Виталий Забирко ВАРИАНТ ПАТА

Хаммурапи писал: «Непродуманная жизнь не стоит того, чтобы её прожить». Но он не был уверен, так ли это, и потому всё зачеркнул.

Р. Шекли

Глава первая

Холодная ночь опустилась на холмы славного города Пата. Утомлённый шестидневным триумфом императора Тагулы, город спал. Не слышно было обычной переклички ночной стражи, не видно ни одного огня. Мрак съел город, и вечные звёзды равнодушно смотрели на чёрные холмы. Только неумолчное стрекотание цикад в невидимых зарослях чигарника нарушало могильный покой ночи.

Декаду назад император Тагула высадился на Побережье со своими войсками. Победоносная кампания по усмирению провинции Севрии завершилась. Войска распустили по квартирам, но императору пришлось три дня ждать с непокрытой головой на Тритской дороге разрешения Сената на въезд в город. Сенат же, из памяти которого ещё не успела выветриться диктатура тирана Корбелия, был напуган высадкой войск Тагулы в двух переходах от Пата и, боясь повторения истории, никак не мог собраться — сорок лет назад проконсул Корбелий высадился, подобно Тагуле, на Побережье со своими войсками после присоединения к землям Великого Пата провинций Табрии и Килоны, развязал гражданскую войну, захватил Пат и принудил толпное собрание утвердить свою тиранию. Поэтому Сенат собрался только на третий день по получению благостных известий о роспуске Тагулой своих войск. Тагулу приняли, обласкали, увенчали вторым золотым венком императора, и на следующий день, для успокоения войск, ожидавших дележа трофеев, начался шестидневный триумф. По случаю празднеств были устроены дополнительные раздачи хлеба и дарового вина первого урожая. После прохождения по Триумфальной аллее штурмового легиона, сопровождавшего заложников, рабов и трофеи, в храмах бога войны Спира и бога победы Катты были разыграны мистерии, восхвалявшие силу и мощь патского оружия, по окончании которых наследный фасхид Севрии, солнцеликий Антодорака, тайнорождённый угодно богам, но неугодно Пату, был казнён на жертвенной плахе. На этом торжественная часть триумфа закончилась, и начались пиры, игрища, оргии, ристалища. Сенат не скупился. Рыночная площадь, а затем и прилегающие к ней улицы превратились в открытую пиршественную территорию для граждан Пата. По распоряжению Сената таверны, публичные дома, кабаки, гетеры обслуживали посетителей бесплатно — за всё платила казна. В дни триумфа любой раб мог стать свободным или мёртвым, сразившись один на один на каменных плитах Театруума со свирепым зверем сулом. Толпа ликовала. За время празднеств было съедено свыше семисот голов только крупного скота из триумфального сенатского стада, выпито более двенадцати тысяч гектонов вина, на ристалищах убито сорок два сула, а рабовладельцы потеряли около двухсот рабов живыми и мёртвыми. Триумф Тагулы превратился в неуправляемую оргию, готовую смести с лица земли славный город Пат, и, казалось, не было силы, способной предотвратить разгул толпы. Праздничные бои на деревянных мечах местами стали переходить в драки улица на улицу, квартал на квартал, взбудораженный город ходил ходуном, казалось, ещё немного, и вспыхнет смута. Но к концу шестого дня как-то сами собой угасли пиршества и оргии, и город, наконец, погрузился в тяжёлый хмельной сон.

Сенатор Гелюций Крон, завершив вечернюю прогулку, медленно поднимался по ступеням виллы. Длинную сенаторскую тогу он аккуратно подобрал на коленях руками, чтобы не собирать подолом пыль. Раб, поджидавший его между колоннами с зажжённым факелом в руках, стремглав сбежал по ступеням и только затем, пристроившись за спиной сенатора, ибо не полагается рабу быть выше своего господина, стал его сопровождать.

— Что говорят в городе, Атран? — не оборачиваясь, спросил сенатор. Он взошёл по ступеням и отпустил тогу.

— В городе спят, господин.

Крон насмешливо заломил бровь. Палий Артодат давно советовал ему продать не в меру гордого и строптивого раба на галеры, но Крон только отшучивался. Именно эти качества он ценил в Атране, хотя открыто своих симпатий и не высказывал.

— Я вижу, ты хорошо провёл время в городе?

Раб склонил голову.

— Отвечай!

— Как вам будет угодно, господин.

— Мне угодно, чтобы ты не прятал глаза!

Атран вскинул голову и, повинуясь приказанию, стал смотреть прямо в глаза сенатору.

«Что же выражает его взгляд — дерзость или просто неприкрытую наглость?» — подумал Крон, пытаясь рассмотреть в неверном отблеске пламени факела выражение глаз раба.

— Ты был у Гирона?

— Да, господин.

— Ты передал ему, что «Сенатский вестник» должен выйти завтра утром?

— Да, господин.

— Других слов ты не знаешь?

— Он был пьян, господин. И его подмастерья тоже.

— А ты?

Атран молчал и, по-прежнему не отрываясь, смотрел на сенатора.

— Ты знаешь, что я не люблю наказывать прутьями. Но ещё больше я не люблю лжи.

— Я тоже пил, господин.

Крон окинул презрительным взглядом сухопарую фигуру раба.

— Твоё счастье, что знаешь меру. Вели зажечь светильники и отправляйся спать. Завтра ты мне нужен трезвым.

Атран погасил факел и бесшумно исчез, растворившись в ночи. И в нахлынувшей темноте, казалось, звонче заверещали цикады. Сенатор медленно прошествовал между колоннами и вошёл в дом. В большом зале сонная рабыня зажигала светильники.

— Постелишь мне на террасе, — сказал Крон. — И позови сюда писца.

Рабыня вздрогнула от его голоса, быстро повернулась к сенатору и согнулась в поклоне. Крон прошёл через зал и отдёрнул завесь в спальню.

— Пусть ждёт меня в зале, — бросил он через плечо.

В спальне было темно и душно — в застоявшемся воздухе висел тяжёлый запах коринского бальзама.

«Опять не проветривали», — поморщился сенатор. Он хотел вернуться, сделать выговор рабыне, но передумал, услышав, как за завесью прошлёпали её босые ноги — она спешила в людскую будить писца.

Что-то неуловимо изменилось в сенаторе. Легко и бесшумно он скользнул к стене, упёрся в неё руками. Несколько мгновений стоял так, словно в раздумье, и вдруг между его широко расставленными ладонями образовалась чёрная ниша. Привычным движением Крон просунул в нишу руку, там что-то щёлкнуло, застрекотало, зажёгся зелёный огонёк, и наружу, сворачиваясь в свиток, стал выползать лист бумаги. Когда огонёк замигал, сенатор подставил руки, и свиток, щёлкнув ровно обрезанным краем, упал на ладони. Огонёк погас, и провал в стене затянулся.

Крон потуже свернул свиток, сунул его под мышку и провёл рукой по восстановившемуся участку стены. Чуть в стороне от только что затянувшегося провала рука наткнулась на большого слизня, и сенатор брезгливо её отдёрнул. Машинально — слизень был холодным и скользким на ощупь — вытер пальцы о тогу. Впрочем, ощущение было обманчивым — от прикосновения к слизню на коже ничего не оставалось. Крон вновь надел на себя маску степенности и, не торопясь, вышел из спальни.

Писец уже ждал его. Низко согнувшись в поклоне, он стоял посреди зала, поддерживая одной рукой доску для письма, висевшую на веревке через плечо, а в другой сжимая стило и флакон чернил. Уставившись в пол, головы он не поднимал, блестя тёмной, словно полированного эстебрийского дерева, лысиной.

Не обращая на писца внимания, Крон прошёл к ещё тёплой жаровне, снял с подставки деревянные щипцы и вернулся в спальню. Сдвинув завесь, чтобы свет проникал в комнату, внимательно осмотрел все стены и только затем снял слизня. Стряхнув его со щипцов на тлеющие в очаге угли, Крон так же внимательно обследовал зал. Здесь он нашёл ещё двух слизней: одного — на стене над ложем, другого — на статуе богини Горели, покровительнице домашнего очага. Слизни запузырились на углях и, вспыхнув неярким бездымным пламенем, сгорели. Пепла после них не осталось, а в воздухе запахло чем-то похожим на озон.

«Странные создания, — подумал Крон, глядя на угли. — Живут, как мокрицы, только в домах, чем питаются — неизвестно. Ни вреда, ни пользы одно отвращение… Завтра нужно сделать выговор управителю: спальню не проветривают, слизней не собирают…»

Он положил щипцы на место, прошёл к ложу и сел. И только затем поднял глаза на писца, всё ещё стоящего в согбенной позе.

Самым поразительным у писца была лысина — блестящая, абсолютно голая и бугристая. Словно пустыня, поражённая атомной катастрофой. Сам же писец выглядел неприметным, маленьким, тщедушным старичком, вечно сгорбленным, суетящимся и прячущим глаза. Ветхая, обтрёпанная, в прорехах и заплатах туника, забрызганная чернилами, ещё больше подчёркивала его никчемность. Но всё это создавало обманчивое впечатление. Писец не напрасно прятал глаза, холодные и злые. Ум у него был расчётливый и жестокий. Скользкий, изворотливый человечек, способный продать и трижды перепродать кого угодно и кому угодно. Даже самого себя.

— Ты что, ждёшь особого приглашения? — недовольно процедил Крон.

Писец встрепенулся.

— Сейчас, мой господин.

Крон неторопливо возлёг на ложе и, подмостив под локоть подушку, стал индифферентно наблюдать, как писец суетливо усаживается на корточки, укладывает на колени доску для письма и заправляет губку стила чернилами.

— Ты готов записывать? — брезгливо спросил Крон. В этом доме задерживать кого-либо имел право только он.

— Да, мой господин, — угодливо закивал писец и брызнул на сенатора быстрым, как укол, взглядом колючих глазок.

Крон развернул свиток. Он давно подумывал выгнать писца, удерживало только одно: он не знал, кто тогда из челяди станет доносчиком. Жить с известным фискалом гораздо легче, чем подозревать всех подряд.

Крон быстро пробежал глазами общие распоряжения и рекомендации Комитета по Проекту и, наконец, подошёл к информационному бюллетеню, касавшемуся событий в империи.

«Провинция Асилон.

В результате дворцового переворота убит царь Асилона Асибран III. Трон захватил первый изъявитель воли государя Пинтекрахт Аду, помазанный на царствование Асикрахтом II. По восшествии на престол он принёс присягу верности и покорности посаднику Пата в Асилоне Лекотию Брану.

Обращаем внимание коммуникаторов, внедрённых в Асилоне, на тот факт, что этот переворот является уже седьмым за последние три года».

— Пиши, — проговорил Крон писцу. — «К событиям в Асилоне».

Стило заскрипело по бумаге.

— «„…И да будет звезда твоего царствования долгой, взор чист, дорога светла, дела велики, и да приумножат они славу Асилона! И да будет у земли Асилона отец и защитник, справедливый и мудрый, муж достойный и правый, и имя ему — царь Асикрахт!“ — так заканчивает свою речь в честь помазания на царствование верховный жрец Асилона, и посадник Пата в Асилоне добавляет: „Во славу Великого Пата. И да будет так!“ И на престол восходит седьмой за последние три года царь Асилона.

Но во славу ли Великого Пата взошла звезда царя Асикрахта? Да, он, как и шесть предыдущих царей, принёс присягу верности Пату и, следует ожидать, будет её соблюдать. Но кто поручится, что в результате следующего дворцового переворота его место не займёт какой-нибудь очередной Асиновет V, ярый поборник независимости Асилона, и опять не развяжет так называемую освободительную войну? Народ Асилона устал от непрерывных дворцовых переворотов, страна неуправляема, второй год не родит хлеб, в южных областях свирепствует мор, участились случаи восстания черни, которая, подстрекаемая жрецами Асилона, направляет свои выступления против владычества Пата. Поэтому не исключена возможность, что для начала военных действий в Асилоне и не потребуется очередной смены правителей.

В связи с вышеизложенным вызывает недоумение беспечное поведение посадника Лекотия Брана. Благодаря его попустительству страна погрязла в междоусобицах, которые грозят вылиться в опустошительную гражданскую войну; хозяйство страны находится в полном развале, от чего в первую очередь страдают интересы Пата, ежегодно недополучающего от Асилона до шестидесяти тысяч звондов откупного налога. А между тем в стране сложилась ситуация, при которой, усиль мы царскую власть, огради её от бесчисленных покушений и чехарды властолюбивых правителей, покончи с междоусобицами и, главное, накорми чернь хлебом — и этим самым хлебом нам бы удалось сделать в Асилоне гораздо больше, чем за шестьдесят лет нашего присутствия в Асилоне мечом. Из Асилона, вечно бунтующего, свободолюбивого, — покорного и верного вассала. Но вместо подобных решительных действий Лекотий Бран, как нам сообщают, устраивает оргии и вакханалии, вовсю предаваясь разгулу. Вот уж, воистину, пир во время чумы!» Всё.

Сенатор замолчал и принялся просматривать следующие сообщения. О наборе в легионеры вольноотпущенников и свободных граждан; о подкупе третейских судей по делу аргентария Целия Патустина — это в следующий номер; о землетрясении в Падуне — это по прибытии обычной падунской почты… Наконец он дошёл до сообщения, которого давно ожидал.

«Область Паралузия.

Окружённые в Цинтийских болотах восставшие подымперские древорубы, предприняв отвлекающий манёвр через Гыкную топь, ударили основными силами в центр осады и, опрокинув четырнадцатый надсмотрный имперский легион, ушли в кустарниковые лабища паралузского Лесогорья. Посаднику Люте Конта удалось в течение четырех часов собрать остатки легиона, однако организованная им погоня ни к чему не привела. Найти следы в практически непроходимых лабищах оказалось невозможно. И через два часа, под всё усиливающийся ропот солдат, истерзанных железными шипами лабищенских кустарников, при рубке которых щербились мечи, посадник был вынужден прекратить поиски. В порыве бешенства он приказал поджечь лабища. Но кустарниковые заросли, несмотря на то, что край лабищ солдаты засыпали торфом, накопанным здесь же, в Сухом болоте, так и не загорелись. Вместо этого огонь перекинулся на Сухое болото, и Люте Конта пришлось спешно отступить на Туборову дорогу, спасаясь от разожжённого им же самим пожара.

Тем временем повстанцы, сделав крюк в лабищах, вышли к горе Стигн и стали там лагерем. Попытка внедрения в их ряды нашего наблюдателя прошла успешно».

«Кто там у нас в Паралузии? Кажется, Баглак… — Крон хмыкнул. — Ему бы не сводки составлять, а романы писать». Он ещё раз окинул взглядом сводку из Паралузии и кивнул писцу.

— «Бунт подымперских древорубов».

Сенатор подождал, пока писец каллиграфически выведет заглавие, и продолжил:

«Как ранее сообщалось в „Сенатском вестнике“, в области Паралузия при строительстве дороги к форпосту Пиклон через непроходимые лабища Лесогорья произошло восстание подымперских древорубов. Четырнадцатый надсмотрный легион, руководимый посадником Лютой Конта, сумел отрезать бунтовщиков от единственной в этих местах дороги — дороги Тубора — и, оттеснив их в непроходимые Цинтийские болота, перекрыл все тропы, исключив тем самым всякую возможность отступления. Слава патскому оружию!

Теперь же, по прошествии двух декад после начала мятежа, нам пора трезво оценить причины, побудившие подымперских древорубов поднять бунт, и возможные последствия этого события. Прежде всего следует вспомнить, что же собой представляют, а вернее — представляли, подымперские древорубы? Два года назад Сенат утвердил скрижаль о создании полувоенного легиона, подчинённого имперской гвардии, для постройки дорог в северных провинциях Пата с одновременным обучением этого легиона воинскому делу. В легион предусматривался набор вольноотпущенников и свободных граждан, которые по окончании работ имели право на поступление в привилегированные имперские легионы императоров Пата без предварительных испытаний. Заманчивая перспектива оказаться в высокооплачиваемом легионе одного из выдающихся военачальников, будь то дважды император Тагула либо императоры Лаган или Брулий, привлекла в древорубы большое количество волонтёров.

Они даже не очень роптали на задержку жалованья и его недоплату, а также на увеличение объёма работ, ибо тогда лишались права на поступление в штурмовые легионы — своеобразную имперскую гвардию. Но когда посадник Люта Конта стал по своему усмотрению устанавливать сроки работы для каждого из древорубов, отменил жалованье, а для пресечения беспорядков ввёл в Паралузию надсмотрный легион, словно для охраны каторжников, древорубы взбунтовались.

Люте Конта (слава патскому оружию!) удалось осадить бунтовщиков в Цинтийских болотах. Однако та выжидательная позиция, которую он занял в настоящий момент, может оказаться весьма пагубной для данной кампании. Ибо восставшие древорубы — это не просто взбунтовавшаяся чернь, разрозненная, вооружённая чем попало и имеющая смутное представление о ратном деле, но хорошо обученный, вымуштрованный, подготовленный для императорских легионов отряд, сплочённый двумя годами почти каторжных работ и вооружённый секачами для рубки железного кустарника, которые по своей твёрдости не уступают патским мечам. И если богине удачи Потуле станет угодно, чтобы древорубы прорвали осаду и ушли в кустарниковые заросли паралузского Лесогорья, то Пату суждено приобрести на своих северных границах сильного и хорошо обученного военному искусству врага. Ибо этот пока немногочисленный отряд будет пополняться и разрастаться за счёт беглых рабов, которые устремятся к нему со всей империи. Поэтому посаднику Люте Конта необходимо активизировать свои действия, чтобы в кратчайшие сроки ликвидировать мятеж подымперских древорубов в самом зародыше». Всё.

Крон замолчал и улыбнулся про себя. «Теперь так писать можно, подумал он. — Пусть пробуют». Он прикинул в уме объём статей для завтрашнего оттиска «Сенатского вестника» и нашёл, что дополнительного материала достаточно. Лениво откинувшись на подушки, он принялся дочитывать сводку, но тут же снова привстал.

«Бадазунские острова.

Сообщений от нашего наблюдателя после нападения на остров Крам пиратской армады не поступало. Шедший к нему резервист до цели не дошёл его корабль был обстрелян с берега из огнемётных кибальд, а затем атакован быстроходными вёсельными шрехами пиратов. Корабль был затоплен, и резервисту пришлось воспользоваться аквастатом.

В настоящий момент проводятся попытки высадки на остров десантной группы спасения с помощью межпространственного лифта».

«Этого ещё не хватало, — подумал Крон. — Бортник замолчал. Каких людей теряем…» Он раздражённо щёлкнул пальцами.

— Передовицу о триумфе Тагулы мне!

Писец вскочил с места и быстро засеменил к сенатору. На ходу он вытащил из-за пазухи толстый свёрток бумаг, нашёл нужный черновик и протянул хозяину. Крон, не глядя, принял свиток и снова поднял пустую ладонь.

— Грифель мне! — опять нетерпеливо щёлкнул он пальцами. — Ну?

Он вскинул голову.

Острыми, вездесущими глазками писец так и впился в информационный бюллетень.

— На место, — зловеще процедил сквозь зубы сенатор и вырвал из рук писца грифель. — Глаза выжгу!

Очевидно, в лице сенатора было что-то страшное, потому что писца отбросило от него.

«Спокойнее, — утихомирил себя Крон. — Спокойнее. Не хватало, чтобы ты действительно претворял свои угрозы в жизнь». Он развернул черновик и принялся вносить в него правки.

— Пиши, — буркнул он писцу и начал диктовать статью о пиратстве в водах Аринтийского моря.

Начал он издалека, с истоков возникновения братства пиратов, связанных с присоединением к землям Пата Бадазунских островов. Впрочем, об этом он сказал буквально несколько фраз и сразу же приступил к главному. Он привёл данные об участившихся нападениях на торговые корабли, а в последнее время и на прибрежные города, свидетельствующие о полной безнаказанности пиратов и вытекающей из этого всё возрастающей их наглости. Он подсчитал ежегодные потери Пата в звондах от пиратских набегов и довёл до сведения Сената неутешительный вывод, что эти потери с каждым годом растут, как растёт и сама армада пиратов. Он припомнил всё: и похищение трёх сенаторов, выкуп которых обошёлся Пату в сорок тысяч звондов, и ограбление золотого каравана из провинции Селюстия, в результате чего пираты захватили шестнадцать судов, в том числе и конвойных, и боязнь купцов в одиночку выходить в открытое море, и перебои в доставке таберийского масла и колонских пряностей. И, наконец, он привёл главный козырь — с убедительной точностью финансовых выкладок он показал, что организация кампании против пиратов обойдётся Пату дешевле ежегодных потерь от морского разбоя.

— Всё, — закончил Крон диктовку и бросил писцу черновик статьи о триумфе Тагулы. Писец с необычайным проворством вскочил и подхватил его на лету.

— Поднимешь сейчас начальника стражи и пять солдат из охраны, проговорил сенатор, поджигая информационный бюллетень от стоящего рядом светильника, и почувствовал, каким жадным взглядом следит писец за горящим свитком. Он аккуратно раздавил пепел о ручку светильника, а оставшийся в руках уголок бросил в масло рядом с горящим фитилём.

— Поведёшь их к Гирону, — продолжил Крон, — и заставишь там всех работать. Чтобы к утру «Сенатский вестник» был готов. За него отвечаешь ты.

Сенатор мельком глянул на писца и увидел, как его глаза, всё ещё наблюдавшие за обрывком бюллетеня, пыхнули огнём властолюбца. Пусть на одну ночь, пусть над десятком рабов, стражников и ремесленников, но он почувствует себя хозяином.

«Незавидная ночь выдастся сегодня у Гирона», — подумал Крон.

— Но горе тебе, если не будет так! — охладил он писца. Крон выдержал паузу и закончил более спокойным тоном: — Если всё не поместится на одном листе, уберёшь помеченное мною из передовицы о триумфе Тагулы.

— Будет исполнено, господин, — ощерился в улыбке писец.

Сенатор махнул рукой.

— Иди.

— Спокойной ночи, господин, — низко поклонился писец и принялся пятиться. Он пятился, шаркая подошвами сандалий, до самого конца зала, пока не скользнул под завесь, согнувшись в последнем поклоне.

Крон сел на ложе, хотел хлопнуть в ладоши, позвать рабыню, чтобы подала ужин, но передумал. Сообщение с Бадазунских островов камнем лежало на сердце. Все они, коммуникаторы, находившиеся здесь, знали, что их ждёт в этом жестоком неразумном мире, готовились к этому, годами стажируясь в Центре подготовки, стараясь приучить себя к жестокости, крови, обману, смерти своих соратников — самым невосполнимым потерям, чтобы потом, внедрившись, можно было, сцепив зубы, перенести всё это, быть гуманными, уметь погасить в себе ненависть, ибо, ненавидя это мир, нельзя сделать для него добро.

Крон поднялся и, тяжело ступая, вышел на террасу. Спальное ложе, по-походному простое — деревянный топчан, обтянутый войлоком, лёгкое покрывало и жёсткая маленькая подушка, набитая свалявшейся шерстью, — было уже приготовлено. Сенатор сбросил с себя тогу и хлопнул в ладоши. Из-за колонны появилась всё та же сонная рабыня с большим кувшином на голове. Сенатор молча перегнулся через парапет, и она принялась лить ему на спину холодную воду. Фыркая и отдуваясь, Крон умылся, стащил с плеча рабыни купальную простыню и стал энергично растираться. Рабыня зябко переминалась с ноги на ногу. Умывание холодной ночью стылой водой казалось ей сумасбродством патского сенатора.

Крон вытерся и бросил простыню на руки рабыни.

— Завтрак подашь к бассейну, — сказал он. — Иди.

— Спокойной ночи, господин.

— Спокойной ночи, — привычно кивнул Крон и осёкся.

Глаза у рабыни стали круглыми и испуганными. Она так и застыла.

— Прочь отсюда! — гаркнул сенатор. Лицо его перекосилось, и он, резко повернувшись, лёг на ложе.

«Что за дикий мир, — с тоской подумал он, — в котором человек не может сказать человеку доброго слова?»

Сзади послышался быстрый топот убегающей рабыни, а затем донёсся звук разбитого в панике кувшина.

«Вот так мы и несём сюда разумное и доброе…» Он перевернулся на спину. Сон не шёл. Ожидаемая после холодного купания разрядка не наступала.

«Не будет нам покоя в этом жестоком, неустроенном мире…» неожиданно подумал он. Чужие колючие звёзды не мигая смотрели на него, и он впервые подумал, как ему не хватает здесь успокаивающего света Луны.

Загрузка...