подходит. Не придется полуголой по сцене бегать и ножками дрыгать.

– Женевьев, я уже все решила…

– Ну ты-то самая умная, конечно, – заворчала тетка. – А я за тебя каждый день переживаю: а вернется ли она сегодня? А не случится ли с ней что-нибудь? Сердце у меня за тебя болит, а ты не понимаешь.

– Тетя, не волнуйся, со мной все будет в порядке, – дежурно ответила Жюли. Она уже влезла в ночную рубашку – длинную, почти до самого пола, тяжелую и теплую, – и забралась с ногами на кровать, которая скрипела от каждого движения. Теперь она не видела теткиного лица, но, к несчастью, слышала каждое ее слово.

– Ты вот помнишь свою кузину Паулин? Хочешь ее историю повторить?

Имя кузины Паулин стало в семье нарицательным: иногда его произносили шепотом, иногда им грозили, иногда ругались, когда хотели найти более мягкий эвфемизм слову «потаскуха». Она приехала в Париж сразу после войны, сбежав от строгих родителей из Бургундии. Паулин бежала не одна – как и любая девушка семнадцати лет, она слушалась своего сердца и верила в любовь. Любовь объявилась случайно в виде безработного парня на пять лет старше Паулин, который предложил ей попытать счастья в столице. Они жили в маленькой комнате с еще несколькими молодыми людьми, чьих имен она не успела запомнить, и хоть Паулин все еще верила в любовь, она стала занимать ее мысли все меньше – в основном ей хотелось есть и не мерзнуть в постоянно продуваемой ветрами мансарде. Ее парень придумал отличный способ подзаработать немного денег, и, как бы эта идея ни претила Паулин, ей пришлось послушаться и лечь в постель с тем, кого он ей привел. И на следующий день. И через неделю. И снова, и снова, и снова… Что было потом, неизвестно. Вроде бы кто-то однажды видел Паулин стоящей на улице возле одного из борделей на площади Пигаль. Или же слышал о том, что кому-то рассказали, что Паулин… Впрочем, это неважно. В семье предпочитали не говорить о ней, словно забыв о ее существовании. К счастью, у ее родителей оставалось еще четверо детей, и исчезновение ленивой и ветреной дочери они восприняли чуть ли не с радостью. Иногда Жюли представляла себе свою кузину как старуху с черными пеньками зубов во рту и язвами на лице, хоть и понимала, что Паулин сейчас должна быть ненамного ее старше. Но чаще эта диккенсовская мораль действовала ей на нервы, и из чувства противоречия Жюли воображала себе, что Паулин вышла замуж за богатого и красивого мужчину, который увез ее в свой особняк на Елисейских Полях; что ее одевают в шелка, а каждое утро на завтрак подают клубнику с шампанским.

– Нет, тетя, не хочу. И не повторю. Уже поздно, может быть, мы наконец ляжем спать?

Жюли раздраженно дернула за шнурок, чтобы погасить торшер. В тишине, забравшись под одеяло и закрыв глаза, она еще долго слушала, как Женевьев ворочается и кряхтит в своей кровати. Наконец она угомонилась, и по комнате разнесся мерный храп. Жюли тихо встала и, стараясь не шуметь, босиком прошлепала на кухню. Не включая света, она приоткрыла окно, и в душную теткину квартиру ворвалась сентябрьская прохлада. Был уже второй час ночи, даже шумная Лафайет под окнами в это время замолкла, и девушка, опершись о подоконник, еще долго всматривалась в ночную темноту, пока совсем не продрогла, а глаза не стали закрываться сами собой.

* * *

Смех проститутки продолжал звенеть в ушах. Какой бы крохотной ни была ее роль, но уже покинув комнату для репетиций, Жюли не могла отделаться от смутного ощущения, что какая-то часть ее осталась там, в послевоенном Берлине. Она видела обшарпанные стены кабака, мужчин, бросавших на нее пренебрежительные и сальные взгляды, какими только и следует смотреть на падшую женщину, чувствовала под ногами уличную грязь и слышала вопли нетрезвых бунтарей в газетном квартале. Ее тело еще хранило память о развязных жестах и походке, а на языке вертелись обрывки текста «Барабанов в ночи».

Молодой режиссер Буше, совсем непохожий на серьезного и грозного мсье Дежардена (разве что с таким же блеском одержимости в глазах), каждый раз едва ли не сам играл на сцене вместе с каждым актером. После репетиции Жюли никак не могла смириться с мыслью, что резкие слова, которые она только что роняла на сцене, принадлежат не ей, а вложены в ее уста – и в уста героини – автором пьесы, каким-то совсем молодым, никому не известным немцем.

Он как труп – уже ничего не понимает. Он пережил сам себя.[4]

Главного героя, который возвращается из плена с обожженным, изуродованным лицом, исполнял сам Этьен Летурнье. Для Жюли оставалось загадкой, почему ведущий актер взялся участвовать в таком камерном и довольно странном спектакле, который игрался на малой сцене и едва ли приносил театру большой доход и популярность. Она уже знала, что все в театре считали постановку слишком тяжелой и удивлялись, что ее вообще включили в репертуар. Но куда больше Жюли будоражило предвкушение предстоящих репетиций вместе с Этьеном. Сегодня прогнали едва ли половину сцен, но пока без главного героя, тот был занят в более важном спектакле.

Роль Жюли была незначительна, но она гордилась хотя бы и такой – первой настоящей ролью в этом театре, – и ощущала себя мелким винтиком огромной машины. Странным образом это перекликалось с чувствами ее героини, битой жизнью и войной проституткой Августой. Впрочем, все они были только винтиками – и две проститутки, и официант из бара, и освобожденный пленный, и не дождавшаяся его возлюбленная… Все они были ничтожны, все опасно балансировали на краю пропасти, которая каждый миг грозила их поглотить. Всюду царила разруха, и даже воздух пропах опасностью и дымом. Жюли поймала себя на том, что снова и снова повторяет фразу из последнего акта, которая заворожила ее своим непривычным, резким ритмом.

Метро сегодня не пойдет, и трамвай не пойдет, и никакой транспорт не пойдет с утра до вечера. Сегодня везде тишина, на всех путях сегодня стоят поезда, и мы можем вволю погулять, до самого вечера, моя дорогая.

Она говорила, не понижая тона, но узкое темное пространство за сценой, где пролегал ее путь, превращал голос в едва слышный шепот из-за тяжелой глухой ткани задника. По ту сторону шла репетиция, однако сюда чудом не долетало почти ни звука, и даже ее шаги не были слышны.

В гримерной, залитой мягким желтым светом, было куда привычнее. Там почти никого не оказалось, лишь Николь пришивала тесьму к корсажу, притулившись в своем излюбленном углу и подобрав под себя ноги. Жюли наспех переоделась, но решила привести себя в порядок позже. Ей не терпелось хотя бы одним глазком взглянуть на репетицию нашумевшего спектакля «Цезарь и Клеопатра", пока он не закрылся.


Шла последняя сцена. Подмостки буквально ломились от многочисленных статистов, изображающих римскую толпу: городских бедняков и купцов, женщин в ярких одеяниях, стражников, окруживших гордого Цезаря. Но среди этой пестроты взгляд, как магнитом, притягивала тонкая фигура женщины в черном платье; единственным украшением ей служил большой золотой медальон на груди.

А о Клеопатре не вспомнят при расставании?[5] – произнесла Мадлен. Фраза зависла в воздухе и задрожала натянутой нитью. Александрийская толпа внимала своей царице – такой юной, гордой, но пугающе порывистой в своем негодовании.

Руфий полушутливо разъяснил Цезарю, почему убил верную служанку египетской царицы. Чтобы взглянуть на Клеопатру, император обернулся к залу чеканным, испещренным морщинами профилем – в его глазах была и непреклонность, и нежность, и искра смеха, который он едва сдерживал.

Он пролил кровь слуги моей Фтататиты. Да падет ее кровь на голову твою, Цезарь, если ты оставишь это безнаказанным. – Слова Клеопатры исполнились горечи, но манера держаться с подлинным достоинством не оставляла ее.

Пусть она падет на мою голову. Ибо ты поступил правильно, Руфий. – Цезарь казался спокойным и хладнокровным, каким может быть только умудренный годами правитель. Невозможно было поверить, что загримированный Этьен в два раза моложе своего персонажа. – Если бы ты облекся в мантию судьи и со всякими гнусными церемониями, взывая к богам, отдал бы эту женщину в руки наемного палача, чтобы тот казнил ее на глазах народа во имя справедливости, я бы теперь не мог без содрогания коснуться твоей руки. Но ты поступил естественно, ты просто заколол ее; и это не внушает мне отвращения.

Нет? Ну разумеется, ведь это римлянин убил египтянку. Весь мир узнает теперь, как несправедлив и порочен Цезарь.

От голоса царицы все съежились, и лишь Цезарь остался поразительно невозмутимым. Несколько долгих секунд протянулись в гробовой тишине, не заполненной аплодисментами, – зрителей в зале не было.

– Хорошо, хорошо, – наконец донесся голос Дежардена. Он вскочил на сцену прямо из зала, и это послужило сигналом – рисунок, образованный на сцене, распался. Воины, служанки и полководцы превратились в актеров. Они похлопывали друг друга по плечам и спинам, улыбались и обменивались репликами относительно прогона. Большинство направились за кулисы, и театральные коридоры запестрели яркими экзотическими платьями женщин и доспехами римских солдат.

Но две фигуры – высокая мужская и хрупкая женская – остались стоять напротив оживленно жестикулирующего режиссера. Этьен непринужденно улыбался под слоем грима, в мгновение ока перестав быть стариком.

Мадлен опустила голову, рассматривая что-то у себя под ногами. Она покусывала губы и безотчетно разглаживала пальцами гладкий шелк узкого платья.

– …Ярость буквально разрывает ее, – увлеченно говорил Жером Дежарден, размахивая перед лицом растопыренными узловатыми пальцами. – Она ведь еще очень юна и дика, хотя и старается казаться умудренной царицей. Я считаю, ярость тут лишней быть просто не может.

Мадлен медленно подняла голову.

– Но все же Клеопатра повзрослела, – задумчиво ответила она. – Царица в ярости, но уже научилась сдерживать ее. Это не значит, что она ее не испытывает, – добавила Мадлен, спокойно глядя на режиссера своими дымчатыми глазами. – Но вполне способна сдержаться, ведь ее утешает мысль о мести.

– Да-да, месть… – Дежарден положил руку на плечо стоящего возле него Летурнье. Тот с легкой улыбкой на устах бросал взгляды то на актрису, то на режиссера. – Это эффектно, не спорю, но ведь раньше мы создавали напряжение в последней сцене именно за счет неудержимости Клеопатры, сметающей все на своем пути. – Он взмахнул рукой, демонстрируя эту неудержимость. Потом нахмурился и потер подбородок, глядя на Мадлен и мысленно взвешивая ее слова.

Вместо ответа Мадлен сделала несколько шагов назад, и ее кошачьи глаза остановились на Этьене.

Он пролил кровь слуги моей Фтататиты,почти шепотом произнесла она. Дежарден кивнул.Да падет ее кровь на голову твою, Цезарь, если ты оставишь это безнаказанным.

Пусть она падет на мою голову. – Актер подхватил свою реплику, не моргнув глазом. Пока он говорил, выражение лица Клеопатры изменилось: она хищно подобралась, крылья носа затрепетали, а глаза потемнели.

Нет? Ну разумеется, ведь это римлянин убил египтянку. Весь мир узнает теперь, как несправедлив и порочен Цезарь.

Слова стекали с ее губ подобно яду – излюбленному оружию царицы. В звенящей тишине она еще несколько мгновений не отрывала от него гипнотического взгляда, обещая месть.

– Игра на контрастах всегда была вашей сильной стороной, – негромко, но веско произнес мягкий баритон, и в круг света шагнул высокий худощавый мужчина.

Этьен вздрогнул, а потом почтительно склонил голову в знак приветствия. Режиссер резко обернулся и тоже кивнул. Тонкие черты лица человека, так незаметно появившегося на сцене, говорили о благородном происхождении, а глубоко посаженные глаза – то ли карие, то ли зеленые – следили за каждым проницательно и немного насмешливо. Шейный платок цвета красного вина оттенял оливковую кожу и элегантную седину на висках директора.

– Жером, ты под впечатлением, не спорь! – Тиссеран усмехнулся, легко взмахнув тростью, от чего его слова обрели несколько легкомысленную окраску. – Мадлен – наша истинная Клеопатра. – Он галантно взял руку актрисы и коснулся губами ее пальцев. Та слегка склонила голову к плечу, не глядя на Тиссерана, но едва заметно улыбнувшись.

Дежарден вскинул обе руки вверх.

– Мсье Тиссеран, вы видите меня насквозь, – он скосил глаза на Мадлен. – Не в моих правилах расхваливать актеров, но мадам Ланжерар может поразить в самое сердце.

Губы актрисы тронула почти незаметная улыбка, однако она ничего не сказала.

– Тогда дайте же им обоим отдохнуть перед завтрашним закрытием, – повесив трость на сгиб локтя, директор легко сжал одной рукой плечо Летурнье, а другой похлопал по спине режиссера. – Знаете, когда я наблюдал за вами в последней сцене, мне вдруг пришло в голову, что вкрадчивый шепот может сказать куда больше, чем самый отчаянный крик. Особенно с вашими дивными интонациями. Как приятно, что и вам показалось так же. Уж не читаете ли вы мои мысли, Мадлен? – Он говорил не повышая голоса, но остальные разом замолкли и вслушивались в его слова, веско падающие в наступившей тишине.

– Едва ли… Но отчего-то мне подумалось то же, – Мадлен внимательно, почти испытующе, посмотрела на мсье Тиссерана. Тот ответил ей немигающим взглядом разноцветных глаз (левый – зеленый, правый – карий). Редко кому удавалось это рассмотреть: как правило, все отводили взор, когда господин директор глядел так пристально.

– Я украду у вас мадам Ланжерар, – он повернулся к Жерому и Этьену. – Совсем ненадолго. – Он предложил актрисе руку, и та положила пальцы на сгиб его локтя.

Они удалились, и Дежарден проводил их рассеянным взглядом. Никто не обратил внимания, что от противоположной стены отделилась сгорбленная фигурка в темно-синем изношенном платье и шаркающей походкой проследовала за директором и актрисой.

* * *

Последний мазок кисти, чтобы оживить дворец Клеопатры, – и облупившаяся прошлогодняя позолота вновь сияет под стать глазам египетской царицы. Картонный фон взмывает вверх, декорации сменяются одна другой, прячутся в боковом кармане, тасуются, как карты в колоде. Какая выпадет сегодня?

Жизнь на сцене за плотно сдвинутым занавесом кипит, люди, словно муравьи, снуют туда-сюда, торопятся, что-то кричат. Вот реквизитор пристально осматривает подновленные декорации, хмурит брови, замечая, что одна из пальм покосилась, но рабочий отодвигает ее на арьерсцену, куда не падает свет софитов, и он дает отмашку: готово! Осветитель примеряется к сцене, пристально изучает расстановку света в своем плане, поправляет рампу, вспоминает, что еще в прошлом мае было решено сместить один из прожекторов в конце четвертого действия, и красный луч теперь падает на мертвую Фтататиту. Рабочие перетаскивают из бутафорской тяжелую мебель поближе к кулисам, чтобы потом быстро сменить тронный зал на покои Клеопатры.

Сцена – маленькая часть той громадной машины под названием театр, что бесперебойно работает, прерываясь лишь на редкие часы сна. Но сейчас театр гудит, люди суетятся и бегают, чтобы на свет появилось детище – спектакль. Множество народу трудится над тем, чтобы зрители увидели еще одно чудо. В едином порыве взметается вверх игла швеи и молоток плотника, точно привязанные к невидимым ниточкам, – они дергаются без устали, как заведенные ключом куклы. Никто не может в полной мере представить, как работает этот гигантский механизм и чьей рукой он был запущен, кто дает ему силы, дует на шестеренки, чтобы те вращались, выводит актеров на сцену, вкладывает в их уста слова, а в игру – душу. Все идет само собой, как и должно быть.

Все предопределено заранее, с самого начала, с первого шага через порог театра и до последнего вздоха в нем. Актеры – лишь фигуры на шахматной доске, которыми правит рок театра. Они не простые пешки – нет, их ходы интереснее и замысловатее, и если некоторых жестокая игра сметает с доски, то другим суждено дойти до победного конца с гордо поднятой головой. Эти фигуры ценятся особо, их связывают с театром крепкие узы настоящей любви и разрушающей, сжигающей страсти, которой полны их души. Он заставляет их играть, как никогда прежде, пробуждает самые глубокие и потаенные чувства, выливающиеся на сцену в порыве экстатической одержимости. В тишине гримерной, отраженные от пустых сцен, их немые молитвы достигают самого сердца театра.


Я знаю, ты слышишь меня. Ты ведь никогда меня не оставишь? Не отпускай меня, возьми за руку и веди вперед, я так нуждаюсь в тебе! Освети мой путь, дай мне сил справиться… Ты веришь в меня и поверил еще тогда, когда остальные отвернулись. Здесь и сейчас я все сделаю для тебя. Я принадлежу тебе…


Нестройный гул голосов наполняет театр от подвалов до верхних галерей. Каждый из них будет услышан, желают их обладатели того или нет. Здесь нет тайн и секретов, как нет их и у шахматных фигур, – гроссмейстер знает любой изгиб, любую шероховатость каждой. Одна из них запуталась, потерялась, она больше не знает, что делает на доске, ей хочется бежать, но она только больше запутывается в связывающих ее нитках, как попавшая в паутину муха. Последний рывок – и будет решено, спасется она или погибнет во всепоглощающем театральном механизме. Одинокая фигура бредет по отвесному карнизу над сценой, кажущейся неправдоподобно маленькой с такой высоты. Она потерялась, заплутала и вот-вот оступится, запутается в своих нитях.

Отпусти меня, пожалуйста, отпусти! – слышны ее мольбы, но она знает лучше других, что отсюда не выбраться. На этот раз дернулась правильная ниточка, поставила ее на ноги, вернула в игру. Она свободна, но знает, что это лишь на время. Может быть, в следующий раз нить оборвется, и она полетит вниз.

Но вот шестеренки закрутились вновь, на верхних галереях зашуршали тросы, декорации ожили, фигуры на шахматной доске замерли в ожидании, когда властная рука поведет их в бой. Еще секунда и оркестр грянет вступительную мелодию, а робкий луч бледного софита коснется края сцены.

И занавес расступится.

* * *

Когда занавес опустился, в зале повисла гробовая тишина. Воздух застыл, как перед грозой, а потом взорвался громом аплодисментов, от которых звенело в ушах и раскачивались хрустальные подвески на люстре. В едином порыве поднялся партер, шурша шелком платьев, за ним подтянулись ложи и балкон, и крики «браво!» с задних рядов тонули в этом шуме.

– Элен, Элен, вы только посмотрите! – кричала одна дама средних лет другой, наклонившись к самому ее уху. – Ну разве тут можно узнать Летурнье?

– Воистину, моя дорогая Ольга, он на себя не похож! Можете ли вы поверить, что на самом деле он намного моложе? А как убедителен в роли Цезаря!..

Обе женщины оживленно жестикулировали и говорили на смеси русского и французского, едва ли понятной посторонним. Впрочем, посторонних в их ложе и не было. Та, что именовала себя Ольгой Долгоруковой, графиней, бежавшей из Петрограда в восемнадцатом году, поднесла к глазам театральный бинокль на длинной ручке и не отводила взгляда от Этьена Летурнье, пока занавес окончательно не скрыл его от зала.

– Ах! – вздохнула она. Ее пышная грудь поднималась и опускалась от тяжелого дыхания, и красное, расшитое стеклярусом платье колыхалось при каждом вздохе.

– Знаете, в Петрограде я намного реже бывала в театре, все же в Париже совершенно особенная атмосфера, – призналась Элен, крупная женщина неопределенного возраста с короткими напомаженными волосами, уложенными волной. – Такая свобода, такое новаторство!

– Вы ведь знаете, что я знакома с мсье Мишо?

Ольга поправляла меховую накидку и не торопилась покидать ложи. Покончив с ней, она достала помаду под цвет платья и принялась подкрашивать губы, пока они не приняли цвет наливного яблока.

– Мсье Мишо? – равнодушно переспросила Элен и одним движением обернула боа вокруг шеи. Даже если она понятия не имела, кто этот достойный господин, то не хотела показывать этого своей приятельнице.

– Конечно. Он работает в финансовой дирекции и очень рад иметь в друзьях представителей русской аристократии. Он сегодня пригласил меня на фуршет по случаю закрытия «Цезаря и Клеопатры»… Но я еще раздумываю, стоит ли идти. Я так устала!

– Но ведь он, должно быть, ждет вас и хочет увидеть. Вы должны туда отправиться! – настаивала Элен, чьи глаза горели под стать камням в ее серьгах. – А вдруг с вами захочет познакомиться кто-нибудь еще? Мсье Летурнье, например?

– Вы правы, Элен, мне не следует пренебрегать своими обязанностями. Знали бы вы, как это утомительно – вращаться в свете!

– Конечно же, я знаю, – закатила глаза Элен, которую последние пять лет называли Еленой Румянцевой. Она, конечно же, тоже была графиней и тоже спасалась от революции. – Как тогда, в Петрограде! Помните ли вы?..

Дамы неспешно собрали свои вещи, спрятали бинокли и, вооружившись веерами, как воины вооружаются щитами и пиками, вышли в фойе.


Яркий свет электрических ламп отражался в зеркалах и заливал зал, полный гостей. Большинство зрителей уже давно покинули театр, но среди оставшихся можно было встретить таких людей, как мсье Клементель, министр финансов, или мсье Робино, управляющий Банком Франции и главный покровитель Театра Семи Муз. Сюда явились все меценаты и ценители искусства, выказывавшие театру свое расположение. Театр же, в свою очередь, отблагодарил их не только ошеломляющим закрытием «Цезаря и Клеопатры», которое превзошло даже премьеру, но и роскошным фуршетом, устроенным в фойе на втором этаже. Вдоль зеркальных стен были расставлены длинные столы с закусками, фруктами и канапе; скульптуры из цветного льда и гирлянды цветов украшали зал, а шампанское от «Лоран-Перье» и «Госсе» текло рекой. Молодые официанты едва успевали лавировать между неторопливо перемещающимися парами и группками, разнося подносы с напитками. Бокалы исчезали мгновенно, гости веселели, и их смех звучал все громче.

Графиня Ольга подхватила фужер с розовым шампанским, залпом осушила его и вернула на поднос, пока официант еще не успел убежать.

– А вон и мсье Мишо! – громогласно воскликнула она, заприметив невысокую и немного сутулую фигуру секретаря.

Он выделялся среди собравшихся кислым выражением лица и попеременно бросал взгляд то на часы на стене, то на дверь директорского кабинета в глубине зала. Только когда мадам Долгорукова подергала его за рукав пиджака, он вздрогнул, обернулся и близоруко прищурился.

– Простите, мадам…

– Графиня Долгорукова, – обиженно произнесла высокая полная дама в жемчугах и со ртом таким алым, точно он кровоточил. – А это моя подруга, графиня Румянцева…

– Ах, я польщен, весьма польщен. – Он поспешно коснулся беленых ручек дам губами и вновь заозирался. – Прошу меня простить, что мне придется так спешно вас покинуть!

– Но разве вы не представите нас мсье Летурнье? – сурово осведомилась графиня Ольга, которая все еще придерживала край его пиджака.

– Да, обязательно! Непременно! Едва только он придет…

Пьер Мишо поправил съехавшие с переносицы очки и проворно высвободился из цепких рук графини. Он поискал взглядом финансового руководителя, Жана-Луи Мореля, и нашел его в самом углу зала беседующим с мсье Клементелем. Подле финансового управляющего скучала красавица-блондинка с зеленым пером в волосах и бокалом шардоне в руке. Она казалась дочкой полного лысеющего управляющего, но ведь дочек так не обнимают и так по-хозяйски не прижимают к себе. Пьер всегда завидовал своему начальнику, который примерно раз в год обзаводился новой девушкой – актрисой или танцовщицей, – всегда высокой, под стать ему, но несравненно более худой. Обычно это были блондинки (они приходились особенно по вкусу мсье Морелю), непременно стройные, но с мягкими округлыми формами. Жена мсье Мореля, почти не появляющаяся в театре, была маленькой темноволосой бретонкой с мелкими чертами лица, уже наполовину поседевшая. Ее фотография стояла на столе финансового управляющего рядом с фотографиями их детей, что не мешало ему регулярно запираться в кабинете с очередной красавицей-актрисой, велев Пьеру не беспокоить их в ближайшие полчаса.

Сейчас же он был увлечен разговором с министром, а его новая пассия Марианна ван дер Меер пила дорогое вино и со скучающим выражением лица ощипывала виноград, отрывая по ягодке от большой грозди и отправляя их одну за другой в рот. Она обвела зал томным взглядом из-под густо накрашенных ресниц и прильнула к Морелю, шепча ему на ухо что-то, от чего тот быстро улыбнулся и продолжил серьезный разговор.

– Кхе, кхм… – Пьер крайне не хотел прерывать диалог своего босса с самим министром и знал, что мсье Морель едва ли одобрит, если секретарь влезет в их беседу.

Тот раздраженно оглянулся и бросил:

– Что такое?

– Мсье Морель, с вами очень настойчиво желает поговорить один человек…

– Ты не видишь, что я занят?

– Это мсье Кер, и он…

Морель нахмурился и кашлянул, прочищая горло.

– Проводи его в мой кабинет, – приказал он Пьеру, – и скажи, что я скоро буду.

Министр приподнял бровь:

– Настолько важное дело?

– Это касается… нового сезона. – На красном лице Мореля выступили капельки пота. – Я буду рад, если моя прекрасная спутница сможет сегодня вечером составить вам компанию и как следует вас развлечет.

Клементель усмехнулся в густые черные усы и оглядел Марианну:

– По крайней мере выглядит она куда лучше вас. Где же вы откопали такую красотку?

– В Брюсселе.

– Но не смогли удержаться и пригласили в Париж? Что ж, понимаю – зачем оставлять такое сокровище в холодной северной стране, если его можно согреть здесь.

– Она прекрасная актриса, – тонко улыбнулся Морель. – А теперь позвольте мне откланяться, – он и впрямь слегка поклонился министру, чмокнул Марианну в губы и шепнул: – Не дай ему заскучать!

– Ах, мсье Клементель, теперь я за вас отвечаю! – хохотнула та и подняла свой бокал.

В тот вечер ждали исполнителей главных ролей, но ни Цезарь, ни Клеопатра не спешили появляться перед поклонниками. Музыканты из оркестра, вместо того чтобы, как обычно, первыми бежать домой, играли незатейливую музыку для развлечения собравшихся гостей.

– А это кто? – спросила Жюли и кивнула в сторону.

Шампанское слегка раскрепостило ее и придало уверенности, хотя еще десять минут назад она не отлипала от стены и боялась поднять взгляд на окружающих. Имена многих из них она встречала в газетах и теперь не могла поверить, что оказалась в их среде. На банкет было разрешено прийти всем, даже не занятым в спектакле, но Дежарден велел им «не наглеть и не путаться под ногами», и его слова молодая актриса восприняла буквально. Сесиль, смеясь, схватила ее за руку и потащила знакомиться, и вскоре от водоворота имен и лиц, а также пузырьков игристого вина у Жюли закружилась голова.

– Это же наша Аделин, – удивилась ее невежеству рыжая девушка, облизывая пальцы. Она налетела на стол с десертами, подобно стае саранчи после Великого поста, и теперь целенаправленно сметала эклеры, профитроли и трюфели. – Ммм, как же вкусно, попробуй!

Жюли покачала головой – кусок не лез ей в горло.

– Так вот, Аделин Баррон, – продолжила Сесиль. – Она начинала с самых простых ролей, прямо как мы, а два сезона назад вышла на главные роли, представляешь? Играла Люсиль в «Мещанине во дворянстве» и Гермию в «Сне в летнюю ночь». Наверняка и в новой премьере у нее будет одна из главных ролей!

Молодая девушка – на вид ей едва ли можно было дать больше двадцати пяти – стояла в центре зала в окружении нескольких мужчин, с вежливой улыбкой что-то им рассказывая. Она была одета довольно просто – розовое платье почти до щиколотки с золотистым поясом чуть ниже талии, розовая же лента сдерживает уложенные в незатейливый пучок каштановые волосы, – однако привлекала к себе внимание. Правильные черты лица, распахнутые голубые глаза и губы сердечком делали ее похожей на всех юных, целомудренных героинь пьес разом и каждую в отдельности. Аделин слегка улыбалась и опускала пышные ресницы, когда кто-то из ее собеседников отпускал шутку, но уже через мгновение лицо ее становилось серьезным.

– А это журналисты, – пояснила Сесиль, прожевав очередной эклер. – Тот в очках – из «Ле Монд», другого, повыше, я не помню, а этот, в желтом пиджаке, – фотограф из «Ля ви паризьен».

Вскоре журналисты откланялись, и Жюли заметила, что один из них, смешной лысоватый мужчина в пиджаке канареечного цвета, расставляет треногу для фотокамеры, а остальные гости постепенно перемещаются к дверям, ведущим из служебных помещений. Все ждали появления виновников торжества.

– Эй, Жиль, сфотографируй нас! – вдруг крикнула ему Сесиль и притянула к себе Жюли, приобняв ее за талию. От неожиданности та зажмурилась, когда яркая вспышка выстрелила ей прямо в глаза, а Сесиль счастливо захлопала в ладоши и послала фотографу воздушный поцелуй. – Вот увидишь, нашу фотографию разместят в газете! – шепнула она.

Но никому уже не было дела до двух актрисок, кокетничающих в углу огромного фойе. Жиль вместе с неповоротливой камерой развернулся к двери, когда на пороге появился Жером Дежарден. В отличие от собравшихся, он был одет весьма просто, будто вышел с утра выпить кофе в ближайшем кафе, а небрежно повязанный шейный платок ярко-оранжевого цвета и взлохмаченные светлые волосы не придавали его персоне респектабельности, однако все знали, кто перед ними. Он пожал руки нескольким людям впереди – просто по-приятельски, хотя среди них был и первый секретарь министерства культуры Франции, и генерал Вейган, и мсье Робино, и другие не менее значительные господа. Он перекинулся с ними несколькими вежливыми фразами, поцеловал руки их дамам и помахал кому-то вдали. Жюли еще не видела режиссера в таком хорошем настроении: на репетициях он обыкновенно кричал, сердился или сурово молчал, лишь изредка одобрительно кивая, сейчас же улыбался и охотно беседовал с журналистами.

– Прекрасный спектакль! Как жаль, что мы видели его в последний раз, – произнесла какая-то увешенная бриллиантами дама.

– Я надеюсь, что этот последний раз вас не разочаровал, мадам, – учтиво ответил режиссер, на что та лишь рассмеялась.

– Он был лучше всех предыдущих!

– Но когда же мы увидим мадемуазель Ланжерар и мсье Летурнье? – поинтересовался журналист.

Дежарден пожал плечами, неторопливо раскуривая сигарету.

– Когда я в последний раз видел мадемуазель Ланжерар, она вынимала шпильки из волос. Думаю, через пару минут она с этим справится.

Журналисты взяли режиссера в плотное кольцо, не переставая задавать вопросы:

– Что вы считаете самым важным в вашей постановке этой пьесы?

– Какой смысл вы вкладываете?..

– Как вы пришли к решению взять мсье Летурнье на роль Цезаря – ведь это возрастная роль?

– А почему?..

Гул голосов заглушал голос режиссера. Журналисты строчили в своих блокнотах, записывая его ответы. Наконец Дежарден облегченно вздохнул и широким жестом указал на двери:

– А вот и наши император с императрицей!

Жюли невольно подалась вперед, пытаясь рассмотреть вошедших. Мадлен Ланжерар появилась под руку с Этьеном Летурнье, и сейчас они совершенно не напоминали тех античных героев, что еще недавно жили на сцене. Смыв грим, Этьен вновь стал прекрасным юношей без возраста, в которого влюблялись все парижские и провинциальные дамы. Седина исчезла из его волос, на гладко выбритом лице не было ни одной морщины. Он был одет в светлый льняной костюм и светло-голубой галстук и выглядел так, точно сошел со страниц журнала мод. Этьен придержал дверь перед своей спутницей и учтиво поцеловал ей руку.

– Клеопатра, – объявил он нарочито торжественно, и зал зааплодировал.

Мадлен была похожа на вытесанную из мрамора статую – холодными мраморными глазами она обвела присутствующих, холодным мраморным ртом улыбнулась и растопила их сердца. Ее макияж был выполнен в египетском стиле, с отсылкой к ее роли (глаза густо подведены черным, а короткие черные волосы украшены золотой диадемой). Ее наряд можно было назвать блеклым на фоне павлиньих платьев присутствующих дам, однако он оттенял ее восковую кожу и сидел так, точно вся парижская мода была создана специально для тонкой фигуры мадемуазель Ланжерар.

Вспышки фотокамер на несколько мгновений ослепили всех в зале, но актеры привычно позировали, чтобы на следующий день их фотографии разместили все газеты, пишущие о культурном Париже. Вопросы сыпались на них градом. Этьен шутил и улыбался журналистам, Мадлен же смотрела словно сквозь них с заученной вежливой улыбкой.

– Клеопатра молода, совсем еще девочка, – говорила Мадлен, которая была старше своей героини на добрые двадцать лет. – По крайней мере вначале. Для меня эта пьеса о ее росте, ее становлении. Мы знаем, что было дальше, недаром пьеса заканчивается тем, что в Египет едет Марк Антоний. Эта же история о том, как Клеопатра стала тем, кем стала. Самой известной из женщин.

– А как же любовь?

– Любовь? – Актриса изогнула бровь. – К Цезарю? Что ж, она… уважает его. И ценит. Восхищается, боготворит и боится. Это куда более интересный букет, чем любовь. Не забывайте про Марка Антония. Вот кто скоро появится на горизонте и захватит ее сердце.

На остальные вопросы она отвечала довольно коротко, порой односложно, и журналисты в скором времени отстали от нее. Мадлен будто этого и ждала, чтобы исчезнуть и раствориться в толпе. Пройдя по залу, она здоровалась со знакомыми, позволяя им целовать руку и восхищаться собой. От одного господина она приняла бокал, от другого – комплимент, третьего наградила взглядом, а затем исчезла. Она была актрисой и могла сыграть все что угодно, включая даже незаметную тень самой себя. Хотя Мадлен и стояла в самом центре толпы, задумчиво куря сигарету в длинном мундштуке из красного дерева, людской поток оплывал ее, как остров или айсберг. Ее взгляд скользил поверх их голов, ни на чем подолгу не останавливаясь.

Жюли не могла отвести взгляд от Мадлен, но боялась подойти или даже привлечь к себе внимание. Она обернулась к Сесиль, чтобы задать очередной вопрос по поводу актрисы (до этого она несколько раз спрашивала, не замужем ли она и нет ли у нее сердечного друга, на что подруга лишь рассмеялась), но увидела рядом с собой пустоту. Рыжие кудри Сесиль ярко пламенели в другом конце зала, где она и другие едва знакомые Жюли девушки окружили Этьена. Одна из них – ее звали то ли Луизой, то ли Элизой – положила голову ему на плечо, а он по-хозяйски прижимал ее к себе. Жюли хотелось бы посмеяться над этим цветником, но вместо этого она странным образом пожелала оказаться вместе с ними, послушать, что говорит Этьен, над чем все они так заливисто хохочут, почувствовать аромат его одеколона и даже, может быть, чтобы он приобнял ее так же, как эту Луизу. Или Элизу.

Но вместо этого она съела пирожное.

– Мсье Тиссеран, в который раз я прихожу в ваш театр, но вы не устаете меня поражать, – раздалось неподалеку, и Жюли вздрогнула.

Подле нее, у стойки с цветным льдом, первый секретарь министерства культуры беседовал с руководителем театра. Появления мсье Тиссерана никто не заметил – он обладал редкой способностью не привлекать к себе внимания, когда сам того не хотел. Гости были уже настолько увлечены беседой, музыкой, шампанским и актрисами, что попросту не обратили на него внимания. Он же словно того и добивался и вместо всеобщего интереса довольствовался беседой с нужными ему людьми.

– Значит, я справляюсь со своей задачей. – Разноцветные глаза мсье Тиссерана лукаво блеснули, однако лицо оставалось совершенно спокойным. – В Париже немало театров, но мне приятно, когда люди приходят именно сюда.

– Вы сделали этот театр совершенно особенным. Иногда мне кажется, что вы предвосхищаете развитие театральной культуры на несколько лет. Может быть, вы волшебник? Нашему министерству такие люди необходимы, иначе мы погрязнем в прошлом.

– Увы, нет, – развел руками директор. – Но мне повезло с моими актерами. Считайте, что у меня дар отыскивать настоящие сокровища, – и Тиссеран бросил короткий взгляд на Мадлен.

После разговора с секретарем он исчез так же незаметно, как и появился. Оглядывая зал, Жюли замечала его еще с несколькими столь же почтенными господами, с которыми он обменялся парой реплик. Однако большинство из них пришли не для того, чтобы выбрать себе хорошенькую статистку на ночь или попробовать дорогого вина, – они хотели видеть мсье Тиссерана, известного всему Парижу, но почти неуловимого. Он редко появлялся на официальных мероприятиях, лишь раз в сессию выступал в министерстве культуры, отклонял все приглашения и крайне редко соглашался на интервью. За пределами Театра Семи Муз его практически не видели и оттого надеялись застать в родных стенах.

Но и сегодня он не остался среди гостей надолго: Жюли увидела его у самой двери, ведущей за кулисы. Тиссеран совсем тихо говорил что-то Мадлен, а она кивала в такт его словам. Он помог мадемуазель Ланжерар накинуть на плечи ее легкий плащ, поцеловал руку и на прощание поправил диадему – как художник завершает последние штрихи в своей картине. Сначала ушла актриса, незаметно проскользнув в дверь. Тиссеран оглядел собравшихся внимательным взглядом и исчез, растворившись среди толпы.


– Жюли! – услышала она над ухом, уже начав клевать носом прямо на софе в фойе. Вечер выдался тяжелым, и голова больше не вмещала впечатлений, цветным водоворотом проносившихся перед глазами. Девушке захотелось скинуть туфельки и забраться с ногами на мягкое сиденье, а голову положить на высокий подлокотник.

Она открыла глаза и увидела, что музыканты уже разошлись (наконец-то – бедняги отработали сегодня две смены!), как и многие гости. Юноши-официанты, до этого разносившие напитки, теперь убирали со столов остатки еды и пустые бокалы, какая-то дама поправляла чулки прямо у зеркала посреди зала, а секретарь министерства культуры, совсем еще недавно беседовавший с мсье Тиссераном, направлялся к лестнице сразу с двумя девушками.

– Сколько же сейчас времени?! – воскликнула Жюли.

– Мало, – бросила Сесиль. Она уже надела пальто и шляпку и теперь подкрашивала губы. Рядом с ней толкались Николь и разрумянившаяся Дениз. Они перешептывались о чем-то с радостным возбуждением в глазах и давились смехом на каждом слове. – Ты идешь с нами, – решительно заявила Сесиль, и вместе с Дениз они стащили Жюли с насиженного места, на ходу одергивая ее платье и поправляя волосы.

– Куда это?

– Настоящее веселье только начинается! Или ты думаешь, что этот скучный банкет был главным событием сегодняшнего вечера?

Они вновь засмеялись журчащим смехом и, поторапливая друг друга, поспешили вниз по лестнице к выходу из театра.


Отражения уличных фонарей блестели на мокрой от дождя мостовой и нечеткими пятнами расплывались под ногами. Несмотря на поздний час, на тротуарах было многолюдно, и стайке девушек то и дело приходилось огибать пары и целые группы нарядно одетых людей. Там и сям слышались обрывки разговоров и звенел смех, а из дверей театров и ночных кафе вырывались облачка теплого воздуха. Сесиль держала Жюли за руку и то и дело оборачивалась, чтобы отпустить очередной едкий комментарий в адрес какого-нибудь прохожего, пока не столкнулась с лощеным господином, помогающим своей даме сесть в открытый кабриолет. Она испуганно вскрикнула и тут же рассмеялась. Жюли тоже не смогла удержаться от смеха и не заметила, что идущие впереди Николь и Дениз свернули в узкий переулок – в нем едва могли разойтись два человека.

Под облупившейся квадратной вывеской с некогда яркой надписью «Хромая лягушка» вниз вела крутая лестница. Пятерка девушек преодолела ступеньки с пляшущими по обе стороны неоновыми огоньками и ввалилась внутрь.

В полутьме сверкнули белки глаз швейцара – огромный и чернокожий, он был облачен в вишневый смокинг с золотыми пуговицами и эполетами. Здесь этот броский наряд не казался чрезмерным, напротив, он как нельзя лучше соответствовал стилю заведения. Небольшой зал кабаре, где они очутились, пестрел бисером и блестками, нашитыми на платья юных девушек и женщин постарше, и украшениями на их запястьях, шеях и в волосах. Мягкий гул голосов и перезвон бокалов приглушенно плыли сквозь пелену сигаретного дыма. Он невесомыми клубами окутывал круглые столики, каждый с накрытой абажуром лампой посередине. Некоторые столы каким-то чудом вмещали целые компании из шести-семи человек, а за другими, интимно склонившись голова к голове, сидели парочки; казалось, их не смущает ни близкое соседство других посетителей, ни скользящие меж столов официанты с высоко поднятыми над головами подносами, то и дело задевающие клиентов. Жюли сразу узнала нескольких актеров и актрис, а остальные лица показались ей смутно знакомыми. Вязкий запах табачного дыма мешался с удушливыми, сладкими ароматами вечерних духов. Среди приглушенных голосов и неизменного гула кабаре, как главная скрипка в оркестре, лился грудной женский голос, манящий и чарующий.

Загрузка...