Тэру Миямото «Украдешь шоколадку?»

Ничего не скажешь, тот еще пейзажик — слишком яркие неоновые вывески так и бьют в глаза (ослепнуть можно), толпы молодых зазывал, уговаривающих посетить "места для удовольствий", и ряды заведений, у дверей которых совсем юные девицы (их запросто можно принять за школьниц) ждут клиентов. Ни за что не скажешь, что это Япония…

Ну да, в наши школьные годы это место вокруг станции Амагасаки (между Осакой и Кобэ) было просто скоплением баров, где вечно сшивались мафиози и проститутки. Но тогда в нем еще было что-то японское. А сейчас все это просто нельзя назвать Японией. Не похоже это место и на те увеселительные кварталы, которые лепятся вокруг американских военных баз. Странное место, без гражданства, без национальности, такое, наверное, можно найти в любой стране. А может, таких мест еще просто не было. Неужели японцы думают, что это и есть цивилизация?

Такэси Нитта шел, поглядывая на темные кварталы южнее эстакады. В позднее время они являли собой настолько мрачный контраст с центральной частью города, что раньше он просто боялся туда заглядывать. И там тоже было полным-полно ресторанов, где можно пообедать всей семьей, кафе и баров.

Нитта направлялся к железной дороге Хансин (между Осакой и Кобэ). Он несколько раз оглянулся и вспомнил, что тогда, давно, в глубине этих темных кварталов стояли грязные многоквартирные дома, где жили Ониси Киё-тян и Оба Ма-тян[1]. А если пройти еще минут десять на юг, то будет дом, где жила Ханаэ со своей беспутной матерью.

В то время они все учились в первом классе средней школы[2], а сейчас им уже по сорок три. Ониси, признанный заводила, душа компании на всех встречах одноклассников, в прошлом году покончил с собой, выбросился из окна высотного здания. А Момоко, которая выросла в самой обеспеченной семье, а потом вышла замуж за скромного школьного учителя, три года назад умерла от рака.

Похоже, одна Ханаэ жила по-прежнему и ее не сломали превратности судьбы. "Да, как ни крути, из нас уже песок сыплется. У всех к нашему возрасту всякое за плечами…" — подумал Нитта. Он стоял перед полицейской будкой и, достав из кармана пальто открытку-приглашение, полученную два месяца назад, рассматривал нарисованный на ней план. Открытка оповещала об открытии ресторанчика, отправителем ее значилась некая Ханаэ Конда.

Последние пятнадцать лет Нитта не ездил на ежегодные встречи одноклассников и почти ничего не знал о судьбе своих школьных друзей. Только из новогодних открыток, которые каждый год аккуратно присылала Ханаэ, он узнал о смерти Ониси и Момоко.

И вот от Ханаэ пришла открытка, где сообщалось, что она открыла ресторанчик, в котором подают фирменное блюдо о-дэн — сваренные в особом бульоне морепродукты, яйцо и редька. Ресторанчик находился недалеко от вокзала Амагасаки, и Ханаэ приглашала при случае заглянуть в ее заведение. Только фамилия отправителя — Конда — вызвала у Нитты недоумение, потому что фамилия Ханаэ была не Конда, а слухи о том, что Ханаэ вышла замуж, до него не доходили. Но фамилию Конда он помнил. Она принадлежала одинокому старику, владельцу дома, квартиру в котором снимала мать Ханаэ. Уже тогда старику было за семьдесят…

Нитта хорошо помнил этого старика, потому что у него было три доходных дома, и в одном из них снимала квартиру семья Нитты. Предположение, что Ханаэ могла выйти замуж за этого старика, отпадало сразу, и сколько Нитта ни силился, он не мог припомнить, чтобы слышал от кого-то о детях или каких-нибудь родственниках старика Конды. Старик жил бобылем и был один-одинешенек на белом свете.

Ресторанчик Ханаэ находился к западу от самого бойкого места, рядом с магазином часов, причем он не ютился в многоэтажном здании вместе с другими магазинами и ресторанами, а занимал отдельный одноэтажный дом, отделенный проулком от здания фирмы по продаже буддийских алтарей.

Нитта помнил и этот часовой магазин, и лавку, в которой продавали алтари. В те времена, когда он еще был школьником, здесь, через проулок от этих магазинов, был пустырь. Вроде бы все осталось по-прежнему — тот же часовой магазин, та же лавка, но не совсем. Некогда мрачное деревянное строение алтарной лавки преобразилось в респектабельный офис фирмы, у которой дела явно шли отлично, и, судя по рекламе, здесь теперь занимались еще и кладбищами.

Нитта открыл еще не захватанную руками посетителей решетчатую дверь ресторанчика и заглянул внутрь. В середине зала была только стойка, и для такого большого помещения мест для посетителей было, пожалуй, маловато. Особенно если учесть, какие нынче времена, — такой простор был просто неоправданной роскошью.

У стойки было свободно; Нитта, сняв пальто и шарф, повесил их на вешалку и сел так, чтобы Ханаэ, хлопотавшая у стойки, не заметила его. Она была в белом фартуке с рукавами, одетом поверх кимоно.

Проговорив традиционное: "Добро пожаловать!" — Ханаэ подала заказанное блюдо посетителю и подошла к Нитте. Она принесла на подносе подогретую влажную салфетку. Нитта наклонился, сделав вид, что ищет сигареты, а затем выложил на стойку открытку-приглашение…

— Ой, да это же Такэ-тян! — Ханаэ словно подскочила за стойкой.

— Между прочим, мы не виделись пятнадцать лет.

Нитта долго сжимал руку Ханаэ, поздравляя ее с открытием ресторанчика. Затем вытащил заранее подготовленный конверт с определенной суммой, который вручают в таких случаях.

— Ты специально для этого с Хоккайдо приехал?

— Да нет, я вернулся, вернулся в Осаку, в общем, перевели. Вернулся, можно сказать, в родные места. — Нитта вытер руки салфеткой.

— И давно ты здесь?

— Приказ вышел двадцатого декабря, но в конце года, сама знаешь, какая суматоха. Поэтому мы решили переехать после Нового года. Ну вот, приехали десятого января…

— Выходит, всего три дня назад. Спасибо тебе, не забыл, пришел. Да еще когда у тебя столько хлопот…

Один из посетителей заказал горячее сакэ, осьминога, конняку, и Ханаэ засеменила к нему. Нитта облокотился на стойку и, слегка подавшись вперед, стал рассматривать посетителей. Большинство из них явно были служащими. Нитта не заметил, чтобы кто-нибудь был похож на мафиози, которые болтались в этом районе.

— Ну, а парни из "А" класса заглядывают? — спросил он вернувшуюся Ханаэ. Она назвала четверых и сказала, что они по-прежнему живут в Амагасаки и приходили на открытие ее ресторанчика.

— Да и девчонки забегают, — засмеялась она.

Нитта смотрел на Ханаэ и думал, что она вполне справляется с ролью приветливой и расторопной хозяйки. Потом попросил подать ему что-нибудь на ее вкус.

— Нет, пива не надо. Лучше горячего сакэ. По сравнению с Саппоро в Амагасаки, конечно, теплее, но и здесь какой-то свой холод. Особенный такой холод… — заметил он, а потом извинился, что два года назад не смог приехать на похороны матери Ханаэ.

Она слегка покачала головой, мол, "ну что ты, какие тут извинения". При этом она пристально посмотрела на Нитту.

— Тебе ни за что не дашь сорока трех лет, честное слово. От силы тридцать пять-тридцать шесть… — И Нитта увидел знакомый ему взгляд. Ханаэ слегка косила, и это придавало ее лицу какую-то особую привлекательность. Он вспомнил, как Кониси спросил его однажды: "И чего тебе девчонки типа Ханаэ нравятся?" — И Нитта ответил: "Так она же добрая…"

Нитта подставил чашечку, и Ханаэ налила сакэ. Чуть слышно, только для одной Ханаэ он произнес: "В память о Киё-тяне".

— На поминках Ма-тян сказала, что он из-за каких-то трех миллионов долга из окна выбросился… Никому не сказал, не попросил помощи. Она очень переживала, — тихо сказала Ханаэ, продолжая краем глаза следить за тарелками посетителей.

— Да-а, после сорока и с нами, и с нашими знакомыми всякое может случиться. — Нитта указал пальцем на фамилию отправителя, указанную на открытке, и улыбнулся Ханаэ: — А когда это ты успела замуж выскочить?

Ханаэ рассмеялась:

— Да это не то, что ты подумал. Просто я наконец решила открыть свою настоящую фамилию.

— Настоящую фамилию? Разве твоя фамилия Конда? Ты же всегда была Миёси. — Нитта сказал это как бы по инерции, совершенно не задумываясь.

— Да вообще-то я была Миёси, но в тот год, когда мы окончили школу, стала Кондой. Меня удочерили. Ты же помнишь Конду?

— Это тот старик, у которого были дома?

Ханаэ кивнула и, пообещав, что после все объяснит, снова направилась к посетителям.

Для ресторанчика, открывшегося всего три месяца назад, здесь, похоже, было уже много завсегдатаев. Появлялись все новые и новые посетители, и после девяти Нитта решил, что пора уходить.

Ханаэ, сняв фартук, проводила его до выхода и спросила, где он сейчас живет.

— В Котоэн. Садишься на электричку "Саккю", а потом на северном выходе в Нисиномии пересаживаешься на Такарадзуку. Если заезжать сюда, в Амагасаки, то лучше ехать до Наруо, и дальше по этой линии до Нисиномии. Чуточку дольше получается…

— Да разве это чуточку? Но все равно появляйся хоть иногда, ладно? — Ханаэ пожала ему руку. Нитта уже сделал шаг, чтобы идти, но вдруг остановился и спросил:

— Так ты ни разу замужем и не была?

— Так получилось, за мамой надо было ухаживать. Она впала в маразм, да такой, что хоть в учебнике по медицине о ней писать. И так целых шесть лет. А последние три года она даже меня перестала узнавать.

Ханаэ поправила гладко зачесанные назад и аккуратно уложенные волосы, легко коснувшись черепахового гребня. Нитта на одно мгновение увидел обнаженную руку в широком рукаве ее кимоно. Он почувствовал необъяснимое волнение и поспешно, чтобы Ханаэ этого не заметила, перевел взгляд на здание фирмы, торговавшей алтарями.

— Кто бы мог подумать, что та никудышная лавка превратится в огромную фирму! Помню, когда мы учились в школе, это место казалось каким-то зловещим, даже более мрачным, чем кладбище.

С этими словами он повернулся и зашагал к вокзалу.

— А сколько лет твоему ребенку? — спросила вдогонку Ханаэ.

— В этом году идет в повышенную школу, сейчас к экзаменам готовится.

— А как жена?

— Да нормально. Только об этих экзаменах и думает, вся на нервах…

Смеющийся голос Ханаэ еще немного слышался за створчатыми дверями, а потом пропал. Нитта поднял воротник и, не оглядываясь, зашагал по улицам ночного города, изменившимся местами до неузнаваемости…

Отца Нитты перевели по работе в Вакаяму, куда его семья и переехала позже. Получается, что он вернулся в Амагасаки через двадцать девять лет. Здесь он рос с пяти лет, и все его детство прошло в этом городе.

Он помнил эту дорогу. Здесь жила семья старьевщика, он собирал металлолом, у них еще была большая рыжая собака. Как же ее звали, собаку-то?.. Старьевщик этот исчез как-то ночью, сбежал от кредиторов, и собаку забрали живодеры. Они задушили ее проволокой…

Если пойти прямо, то можно, как и раньше, выйти к окраине торгового квартала, который растянулся на запад от вокзала.

Ну да, там была какая-то контора, где собирались мафиози. Интересно, сохранилась ли она… Сын одного из них, тихий, неприметный мальчик, отличник такой, учился в их школе, в параллельном классе с Ниттой. Представить себе, что он пошел по стопам папаши и стал главарем преступной группировки, как-то трудно…

Не доходя торгового квартала, Нитта свернул на восток. Заглянул в витрину ресторанчика, где подают жареные потроха. Где-то рядом здесь должна быть баня. Помнится, сын банщика, учившийся с ним в одном классе, все хвастался, что видел голыми девчонок из их школы[3]. Кониси тогда почему-то рассердился и поколотил этого типа.

Из их класса человек восемь — неизвестно где, а троих уже нет в живых. В Амагасаки живут только шесть человек, а остальных судьба разбросала почти по всей Японии. Некоторые даже за границей: одна девчонка уехала с мужем в Таиланд, а один парень работает в Нью-Йорке.

Нитта с теплотой подумал об этом, ставшем ему родным городе, грязном и прокопченном, который принимал всех: здесь жили и бедняки, которые неизвестно откуда появлялись, делали передышку и двигали дальше, гонимые судьбой, и те, кто, играя с законом, зарабатывали шальные деньги.

Он пересек вокзальную площадь. Когда-то давно здесь выступали бродячие артисты, и несколько человек останавливались в доме Ханаэ. На следующий день Ханаэ ни с кем не разговаривала, и в ее глазах, устремленных на доску, было такое выражение, что одноклассники просто боялись к ней обратиться.

"Да мне совсем не обязательно знать, как Ханаэ стала приемной дочерью старика Конды и как ей удалось открыть свое дело", — подумал Нитта, поднимаясь по лестнице к перрону.

С этого дня до середины апреля Нитта заглядывал в ресторанчик к Ханаэ раза два в месяц. Многие приходили сюда пропустить стаканчик-другой и поболтать с хозяйкой, и ресторанчик процветал.

Здесь всегда было много посетителей, и для того чтобы поговорить с Ханаэ, нужно было дожидаться закрытия. Но Нитта считал, что это уж слишком только для того, чтобы вспомнить с ней старые добрые времена, и никогда не задерживался позже десяти. Слушая, как Ханаэ разговаривает с посетителями, и по тем словам, которые иногда она сама бросала в разговоре с ним, Нитта и так все узнал.

Дом, где расположился ресторанчик, Ханаэ построила для того, чтобы поселить в нем лишившуюся рассудка мать. Земля принадлежала старику Конде, а когда тот умер, отошла в наследство Ханаэ. В придачу ей достались

три доходных дома, их удалось продать за хорошие деньги. Похоже, у Ханаэ сейчас никого нет, а раньше, когда ей было двадцать с хвостиком, в ее жизни был мужчина, за которого она собиралась замуж. Она даже была беременна, но все закончилось печально.

Все более-менее конкретные факты Нитте рассказали "по секрету" его бывшие одноклассницы, а теперь замужние дамы, дети которых готовились к экзаменам. Все они жили в Нисиномии или Такарадзука и специально приезжали сюда. Все как одна хвалили Ханаэ за то, что она усердно работает и достойно живет, и жаловались на свою несвободную жизнь.

— У меня вроде и муж есть, а все равно как мать-одиночка.

— Каждый день одно и то же. Иногда так и подмывает крикнуть ему: "Верни мне потерянные годы!".

— Ханаэ-тян, не вздумай замуж выходить. Вот ребенка, да и то одного, родить можно. Вот, например, даже от Нитты, а? Помнится, в школе он был к тебе неравнодушен.

Раз в месяц бывшие одноклассницы собирались у Ханаэ, делились своими невзгодами, ворчали на неверных мужей, несправедливых свекровей, но позже половины десятого никто не задерживался — все почему-то торопились домой, к своим семьям. Эти женщины знали, сколько всего Ханаэ пришлось хлебнуть с детства и что она сама всего добилась, за что и хвалили ее. В разговорах они никогда не касались матери Ханаэ. Они сочувствовали однокласснице и даже в шутку не допускали каких-то слов, которые могли бы оскорбить ее и напомнить, что она — дочь беспутной матери, которая тащила в дом первого попавшегося мужика и могла спокойно проводить с ним дня три-четыре.

— И как только она с пути не сбилась… Да не только не сбилась, но и ухаживала за этой шалопутной, когда она в маразм впала. Это вам не шутки… — рассуждали они.

Ханаэ привечала своих одноклассниц-домохозяек, приходивших в ее ресторан излить душу и немного расслабиться, и выслушивала их с неизменно тихой улыбкой. Когда женщины уходили, Ханаэ говорила Нитте: "И мужья у них работящие, и дети — все, как у людей, завидую я им…".

Перед самыми майскими праздниками Нитта пригласил в ресторан в Умэта руководство фирмы, с которой они вели дела, и припозднился. В это время ресторан, где они сидели, обычно закрывался, но ему захотелось пропустить еще рюмку-другую, и он назвал таксисту знакомый адрес.

В ресторанчике сидели три завсегдатая, они были прилично навеселе и, похоже, собирались уходить.

— Ой, что-то ты сегодня поздно! — Ханаэ собиралась закрывать ресторан.

— Устал я, представь себе: двадцать лет офисное оборудование продавать, от этого с ума можно сойти, — сказал Нитта и расположился поудобнее. "Как странно, до чего же мне здесь уютно, наверное, все из-за того, что зал просторный", — подумал Нитта и повесил пиджак на вешалку на светло-коричневой стене. В этот момент в зале появился крупный мужчина в кожаной куртке. Ханаэ сказала, что ресторан закрывается.

— Я слышал, что у вас осьминога вкусно готовят, вот и приехал аж из Киото на такси, — довольно бесцеремонно сказал он и уселся, бросив взгляд на Нитту.

— Осьминог уже закончился. Извините, получается, что вы зря приехали, — улыбнулась Ханаэ и, проводив троицу, вернулась в зал.

— Ну раз так, сообрази что-нибудь другое, — настаивал мужчина. Казалось, что он и не собирается уходить.

Вид у него был не самый нежный, но и на мафиози он тоже не походил, хотя чувствовалось, что жизнь у него бывала разная. "Наверное, лучше мне посидеть, пока этот тип не уйдет", — подумал Нитта и, обращаясь к Ханаэ, сказал:

— Мне сегодня домой ходу нет. Буду сидеть, пока жена не уснет. — Он хотел показать этому типу, что не оставит Ханаэ одну.

— А почему? Поссорились, что ли? — спросила Ханаэ.

Мужчина рассматривал бутылки виски, расставленные по другую сторону стойки, и вдруг тихо, но отчетливо произнес:

— Украдешь шоколаду?

Нитта и Ханаэ невольно посмотрели на него. Мужчина еще и еще раз повторял те же самые слова. Лицо Ханаэ вдруг словно окаменело, и рука, накладывающая о-дэн на тарелку, на мгновение застыла.

Клиент заказал пива, закурил и все время смотрел прямо в лицо Ханаэ. Его левая щека мелко подергивалась из-за тика.

— У меня к хозяйке личный разговор имеется, — обратился он к Нитте.

— Вы хотите, чтобы я ушел?

— Ресторан-то как раз закрывается, поэтому ничего особенного в этом не вижу.

— А с какой стати вы меня гоните? — завелся Нитта.

При этих словах Ханаэ сняла фартук и обратилась к нему: — Такэ-тян, извини, пожалуйста, но сегодня я прошу тебя уйти.

— Все нормально?

— Да. Это мой старый знакомый.

Нитта встал. Ханаэ тут же вышла из-за стойки, пошла вслед за ним — снять норэн[4] и потушить освещение у входа.

— Прости меня, ладно? Извини, что так получилось…

"…украдешь шоколаду?" — Нитта остановился и, наморщив лоб, повторил вслух эту фразу. Он явно слышал эти слова, произнесенные таким же вкрадчивым шепотом. Но от кого и когда?

Нитта обернулся, посмотрел на ресторанчик и, немного поколебавшись, вернулся. Он ступал осторожно, стараясь не шуметь. Свернув в проулок, где с трудом могли разойтись два человека, он оказался у черного хода ресторанчика. Возле него лежали пустые бутылки из-под сакэ и большое пластиковое ведро для мусора. Видимо, этот закоулок специально выделили для ресторанчика, потому что через пять метров он заканчивался тупиком.

Нитта приник к двери и прислушался. Послышался громкий стук дзори[5] Ханаэ — она запирала входную дверь.

— Давненько мы с тобой не виделись. Как тут не удивиться? Надо же такими словами дать знать о себе… Лучше бы сразу назвался, — послышался голос Ханаэ.

— У тебя посетитель был и, похоже, уходить не собирался. А у меня не так уж много времени, чтобы рассусоливать.

— А я, между прочим, тебя часто вспоминала. Почему ты тогда вдруг из Амагасаки исчез? Где пропадал, чем занимался?

— Да это кто же все так ловко устроил, чтобы я исчез, а? — Мужчина с силой стукнул кулаком по стойке. Голос его срывался от негодования. — За тебя-то я нисколько не волновался. Даже ненависти у меня не было. А вот через десять лет вернулся в Японию, узнал, что старик Конда тебя удочерил, и тут только до меня дошло. Я сначала даже не поверил, а потом почувствовал, что мне как будто в душу наплевали. Ну нет, думаю, я этой хитрой стерве так не спущу. И я решил на морду твою мерзкую еще раз посмотреть, в глаза твои бесстыжие заглянуть.

— Тебя десять лет в Японии не было? А где же ты обретался? — Ханаэ словно и не слышала угроз мужчины. Голос ее был настолько спокойным, что даже Нитте, подслушивающему за дверью, он показался странно неприятным. Но была в нем и какая-то угодливая сладость.

— В Сингапуре я был.

— В Сингапуре… Это в Юго-Восточной Азии, что ли?

— Я поваром работал в японском ресторане.

— Ой, да ты, оказывается, поваром стал!

— Как я шоколаду хочу! А там на фабрике столько шоколаду… — Мужчина сдавленно засмеялся. — Уж где мне было сообразить, что ты тогда замыслила. Я ж совсем мальчишка был.

— Да что ты выдумал?! Мне тоже всего четырнадцать лет было. Я подумать не могла, что ты действительно шоколад украдешь.

— Врешь! Почему же тогда все узнали, что это я украл? Почему полицейский в школу приходил? Я ведь даже не из коробок украл шоколад, а просто отковырял кусочки от машины и завернул в бумажку. Почему же тогда все узнали? И как же подслеповатый дядя Пак увидел?

…Пак? Шоколадный цех? И тут Нитта вспомнил, кто ему нашептывал тогда, тридцать лет назад: "Украдешь шоколаду?"

— А о том, что старик Конда хочет меня усыновить, знала только ты. Я больше никому не говорил. Даже тетке с дядей…

"Так кто же этот человек?" — думал Нитта. Он не мог припомнить, чтобы кого-то из мальчишек их квартала забирали в полицию из-за украденного шоколада. Конечно же, он не из их класса. Наверное, учился в другой школе или пришел в их школу уже после отъезда Нитты. Интересно все-таки, кто он.

— Да теперь мне все равно… Просто хотел в глаза твои бесстыжие заглянуть. Все приличной притворяешься. А как ловко все подстроила, а? Раз — и у меня отношения со стариком испортились, два — и сама уже у старика в дочках приемных, — сказал мужчина каким-то враз потускневшим, обессилевшим голосом. — Хитро же ты все придумала. Еще совсем девчонка, школьница, а как все рассчитала. Нашептать мне "укради шоколаду", а сама — раз — и к дяде Паку, рассказала, кто это сделал. И дед Конда, конечно, во мне разочаровался. А ты тут как тут, примерная такая, чем не дочка? И его наследство тебе досталось. Интересно, ты сама до этого додумалась?

— Ты серьезно так считаешь? — засмеялась в ответ Ханаэ. — Прямо так сразу — в тебе разочаровался и меня дочерью сделал. Конда хоть и добрый был, но и не такой дурак, как тебе кажется. Глупости какие!

— Да я не о том жалею, что меня дед Конда своим наследником не сделал! Мне вот ни столечко не жалко, что его дома-участки мне не достались. Я уже об этом говорил. Я просто хотел сказать, что разгадал я хитрость твою. Думаешь, я сам не переживал, что старику столько горя принес. Но все равно — ни в полиции, ни ему — я и словом не обмолвился, что это ты меня подбила.

На этом разговор оборвался, послышались шаги Ханаэ. Они приближались к черному ходу, Нитта отступил в глубь проулка и спрятался.

— Это все, что ты хотел сказать мне? — донесся голос Ханаэ. Мужчина ответил не сразу. Он помолчал немного и сказал:

— И ловко же тебе удалось пристроиться к старику Конде в дочки при такой-то мамашке. Как ты все это обтяпала, а? Конда хоть и добряк был, ни за что не поверю, что он просто так согласился удочерить дочь такой мамочки. Дураку понятно, что это все равно что собственными руками все нажитое этой шлюшке отдать. Ты хоть объясни мне, почему Конда тебя удочерил.

— Да я и сама не знаю. После того как тебя забрали, он сразу и пришел к нам с таким разговором.

— И ты думаешь, тебе кто-то поверит, — засмеялся мужчина. — Нет, объясни, как тебе это удалось, — напирал он, но Ханаэ твердила только, что знать ничего не знает.

— Ты же, помнится, тогда кое-что обещала мне. Награду за то, что шоколаду украду…

Наступила тишина.

— Ну да. Я действительно тебе кое-что обещала. Ладно, я выполню свое обещание, можно даже сегодня вечером, — как-то сдавленно произнесла Ханаэ слегка охрипшим голосом, после чего оба опять замолчали.

Вскоре шаги Ханаэ переместились к стойке, потом они смешались с шагами мужчины, послышался легкий скрежет проворачиваемого в двери ключа.

После того как звуки удаляющихся в сторону дороги шагов мужчины и женщины растаяли, Нитта вышел на улицу. Он пошел на вокзал по противоположной от шоссе дороге, пересек опустевший торговый квартал с опущенными жалюзи на витринах и прошел через виадук.

Ну да, как раз здесь был шоколадный цех маленького корейца по имени дядя Пак, подумал Нитта, остановившись перед зданием, где теперь находился видеопрокат. Из этого маленького, всего в три цубо[6] цеха по всей округе разносился запах шоколада. Здесь стояла дробилка для какао-бобов, здесь растапливали масло, потом добавляли в него молотые бобы и сахар и все это смешивали. Грохот смесителя, да такой, что в соседнем бараке все тряслось, раздавался с раннего утра до поздней ночи.

Пак делал самую простую шоколадную глазурь. Ею украшали торты, делая надписи типа "Счастливого Рождества!". Но для детей это было лакомство, которое доставалось тогда совсем нечасто.

Обычно в конце дня дядя Пак, который из-за бельма на глазу плохо видел, вооружался большой лупой, собирал осколки шоколада, упавшие на пол, складывал их в банку и прятал ее в старенький сейф. На другой день он переплавлял эти шоколадные осколки и заливал готовый продукт в жестяную банку.

Дети, игравшие около цеха, помогали грузить холщовые мешки с какао-бобами, всегда надеялись, что как-нибудь Пак, под хорошее настроение, угостит их застывшими каплями шоколада. Но этого ни разу не случилось.

Особенно сильным запах шоколада становился в душные летние дни. Он заполнял воздух рядом с цехом, так что дети просто глотали слюнки.

— Слышь, Такэ-тян, — остановила проходившего мимо Нитту мать Ханаэ. Она обмахивала веером шею и грудь, на которых выступили капельки пота. — Ханаэ что-то не в духе… И с чего бы это?..

Соседки говорили, что к матери Ханаэ нельзя приближаться, потому что от нее можно заразиться дурной болезнью. Нитта подтянулся на руках и заглянул в окно Ханаэ. Ее дома не было. На постели, подложив руку под голову, спал незнакомый мужчина.

— Слышь, Такэ-тян! Говорят, сейчас дядя Пак куда-то ушел… — Женщина поманила Нитту: — Я знаю, тебе нравится моя Ханаэ… А она, между прочим, говорила, что и ты ей нравишься. — Она тихонько захихикала, хотя ничего смешного в ее словах не было.

— Она у меня шоколад любит. Слышь, Такэ-тян, ты уж угоди ей, а? Сделай так, чтобы она перестала сердиться. Сбегай укради шоколаду у Пака.

Нитта смешался и рванул было с места, но она успела схватить его за ворот рубашки и прошептать:

— Украдешь шоколаду, а? Шоколад-то сладкий. А Ханаэ уж постарается, отблагодарит тебя. Слышь, Такэ-тян, за ней дело не станет, отблагодарит тебя, куда слаще шоколада тебе покажется…

Загрузка...