Алан А. МилнВлюбленные в Лондоне. Хлоя Марр

© A. A. Milne, 1905, 1946

Школа перевода В. Баканова, 2013

© Перевод. А. Комаринец, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Влюбленные в Лондоне

Глава IСемья

Дамы и господа, это Амелия. Это ее отец и мать. А это – ее собака. По причине болезни отсутствует брат Амелии.

Амелия, как вы изволите видеть, в самой середине. В руках у нее книга – несомненно, большой интеллектуальной ценности. И наверняка про Войну за независимость Америки[1]. Амелия, как вы вправе предположить, всерьез думает о публикации Американской энциклопедии. «В» – Война. См. «Н» – Независимость. Это будет бесценное справочное издание, так что подписывайтесь сейчас, пока не поздно…

Вы уже заметили, какие длинные и красивые у нее ресницы. Она беспечно опустила взор на книгу. Наверное, это всего лишь семейный альбом фотографа.

На ней (к сведению господина сочинителя) «простого покроя платье из мягкой струящейся белой ткани». На талии «красная роза, в волосах еще одна». (Это тоже к сведению господина сочинителя. На большее он все равно не отважится.)

Ее щечки тронуты нежным румянцем юности. Уголки губ восхитительно изогнуты вниз. А нос, с вашего позволения, весьма изысканной формы.

Вот этот джентльмен справа – отец Амелии. Он держит руку у лба. Нам представляется, что он сочиняет воскресную проповедь. У него седые волосы и снежно-белая борода. В общем, славный бодрый старикан.

Мать Амелии слева. Она тоже смотрит на книгу в руках дочери. А это жена фотографа? Боже, что за пугало!

Собака Амелии. Вопрос: неужели это собака?

Про фотографию, пожалуй, все. Брат Амелии, как говорится в письме, прихворал. Ногу сломал. Он учится в Корнеллском университете. Памятуя о том, как в Америке играют в футбол, радуйтесь, что сломана только нога. Мы уверены, что, на радость родителям, он – прилежный студент.

А теперь мы аккуратно уберем и письмо, и фотографию в самый потайной ящик…

Письмо написано Амелией – робко, местами с чужих слов. «Мама хочет, чтобы я сообщила вам, что мы не сможем приехать в Англию раньше начала года… Мама считает, что вам будет интересно посмотреть на нашу общую фотографию. Папа хорошо получился. Топотун просто прелесть, правда? А на меня смотреть страшно…» (Топотун, видимо, собака.) «Мой дорогой Тедди», – начинает она, зачеркивает «Тедди», пишет «Эдвард», но потом вновь меняет на «Тедди». Очень мило.

Письмо помечено «С борта парохода “Антилопа”». В последнее время Амелии нездоровится, поэтому все семейство едет в Англию через Сан-Франциско, Тихий океан и прочие места. Не мешало бы найти их на карте. В географии я никогда не блистал…

Но кто такая Амелия?

Читая приключенческий роман, я пропускаю пространные описания невероятной красоты видов, что предстают перед взором героя, затаившегося на кокосовой пальме. Быстро долистываю до слов: «В тот миг Джорджу было не до этого. Малайцы уже…» И сейчас я как тот самый Джордж. Однако, наслаждаясь юмористическим произведением, я тщательно штудирую скучнейшие на первый взгляд отрывки – вдруг там скрыта очередная шутка автора? Впрочем, у нас не приключенческий роман, и если вы пропустите страницу, я не обещаю, что следующая будет интереснее. Не смею назвать это произведение и юмористическим. По причине чего не бойтесь, что ненароком упустите повод посмеяться от души. Так что к последующему вскоре разъяснению родословной Амелии приступайте безо всякой надежды и страха.

Итак, начнем. С отцом Амелии я впервые встретился на собственных крестинах, когда он нарек меня Уильямом Эдвардом. (Он одарил меня массивным серебряным кольцом для салфеток, которое я иногда рассматриваю.) Будучи до сих пор моим крестным отцом, он много лет был еще и моим опекуном. Англичанин по рождению, он женился на американке, уехал в Штаты и обосновался там. Однако почти каждый год он наведывался в Англию проверять, как идет мое образование. (В основном он приезжал один, иногда вместе с женой. Дважды им составляла компанию и Амелия – в возрасте шести и двенадцати лет.) В детстве меня окружало несметное количество тетушек, кузин и всяких прочих заботливых нянюшек, следивших за бытовыми мелочами. (К примеру, разбирали мои носки и прочее.) Остальным заведовал отец Амелии. Он выбрал мне школу и колледж, тратил за меня мои деньги (около трехсот фунтов в год), пока я не достиг совершеннолетия, а в тягостные минуты выступал в роли апелляционного суда. В конце концов, он пастырь пресвитерианской церкви, и я называю его «папа Уильям»[2]. Я многим ему обязан.

С матерью Амелии мы никогда не ладили. Она какая-то угасшая. В последний визит (четыре года назад) ее, похоже, расстроило и вызвало некоторое раздражение присутствие подросшей дочери. Не побоюсь этого слова – ревность. Я зову ее «тетушка Энни», и она всегда целует меня в лоб.

Что касается Амелии и меня самого, если вы настолько добры, чтобы проявить к нам интерес, то вы узнаете все, что нужно, когда дочитаете до конца последнюю главу. (Любимый вальс Амелии упомянут в пятнадцатой главе, ее любимый ныне здравствующий поэт – в шестой. В пятнадцатой также назван герой ее романа… впрочем, двадцать четвертая скорее всего оставит иное впечатление.)

Амелия, таким образом, героиня. Если бы вы ее увидели, так сразу и сказали бы. Что до моего главенства, то я претендую на него по праву антрепренера. Все лучшие строки я забрал себе. Но я уже был влюблен! Влюблен в Амелию – из всей семьи в нее одну.

Однако Амелия пока в море. Кстати, я же собирался купить атлас.

Глава IIНеобитаемый остров

В витрине одного магазина на Стрэнде выставлена огромная карта мира в какой-то там проекции. Крошечные модели кораблей испещряют моря и океаны, так что, если ваш кузен месяц назад отправился на поиски золота[3], вы сразу найдете его на этой карте. Возможно, он застрял в Суэцком канале или где-то рядом с оным. Наверняка вам нет дела до Суэцкого канала, да и кузен вам безразличен; впрочем, и он от вас ничего не ждет. Тогда оставьте его в покое и больше не переживайте по этому поводу. А если при вас станут обсуждать шансы Балтийского флота пройти по Суэцкому каналу, а также вопросы, касающиеся нейтралитета, вы скажете: «Дорогой мой, у меня там кузен, уж я-то знаю, что и как».

Теперь представьте, что это не какой-то там кузен, а дочь чьего-то крестного! И сейчас она в кругосветном плавании с целью поправить ослабленное здоровье. День за днем вы наблюдаете, как ее корабль скользит по глади Тихого океана, а ваше сердце бьется все быстрее: ведь в Тихом океане так много островов, где девица из хорошей семьи может потерпеть крушение. Наконец вы наклоняетесь к самому стеклу и замечаете на пути ее корабля маленький остров. Он как будто необитаем, но его очертания красноречиво свидетельствуют о коралловых рифах и кокосовых пальмах…

Ваш час настал. Вы идете домой – да что мне вас обманывать? – я иду домой, надеваю белые фланелевые брюки, холщовую рубашку с отложным воротником и легкие парусиновые туфли. Я уже давно решил, что крушение застигнет меня именно в таком виде… Кстати, нет нужды уточнять, мои волосы идеально расчесаны на пробор.

И вот я закрываю глаза…


Амелию я то нес на руках[4], то тащил почти волоком, пытаясь вырваться из набегающих волн, и вот опустил ее на сухой песок, как можно дальше от опасных бурунов…

Выпрямившись, я словно сквозь сон увидел перед собой бушующий морской простор. Внезапно меня охватило сомнение. Я глянул вниз. Так и есть. Одну туфлю я все-таки потерял…

Я посмотрел на море. Вон она, моя туфля, на гребне волны! Всего-то надо нырнуть и вынырнуть…

Дальше смутно помню, как надо мной сомкнулись валы, меня потащило куда-то вниз, все глубже и глубже…

Я подумал, что это, наверное, конец…

Вспомнил Амелию, солнечные дни, наши игры на лужайке за домом…

А потом – пустота…


Когда я снова открыл глаза, занималось восхитительное утро. (Начинался один из тех замечательных дней, которые так нередки в Тихом океане.) Амелия собрала охапку хвороста и теперь разводила огонь.

– Вы проспали несколько часов, – сообщила она, увидев, что я проснулся. – Я думала, вы умерли. И стала готовить погребальный костер.

– Я не спал, – запротестовал я. – Я потерял сознание. Вы бы тоже упали в обморок после всего, что случилось прошлой ночью. Не помню, сколько раз я спас вам жизнь.

– Во всяком случае, не будь меня, вы бы здесь не оказались. Идите поищите что-нибудь на завтрак.

Должен признаться, что с завтраком ничего не вышло. Пять мидий и юный тритончик – неплохой улов, если взглянуть со стороны. Увы, тритон сохранил свой status quo благодаря заступничеству Амелии, а из раковин только одна любезно позволила открыть ей створки. Потеря тритона стала для меня тяжелым ударом. Пока мы мужественно боролись с моллюсками, я искоса наблюдал, как Амелия бросает на ящерку мечтательные взгляды.

– Не стройте ему глазки, вы его избалуете, – не выдержал я. – Того и гляди зазнается. Еще недавно он был согласен стать нашим завтраком, теперь же ему в голову придут более благородные цели. Но все равно, – добавил я с горечью, – если он полагает, что, оказавшись здесь, станет нашим домашним питомцем, то глубоко ошибается. Потребности человека… – Я выразительно помахал вилкой.

– Я только что окрестила его Вильгельмом Генрихом, – всхлипнула Амелия. – Иди к мамочке, лапуля.

И взяла его на руки.

– Ну вот, ему теперь тяжело будет с нами расставаться. А я хотел оставить вам хвост. Гурманы утверждают, что это лучшая часть ящерицы.

– Пощади мое дитя! – запричитала Амелия. – Бей, но выслушай![5] Он будет искать для нас трюфели, правда, малыш?

На том и порешили.

После завтрака мы отправились обследовать остров. Только вообразите: я впереди с ружьем на плече, следом Амелия, без шляпки, в коротком платье, несет коробок спичек. Вильгельм Генрих вразвалочку замыкает шествие – он-де ищет трюфели.

– Что мы будем делать? – спросила Амелия.

– Для начала выясним, действительно ли это остров или часть какого-нибудь материка.

– А вдруг это Брайтон? Мы и не догадываемся… – захихикала Амелия.

– Между делом хорошо бы наткнуться на хлебное дерево и подстрелить какую-нибудь дичь.

– Чур, я буду собирать черепашьи яйца!

– Амелия, вы слишком легкомысленно относитесь к нашему положению, – строго сказал я. – И не ведаете о туземцах, которые могут окружить нас в любую минуту.

– О чем не ведаю?

– О туземцах, – хрипло повторил я.

– Боже, а я без шляпки! Что они обо мне подумают?

Я хотел съязвить в ответ, но тут мы вошли в густую непроходимую чащу. Через некоторое время нас окружила тишина, какая бывает только в полночь[6]. Ощущение такое, словно мы уже несколько часов пробираемся сквозь непроходимый лес. Казалось, кроме нас, вокруг ни души. Неподвижность и безмолвие подавляли, мы едва осмеливались заговорить друг с другом. Что за беда нас поджидала?

Тут я вскинул руку ко лбу и попятился. Прямо перед нами стояло дерево с зарубкой!

Нервно облизнув губы, я произнес изменившимся голосом:

– Чей это след?[7]

– Отец, я не умею лгать![8] Это я срубила его топориком. Я хотела как лучше.

– Амелия, – с облегчением выдохнул я, – вы спасли жизнь нам обоим.

Мы позавтракали на песке плодами хлебного дерева и куском какой-то необычной коры, который отыскал я, потому как от Вильгельма Генриха толку не оказалось. По окончании трапезы Амелия объявила, что собирается часок поспать.

– Прекрасно, – сказал я. – Здесь я вас и оставлю. Под охраной Вильгельма Генриха.

– А вы что собираетесь делать?

– Конечно же, искать каучуковое дерево[9], – просто ответил я.

– А зачем нам каучуковое дерево?

– Милая моя девочка, – терпеливо начал я, – а для чего еще мы здесь? Вы, похоже, не осознаете всей стратегической важности находки каучукового дерева.

– Нет. И Вильгельм Генрих тоже. Правда, малыш?

– В любом случае это необходимо. До свидания, Амелия.

– До свидания, милый.

Оставив ее, я не мог отделаться от дурного предчувствия. Но долг – прежде всего. Я решительно повернулся и зашагал в глубь острова.

Без нее было одиноко. Каждое дерево, каждый куст напоминали об утренних событиях, и сожаление острым ножом вонзалось в грудь. Чего-то не хватало. Я лениво бросил пару камней в обезьян, играющих в кроне деревьев, и промазал. Почему же рядом нет Амелии? Она бы подняла меня на смех. Все вокруг полнилось жизнью – щебетали птицы, жужжали насекомые. Но они ведь не заменят дружеской компании…

Не знаю, что вдруг произошло. Возможно, я уснул, а очнувшись, сообразил, что стемнело и похолодало. Поднялся ветер. Весь дрожа, я побежал туда, где оставил Амелию. Похоже, в своих скитаниях я прошел несколько миль. Интересно, смогу ли найти то место? А! Вот и море.

Вдруг я понял, что ее там нет. Наверное, она просто перешла в тень. Да, именно это я и говорил себе, хотя и не верил своим словам. Что случилось?

Внезапно я увидел ее. Примерно в полумиле виднелся холм с пальмами. Среди деревьев, на фоне синего неба, стояла она, всматриваясь в море. Я проследил за ее взглядом.

Лодки! С полдюжины пирог. Я знал, что это означает. Они приближались к берегу, но я мог бы добраться до нее, прежде чем они причалят. Рядом со мной ей не грозит опасность.

Но я не смог! Не смог – и все! Я пишу эти строки и вижу, как она стоит и спокойно смотрит вдаль, а беда уже близко. А я совершенно бессилен… Высокая, царственная[10], она подставила лицо ветру. Откинув назад волосы, она слегка обернулась, словно недоумевая, почему меня нет рядом…


Больше я ее не видел. Парусиновые туфли прохудились, пришлось вернуться в Лондон, к суровой правде жизни. Вечером, проходя по Стрэнду, я с опаской глянул на витрину. Остров остался далеко позади. Я вздохнул с облегчением.

Глава IIIПриветствия и приготовления

Прошло три дня их пребывания в Лондоне, прежде чем я увиделся с Амелией. Ее отец написал мне, прося встретить их в Саутгемптоне, но я отговорился неотложными делами. Очень сожалею, написал я в ответ, что в связи со срочным делом не смогу вернуться в Лондон раньше субботы – через три дня после их приезда. В субботу днем буду иметь удовольствие нанести им визит и очень надеюсь, что они меня узнают.

По правде говоря, для срочных дел было две причины. Во-первых, я категорически отказываюсь находиться рядом с родителями Амелии, когда они ждут поезда, сходят с корабля, поднимаются на колесо обозрения или совершают еще что-нибудь подобное. Отец Амелии из тех, кто приходит в церковь за полчаса до начала службы, приезжает на вокзал за полчаса до отхода поезда и потом высовывается из окошка на каждой станции, чтобы проверить, как там его багаж. Беспокоится. Вы, наверное, таких знаете. Конечно, молодым следует снисходительно относиться к слабостям пожилых, но… Я прекрасно осведомлен о своих собственных слабостях, поэтому, чтобы избежать неприятностей и недоразумений, лучше буду держаться в стороне.

Во-вторых, я отращивал усы и надеялся потянуть временя, чтобы к субботе они как раз стали заметны.

Днем в субботу я уже был у крестного. Они сняли дом недалеко от Музея Виктории и Альберта. Меня проводили в гостиную, и вскоре в комнату вошла та, что, несомненно, являлась Амелией. Я поднялся с кресла.

– Это сон, – пробормотал я, – прекрасный сон. Я скоро проснусь и буду есть на завтрак рыбу[11]. Б-р-р-р… – За завтраком меня всегда кормили рыбой.

– Здравствуйте, Тедди, – промолвило видение. – Я так ждала вашего прихода. Как вы поживаете?

– Ущипните меня, – ответил я. – Ой! Больно же.

– Вы что, не рады меня видеть? Вы так повзрослели!

– Ах, вы ли это?!

– Да. А вы Тедди, не так ли?

– Разумеется. Единственный вопрос: а вы и в самом деле… То есть я хотел сказать, в Америке ужасные фотографы.

– О, я вас поняла. Вы мне льстите. – И она засмеялась.

– Льщу? – возмутился я. – Вы… вы…

Она сказала, что ждала моего прихода! О Боже!

Я бы затруднился описать Амелию. Не знаю, как другим, но когда я читаю, что у леди Клары (из древнего графского рода!) овальное лицо, жемчужные зубки, слегка вздернутый носик и ямочка на подбородке, – мне это ни о чем не говорит. Зато если автор пишет, что она просто милая, я воображаю прелестнейшее личико, не важно, принадлежит оно деревенской простушке или городской мадам. Это и есть моя леди Клара. И теперь если вы изволите вообразить себе самую прекрасную девушку на свете, не упуская из виду, что говорит она с изумительным американским акцентом, и забудете (если это облегчит вам восприятие), что она «ждала моего прихода», то это и есть Амелия – героиня нашей книги до самой последней главы.

– Мне было двенадцать, когда мы виделись в последний раз, – промолвила Амелия.

– Десять лет назад. Значит, сейчас вам девятнадцать.

– Я бы предпочла двадцать два, если не возражаете. Подумать только! Мы оба уже взрослые. Тедди, вы просто обязаны показать мне Лондон. Все-все, что только сможете.

– То есть зоопарк, Тауэр и…

– Да-да, именно все. За исключением Музея Виктории и Альберта.

– Вы там уже были?

– Разумеется. Сегодня утром.

– Тогда по рукам, – ответил я. – Я с удовольствием свожу вас в зоопарк или куда-нибудь еще.

Родители Амелии с довольным видом отметили, как я вырос, возмужал и «Боже мой, сколько лет прошло!». За чаем я был, надеюсь, очень мил. Я обсудил фискальные меры[12] с папой Уильямом, подчеркивая, что есть два пути разрешения проблемы и не стоит спешить с выводами. Также я поведал ему, как именно адмирал Того упустил свой шанс[13]. Тогда только началась Русско-японская война. Тетушке Энни я давал советы, в какую лучше церковь пойти всей семьей, вставляя, где пристало, некоторые подробности из частной жизни приходского священника: к примеру, что его кенаря зовут Перси. Я беседовал и с самой Амелией – обо всем, совершенно не понимая, что говорю.

Наконец нам удалось побыть наедине.

– Отправляемся в понедельник, – заявила она.

– Куда?

– Вокруг света. По Лондону. Вы ведь сможете уделить мне время?

– Разумеется, мой дорогой Холмс. У меня есть друг, который любезно согласился присмотреть за моими пациентами. Куда же мы отправимся?

– А вы куда хотели бы пойти?

– В зоопарк. Обожаю зверей.

– Тогда пойдемте. Но я уже два раза там была – вчера и в четверг. Я от него без ума.

– Амелия, как вы могли? Вы же должны были разбирать чемоданы! И с кем вы ходили? Конечно же, мы не пойдем, если…

– Конечно же, пойдем. Я вас кое-кому представлю. Он просто душка. Я сразу влюбилась.

– Мне нравятся рептилии, – холодно ответствовал я, – но я терпеть не могу насекомых. Если эта тварь не принадлежит к их числу, я, пожалуй, не против с ней познакомиться.

– С ним, – поправила меня Амелия. – До свидания. В понедельник в два часа. Поедем в кебе. Обожаю их.

Не помню, как добрался до дома.

Глава IVСпящий Лондон

Я лежал без сна и думал об Амелии. Я представлял нас с ней при головокружительных обстоятельствах. Свирепейший лев зоопарка сбежал из клетки. Поднялась паника. Воздух задрожал от криков и воплей. Мы с Амелией на другом конце парка не приняли их всерьез и повернули за угол. Там стоял он – царь зверей…

Я снял пиджак и засучил рукава.

– Амелия, – крикнул я, – бегите! Я присоединюсь к вам у клетки с опоссумами.

– Тедди! – зарыдала Амелия.

Я выхватил у нее зонтик и, размахивая им, с громким криком кинулся на хищника. Некоторые эпизоды моей жизни – наиболее впечатляющие – вдруг всплыли перед глазами. Я подумал об Амелии. И о Ливингстоне. Когда-то я увидел в книге иллюстрацию с изображением льва, прижимающего к земле этого бесстрашного миссионера. Ливингстон притворяется мертвым, а лев грызет его руку. Из текста следовало, что ощущения при этом скорее приятные – у Ливингстона, разумеется (впрочем, и у льва тоже, если он был голоден). Меня это поразило. С неожиданным воодушевлением я закричал и замахал зонтом…

Отступит ли зверь?

И тут лев вдруг вспомнил, что оставил клетку открытой, и побежал ее закрывать. Мы были спасены.

Надевая пиджак, я повернулся к Амелии. О, великий момент!

По ночам в городе чистят улицы. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к звукам. Копыта лошадей – цок-цок, цок, цок-цок; ш-ших-ш-ших – шарканье метлы по булыжникам; и потом: «Тпру-у! Эй, я что сказал – тпру-у! Назад!» Ш-ших-ш-ших, цок-цок, тпру-у!

Внезапно меня охватила непонятная ярость. Я проклинал дворника на все лады. Никогда и ни к кому я еще не испытывал такой ненависти. Мне хотелось отхлестать негодяя по лицу его собственным хлыстом. Я стал думать об этом человеке. Человеке? Рептилии. Если телепатия существует, то он должен был почувствовать, что я презираю его и готов стереть в порошок.

– Тпру-у, кляча! – снова осадил он лошаденку.

И так всю ночь. Неужели нельзя повежливее с бедным животным? Грубиян.

По ночам печатаются газеты. Везде по соседству. И как мне удавалось заснуть под такой шум от печатных станков? Вот «Дейли мейл»: «Нет налогу на хлеб, нет налогу на хлеб, нет налогу на хлеб»[14]. Потом вдруг по-другому: «Это не налог на хлеб, это не налог на хлеб, это не налог на хлеб».

А вот «Дейли ньюс». Обратите внимание, как она бесшумна. Никаких кричащих заголовков, никакой рекламы спиртных напитков. Ни-че-го. Все тихо и мирно. Ого, а это что? Немного резко и жестко? А, так это газета учит уму-разуму желтую прессу. Давно пора. Она критикует «Дейли мейл» за разжигание войны между Россией и Японией. Что? Вы считаете, что это Россия начала войну? А ваш приятель уверяет, что это вина японцев и что они готовились к войне целых семь лет? Чушь, дорогой мой! Это все «Дейли мейл». Россию с Японией даже не спросили! Прислушайтесь! Слышите? «Виновата «Дейли мейл», виновата «Дейли мейл», виновата «Дейли мейл»…»

Прямо напротив издают «Сан». Чу! Выстукивает свой девиз: «Правда в «Сан», правда в «Сан», правда в «Сан». И вдруг – «Неправда в «Сан»…» Видимо, печатный пресс сломался. А, вот теперь все в порядке, работает как часы: «Правда в «Сан», правда в «Сан»…»

– Ту-ту-у-у! – несется с реки.

Амелия наверняка захочет узнать, где именно на Вестминстерском мосту Вордсворт сочинил свой сонет. Что ж, хотеть не вредно.

Вдобавок я наотрез отказываюсь подниматься на Монумент[15].

А еще она не увидит процессии лорда-мэра[16]. Я сам ее ни разу не видел. Единственное мое достижение.

Итак: зоопарк, Тауэр, Вестминстерское аббатство, Британский музей… Нет, к черту Британский музей. У меня от него голова раскалывается.

Еще Эрлс-Корт[17] и Национальная галерея. Ох уж эта Национальная галерея! Похоже, головной боли мне не избежать.

Ах, Амелия! В конце концов, если ей так хочется, пусть идет в Национальную галерею. А я пойду в Национальную галерею посмотреть на Амелию. Правильно? Правильно!

«Ту-тууу, ш-ших-ш-ших, цок-цок, тпру-у, наза-ад!»

Внезапно я понял, что заснуть не удастся. Я пошел в соседнюю комнату и, включив свет, достал их семейное фото.

Ничуть не похожа! Не может быть, чтобы я влюбился в это! Боже, бывают же глупцы.

Глава VОбщение с животными

Новый друг Амелии оказался енотом, и в понедельник во второй половине дня мы решили нанести ему визит. Он известен как енот-ракоед – без сомнения, потому, что ест раков. Однако мы с ним были накоротке и обращались к нему запросто, по имени – Чарлз. (Мне милостиво разрешили называть его «Чарлзом» в первый же день нашего знакомства.) Знающие люди могут величать его Procyon cancriverous, но нам это показалось недозволенной фамильярностью.

Чарлз ждал нас к четырем, поэтому сначала мы просто гуляли по зоосаду.

Белый медведь – душка и очаровательный милашка. А также прелесть и просто игрушка. Это наше общее мнение. «Просто игрушка» предложил я, когда понял, что Амелия всем сердцем привязалась к зверю. К сожалению, погладить его нельзя, не нарушив при этом правила поведения в зоопарке. Но она посылала ему воздушные поцелуи и очень надеялась, что за обедом он сядет ровненько и съест свою рыбку, как хороший мальчик.

За медвежьим вольером располагаются клетки с гиенами. Самые отвратительные звуки в зоопарке издает именно пятнистая гиена за обедом. Самые заунывные – тюлень. А самые удивительные мы услышали, проходя мимо оранжевошейного казуара. Амелия предположила, что он расстроен отсутствием второй сережки. Нашел из-за чего расстраиваться! У некоторых так вообще ни одной нет. При крещении он получил неуклюжее имя Casuarius uniappendiculatus. Возможно, это в какой-то мере объясняет, почему он так обиженно ухает.

На пути к слоновнику мы проходили под мостом, где Амелия решила купить булочки для носорога.

– Носороги не едят булочек, – возразил я.

– Он не сможет отказаться, если я ему предложу, – уверенно заявила Амелия.

– Моя дорогая Амелия, всем известен тот факт, что носорог, в силу своей принадлежности к отряду непарнокопытных, имеет толстую грубую кожу, собранную в мощные пластины, разделенные узкими участками более тонкой кожи. Более того, упомянутое животное – свирепое и безжалостное, будучи потревоженным, – на самом деле безобидный вегетарианец. Можно сказать, что оно травоядное.

– Мне все равно, – заупрямилась Амелия. – В зоопарке все звери едят булочки.

– Могу назвать трех, которые этого не делают.

– Спорю на шиллинг, что не сможете – хотя бы даже не сразу.

Я тут же назвал электрического угря, павлиноглазку и кокосового краба. Так что за чай платила Амелия. Носорог принял булочку с живостью, если не сказать с вожделением.

За слоновником, на берегу канала, располагается птичий вольер – замечательное место. Каких птиц там только нет! Мы стали свидетелями любопытной сцены между двумя журавлями и неизвестной нам зеленой птицей. Назовем ее – или его – «зеленощекий амазон». Оказывается, птица с таким именем действительно существует. Так вот, он сидел на ветке.

К нему неспешно подошли два журавля.

– Что это еще такое? – поинтересовался первый.

Второй осторожно осмотрел амазона.

– Право слово, затрудняюсь ответить. Видимо, ошибка природы.

– Подите прочь! – занервничал амазон.

– Как низко пал наш сад! – в один голос возмутились журавли. – Вот, помнится, в детстве…

– Интересно, а он только снаружи зеленый? – задумчиво произнес первый.

И потянулся попробовать…

Тут Амелия хлопнула в ладоши, и птицы сорвались с места.

В следующем вольере нас ждал сомалийский осел.

– Здесь был еще один, – разочарованно заметила Амелия.

Я объяснил, что он сбежал на итальянскую территорию Сомали и неизвестно, вернется ли.

Здесь же № 58а, «Клетка сурикатов». № 59 – «Домик смотрителя». Просьба смотрителя не кормить.

Затем мы совершили ошибку. В моем путеводителе был указан «Домик чайн».

– Кто такие чайны? – удивилась Амелия. – Никогда их не видела.

Мне не хотелось расписываться в своем невежестве.

– Это помесь эму и бородатого козла. Немного напоминает нанду и тара.

– Ах да, припоминаю, – отозвалась Амелия. – Так где же они?

Мы обошли весь «Домик чайн», прямо-таки горя желанием отыскать обыкновенную или травяную чайну. Видимо, заметил я, это такой редкий зверь, что за право познакомиться с ним придется доплачивать…

Вдруг меня озарило.

Вдобавок, как уже упоминалось, за чай платила Амелия.

После чаепития мы отправились к рептилиям. Небольшая мзда смотрителю – и Амелия впервые в жизни примерила живое боа: юное, на ощупь напоминающее линолеум. (Дальше рекламировать не буду, пусть этим займется гремучая змея. Или шумящая гадюка. У них лучше выйдет.)

Наш путь к выходу лежал мимо орлов. Они обожают, когда им чешут голову. Один из них называется орлан-крикун, но он, к счастью, кричать не стал.

Размер книги не позволяет мне рассказать о хохлатом агути и двупалом ленивце. Не буду упоминать и индийскую змеешейку, не скажу ни слова о хрюкающих быках, не поделюсь ни мнением, ни чем другим о лошади Пржевальского. У меня всего минутка для Чарлза.

Енота можно почесать указательным пальцем – совершенно безнаказанно.

– Признайся, милый, – обратилась к нему Амелия, – тебе ведь не нравятся гадкие раки?

– Нет, конечно, – отозвался Чарлз, подмигнув мне.

– А тебя правда зовут Пр… Проци… Как там правильно?

– Что значит имя…[18] – философски отмахнулся енот.

– Procyon cancriverous, – поспешил помочь я.

Чарлз смутился.

– Фамилия такая, – буркнул он, – прадедушкина. Понятия не имею, что она значит.

– Чарлз! – строго сказал я.

– Но значит она совсем не то, что вы думаете! – огрызнулся он.

– Зачем вы его сердите? – напустилась на меня Амелия. – Он нас обижает, да, малыш?

– Обижает, – сухо подтвердил енот. – Прогоните его отсюда.

Амелия посмотрела на меня умоляюще.

– Там, чуть дальше – кабаны, – мстительно посоветовал Чарлз. – Ему они роднее и ближе.

Глава VIПо Вестминстеру

Вестминстерское аббатство для американца то же, что и… Секунду назад сравнение было у меня наготове, но я его внезапно позабыл. Так вот, это все равно что… В общем, не важно. Главное, что Амелия жаждала его увидеть. Она о нем слышала и знает, как туда пройти от Мраморной арки. (Не очень хорошо ориентируясь в Лондоне, Амелия всегда начинает маршрут от Мраморной арки. Чтобы от Банка попасть на Ливерпуль-стрит[19], она сначала доберется до Мраморной арки, а потом будет спрашивать дорогу. Полицейские, обливаясь страдальческими слезами в тщетных попытках указать ей путь, обретают надежду, узнав, что ей известна Мраморная арка. Происходит примерно следующая беседа:

А м е л и я. Простите, как пройти к собору Святого Павла?

П о л и ц е й с к и й (полагая, что задача проста). Он как раз на вершине Ладгейт-хилл, мэм. Вы его сразу увидите.

А м е л и я (сама невинность). Ладгейт-хилл?

П о л и ц е й с к и й. Совершенно верно. В конце Флит-стрит. Вам нужно идти по Стрэнду.

А м е л и я. Флит-стрит? По Стрэнду?

П о л и ц е й с к и й. Да. Вы знаете, где Стрэнд?

А м е л и я (с обезоруживающей улыбкой). Нет. Где это?

П о л и ц е й с к и й (начиная нервничать, но надеясь, что развязка уже близится). Вы знаете, где Чаринг-Кросс, мэм?

А м е л и я (бодро). Не знаю! (Полагая, что сделает ему приятное.) Но я о нем слышала!

П о л и ц е й с к и й (в отчаянии). Трафальгарская площадь?

А м е л и я. Не-ет.

П о л и ц е й с к и й. Хорошо, мэм, что вы знаете?

А м е л и я (просияв). Мраморную арку!

Перечитав диалог, я понимаю, что он начат в скобках, как отступление от темы, и уводит нас в сторону. К тому же скобка не закрыта. Какая оплошность… Впрочем, все, что Амелия говорит и делает, – это главное. Для меня – главное.

Мы обошли все аббатство внутри, снаружи и кругом: центральный неф, хоры, «Уголок поэтов», галерею трифория, паноптикум, часовни. В паноптикуме, разглядывая восковые фигуры, позволяется изобразить слабую улыбку, но в целом Амелия была тихой, даже несколько испуганной. Мы разговаривали едва слышным шепотом, боясь потревожить усопших королей и королев…

В соборе находится памятник сэру Исааку Ньютону. Долгое время считалось, что на нем начертана формула бинома Ньютона. По-моему, разумно: если поэты сочиняют свои эпитафии, то почему бы не увековечить математическую истину на могиле сэра Исаака Ньютона? К сожалению, нынешний настоятель и каноники аббатства далеки от математики, а для классициста бином Ньютона – вещь мистическая, как новая звезда на небосклоне, определение поля кватернионов или знак бесконечности: все то, что лежит вне пределов восприятия обычного человека. Словом, когда собрались выяснить правду о легенде, никто не знал, что именно следует искать.

Наконец, много лет назад, кто-то сообразил, что хорошо бы призвать именитого математика. Вооружившись стремянкой, микроскопом и алгебраическими познаниями, он провел осмотр – и ничего не обнаружил. Ни-че-го. Даже арифметической прогрессии.

Позже, в клуатре, Амелия спросила меня:

– Тедди, вам знаком Сайлас Керенгаппух Блогс?

– Что это? – не понял я, ибо по названию никогда не догадаешься, каковы на самом деле американские напитки.

– Не «что», а «кто»! Это человек!

– Ах, человек. Ваш друг?

– Мой друг? – изумилась Амелия.

– Нет? Тогда расскажите мне о нем. Он производитель фасованной ветчины или изобретатель жевательной резинки?

– Он поэт. Великий американский поэт.

– Хороший поэт?

– Единственный. Он заслуживает почетного места в вашем уголке поэтов.

– Он еще жив? – взволнованно осведомился я.

– Да, конечно.

– Тогда я согласен с вами. Там ему самое место.

У американских поэтов такие чудны́е имена. Англичанин с фамилией «Блогс» никогда бы не осмелился слагать вирши. А в Америке – сколько угодно. Никогда не знаешь, из какого американца что вырастет.

В клуатре стоит скульптура: человек, читающий книгу. Я поведал Амелии легенду: если подойти к фигуре, а потом повернуть направо, то за вашей спиной изваяние перевернет страницу.

Честно говоря, Амелия не поверила.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте попробуем.

Мы прошли мимо статуи и посмотрели назад.

– Ну вот, он только что перевернул страницу, – подытожил я. – Если бы мы обернулись на секунду раньше, то увидели бы.

– Сколько страниц в обычной книге? – спросила Амелия.

– Около четырехсот, – предположил я.

– Сейчас я пройду мимо него четыреста раз и докажу вам, какой это абсурд. По вашей логике книга у него закончится.

– Разрешите, я присяду пока? – взмолился я, но к десятому проходу решил, что пора вмешаться. – Он никогда не дочитает до конца. В книге неисчислимое количество страниц. Все, что вы докажете, – это существование бесконечности. Между прочим, над этой проблемой корпят самые маститые математики. Я обязательно сообщу в Британскую академию наук.

Мы вошли в Малый двор настоятеля.

Вестминстерскую школу отыскать нелегко. А если ее и находят, то не узнают – по крайней мере дамы. У меня есть друг, который здесь учился. Он рассказывал, что ему часто приходилось выслушивать следующее…

– Ах, так вы учились в Вестминстере? – спрашивает его девушка. – Значит, вы пели в хоре?

Мой друг долго и с жаром объясняет, что ни один вестминстерец не имеет ничего общего с хором.

Если же девушка не спрашивает его про хор, то обязательно спросит про что-нибудь другое, и разговор примет такое русло:

– Ах, так вы учились в Вестминстере? Вы знали Джорджа Джонса?

– Не припоминаю.

– Да-да, он тоже оттуда. Три года назад окончил.

– Я понимаю. Видимо, мы были на разных отделениях. Всех упомнить невозможно.

– Ах, он чудно играл в крикет, его даже наградили, правда, Артур?

– Кто? – переспрашивает Артур.

– Джордж.

– Да-да, – подтверждает Артур.

– Хм, знаете ли, я был в команде три года назад, и у нас точно не было никакого Джонса, – удивляется мой приятель. – Смита помню, был запасным.

– Ах нет же, я уверена, что его зовут Джонс.

Приятель продолжает недоуменно хмуриться. На помощь призывают Артура. Позже выясняется (как любят писать в газетах), что молодая леди имела в виду Винчестер[20]. По словам моего приятеля, такое часто случается с представительницами прекрасного пола.

– Откуда им знать? – удивилась Амелия.

Сама она с трудом отличит герцога Мальборо от адмирала Нельсона… или от Веллингтона?

Мы подошли к зданиям парламента. Амелия поинтересовалась, как и многие до нее, не устал ли Ричард держать в поднятой руке меч[21]. У него наверняка уже что-то наподобие писчего спазма – в те времена великие могли похвастаться не только всевозможными достоинствами, но и всевозможными недугами. «Мы с королем Ричардом…» – оброню я при друзьях…

– А палата общин сейчас заседает? – спросила Амелия.

– Да, пишут для нас законы.

– Для нас? Для вас. Меня они не касаются.

– Но возможно, в один прекрасный день они коснутся нас обоих, – отважился я.

– Вы имеете в виду, что я могла бы стать подданной вашей страны?

– В общем, да.

– Каким образом?

– Законным, – начал было я. – Впрочем, это всего лишь предположение. Не хотите ли чаю?

Глава VIIКондитерская «Эй-Би-Си»[22]

Когда Амелии было двенадцать, дядя угостил ее чаем в «Эй-би-си». Уж не знаю, сколько булочек-сконов она в тот раз съела. Как вы понимаете, милые детские приключения всегда обрастают легендами. В ее ближайшем окружении этот случай вошел в поговорку: о нем вспоминают не иначе как «Амелия и сконы», и он призван служить не меньшим уроком, чем «король Альфред и пироги»[23]. (Эх, старина Альфред, пироги-то подгорели!)

Но это было давно, и с того почти рокового дня Амелия больше никогда не заходила в «Эй-би-си». Тем не менее после посещения Вестминстерского аббатства она попросила угостить ее чаем именно там.

– Наверняка там ничего не изменилось, – заявила она.

Так и вышло.

Дрожа от волнения, Амелия переступила порог кондитерской. Не знаю, чего такого особенного она ожидала. Я так и не узнал, что, собственно, произошло в первое посещение. Конечно, если съесть семнадцать… Нет, лучше не воображать этой страшной картины.

– Сконы с маслом и чай на двоих, – заказал я.

– Я думала, вы шотландец, – удивилась Амелия.

– Э-ге-гей, милашка! Вот те на, англы мы, англы. Зовут меня Норвал[24], отец мой пас гусей на склонах Грампианов… Впрочем, если мой отец и пас где-нибудь гусей, то разве что на Примроуз-Хилле[25].

– В любом случае они называются скуны.

– После семнадцатого скона они вполне могли превратиться в скуны.

– Их было вовсе не семнадцать, Тедди.

– Семнадцать – это такой символ преувеличения.

Нет, я категорически отказываюсь называть их скунами.

Однажды со мной произошел случай, о котором я не преминул рассказать Амелии. Он подтверждает благородство моей души. Я выступил в нем в очень выигрышной роли. Не из самодовольства я привожу его здесь, но для блага и пользы остальным.

Давным-давно в кондитерской «Эй-би-си» работала официантка родом из Шотландии. Она была новенькой, но мои предпочтения все в кондитерской знали. Однажды я не мог сделать выбор и полностью доверился ей.

– На ваше усмотрение, – сказал я.

И услышал следующее:

– Скуны или хлеб с маслом и медом?

Так. Я хотел «сконы». Но раз уж она произнесла «скуны», я не мог ее поправить и сказать: «Будьте добры, принесите мне сконы». Я не хотел, чтобы она испытала ощущение неполноценности в связи с шотландским происхождением. Вы, конечно, оценили мое великодушие? Но и произнести «скуны» я тоже не мог. При одной мысли об этом во мне вскипала английская кровь. И я выдавил из себя: «Хлеб с маслом, пожалуйста», – хотя ни того ни другого мне не хотелось.

Амелия сочла, что это очень мило с моей стороны.

Я считаю, что являюсь первооткрывателем сконов с медом. Нет, конечно, существует рассказ о том, как «королева в спальне хлеб с вареньем ест»[26]. (Впрочем, я наверняка путаю историю Паучихи и Мухи[27] с приключениями Червонного Валета, который «семь кренделей уволок».) Но мед на поджаренных сконах из «Эй-би-си» – мое изобретение. Причем именно во множественном числе. Дело в том, что сконы в «Эй-би-си» размером и весом соперничают с древнегреческими метательными дисками. Если я узнаю, что вы в один присест съели два скона с медом (общей стоимостью шесть пенсов[28]), я пожертвую целый шиллинг любому благотворительному обществу на ваш выбор. Как говорится, все по-честному, деньги назад забрать нельзя. А для честного пари, надеюсь, вполне достаточно и такого уведомления.

Амелия заказала ежевичное желе. Плакали мои денежки.

Притягательность «Эй-би-си» в ее разносторонности. Как-то раз я наслаждался скромным ленчем (булочкой с маслом), а за соседний столик сел мужчина и попросил жареной рыбы.

– Рыба кончилась? А, тогда… Дайте подумать. Тарелку овсянки и яблоко.

После этого он мог спокойно потребовать шипучий лимонад и жестянку монпансье, будь на то его желание.

– В кондитерской «Принц» такого и не ждите, – поведал я Амелии. – Тарелку овсянки – да, возможно, шипучий лимонад под другим названием – несомненно, а вот насчет монпансье сомневаюсь. Кстати, если поразмыслить, то одной тарелки каши мало для ленча.

– Что такое шипучий лимонад?

– Не путайте с шипучим аспирином.

– Я закажу, ладно?

– Только не при мне, – твердо ответил я.

– Тогда вы закажите. Что, боитесь?

– Нет, не боюсь.

– Тогда закажите.

– Не сейчас. Если вас устроит, давайте отложим до другого раза.

– Хорошо. Только не забудьте.

Амелия попросила и получила лимонный кекс с сахарной глазурью. Гурман!

К слову, по акциям «Эй-би-си» выплачивают прекрасные дивиденды. Вдобавок работницам кондитерской, у которых возникает необходимость, дарят свадебный торт. Надеюсь, они не обидятся, если я скажу, что чайные чашки здесь слишком толстые. Конечно, толстостенные чашки не бьются. Скорее всего так и было задумано, ведь я не раз слышал, как официантки «Эй-би-си» пытаются их разбить. У меня есть и другие жалобы – благодаря многолетнему опыту. Я часто пью здесь чай, прихожу на ленч, а иногда и на завтрак. Не знаю почему. Жестянку монпансье можно где угодно купить за ту же цену. Мраморные столешницы отполированы не хуже, чем в «Карлтоне». Обслуживание не лучше, чем в «Савое»… Честно говоря, я испытываю к «Эй-би-си» чрезвычайную неприязнь. Но что делать: обычай, привычка…

Забавно наблюдать за пожилыми дамами, прибывшими в «Эй-би-си» на ленч. Они изучают меню с такой тщательностью, будто собираются заказать обед из шести блюд. Выбор «вина» совершается в муках, знакомых только истинным гурманам. Будьте добры, номер шестьдесят три. Маленькая порция молока. Из еды чаще всего выбирают яйца. Я заметил, что в «Эй-би-си» выбор многих падает на яйца. Что касается меня, то я часто заказываю яйца-пашот на поджаренном хлебе. Иногда омлет.

Омлет – это возможность приблизиться к тайне и романтике. Притягательность «Эй-би-си» в очевидности. Вам не придется ломать голову в тщетных попытках отгадать, что скрывается за названием в меню. Вот перед вами ставят тарелку, и вы сразу видите, что это ветчина. Или яйца-пашот. Или сардины. Или яблоко. Или овсянка. Ничего лишнего, ничего надуманного. В этой простоте сквозит своеобразная претенциозность…

Впрочем, вы наверняка задумаетесь над шипучим лимонадом…

Я поделился с Амелией своими мыслями и наблюдениями по поводу «Эй-би-си». Один раз она ответила: «Вы не думаете ни о чем другом, кроме…», а в другой: «Ваши размышления направлены только на…» Похоже, она подразумевала, что мои чаяния… В смысле, что я буквально преклоняюсь перед… Как видите, Амелия, будучи американкой, говорит без обиняков, четко, как карманные часы. Но это неправда. Сердце выше желудка. По крайней мере анатомически.

Несчастный эпикуреец! И это вся благодарность, которую ты заслужил!.. Конец роскоши… Конец «Эй-би-си»…

Я не мог отвязаться от мыслей о шипучем лимонаде. Его образ преследовал меня всю дорогу до Южного Кенсингтона. Амелия пыталась подбодрить меня рассказами о людях, которым предстояло более тяжкое испытание. Бесполезно. Я благополучно проводил ее до дому и печально побрел в свой клуб.

Глава VIIIСамый шикарный вид на Лондон

Из моего клуба самый шикарный вид на Лондон. Даже если мне суждено сменить политические взгляды, партийную принадлежность, вероисповедание, потерять семью или любимую трубку, под давлением обстоятельств стать немецким шпионом – в общем, что бы ни случилось, я ни за что не покину свой клуб. Что вы говорите? Что, если пригрозят сослать меня на пять лет в Портленд? А я подам на заочное членство. И пусть хоть на коленях приползет ко мне правление клуба, умоляя признать себя исключенным. Со слезами на глазах они укажут мне на тот факт (и будут правы), что я вступил в клуб женатым зеленщиком с консервативными взглядами, а теперь я ирландский националист, мясник и холостяк. «Уважаемые господа, – ответствовал бы я, – я пришел к вам потому, что ценю шикарный вид из окна превыше всего; и не как мясник согласился я стать членом клуба, но как истинный любитель Лондона. Уходите!»

Но как описать этот вид? Будь даже в моем распоряжении все необходимые таланты, я бы все равно постарался оставить у вас как можно более размытое впечатление – зачем разоблачать мой клуб? В конце концов, это не реклама для привлечения новых членов, нет! Я должен быть осторожен… Тсс!

Под окнами протекает река. Северн? Ялуцзян? Увы! Бессмысленно отрицать, что это Темза.

Под окнами несет свои воды Темза. По ней скользят тяжелые баржи, медленно проходя под мостами – возможно, Чаринг-Кросским или каким другим, – по которым без устали грохочут поезда. Иногда бесконечную цепочку барж прерывает паровой баркас, важно шлепая по воде колесами.

(Вверх по реке баржу ведут двое на веслах. Это тяжелейший труд. Они выполняют по три гребка в минуту. Весла на воду – раз-два! Смотрите! Не может быть! Уже по четыре в минуту! Да вас заждался Кембридж![29])

Напротив, между мостами, – пакгаузы и пристани. Во время прилива вода поднимается к самым стенам зданий, вровень с причалами, и тогда здесь особенно ощущается дух приключений. После захода солнца так и жди чего-нибудь странного и зловещего. Из нижнего окна вдруг вывалится труп, на мгновение в страхе спрячется за пришвартованную баржу, а потом, подхваченный течением, понесется к морю. И никто не узнает.

А сколько романтики, не правда ли? Какие же строки приходят на память? Ах да:


В виду альтанов и садов,

И древних башен и домов,

Она, как тень, у берегов

Плыла безмолвно в Камелот.

И вот кругом, вблизи, вдали,

Толпами граждане пришли,

И на ладье они прочли —

«Волшебница Шалот»…[30]


Впрочем, это было еще до того, как меня приняли в клуб.

Слева высятся два современных дворца[31] – красные с белым, окруженные садами. У нас прекрасная компания. Все нынешние рыцари и бюргеры, лорды и придворные дамы обедают в непосредственной близости от нас.

Чуть подальше, на изгибе реки, стоит старый дворец[32], хотя – увы! – больше не дворец. Там работают правительственные чиновники. Я сказал «работают», но думаю, что это собьет вас с толку. Вам станет интересно, что же это такое за замечательное правительственное здание.

И надо всем этим возвышается собор Святого Павла. Да-да, поверьте мне, он самый. Этот великолепный вид особенно хорош на закате. Один великий художник[33] заявил, что это самый прекрасный вид во всей Англии. Ну, так далеко я бы заходить не стал, но что касается Лондона, я с ним полностью согласен. Он может сослаться на мое авторитетное мнение: это лучший вид в Лондоне.

Чтобы насладиться прекрасным видом, вовсе незачем подниматься на Монумент.

Глава IXТолько на одну ночь

Король Эдвард VII спокойно восседал на троне, наши отношения с другими странами носили мирный характер, поэтому двадцать девятого февраля[34] я отправился на бал-маскарад. Отличительной чертой вечера – точнее сказать, «одной из отличительных черт вечера» – было то, что на танец дамы приглашали кавалеров, что противоречило традиционному этикету, как, вероятно, известно моим читателям. (По крайней мере двоим.)

Я поговорил с Амелией о предстоящем бале и поведал о своих раздумьях – надевать ли маскарадный костюм? Амелия сочла, что лучше не надо.

– Кем вы хотите нарядиться? – спросила она.

– Осада Порт-Артура. Акт I: Снабжение продовольствием.

– Это свинство!

– Акт II: Капитуляция. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли. Бал проводят только в високосный год, а еще четырех лет ожидания я не выдержу. Моя матушка желает, чтобы в этом сезоне я наконец женился.

– К сожалению, я прийти не смогу, – улыбнулась Амелия. – Мы с мамой собираемся кое-куда съездить. Вы мне потом обо всем расскажете.

Как выяснилось, я был знаком с одним из распорядителей бала, и мы разговорились.

– Вон та девушка, должно быть, хорошенькая, – обронил я. – Но в этом и прелесть маскарада – любая может оказаться хорошенькой.

– Но она и в самом деле такова, сэр, – возразил он. – Я представлю ее вам.

Через минуту, приблизившись, маска осведомилась:

– Могу ли я удостоиться чести танцевать с вами?

Я протянул ей свою программку.

– Пять, – отозвалась маска.

– О, пусть будет шесть или даже семь! – стал упрашивать я. – Пять – это не очень много.

– Я имела в виду номер «пять», – холодно ответствовала она.

Так, не следует забывать о надменности, подумал я.

– Дело в том, что со мной танцевать желают многие, – не сдавался я. – Сегодня здесь полно моих друзей. Боюсь, что смогу лишь закадрить вам обещание – простите, то есть обещать вам кадриль.

Но она уже ушла. Кто она? Я посмотрел в программку. Номер пять. Мой любимый вальс. Это же почти предложение, не правда ли? В любом случае затеплилась надежда.

Я наблюдал за девушкой на протяжении четырех танцев. И вдруг меня осенило. «Нет, не может быть, – подумал я. – Это невозможно. Она же сказала, что уезжает с тетушкой Энни».

Еще немного поразмыслив, я подошел к знакомому распорядителю.

– Здесь есть кто-нибудь в образе Жанны д'Арк?

– Сотни, – ответил он.

– Я имел в виду, есть ли здесь та, которая называет себя Жанной д'Арк и не танцует?

– Я понял вас, сэр. Да, думаю, есть.

Так вот при чем тут тетушка Энни! Амелия, конечно же, решила прийти сюда с маменькой. Да благословит ее Бог! Ну что же, повеселимся.

Когда закончился номер пять – вальс, – мы нашли укромный уголок.

– Моя программка, – начал я многозначительно, – выжженная пустыня. Здесь, – я указал на номер пять, – оазис. У меня предчувствие, что скоро я снова буду умирать от жажды.

На балах я всегда разговариваю в подобном стиле.

– А вы разве не с друзьями пришли? – спросила она.

– О, со множеством. Но как только на программке появились ваши инициалы, давать ее другим стало кощунством.

– Вы, однако, слишком… м-м… стремительны, не правда ли? Особенно если учесть, что это первая наша встреча.

– В общем-то я не спринтер, – заскромничал я. – Но сегодня ведь…

– Вы верите в предложения, сделанные в високосный год?

– Верю ли я в серьезные намерения?

– Полагаю, это одно и то же, – улыбнулась она.

– О, я не…

– Конечно, нет. Но в самом деле?

– Вы не считаете, что это опасная тема? – поинтересовался я. – Конечно, со мной так шутить можно, а вот с кем-то другим опасно.

– Вы серьезно? – с негодованием воскликнула она. – Почему же с вами можно?

– Есть другая, – ответил я. – Кроме того, мы с вами только что познакомились.

– Да, – задумчиво согласилась она.

Через два часа я счел нужным заметить:

– Вы подарили мне целых шесть танцев.

– Не интересуюсь статистикой, – небрежно бросила она. – Обманчивая наука.

– Но весьма захватывающая, – возразил я.

– Возможно, но не для меня.

Интересно, сколько можно притворяться, что я не узнаю ее? Она сама тоже втянулась в игру, даже говорила каким-то жеманным, неестественным голосом. Я решил еще немного подождать.

– Вы так и не назвали мне вашего имени, – прошептал я.

– В самом деле?

– Я не могу прочитать ваши инициалы на программке, – не сдавался я.

– Неужели? Позвольте взглянуть. – Она взяла программку из моих рук. – И вы не можете это прочитать?

Я выхватил листок и стал его внимательно изучать. Боже милостивый! Моя фамилия начинается на К. Инициалы Амелии – А.Р.! А В программке значилось А.К.! Это ли не предзнаменование в високосный год! Изнутри меня словно наполнила музыка. Глядя прямо перед собой, я твердо заявил:

– Могу.

И добавил:

– То есть смогу.

– У вас хорошо получается спрягать глаголы, – заметила она.

– Сегодня двадцать девятое февраля, – тихо проговорил я. – Вперед. И ничего не бойтесь.

Она отвернулась.

– Глупышка! – воскликнул я. – Думаете, я вас не узнаю? Прочь маску! О Боже!

Передо мной стояла совершенно незнакомая девушка. Нет, конечно, у нас было шесть танцев. Но извинения были бессмысленны.

– Вы хотя бы американка, – выдавил я.

Она не стала отрицать.

– Я уверен, вы поймете, – продолжил я. – Наверняка вы решили, что я хам, каких мало. Но это не так. Спросите у Амелии.

Она рассмеялась.

– Видимо, мне придется вернуться к моей матушке, – совсем расстроился я.

Она подала мне руку. Мы протанцевали еще пять танцев. Выяснилось, что она помолвлена с моим приятелем, так что опасности никакой. Но теперь я решительно не знал, как рассказать обо всем Амелии. Я же обещал, как вы помните.

Глава ХДама сердца

Читатель, я передал заказ козырей Амелии. Она посмотрела на свои карты и напряженно сдвинула брови. Амелия – новичок в бридже.

Мы с ней играли в паре против ее родителей. Ее матушка играет очень решительно, порой даже жестко. (Здесь я бы охотно процитировал Лэма, однако это делают так часто, что читатель наверняка устал. Впрочем, Лэма давно пора призвать к ответу.) Вдобавок ей подозрительно не везет. Отец Амелии, привыкший к стилю игры своей милой женушки, уже после третьей сдачи отслеживает любую карту в колоде. Однако от такой привычки одни неприятности.

– Я думал, ты пойдешь с валета, – небрежно бросает он в конце игры.

– Милый Уильям, – отвечает его жена, – не могу же я ходить картой, которой нет на руках. Будь у меня козырной валет, я, конечно же, пошла бы с него.

– Но, мама… – пытается возразить Амелия.

– Поверь мне, доченька, уж я-то знаю, какие у меня карты на руках. Признаюсь, мне неизвестны карты других, и мне не важно, как они добывают необходимую информацию. Вот если бы Эдвард не знал, что у меня есть король, то мог бы пойти тузом, но почему-то пошел дамой. Конечно, я не намекаю…

– Амелия, – выпалил я, – нас предали! Позор, Золя![35]

– У кого сколько онеров? – интересуется отец Амелии, отрываясь от подсчета очков. – У меня была десятка и туз. У вас точно должны быть три оставшиеся. Шестнадцать очков сверху.

– Три оставшиеся были у нас! – тут же откликается мать Амелии. – Я уверена. Я точно помню.

– У них был король и дама, – продолжает он. – А валет у кого?

– У меня! – негодует его жена. – Не теряй наши онеры. Как кстати я вспомнила. Ты уже собирался добавить им шестнадцать.

Отец Амелии улыбается. Он всегда прав, как ни странно.

Итак, я оставил Амелию наедине с нелегким выбором. Она еще раз изучила все свои карты.

– Уже можно ходить? – спросила она.

– Еще нет, – упредил я. – Для начала назначьте козыри.

– Какие хочу?

– Эдвард, не подсказывайте ей! – велят мне. Полагаю, нет нужды представлять говорящего.

– Ну же, Амелия.

– Скажем, червы.

Первым пошел ее отец.

– У нее только пара червей, – хмыкнул он.

– Как же так, Амелия? Только два?

– Ничего, они быстро ползут, – парировала Амелия.

– Единым звуком бьются их сердца[36]. Некрупную, прошу вас.

Амелия положила трефовую фоску.

– Так правильно? – спросила она и невинно пояснила: – Они такие крошки. Хотя один уже почти взрослый, вырос из коротких штанишек.

– Амелия! – нахмурилась ее мама.

– Все в порядке, мама. Это не секрет.

Я забрал взятку и пошел с бубен. У Амелии оказались туз и дама. Прорезка не удалась.

– Ты безвреднее злобы людской[37], – посетовал я.

– Эдвард, милый мой! – негодующе воскликнула мать Амелии.

– Шекспир, – поспешно добавил я. – Разносись, зимний ветер, и вой! Ты безвреднее злобы людской… Так, что там у нас? Вы пошли с пик, не правда ли?…Злобы людской, и еще никого и ни разу не поранил так сильно… Так, пики. Не поранил так сильно твой зуб… три там и еще четыре, это девять, пять у меня, итого четырнадцать… Не поранил так сильно твой зуб… Итак, Амелия, по меньшей мере четырнадцать пик в колоде… Твой зуб… Что ж, попробуем с валета. Где я остановился?

– Не поранил так сильно твой зуб, – напомнила Амелия.

– Ах да. Не так…

– Если вы не можете играть нормально, лучше бросить, – заявила ее матушка.

– Прошу прощения, нервы. Тот мелкий козырь у Амелии еще возьмет… в смысле возьмет взятку.

Так и вышло.

– Ошибка, – заметил ее отец.

– Случайность, – парировал я.

– Вы потеряете взятку.

– Вы не видели моих карт. Надежды почти не было. Туз бубен, будьте добры.

Они забрали три взятки, и последовала обычная дискуссия.

– Зачем же вы пошли червами? – беззлобно посетовал я.

– Вы же сказали, что для победы нам достаточно двух червовых карт, а у меня и было как раз две.

– Да, конечно. Но, боюсь, у них было три.

– Разве не больше? – поинтересовалась маменька Амелии.

– Я знаю, что у нас одна, – ответил я. – Я следил.

– Ну, у меня было восемь, а у тебя три или четыре, Уильям.

– Две у Амелии и две у меня, – добавил я. – Что за нападки? В любом случае уже шестнадцать. У кого-нибудь есть еще?

– Что у нас с онерами? – снова спросил отец Амелии.

– У меня были все пять, – ответила ему жена.

– Да, к сожалению, – отметил я. – И они перевесили козырную четверку Амелии.

– Почему ты не заявила двойную взятку? И почему не вышла с козырей?

– Я просила козыри, – сухо отозвалась его жена.

– Боюсь, я не расслышал.

– А ты всегда злишься, если я не хожу той же мастью, что и ты, поэтому я не пошла с козыря.

– Я никогда не сержусь, – возразил он.

Похоже, настало время вмешаться.

– На днях прочитал одну милую задачку, – умиротворяюще начал я.

– Правда? – поддержала меня Амелия.

– А. и Б. играли против Н. и М.

– Но ты же знал, что у меня почти не было треф, – настаивала матушка Амелии.

Я громко кашлянул.

– Лорд А. и маркиз Б. играли против герцога Н. и… и князя М.

– Что это, Эдвард? – воскликнула мама Амелии. – Задача? Как интересно! Продолжайте, прошу вас!

– Так вот, у виконта А. была почти пустая рука. Один или два туза, но вы ведь знаете виконтов, им всегда мало. Он предоставил назначение козырей партнеру.

– Маркизу Б.?

– Совершенно верно. И тот назначил бескозырную. Счет составлял двадцать четыре – ноль в их пользу. Тогда граф В…

– А это кто? – перебила меня тетушка Энни. – Вы такого не называли.

Я и сам не знал. Хорош, нечего сказать, запутался в лордах и пэрах. А всего-то хотел разрядить обстановку.

– Нет-нет… – запнулся я. – Он… он просто наблюдал игру. И сказал: «Да вы осел!»

– Боже!

– Да-да. Тогда Н…

– Герцог Н.?

Тут меня осенило, что нужен кто-то нетитулованный.

– Нет, не герцог. Просто Н. Кавалер Викторианского ордена. И он… Ну вот. Я и забыл, что там дальше. Помню, заканчивалось вопросом: «Что должен сделать виконт А.?» Думаю, что ответ один – ничего.

Я вытер вспотевший лоб. Амелия всем видом выражала сочувствие.

– Никогда еще не слышал задачки лучше, – отозвался отец Амелии. – Счет двадцать четыре – ноль. У сдающего туз, король, шестерка и двойка червей, король и еще одна карта бубен, пять мелких треф и три пики. С чего он пошел?

Мы стали обсуждать решение.

– Конечно же, либо с пик, либо пас, – уверенно начал я. – Думаю, я бы сказал пас, впрочем, не буду утверждать.

– С червей! – воскликнула мама Амелии. – С чего же еще!

– Рискованно – их всего четыре.

– Что ты скажешь, Амелия?

– Я лучше не буду, папа. Тедди, а вы что предложили?

– Пас.

– Тогда я тоже скажу пас.

– С червей, – не унималась ее мама. – Я просто уверена.

– Так с чего же он пошел? – сдался я.

Отец Амелии, улыбнувшись, встал и направился к двери.

– Ни с чего. Сдача неверна – в руке было четырнадцать карт. Хорошо вы попались!

Глава XIЭрлс-Корт

Мы сели на скамейку, и я вынул туристическую брошюру.

– Итак, с чего начнем? – поинтересовался я. – В брошюре лестно отзываются о безмятежной глади озера, но такое развлечение больше подходит для вечернего отдыха.

Амелия перевела взгляд с колеса обозрения на стремительно вращающуюся новомодную карусель – летательную машину сэра Хайрема Максима.

– Полагаю, лучше… – начала она.

– Точка зрения зависит от высоты над землей, – вставил я. – Так сказано здесь. – И я постучал пальцем по брошюре.

– А что это значит?

– По-моему, это означает, что если взглянуть с высоты – из кабинки, ваша «точка зрения» на самом деле будет зависеть от… – Я на секунду задумался. – «Точка зрения» – это просто приятный эвфемизм, – подытожил я.

– Кажется, я начинаю понимать, – задумчиво произнесла Амелия. – Вы получаете удовольствие от путешествия по морю, но избавлены от неудобства прибывать в чужие страны.

– Если кратко, то можно сказать, что это «движение без перемещения», – решил поумничать я.

– А под вами вода, которая усиливает иллюзию. О Боже! Как мне это знакомо.

И в самом деле, здесь все как в жизни. Грязь в метро и скорость поезда напоминают поездку в Дувр. Затем пару раз прокатиться на карусели, сделать несколько оборотов на колесе обозрения – и вуаля! – вы, пережив качку и морскую болезнь, будто бы попадаете в порт Кале. А отсюда всего шаг до ночной Венеции.

Очень скоро мы оказались в Венеции. В «Маленькой Венеции», как называют этот район лондонцы. Интересно, а в Венеции есть «Маленький Лондон», куда изнывающие от скуки венецианцы возят на экскурсии своих домочадцев?

– Наверняка, – заявила Амелия.

Конечно же, наверняка есть.

Вот Бассанио покупает билет и, пройдя турникеты, попадает в «Ночной Лондон». «Приглашаем на обзорную экскурсию!» – слышится возглас. Бассанио платит снова, и вся семья забирается в омнибус. Он плавно трогается с места. Водитель указывает рукой направо.

– Вестминстерское аббатство, – небрежно бросает он.

Бассанио восхищенно глазеет на собор Святого Павла.

– Дорогая, это Вестминстерское аббатство, – повторяет он по-итальянски.

– А-а, – отзывается его жена, – так это здесь жил Вордсворт?

– Нет, – поразмыслив, отвечает Бассанио.

– Саварино, милый, слушай, что говорит папа. Это Вестминстерское аббатство.

Саварино рассеянно смотрит на Тауэр.

– Да, у меня в учебнике географии есть такая картинка, – изрекает он, как и приличествует образованному ребенку.

Шарманщик заводит незатейливую мелодию старой любовной песенки про анютины глазки, и лицо Бассанио смягчается. Он украдкой опускает руку на талию жены, и вот они уже на пятнадцать лет моложе, она простая деревенская девушка, а он – ее счастливый ухажер.

Она поднимает голову и улыбается ему. Старинная мелодия плывет над булыжной мостовой…

– Не забудьте про… Благодарю вас! – провозглашает водитель по-итальянски. Это все, что он знает по-итальянски.

Вздрогнув, Бассанио приходит в себя и дает водителю мелкую итальянскую монетку, которую обычно дают водителям в Италии. Затем он легко спрыгивает на кучу грязи, помещенную на этом самом месте по настоянию муниципального совета «Маленького Лондона». Под впечатлением воспоминаний о бурной юности Бассанио помогает жене выйти из автобуса.

Вот так мы себе это представили.

После «Венеции» мы пошли в ресторан. Проникнувшись венецианской атмосферой, Амелия возжелала настоящий итальянский ужин. Начав с сардин из Сардинии, она завершила трапезу неаполитанским мороженым из Неаполя, – видите, я все больше преуспеваю в географии!

Еще она заказала макароны. Лично я к ним даже не притронулся. Как только она с ними расправилась, я рассказал, как они делаются. Сначала… (впрочем, может, кто-то из наших досточтимых читателей как раз наслаждается блюдом из макарон, обещанных на ужин за хорошее поведение). Так вот, потом… (Амелия сказала, что никогда больше смотреть на них не будет. А я, по ее мнению, ужасный и противный. Но моей вины здесь нет, я и не просил ее слушать, рассуждал сам с собой.) После этого остается только… Впрочем, говорят, так бывает с чем угодно. Якобы после рассказов о производстве шоколада вам навсегда расхочется его есть. Согласитесь, это звучит нелепо.

И тем не менее так их и делают.

Кстати, не следует путать «макароны» с «Гарибальди» – он все-таки человек. Это я так, заметил вскользь. (P.S. Амелии не терпится добавить, что существует печенье «Гарибальди»[38] – вот так вот! Не такой уж я и умный.)

Мы так и не поскользили по безмятежной глади озера, как намеревались вначале. Вместо этого мы парили в обволакивающей темноте под мерцающим сводом небес. В точности как каприйцы на Капри. Это на самом деле чудесно. Но нехватка места и законы о рекламе запрещают мне рассыпаться в похвалах.

Остаток вечера мы наслаждались игрой оркестра и пиротехническим представлением. (Амелия искренне полагала, что «пиротехник» – это испанский пират.) Мы сидели и размышляли о прекрасном. По крайней мере я.

Но когда мы уже собирались уходить, Амелия вдруг спросила:

– А откуда вы знаете, что так их и делают?

Глава XIIСамая короткая в книге

Эта глава, вероятно, самая короткая в книге. В ней рассказывается о том, как Амелия зашла в один приличный магазин купить для американской подруги скатерть с салфетками. Ей приглянулся один набор с необычным орнаментом – три перышка в уголке.

– Сколько это стоит? – спросила она у величественного продавца.

Тот посмотрел на нее сверху вниз.

– Это исключительно для резиденции принца Уэльского[39], мэм, – ледяным тоном произнес он.

Амелия покинула магазин и решила заказать на обед что-нибудь горячее.

Глава XIIIМы наносим визит кузине Нэнси

Нэнси – моя кузина и не имеет никакого отношения к великому Американскому континенту. Иногда, в награду за безупречное поведение в прошлом, я беру Амелию с собой к ней в гости. Вполне недвусмысленно я дал понять, что Нэнси – исключительно моя прерогатива, а Амелия здесь посторонняя, если не сказать чуждая, и что мы с Нэнси… э-э…

В общем, при первой же их встрече… Если мне не изменяет память, это называется «укрощение».

– Что вы делаете завтра днем, Тедди? – спросила меня Амелия.

Конечно, она могла бы предположить, что я работаю, но ей, по всей видимости, это в голову не приходит.

– В планах на завтра у меня Нэнси.

– Это пьеса или что-нибудь еще?

– Кузина.

– Ах вот как, – холодно заметила Амелия.

– Милейшее создание на свете.

– Мы с Артуром, – начала она, – думали о…

(Понятия не имею, кто такой Артур.)

– Я надеялся, что вы пойдете со мной, – поспешил вставить я.

– Смею думать, что вам будет очень хорошо вдвоем. Так вот, мы с Артуром…

– Да, но как же мы? То есть я и Нэнси?

– Мисс…

– Нэнси. Все зовут ее просто Нэнси.

– Терпеть не могу девиц такого типа.

Я решил, что пора открыть правду.

– Но помилуйте, ей всего четыре года!

– Правда? Вы невозможный!

– А сколько лет Артуру?

Она подняла руку: к браслету был прицеплен брелок – маленький слоник. Разумеется, из слоновой кости.

– Это Артур, – представила она. – Душка!

На следующий день мы нанесли визит Нэнси.

Нэнси, как я уже говорил, моя кузина. Однако из-за разницы в возрасте она вполне закономерно называет меня «дядей». Это была исключительно ее идея, и я, разумеется, больше похож на дядю. Помню, как в школе почти все мои сверстники уже были дядями, а я еще ни разу не стал даже приемным отцом. Но благодаря Нэнси я теперь тоже могу важничать.

У Нэнси короткая стрижка – еще один ее каприз. Очевидно, ей хочется, чтобы я чувствовал себя дядей племянника.

Она слегла с простудой, но была готова к приему гостей – в голубой ночной сорочке.

Наш визит состоялся по всем правилам этикета.

– Входите, пожалуйста! – пригласила Нэнси.

– Позвольте осведомиться, как вы поживаете, миссис Джоунс? – вычурно поздоровался я.

– Прекрасно, благодарю вас, а вы? – отозвалась она.

– Я взял на себя смелость, дорогая миссис Джоунс, пригласить на нашу встречу миссис Дженкинс. Миссис Джоунс, это миссис Дженкинс, – представил я Амелию.

– Очень приятно! – со светской улыбкой ответила Нэнси.

Возникла пауза. Я слегка тронул Амелию кончиком туфли.

– Восхитительная погода, не правда ли? – спохватилась Амелия, то есть миссис Дженкинс.

– О да, – согласилась Нэнси, то есть миссис Джоунс. – Не… не угодно ли чаю?

– Когда я ехала в своем авто…

– Не угодно ли чаю? – повторила Нэнси, обращаясь ко мне.

– Так вот, к лорду Перси… – попыталась продолжить миссис Дженкинс.

– Дорогая миссис Джоунс, разумеется, мы не откажемся от чая, – вмешался я. – Вы должны извинить миссис Дженкинс, она впервые в гостях на чаепитии и слегка нервничает. А как поживает ваша несравненная дочь Белинда?

– О, у нее все великолепно… Прошу меня извинить – я отдам распоряжения горничной.

Нэнси отвернулась к изголовью и начала что-то яростно шептать. Мы уловили слово «чай». Амелия улыбнулась мне, а я всем видом постарался дать ей понять, что, мол, это Клапем[40], и негоже тут вспоминать про автомобили и лордов Перси.

– Горничная сказала, что чай будет через минуту, – повернулась к нам Нэнси.

– О, спасибо! – ответил я. – Миссис Дженкинс, это Белинда.

Амелия пожала безвольную кукольную руку.

– А вот и чай, – объявила Нэнси и склонила голову набок. – Вам с сахаром?

– Девять кусочков, пожалуйста, – попросил я.

– Спасибо, мне не нужно, – отказалась Амелия. – Благодарю вас, дорогая миссис Джоунс. Ах, какой вкусный чай! Где вы такой берете?

– В бакалее. Не могли бы вы вернуть мне вашу чашку?

И тут случилось нечто ужасное: растеряв свое обычное хладнокровие и позабыв про манеры, я проглотил чашку. Непростительное нарушение этикета! В высших кругах так не поступают.

– Покорнейше прошу меня простить, – сказал я, – но я проглотил чашку.

– Ах… – только и вымолвила Нэнси. Неожиданный поворот событий.

– Не представляю, как так вышло, – стал извиняться я. – Со мной прежде никогда такого не случалось.

– Боюсь, миссис Джоунс, он не привык к маленьким чашкам, – заступилась за меня Амелия. – Он предпочитает большие деревянные кружки.

– Но не глотать, – поспешил добавить я. – Дорогая миссис Джоунс, вы простите меня?

Нэнси овладела собой.

– До свидания, миссис Дженкинс, – сказала она. – Надеюсь, вы хорошо провели время. Я попрошу горничную все убрать.

Она снова зашептала, отвернувшись от нас.

Мистер и миссис Дженкинс ушли, но Амелия и Тедди остались – готовые к любой новой игре.

Я попытался уговорить Нэнси нанести нам ответный визит. Она восприняла это без воодушевления.

– Не могу. У меня простуда.

– Это не важно!

– Но у меня две простуды, – не сдавалась она.

– Правда?

– И… и… чих.

Когда мы прощались, кое-что произошло. Вот как это было.

– До свидания, милая Нэнси, – сказал я.

– До свидания, дядя, – небрежно бросила она.

– До свидания, Нэнси, – сказала Амелия.

– До свидания, дорогая! – отозвалась Нэнси.

Меня охватила ревность. Это моя кузина! Не допущу, чтобы Амелия встала между нами. Я наклонился, чтобы поцеловать Нэнси.

Амелия, увидев это, наклонилась с другой стороны…

Нэнси не любит, когда ее целуют. Она сползла с подушки. Впрочем, мне это не помешало…

– Прошу прощения, – выдавил я, осознавая, что сделал.

Амелия выпрямилась, пылая от гнева.

– Какая нелепая ошибка, – продолжил я. – Нэнси… Нэнси, милая моя, мы ведь нисколько не сожалеем, не правда ли?

– Надеюсь, вы хорошо провели время, – улыбнулась Нэнси.

– Чудесно! – подтвердил я.

Глава XIVОткровения

В ожидании поезда на Кью мы с Амелией коротали время у книжного киоска. Амелия приобрела женский журнал (тот, который «для девиц и замужних дам»). Замечено: покупка такого рода немедленно дает вам право перерыть весь лоток. Мы вместе глянули на «Скетч», потом, пока Амелия листала «Справочник по этикету», я заприметил серию «Как писать письма» (Ну, вы знаете, такие синие книжечки по шесть пенсов каждая.)

– Суп ножом не едят, – вдруг сказала Амелия. – В Англии так не принято.

– Не в этом сезоне.

– Его нужно есть ложкой, взяв почти посередине, ближе к концу.

– Концу чего?

– Ложки, разумеется.

– А, то есть не за саму рукоятку. Ну, я так и делаю. Циркулем отмериваю. «Мадам! Прошу великодушно простить, что, не будучи представлен, пишу вам. С тех самых пор, как однажды в церкви я сел позади вас, я вас боготворю. Я держу мясную лавку и неоднократно имел удовольствие обслуживать вас у себя в магазине. Я могу представить вам доказательства своей честности и воздержанности, а также готов написать вашему отцу, если вы того пожелаете». На подобное отвечайте неблагосклонно: «Сэр!..»

– Вы что, хотите сделать предложение, Тедди?

– Да, подумываю об этом. О, взгляните – альбом откровений! Давайте его купим…

Позже, у Амелии в гостиной, мы вместе стали его изучать.

На первой странице надлежало написать имя владельца, каковым, разумеется, являлась Амелия.

– Я заполню за вас, – предложил я.

Имя, возраст и прочие детали не заняли много времени. Дальше начиналось самое интересное.

– «Ваш герой в жизни?» – зачитал я.

– Ах, это просто. Тедди…

– Пощадите мою скромность. Кроме того, что скажет ваша матушка? Я, конечно, понимаю вас, и это очень мило с вашей стороны, но…

– Я хотела сказать «Тедди Рузвельт».

Но я отомстил.

– Кто это? – небрежно обронил я. – Американец?

Ярость Амелии была подавлена не без труда и двух подушек.

– «Любимый поэт?» Лонгфелло? – предположил я.

– Конечно.

– «Любимый литературный герой?» Это лучше напишите сами. Я прочитал только один американский роман, он назывался «Хижина дяди Тома» или что-то вроде того, так что не могу угадать вашего героя. А мой собственный роман, где героем являюсь я сам, еще не вышел…

– Самые ненавистные пороки, – перебила меня Амелия, – тщеславие и самореклама.

В большинстве альбомов вас спрашивают о любимом цветке. Если хотят пошутить, пишут «цветная капуста». Эта острота очень популярна в провинции. На самом деле, если постараться, можно заполнить альбом с юмором. Надеюсь, вы понимаете, что я привожу детали откровений Амелии с единственной целью – чтобы вы смогли оценить ее характер. Как любой уважающий себя житель Америки, «я никогда не демонстрирую подлинных высот своего остроумия». Я никогда…

– Самый ненавистный порок, – повторила Амелия, – самореклама. Записали? Что там дальше?

А дальше было вот что.

Любимая игра – бадминтон. (В провинции говорят «игра в волан».)

Любимое животное – Топотун. («Топотун» считается собакой. С виду это комок шерсти, но, как я уже отмечал, настоящий Топотун – или, как говорится, глубоко в душе, – считается собакой.)

Любимая еда – конфеты.

Любимый напиток – содовая. (Брр!)

Любимое занятие – осматривать Лондон. (Изящный комплимент мне – ведь это я показываю ей Лондон. «Мадам! Прошу великодушно простить, что, не будучи представлен, пишу вам. С тех самых пор, как однажды в церкви я сел позади вас, я вас боготворю. Я держу мясную лавку…»)

Любимый инструмент – банджо. (Кстати, она неплохо играет.)

Любимый вальс – «Дунайские волны».

И так далее. Когда мы закончили, Амелия любезно разрешила мне сделать страничку о себе. И тут пришел час отмщения.

Любимая героиня в жизни…

– Амелия.

Амелия отвернулась. Ну, вы знаете, как это описывают в романах: «Она отвернулась и потупила взор».

– Амелия, – повторил я, – наша кухарка. Она готовила великолепные пирожные безе. Ах, какое было время!

Ниже следовал вопрос о моих антипатиях. У меня их пять – семь литераторов, один политик, два игрока в крикет, один газетчик, один политический курс, каламбуры, пудинг из тапиоки, виски, все парикмахеры, еще два литератора, хоккей, Джон Гилпин[41], любители Вордсворта, один театральный критик и графство Эссекс. Когда-нибудь, по настойчивым просьбам, я напишу мемуары, где дам подробные объяснения. До этого момента я удовлетворюсь всего одним словом в альбоме Амелии – насекомые.

– Ваш любимый исторический герой, Тедди?

Воспитанный английский мальчик погрызет кончик карандаша и нацарапает имя единственного известного ему героя: «Нельсон». Воспитанный американский мальчик выведет «Джордж Вашингтон». Американская девочка, вероятно, – «Уильям Ллойд Гаррисон»[42]. А английская вспомнит какого-нибудь известного проповедника, реформатора или сэра Филипа Сидни[43]. Но в любом случае так трудно назвать кого-то одного. Хотя, если уж на то пошло…

– Колумб, – выпалил я. – Я многим ему обязан.

– Спасибо! – улыбнулась Амелия.

– Столь приятный слог свойствен мне по пятницам, – пояснил я. – Так как сегодня четверг, мне пришлось потрудиться.

Последним шел вопрос о цели в жизни. Девиц об этом не спрашивали. Предполагается, что цели у них нет. Они только и умеют что тосковать. Или же данный вопрос был исключен за ненадобностью, потому что у всех девиц цель в жизни одна и та же. Когда-то меня представили одной девушке, и получился следующий разговор. (Поневоле, знаете ли.)

– …я обожаю театр. Все мои друзья твердят, что мне нужно было идти на сцену, но матушка не пустила. А мне бы так подошли роли Евы Мур.

Я ответил:

– Мой младший брат мечтает стать моряком.

– Не знала, что у вас есть брат.

– Это аллегория, – пояснил я.

С тех пор я несколько раз успешно оживлял своего младшего брата. Он очень удобен, хотя несколько эфемерен.

Амелии, как она сама сказала, подошли бы роли Этель Бэрримор. Да, я, пожалуй, соглашусь.

Итак, мне нужно было назвать цель моей жизни. Я медлил. Сначала хотел написать «Стать знаменитым», но потом меня осенило, что это не цель, а судьба. (Реакция Амелии на сие высказывание была просто восхитительной!) Мысли приходили одна за другой, я их записывал и тут же вычеркивал, превратив альбом невесть во что.

Амелия то и дело заглядывала мне через плечо. Я бросил перо и посмотрел на нее.

– Я потом вам расскажу, – выдохнул я.

Глава XVНаш конкурсный рассказ

Я зашел к Амелии на чай. Ее матушка ушла по делам, предоставив нас – таких славных детей! – обществу друг друга. Я уже понял, что Амелия что-то задумала, и тут…

Взяв вечернюю газету, Амелия обратилась ко мне:

– Не хотите заработать три гинеи?[44]

На мгновение я потерял дар речи. Еще никто не начинал со мной разговор подобным образом. Я почувствовал себя примерно так же, как Ласкер[45], чей противник начал бы игру с рокировки, вместо того чтобы, как мне кажется более естественным, пойти пешкой. (Впрочем, возможно, я не прав, так как не силен в шахматах.) И я ответил:

– Простите?

– Точнее, половину от трех гиней.

– А! Это больше похоже на правду. Один фунт одиннадцать шиллингов и шесть пенсов.

Амелия посмотрела на меня с восхищением.

– В детстве я выиграл приз по арифметике за деление в столбик, – пояснил я. – Приз был так себе, но моя тетушка все еще его хранит.

– О, понимаю. А теперь мы выиграем три гинеи на двоих. Это приз за рассказ.

– Договорились. Что за рассказ?

– Он должен отражать романтическую сторону жизни и живые эмоции. Он должен изобиловать… – Она глянула в газету. – Где же это? Он должен чем-то изобиловать… А, вот! Он должен изобиловать живыми эмоциями.

– Уже изобилует, – перебил я.

– Ах, не туда посмотрела! Вот: «изобиловать легким юмором». Видите, как все просто. Так какой выберем сюжет?

Она придвинула свой стул поближе к моему. Мне ничего не оставалось, как пододвинуть ближе свой.

– Сюжет… – задумчиво протянул я.

Большинство моих рассказов имеют тенденцию избегать того, что хотя бы приблизительно напоминает сюжет. Делают они это исключительно по своей воле, не считаясь с желаниями автора. Я часто сожалею об этом, желая все исправить. Почему я не такой, как все? Почему никогда не выходит у меня никакого сюжета – сюжета, которым можно похвастаться перед внуками, удалившись на покой в старости? Ах, из всех печальных слов пера и речи[46] печальнее всего «Могло бы быть…».

И тому подобное. Потом я беру себя в руки. «Все, перестань, – говорю я себе, – конец бесплодным сожалениям. Прошлое не изменить. И нет причин остаться без сюжета в будущем. Будь решительнее со следующим рассказом. Добейся, чтобы в нем был хотя бы намек на логику и последовательность…»

Но теперь я вижу, что ничего не выйдет. Я человек слишком мягкий и покладистый. В моих работах нет ничего «жесткого», ничего такого, что требует яростного всплеска эмоций со стороны моих героев. Сомневаюсь даже, что в моих историях появится хоть одна подозрительная канарейка…[47]

Прошу простить за столь личную интерлюдию. Ее я использовал, лишь чтобы пояснить, почему, в третий раз пробормотав: «Хм, сюжет, ну да…», я приблизился к нему не больше, чем… чем есть сейчас!

– Ну что, у вас есть идеи?

– Нет. Но к чему спешить? Давайте сначала придумаем героя, а потом посмотрим, что с ним может случиться.

– Идет! – ответила Амелия. – Во-первых, он должен быть чисто выбрит.

У меня, кстати, аккуратные усики. Что ж, женщины неисправимы.

Я достал карандаш и стал черкать на манжете: «У героя тонкие усы».

– Тедди! Я же сказала «чисто выбрит».

Я поправил написанное: «У героя усы, как у моржа».

– Осторожнее, – предупредил я, поднимая голову, – а то у него отрастет и борода.

– Тедди! – грозно сдвинула брови Амелия.

– Вы что, серьезно?

– Мне кажется, вы грубите.

– Хорошо, как вам такое? «Герой, чьими изящными усиками не без оснований восхищалась прекрасная половина человечества, потерял их в железнодорожной аварии за несколько дней до начала описываемых событий».

Амелия рассмеялась.

– Будь по-вашему. Но в любом случае его зовут Джек.

Имя моего героя – Эдвард. Да, рассказ не выйдет таким, как должен.

– И он окончил Корнелл, – продолжала Амелия.

(Ее брат учится в Корнелле! Кор-нелл! Кор-нелл! У-ра! У-ра! У-ра! По крайней мере я решил, что дело именно в нем.)

– Но вы теперь в Англии, – запротестовал я. – В виде уступки мне герой должен быть англичанином.

– Идет! Оксфорд.

– Кембридж.

– Ни вам, ни мне – Дарем.

– Какая же получается отвратительная личность.

– Ну хорошо, пусть Эдинбург.

– Простите, не умещается на манжете. Места хватит только для Дарема. Вы испортили ему жизнь. Надеюсь, теперь вы довольны.

– Это не имеет особого значения, потому все приключения начались уже потом.

– Моя дорогая Амелия, – сказал я, – если пишете рассказ вы, то я не могу претендовать на половину денег.

– Да, но я еще ничего не написала. Я только подаю идеи, а писать будете вы. Кроме того, поправляйте меня, если я где-нибудь ошибусь. Вы же знаете, я американка.

– Продолжайте.

– Так вот, Джек после участия в Бурской войне был представлен к медали и приобщился к…

– Какой-то он у нас слишком представительный и общительный, – вставил я. – Слишком слащаво, никто его не полюбит.

– Это только начало. Не перебивайте, пожалуйста. После этого он стал адвокатом.

– Ах вот как.

– А потом он влюбился в красивую, но бедную девицу.

– Такое часто бывает в Англии, равно как и в Америке.

– Но Джек, хоть и хорошо одетый и все такое, в деньгах полностью зависел от своей тетушки.

– В Англии это обычно дядюшки… Ах да! Простите.

Амелия стала объяснять, что тетушка Джека на самом деле моложе, чем он, что, разумеется, имеет право на существование, хотя и несколько смущает. Она, в свою очередь, влюблена в того самого человека, в которого влюблена девица, которую любил Джек. Сразу не воспринимается, отчего смущает еще больше. Но понять возможно. Вполне возможно. А человек, в которого влюблена девица, которую любит Джек, влюблен в девушку, которая любит Джека. Ситуация осложнялась абсурдным отказом Амелии давать героям имена.

– Это не рассказ, – прервал я ее. – Это какое-то мучение. И в конце читаем: «Джек сделал себе харакири».

– Ну зачем же так… Хорошо, а вы что скажете?

Я обдумал пару фраз.

– Тема слишком неправдоподобна. К тому же слишком усложнена. Сюжет банален, если не сказать старомоден. Чересчур проявляется религиозная составляющая, кульминация затянута, диалоги не жизненны, убийство в пятой главе слишком вымученное, а…

– Я полагаю, вам это говорят про ваши работы?

– Увы, – признался я.

Амелия улыбнулась.

– Это замечательный сюжет, – продолжил я, – но общество к нему не готово. Пока не готово. В общем, нам еще работать и работать.

– Давайте попробуем, – взмолилась Амелия. – Я так хочу выиграть приз.

И мы попробовали. Заставили Джека говорить на шотландском. Его первой фразой стала «Тьфу ты, я и впрямь парень не промах». Он получился смекалистый. Все остальные герои были аристократами.

Мы отправили рассказ, подписав его именем Амелии, и выиграли приз.

Верить в это вам совершенно необязательно.

Глава XVIДвое в Тауэре

В последний раз Амелия посетила Тауэр в возрасте шести лет, я – восьми. Судя по всему, мы были там в одном и том же году, и наш общий возраст сейчас составляет четыреста тридцать семь лет. А теперь ответьте: сколько лошадей в конюшне?

Прошу прощения. Вспомнилась логическая задачка.

Итак, мы не были в Тауэре с детства. Впрочем, так как я уже раскрыл вам возраст Амелии, не стану больше заострять на этом внимание.

Сначала нужно пересечь ров. Какие-то солдаты играли в нем в футбол, но мы бы предпочли увидеть там воду. Один из них, конечно, сделал красивую передачу крайнему левому нападающему, но и что с того?.. Да, были времена, когда кто-нибудь неслышно нырял в воду и плыл, чтобы спасти даму своего сердца! (Сняв камзол, разумеется.) У меня нет должных исторических доказательств подобных свершений, но я предполагаю, что они имели место.

Хотя Амелия не согласна. Она считает, что на самом деле дама лишь махала лилейной рукой из окна башни и бормотала: «И снова он нейдет, сэр Гай». Она намекает, что я все выдумал. Ха, если бы!

Однако же все это было много лет назад. Вчера мы пересекли ров посуху и проследовали мимо отряда бифитеров в оружейную палату. И на входе натолкнулись на обычного полицейского! Амелия умоляет подать официальную жалобу за возмутительное несоответствие стилей!

В оружейной палате нас ошеломило обилие подарков, преподнесенных Генриху VIII восхищенными друзьями – в особенности императором Максимилианом.

– Не знал, что он был так популярен, – удивился я. – Наверное, я его недооценивал.

– Глупенький, – улыбнулась Амелия. – Это ведь подношения на свадьбу. Если бы вы женились шесть раз, то и у вас было бы столько же подарков.

Конечно.

Среди подарков жениху мы заметили великолепные доспехи, украшенные замысловатой чеканкой, витиеватым клеймом Нюрнбергской гильдии оружейников, бургундским крестом и прочими символами.

«От Максимилиана жениху, шлем с забралом».

И так далее.

Бедный Макс уже давно устал от всего этого.

Мы представили себе картинку: император в саду, в приятном уединении, и тут врывается гонец.

– Сир, его величество король Генрих Восьмой полагает, что вы, вероятно, забыли, что завтра он сочетается браком.

– Что, опять?

– Да, ваше величество.

– Послушай, так больше продолжаться не может. Передай ему, если это еще раз повторится, я подам на него в суд. Он меня разоряет.

Однако, будучи человеком добросердечным, он притащил из кладовки шлем. Который вы теперь можете увидеть в оружейной палате слева от входа.

Но если Анна Болейн хоть раз видела Генриха в этом шлеме… В общем, Амелия считает, что в таком случае участь Анны стала для бедняжки спасением.

В этом же зале находится «пыточный испанский воротник». Лично я предпочитаю обычные, пристежные, они чище и удобнее. Впрочем, мода меняется.

Если бы сейчас был век доспехов, насколько интереснее стал бы поход по магазинам. «Два летних костюма из кольчуги, пожалуйста».

В книгах для мальчиков героя всегда одаривают красивейшей кольчугой, которую он потом носит под рубахой. Сначала ему холодно, а потому его мама очень переживает – ведь она твердила, что ближе к телу должна быть фланель. Кольчуга сделана очень изящно (из золота, я полагаю), к тому же это подарок умирающего дядюшки, который приобрел ее у одного еврея. Умирающий дядюшка велел носить ее, не снимая, днем и ночью, поэтому герой носит ее прямо на голое тело – не придется снимать при переодевании. Другая причина состоит в том, что когда злодей застигнет его спящим и нанесет три удара ножом с криком: «Ха! Мой повелитель отмщен!», наш герой сядет на кровати и воскликнет «Ха-ха! Ни царапинки!» После этого злодей станет его преданным рабом на веки вечные, и это неудивительно. Герою, которого ничто не берет, стоит служить.

– А ведь действительно заманчиво, – поделился я с Амелией, – сесть на быстроногую кобылу Ласточку и, не боясь ни пожаров, ни грабителей, мчаться что есть духу через всю страну вслед за Черным принцем.

– Свалитесь, – отозвалась она. – Да и не боитесь оставить меня совсем одну? Между прочим, вы обещали сыграть со мной завтра в крокет. Черному принцу придется обойтись без вас. Слишком дорогое удовольствие.

– Амелия, умоляю вас, родина превыше всего. Если Черный принц пожелает, чтобы я сражался вместе с ним в войне Роз[48], то я вряд ли смогу отговориться крокетом.

– Конечно, нет. Вы сообщите ему, что вас задерживают чрезвычайно важные исторические дела. Он поймет.

Оказывается, я забыл упомянуть аркебузу Генриха VIII. Кроме названия, она ничем не примечательна.

Выйдя из оружейной палаты, дотошный посетитель отправится в башню Бичем. Внутри ее он найдет затейливую скульптуру – мемориал четырем братьям Дадли: венки, сплетенные из роз (в честь Амброза), дубовых листьев (в честь Роберта) и гилий (в честь Гилфорда). До сих пор ваятель проявлял недюжинное остроумие. Увы! Генриху досталась жимолость!

Ах, Генрих.

Стоял он на вершине башни Бичем, один-одинешенек, и напевал жалостно: «Ах, жизнь моя, жимолость…»

А дочь тюремщика Беатрис слушала его и недоумевала, с чего бы это графу за ней ухлестывать.

Так вот, после его смерти (убит в 1558 году при осаде Сен-Кантена, как вам сообщит Амелия) она пошла и все рассказала его старшему брату Джону. Он как глава семьи имел право знать.

Джон – уж так вышло – увлекался скульптурой. Создав композицию из медведя и льва (особенно, как он сам считал, ему удавались медведи), он решил изваять венки в память о каждом из братьев. После долгих раздумий он избрал розы для Амброза, дубовые листья для Роберта («Роберт силен как дуб», – с гордостью говаривал Джон), гилии для Гилфорда, а с Генрихом вышла заминка.

И тут подоспела Беатрис.

– Для Генриха – жимолость. Ах, Генрих!

Глава XVIIАнглия против Америки

У меня есть тетушка, которая живет в Чизике[49]. (Не подумайте, что я хвастаюсь.) И вот прибыли мы с Амелией в тот самый Чизик, где время от времени проводится Международный турнир по крокету. Итак, Англия против Америки. Америку представляет Амелия. Назвать чемпиона Англии не позволяет моя природная скромность.

Впрочем, один раз я вверил Нэнси честь доброй старой Англии. (Надеюсь, вы еще не забыли, кто такая Нэнси.) Результат оказался просто великолепным.

Нэнси играет левой рукой, ее стиль немного напоминает игру в гольф. Когда она наклоняется, готовясь к удару, у нее за спиной торчит целый фут рукоятки молотка. Расставив ноги на ширину плеч, она заносит молоток чуть ли не на высоту своего роста; глаза горят решимостью. «Смотри, как я ему прямо в лоб!» – словно говорит она.

Бац!

Промашка.

Амелия нехорошо рассмеялась. Нэнси спокойно посмотрела на нее.

– У меня иногда такое часто бывает, – объяснила она.

Еще одна попытка – и шар влетает в воротца в десяти ярдах от нас.

– Господь милосердный, дорогая моя! – вот и все, что произносит моя племянница.

Уверенности у нее прибавилось, и она продолжила игру черным шаром. Она использует свой метод (кстати, беспроигрышный): подталкивает шар молотком и проводит его через все воротца. Игра в этом случае больше напоминает хоккей. Нэнси успела три раза провести черный шар по всему полю, заработав сорок с лишним очков, и уже пошла по четвертому кругу, прежде чем Амелия поняла, в чем дело. Она обратила внимание Нэнси на воротца, которые так и остались непройденными.

– А вон через те не надо проходить? – невинно уточнила американская гостья.

Нэнси села на траву и удивленно уставилась на Амелию.

– Я полагаю, сейчас ваша очередь, – изрекла она с полным пренебрежением к тем, кто плохо разбирается в игре.

Амелия совершила неудачную попытку сыграть красным шаром.

– Теперь ты, Нэнси, – бодро сказала она.

Нэнси встала и осмотрела поле.

– Думаю, в этот раз надо сыграть красным, – решила она. – Что-то он отстал.

Бедняжка Амелия! С видом знатока Нэнси провела красный шар через несколько ворот. Амелия следом играла желтым. По чистой случайности желтый шар оказался на позиции. В жилах Амелии взыграла кровь американских первопроходцев: чего бы это ни стоило, желтый пройдет в воротца.

– Почему бы вам не сыграть красным, дорогая? – послышался голос Нэнси.

Англия победила.

После обеда мы вышли на лужайку. Амелия прилегла на шезлонг, а я стал выбирать молоток для игры. Наконец подыскал тот, который больше всего подошел бы моему стилю игры, однако Амелия погрузилась в сон.

– Какая трусость, – заметил я. – Америка напугана. Сегодня ей задали жару.

Амелия открыла один глаз.

– Перестаньте, – ответствовала она. – У меня как раз происходит смена президентов, требуются тишина и покой. А вы слишком энергичны.

– Если вам угодно, я тоже могу заснуть, – запротестовал я. – Мне нет равных в послеобеденном сне. Но я с этим борюсь!

– А я не хочу бороться, но…

– Послушайте, вы начните игру, а подремлете потом, когда настанет моя очередь.

Амелия согласилась и, едва я запустил все четыре шара, вновь улеглась на шезлонг.

– Два часа двадцать пять минут, – объявил я. – Красный проходит третьи воротца.

Амелия чуть слышно всхрапнула.

– Два часа тридцать минут. Великолепное продвижение. Замечательная погода. Красный проходит пятые воротца.

Амелия вздохнула.

– Два часа сорок минут. Ветер стих. Красный приближается к колышку.

– Пусть победит сильнейший, – пробормотала Амелия.

– Два часа сорок пять минут. Ветер слегка усилился. Победа будет нашей. Красный обходит колышек и продвигается к седьмым воротцам. Игроки неотразимы.

И тут я промазал.

– Досадное происшествие, – прокомментировал я. – Желтый шар наскочил на засаду в воротах и не может вырваться. Ваша очередь, Амелия.

Амелия подошла ко мне и огляделась.

– Где же черный?

– Ах, черный. М-м-м… Вон, видите ту красивую клумбу с гиментифиллумом? (Гиментифиллум – все, что я знаю из ботаники. Понятия не имею, что это такое.)

– Да.

– Ну вот, черный как раз за ней.

– А что он там делает?

– Отдыхает. Уже долго.

– Не понимаю, как он там оказался, – с подозрением в голосе сказала Амелия.

– Должно быть, перескочил через клумбу, озорник. И как только посмел!

– Тогда он вернется тем же способом.

– Да, но как же гиментифиллумы тетушки Этель? Умоляю, не поступайте опрометчиво, пощадите их.

Амелия проявила великодушие: она вывела шар на переднюю сторону клумбы и оттуда совершила удар. Ее шар столкнулся с красным.

– Очарование крокета, – обронил я, – в его неопределенности. То же касается и крикета, если верить специальным корреспондентам «Мейл».

– Сейчас проверим, – проронила Амелия.

– Не будьте так кровожадны.

– Куда бы вы хотели отправить красный?

– Через восьмые воротца, – быстро ответил я. – Отсюда далековато, но у вас получится. Стоит попробовать.

– Нет, я приготовила для него нечто лучшее.

– На самом деле красный хочет стать моряком, но, как вы сказали, он слишком юн, чтобы решать за себя.

– Как насчет вон того угла площадки? – задумчиво спросила она.

– Нет, только не тот угол! – взмолился я. – Я выражаю волю бессловесных.

– Но другой угол намного дальше.

– Да, другой угол намного дальше. Бедняжка, он остался без матери. Пожалейте несчастного приемыша.

Рассмеявшись, Амелия пощадила его. Она прошла пять ворот, и тут ее желтый застрял в створке.

– Так и было задумано? – поддел я.

– Теоретически – да.

– Унция практики стоит фунта теории, – поучительным тоном заявил я. – Осторожнее.

– Ваша очередь. Но удар будет нарушением.

– Не нарушением, а шагом к победе, – поправил я.

Я схватил молоток покрепче и ударил изо всех сил. В правилах ничего не сказано по этому поводу. Черный с желтым со свистом улетели в кусты гардении. Воротца спланировали через ограду в соседский сад. Роскошный удар. Если бы мне позволили продолжить, я бы завершил игру в три замаха…

– Не могу утверждать наверняка, – сказал я, – но по-моему, настало время выпить по чашечке чая.

Глава XVIIIМое загородное поместье

По воскресеньям, устав после недели праведных трудов, я удаляюсь к себе в загородное поместье. На прошлой неделе Амелия отправилась со мной, и полдня мы провели на берегу озера. Сначала она даже не подозревала, что это моя собственность. Нет, глупышка решила, что это парк Сент-Джеймс!

Мы перебывали во всех парках, но остаемся верны Сент-Джеймсу. Как вам вскоре станет ясно, я считаю его своим. Каждый парк хорош по-своему, и каждый находит своих ценителей. Баттерси-парк славен рекой, Риджентс – цветниками; дети любят Кенсингтонские сады, а взрослые предпочитают Гайд-парк; Финсбери-парк посещают немногие, но о вкусах не спорят, а парк Виктории – только те, кто знает, как туда добраться; Грин-парк хорош близостью к Пиккадилли. Но парк Сент-Джеймс мне дорог тем, что он наш.

Я немного нервничал, когда Амелия приехала вместе со мной. Недавно мне пришлось уволить одного из управляющих, и мысль об этом не оставляла меня. К тому же газон нуждался в стрижке. (Садовник подвернул ногу и не мог управляться с косилкой.)

– Надеюсь, вам здесь понравится, – робко сказал я. – Боюсь, что сейчас здесь все не в лучшем виде. Вот если бы осенью, когда желтеют листья, или весной, когда распускаются почки, или зимой, когда лежит снег. А сейчас и в самом деле не самое подходящее время…

– Я обязательно вернусь сюда осенью.

– Боюсь, что и осень не самый удачный сезон, – поспешно добавил я. – Вот весной, когда распускаются листья, или летом, когда все в цвету, или…

– По-моему, здесь очень мило, – заявила Амелия. – И давно это поместье принадлежит вашей семье?

– Всего несколько недель. По воскресеньям оно открыто для посещений, как вы успели заметить. Вон тот человек без галстука, к примеру, не гость. О, не подумайте ничего плохого!

– Полагаю, вам необходим садовник, чтобы за всем этим ухаживать? – с сомнением в голосе произнесла Амелия.

– Да, он приходит каждое утро, занимается прополкой. Лужайки не стрижены, так как он повредил ногу. То есть я хочу сказать, у пони голова разболелась. С садовниками одна сплошная головная боль.

У отца Амелии там, в Америке, есть садовник, которым он очень гордится. (То есть он гордится самим фактом наличия садовника, а не именно этой персоной в его качестве.)

Отец Амелии задушевно болтает с ним и про гиментифиллумы, и про удобрения, и про миссис Симкинс, и про тлю. Садовник в долгу не остается и рассуждает о пагубном влиянии морского воздуха на хвойные растения. Он знавал лучшие времена и иногда вставляет в свою речь французские словечки.

Как я уже сказал, отец Амелии чрезвычайно им гордится – гораздо больше, чем Амелией или ее братом. По-моему, папа Вильям придет в полный восторг, если его садовник ухитрится правильно посадить тюльпан (непреднамеренно, конечно), но хладнокровно воспримет известие о свадьбе его дочери с самым настоящим герцогом.

– Отец его так балует, – вздохнула Амелия.

– Я всегда невозмутим при общении с подчиненными, – сказал я. – По крайней мере был. До вчерашнего дня.

– А что случилось?

– Я убил жену садовника.

– Насмерть?

– Не шутите так. Это очень грустная история. Не то чтобы я ее убил, но…

Дело было так.

За день до описываемых событий я сочинил рассказ. Один из персонажей, садовник по фамилии Сирли, не часто, но все же появлялся на страницах: например, открывал калитку главному герою, который вернулся с войны. К садовникам всегда обращаются «мистер». Таким образом, он был мистер Сирли.

Я отправил рукопись машинистке. Отпечатанные листы принесли вечером, и мне пришлось много чего исправлять. Одно предложение бросилось в глаза. «Ой, как я рада вас видеть, милсдарь, – сказала миссис Сирли». (Обратите внимание на «милсдарь». Считается, что это придает местный колорит.) Миссис Сирли! Ни на секунду не задумавшись, я взял карандаш, перечеркнул «миссис» и поставил аккуратную галочку на полях. Только впоследствии я осознал всю тяжесть своего поступка. Я убил жену садовника!

– Представляете, всего лишь час эта достойная женщина жила и любила. Она произнесла такую занятную, но теперь уже историческую фразу, назвав моего героя «милсдарь». Возможно, она сделала еще несколько интересных замечаний. Какая благородная была у нее жизнь… А мистер Сирли? Был женат час, а теперь снова холостяк. Или вдовец? Нет, все-таки холостяк. Бедняга. А я убийца!

– Не вешайте нос, Тедди.

– Подумайте о перспективах для миссис Сирли! Какой потенциал добра был заложен в ней! Увы… Знаете, Амелия, миссис Сирли – один из моих самых тонко вырисованных персонажей. Я горжусь ею.

Я беспокоюсь не только из-за садовников. У меня есть управляющий, который должен кормить уток. А он об этом помнит? Нет! Карпов в пруду надо охранять. А что мы имеем? Вон сколько мальчишек удят рыбу по берегам. Вдобавок есть еще воробьи… Как устраивать охоту в поместье, если некому заботиться о воробьях?

– Трудна жизнь землевладельца. Иногда я мечтаю обеднеть и влачить жалкое существование на скудные три тысячи в год.

– И я, – призналась Амелия. – Мне тягостно быть наследницей большого состояния. Я хочу, чтобы меня любили ради меня самой.

Прекрасно! Желание будет исполнено. Ее сто фунтов в год останутся исключительно за ней…

– До свидания, сэр Чарлз, – сказала Амелия, вставая. – У вас здесь просто замечательно.

– До свидания, миледи.

– Знаете, я думаю, что папочка захотел бы купить ваше поместье. Я скажу, чтобы он сам пришел все уладить. Сколько бы вы хотели?

– Но, миледи!

– Всего миллион? Папа наверняка заплатит больше, чтобы сделать мне приятное. И наверняка… Ой, наш автобус. Кричите, Тедди, кричите! Машите шляпой! У вас найдется двухпенсовик? А то у меня нет.

Глава XIX«Лордс»[50] и леди

– Я играла в крикет один раз, – призналась Амелия.

– В Амэ-эрике? – поинтересовался я.

– Да, было забавно.

– Но я полагал, что в Бо-о-стоне только в бейсбол играют, – возразил я.

– Ах нет же. Там еще пьют воду со льдом и едят кукурузные хлопья. А-а, и выходят замуж за настоящих герцогов. Там еще целая куча всего, что вам предстоит узнать.

– Очень хорошо, узнаю. И напишу книгу об Америке. Но о герцогах упоминать не стану – слишком мало шансов остается у других.

Фраза Амелии про крикет последовала за моим предложением на часок заглянуть в «Лордс». «Заглянуть» в «Лордс» звучит гораздо лучше, чем «пойти». Прямо-таки чувствуешь себя членом Мэрилебонского крикетного клуба, хотя в действительности таковым не являешься.

Мы кликнули кеб. Сесть в него было минутным делом. (Если вам покажется, что это слишком быстро, то следует вспомнить, что Амелия родом из Америки, где все делается стремительно.) Вскоре мы оказались на стадионе.

Отбивала команда Кента. Если бы я писал роман, то не осмелился бы сказать, что отбивала команда Кента, дабы не обнаруживать происхождение героя. Я бы тогда сказал, что команда Лоумшира защищала калитку, благодаря тому что капитан даунширской команды проиграл жеребьевку. Обратите внимание на тонкое различие.

Но я не могу вас обманывать. Отбивала действительно команда Кента. Подавал Бозанкет[51]. Впрочем, это мог быть Смит, Джонс или Робинсон. Но нет. Это был даже не Хогбин. Это был именно Бозанкет, и он демонстрировал свою знаменитую крученую подачу. Как видите, я с вами абсолютно честен.

Раз я взялся показывать Амелии Лондон и объяснять все, что мы видим, моя задача и теперь была ясна.

– Это «гугли», – небрежно обронил я.

– Кто?

– Вон там. Это «гугли».

– А, понятно. В Штатах они называются арбитрами. Странно, не правда ли?

– Гугли, – не выдержал я, – это название крученой подачи.

– А, это когда мяч ныряет в землю на полпути и дважды отскакивает?

– Ну, иногда, – признался я.

Амелия в игре разбирается, поэтому больше я не проронил ни слова. Позади нас сидел пожилой джентльмен, который без устали объяснял своей спутнице все до единой мелочи. Мы слушали (то есть не могли не слушать) сначала с интересом, но вскоре утомились. Он не упускал из виду ни малейшей детали.

– Заступ, подача Тротта, – как раз говорил он. – Вот вы знаете, что это значит? Когда мяч попадает отбивающему в ногу… мяч, который… мог бы сбить калитку… и тогда отбивающий выбывает. «Заступ»… это… ну, то есть он заступил ногой… вышел перед калиткой… и таким образом помешал мячу.

Он тяжело дышал, пыхтел и потому говорил с передышками. Немного позже он заметил в павильоне игрока в форменном серебристо-черном блейзере.

– Вот видите… он ушел с площадки… и сразу надевает свитер… чтобы не простудиться. Во время игры им становится жарко… там, у калитки… и у них есть эти свитера. Некоторые красные… другие синие… или еще какого-нибудь другого цвета. При отбивании мяча… на них специальные щитки… для защиты от удара. Ведь мяч летит очень быстро… и может нанести серьезную травму. Такой спорт… великая вещь… для юных англичан. Знаете… есть поговорка… что Ватерлоо…

– Покорнейше прошу милорда спикера поставить на голосование вопрос о прекращении комментария, – сказала мне Амелия. – Громкое одобрение и утвердительные выкрики на министерских скамьях и на скамьях оппозиции. Я рада, – продолжила она, – что вы не всегда все объясняете.

– Да, это мило с моей стороны, – признался я, – и не следует это списывать на невежество. И разрешите мне, как горячему поклоннику команды Кента, сказать «ты зол, но люди злей», – добавил я, видя, как вывели из игры моего любимого отбивающего.

– Хороший был мяч.

– Да он и ребенку под силу, – посетовал я. – А этот старикан позади нас мог и проглотить его ненароком – и не заметить. Но куда там, мячик мимо пролетел невозвратимо; я за ним – его уж нет…[52]

– Бедненький мой! Какие нехорошие люди – мячик отобрали! Немедленно следует проверить площадку.

По окончании иннинга мы вышли на площадку и остановились у калитки, решая, с какой стороны поставить Амелию. Она хотела в северо-восточном углу – там ветер в помощь. Но калитка здесь полуразрушена, так что Амелии лучше встать напротив – у павильона, тогда у нее будет фора на подаче. К тому же от той калитки мячу трудно вылететь за пределы площадки.

– Кстати, я неплохо играю, – сказала она.

– Я как-то раз сделал семь пробежек, – вставил я. – Не подумайте, что я хвастаюсь, но факт есть факт.

– Я вообще-то боулер.

– У меня тоже подачи хорошие. А скорость такая, что по сравнению со мной Джеймс Кинг[53] – ужасный тихоход. И Кутц[54] – черепаха.

– Давайте соберем команду и переедем в Америку, – предложила Амелия.

– Идет! Я приглашу Чарлза Фрая[55]. Будем играть против Бо-о-стона.

– Вы думаете, что Бостон – единственный город в Америке?

– Нет, что вы, – сказал я. – Еще есть Ну-у-Йорк. И против них сыграем, если будете хорошо себя вести.

– Раз уж вы надо мной насмехаетесь, то на подачу вам не стать.

– Простите, – взмолился я. – Под простой, но честной личиной и гадкими манерами я прячу доброе сердце. Так что даруйте мне прощение и позвольте начать игру.

– Очень хорошо. Кстати, не забудьте написать об этом в «Дейли мейл».

На том и порешили, и я тотчас же сел выполнять обещание. Вот какая в тот же вечер вышла телеграмма:

«Отправлено со стадиона «Лордс». Погода великолепная. Мы с Амелией играли замечательно. Весь день для меня существовала только одна девушка. Только одна – достойная упоминания. Она просто очаровательна. Потом она пила со мной чай. Хорошая должна быть партия. Но кто же знает…»

Глава XXРано утром

В десять часов утра я сидел на берегу пруда в моем загородном поместье. (Конечно, десять утра – это не рано утром.) Над водой висела легкая дымка, предвещая жаркий день, и я без сожаления размышлял о нелегкой судьбе миллионов спешащих на службу людей.

Есть что-то обворожительно порочное в попусту проведенном утре. Утро, как утверждается, предназначено для работы. День – если средства позволяют – для отдыха, но скорее всего – для работы. Вечер – вероятно, для развлечений и выхода в свет, но почти наверняка – тоже для работы, если, конечно, хочешь стать лорд-мэром. Но в любом случае – в любом! – для работы именно утро.

Теоретически утро – самое занятое для меня время. Примерно в девять завтрак, потом часа четыре плотной работы вплоть до обеда. Сколько раз я представлял себе эту картину! Для моего богатого воображения это не составляет труда. Но… понимаете, «Лордс» совсем недалеко, Джессоп[56] еще не выбит из игры, и… и…

Оказавшись там, ощущаешь кипение жизни. Чертовски увлекательно и рискованно: кажется, ты на все способен! Тебе доступны все радости бытия – и преступления, и приключения. Сбегаешь на флот, и тебе море по колено, а главное – морская болезнь не страшна; грабишь сейф своего доброго хозяина (это на самом деле случается раньше) и, наконец, после целой череды отчаянных авантюр приходишь к совсем не романтическому финалу, запечатленному Хогартом[57] на гравюре «Воздаяние жестокости».

Но оно того стоило! Стоило, черт побери!

В это утро (впрочем, как и во многие другие) я решил отдохнуть, но в «Лордс» не поеду. Во-первых, я там был вчера, а во-вторых, там не будет Амелии. Конечно, здесь ее тоже нет, но там ее точно не будет. Здесь она была всего несколько дней назад…

А я ведь экономлю деньги. Будь я дома, мне тотчас понадобилось бы купить коробку перьев или промокательной бумаги. Или я бы сидел и писал рассказы, которые потом нужно было бы отдавать машинисткам…

На другом берегу пруда я заметил Амелию. Если бы на нее напал дикий буйвол, я бросился бы в воду и поплыл на помощь. Почему здесь нет диких буйволов? Посему мне пришлось избрать весьма прозаичный (но вполне сухой) путь – в обход.

Она меня не заметила. Я присел на противоположный край скамейки, но и тогда она меня не увидела.

– Прекрасное утро, – сказал я. – Разве вам не следует быть дома и заниматься шитьем? Или чем там занимаются молодые леди по утрам?

При звуке моего голоса Амелия вздрогнула, но не обернулась.

– Ах, доброе утро, – лишь обронила она.

– Почему вы не обернетесь, чтобы убедиться, что это я? А вдруг это кто-нибудь другой?

Амелия улыбнулась, не отрывая взгляда от воды.

– Маркус Стоун[58], картина «В ожидании корабля». Смотрите, как играют блики. Или это бригантина?

Оказалось, это одна из уток, которыми славится парк Сент-Джеймс.

– Вообще-то я не тот, за кого вы меня приняли. Он дома, усердно трудится. Какой молодец!

Амелия оглянулась.

– Я хотела поговорить с вами, Тедди, – сказала она.

– Очень мило с вашей стороны навестить меня здесь.

– Да, я была уверена, что застану вас дома. А теперь давайте серьезно.

– Серьезно? – в отчаянии вскричал я. – Вы все испорите!

– Да, серьезно.

Впрочем, этому будет посвящена отдельная глава.

Глава XXI,в которой выясняется, что у парка Сент-Джеймс есть свои преимущества

– Так вот, – начала она, – я сейчас буду говорить с вами, как отец, мать и дядя в одном лице.

– Хорошо. Внимаю вам, как сын и племянник.

– Серьезнее, Тедди, прошу вас. Что вы делаете?

– Я не делаю. Я есть.

– Тогда что вы есть?

– Подающий надежды сочинитель. Ранняя пташка.

– Скорее поздняя. Вы ведь пишете в журналах, не так ли?

– По-моему, вы ошибаетесь. Я пишу в блокнотах. Затем вырываю листки и отсылаю машинистке, чтобы она их напечатала. После этого машинописная копия с вежливой сопроводительной запиской отправляется в редакцию журнала. В записке сказано: «С уважением, такой-то». Вскоре машинописная копия возвращается в сопровождении ответной записки, в которой непрозрачно намекают, что для них честь со мной познакомиться.

– Но ведь некоторые ваши произведения опубликованы?

– Разумеется. Прошлой зимой приняли один рассказ.

– И кроме сочинительства, вы ничем больше не занимаетесь?

– Отчего же, занимаюсь. В одной вечерней газете я назывался «Наш военный эксперт» – пописывал про эшелоны.

– Я считаю, Тедди, что вы недостаточно усердно трудитесь. Вот, к примеру, сейчас утро – почему вы ничего не пишете?

– Обязанности гостеприимного хозяина… – начал я.

– Тедди, я серьезно.

– Понимаете, «Панч» вышел вчера вечером, так что сегодня делать нечего. А главный редактор «Таймс» дал мне отгул.

– Конечно, если вы собираетесь все переводить в шутку…

– Я не шучу. Я полон горечи и сарказма.

Амелия фыркнула.

– Я истощен, – сказал я. – Я вычерпал чашу до самого осадка на дне. Я…

– Прекрасный вид, не правда ли? – перебила меня Амелия.

– Я говорю с вами совершенно серьезно, – не сдавался я. – Не подумайте…

– О, давайте не будем об этом, – светским тоном заметила Амелия. – Я тут совершенно ни при чем. Интересно, который час?

– Но позвольте, ведь если…

– Не продолжайте, прошу вас! Я уверена, что вы работаете очень много. Так который, вы сказали, час?

Не отрывая от нее взгляда, я достал часы.

– Не сердитесь на меня, – попросил я.

– Сердиться? Дорогой мой, за что мне на вас сердиться?

– Не за что. Абсолютно не за что.

– Я рада, что вы так считаете.

– А вы?

– Я не хочу больше обсуждать этот вопрос.

Я наблюдал за ней краем глаза: она смотрела прямо перед собой и была очень рассержена. Мы еще немного посозерцали водную гладь. И наконец…

– Это наша первая ссора, – сказал я.

Более бестактное замечание трудно себе представить. И я заслуженно не получил никакого ответа. Я сделал еще одну попытку.

– Это все моя… то есть ваша вина.

Амелия откинулась на спинку скамьи.

– Да-да, вы говорили совсем как мой дядюшка, – продолжал я. – Понимаете, я всегда выхожу из себя, когда он так со мной беседует.

Я повернулся к ней.

– Прошу вас, не будьте моим дядей.

Амелия раскрыла зонтик от солнца.

– Давайте же не будем ссориться, – взмолился я. – Скажите: «Простите меня за то, что была такой букой», иначе я пойду домой и совершу банзай. Ведь вам же вовсе не хочется пересудов о том, что ваш племянник отправился домой и совершил банзай, не правда ли? Все, она бука, я с ней больше не вожусь. Пойду лучше поиграю с уткой.

Тут как раз из воды вынырнула утка.

– Уходи, – огрызнулся я на нее. – Я просто так сказал. Я сейчас вообще не хочу ни с кем разговаривать. И не благодари. Уходи отсюда.

Минут десять мы сидели молча…

– Кстати, – вдруг сказала Амелия, – я не смогу пойти завтра в Британский музей.

– Почему? Вы идете с кем-то еще?

– Звучит нелепо, но я планировала идти с вами.

– Это невозможно. У меня завтра встреча. Должно быть, вы меня с кем-то спутали.

– Да, вы правы. Я хотела пойти с молодым человеком по имени… Впрочем, я не назову вам его имени. Когда-то он был мне близким другом. Очень похож на вас, только джентльмен.

– Бедняга. Я с такими знаком. Самое забавное в том, что я собирался в Британский музей с девушкой, очень похожей на вас, только не такой хорошенькой. У нее прелестный ротик, она всегда улыбается и строит рожицы. Конечно, это ее портит. В остальном… Но не буду оскорблять ее, называя истинной леди… Однако она очень мила, и мы великолепно проводили время вместе. Мы ходили в зоопарк, в Тауэр и другие милые места. Ваш приятель водил вас в зоопарк? Там чертовски весело, поверьте мне… А еще мы пили чай в «Эй-би-си». Там тоже можно поразвлечься. Ваш приятель… Ах да, он же настоящий джентльмен! Вероятно, он водил вас в «Карлтон»… А еще мы любили играть в парках. Мы, бывало, встречались там по утрам – чисто случайно, как полагала она. Но это была не совсем случайность, потому что я приходил туда каждое утро, надеясь на случайную встречу. Чтобы наверстать время, я работал по ночам. До трех, а то и до четырех утра. Конечно, я ей ничего не говорил, потому что она сказала бы, что я порчу здоровье – зрение или еще что-нибудь… А встречи с ней для меня равнялись работе – ведь она была героиней пьесы, которую я писал. Иногда мне казалось, что она героиня всех пьес и рассказов, которые я пишу. Редакторам наверняка это надоело.

Я снова уставился на воду.

– А та девушка, с которой вы собирались в Британский музей… Она… она очень милая? – немного помолчав, спросила Амелия.

– Очень.

– Вот змея.

– Что вы! Вы же ее совсем не знаете.

– Так вот, вы с ней никуда не пойдете.

– Отчего же?

– Вы сейчас же постараетесь простить ее, а для доказательства того, что вы ее простили, возьмите ее завтра с собой за город. Просто она… она немного устала от Лондона.

– А чем она докажет, что простила меня?

– Тем, что будет завтра с вами очень мила. Знаете, она может быть очень милой, если захочет.

– Знаю ли я? Еще как знаю!

– Ждите ее на вокзале Виктория завтра в половине десятого. Вокзал Виктория вас устроит?

– Это мой самый любимый вокзал.

– Хорошо. Будьте с ней веселы и обходительны, и нам больше не придется быть серьезными. Думаю, я доберусь до дома сама. А вы оставайтесь здесь. До свидания, дорогой!

Глава XXIIУтро

Все последующие события не имеют права на место в этой книге, так как мы находились за пределами Лондона. Это своеобразная интермедия за городом. Но своим включением (как говорят о запасном игроке в матче по регби между Оксфордским и Кембриджским университетами) в наше повествование она обязана той огромной роли, которую она сыграла для двух людей на земле.

В девять двадцать пять я стоял на вокзале Виктория. В девять тридцать пять появилась Амелия. В девять сорок… Впрочем, мы не хотели бы давать никаких намеков на местность, выбранную для интермедии. Будь вам известно время отправления поезда, вы бы ринулись толпами и вконец истоптали бы прелестный уголок. Так что в девять с чем-то мы сели в пустой вагон.

– Увы, нас не провожают, – сказала Амелия, в то время как поезд двинулся, сопровождаемый всхлипываниями и взмахами платочков.

– В прошлый раз на станции Клапем вошла женщина. Ее провожала дочь и сказала на прощание: «Напиши, как только доберешься до Лондона, чтобы мы знали, что все в порядке».

– Никогда не была в Клапеме. И что, она написала?

– Увы! На этом захватывающем эпизоде история обрывается. Конечно, так как вы никогда не были в Клапеме… Гм, я хотел сказать, что вы потрясающе выглядите. Простите, если это нескромно с моей стороны.

– Я не ожидала, что вы придете вовремя.

– Видели бы вы мой завтрак. Просто у моей экономки всегда пятница. Ничего, дотерплю до обеда.

– Может, перекусим в каком-нибудь трактире? Это так весело!

Мы сошли на провинциальной станции, примерно в миле от нашей деревни. В «Бакалее и галантерее» мы купили шоколадных конфет.

День стоял жаркий и безоблачный.

Погоду следовало бы описывать подробнее, но мне кажется, этих двух слов достаточно. Жаркий, безоблачный день, аромат цветов, жужжание пчел, я кончиком сигареты указываю Амелии на местные достопримечательности, а она отвечает «Ну надо же!»… Рот у нее набит шоколадом.

Такая самодеятельная экскурсия – ужасная пытка. Гостеприимный хозяин знает, что до смерти надоел своему гостю, однако не ведает жалости. «После завтрака я покажу вам окрестности, – говорит он. – Вот здесь живет сэр Томас, ну, тот самый, продавец мыла. Вот эта дорога была в частной собственности, мы подняли скандал, и тогда сэр Томас… А вот это здание – как вы думаете, что это? Больница? Не-ет. Все говорят, что больница. А вот я вам сейчас скажу – это…» И так далее, и тому подобное – до тошноты.

– Вот здесь я в детстве ловил бабочек, – сказал я.

– Не может быть! – отозвалась Амелия.

– А вон там мы покупали конфеты с шоколадной начинкой – две штуки за пенни, при условии, что в каждой пятой был трехпенсовик. Нам никогда не доставалась пятая конфета. Ученые математики так и не нашли этому объяснений.

– Подлый мошенник!

– Ваша правда. А видите тот красивый дом? Человек, который раньше в нем жил, стал уличным разносчиком, торгует спичками, – добавил я шепотом.

– Какой ужас! Восковыми? Или деревянными, с красными головками?

Мы миновали деревню, поднялись на холм и устроились в тени сосен. Оттуда, с высоты, открылся вид на церквушку, гостиницу, дом священника и немногочисленные магазины. Деревня стояла в долине в окружении покрытых лесом холмов.

– В Лондоне неплохо, – наконец нарушила тишину Амелия. – Но здесь намного лучше.

– Да, однако же, находясь в Лондоне, не стоит об этом думать. Когда я выйду на пенсию, то приеду жить сюда.

– И каждое воскресенье будете ходить в церковь.

– Да. Представьте: я поднимаюсь по склону холма после службы, беседую с викарием – обещаю спеть на его следующем благотворительном концерте по сбору средств на сетки для крикета. Хвалю его проповедь, особенно голос – такой мягкий и ненавязчивый. Потом поднимаюсь сюда, нагуливаю аппетит к обеду. Встречаю кузнеца, поздравляю его с отличной подачей в крикетном матче… А потом – домой. Думаю, вон там мой дом.

– Слишком велик для вас.

– Правда? Странно.

Внизу, в деревне, из своего дома вышел викарий и направился к дороге.

– Смотрите, вот он! – воскликнула Амелия. – А вот и вы! Но вы отрастили бороду!

– Это первое, что я сделаю, обосновавшись за городом.

– Он рассказывает вам про концерт.

– Да-да.

– Но не просит петь.

– Не может быть!

– Вы его не так поняли. Он говорит: «Не пойте, пожалуйста, а то сетки им позарез нужны».

К двум джентльменам присоединилась какая-то дама.

– Я так и знала, – помрачнела Амелия. – Вы женаты.

– Отчего же нет?

– И вы притащили ее сюда. Бедняжка! В городе она каждое воскресенье играла в бридж, каждый вечер танцевала на балах, а теперь тоскует и убивается здесь, в этой скучной дыре.

– Отнюдь, – возразил я. – Раз в месяц мы выбираемся в город. В театр. У нас два места на балконе Театра Его Величества. К тому же мы регулярно ходим на балы, которые устраиваются в местных школах. Да, и я обучаю ее игре в безик.

– Бедняжка, бедняжка!

Пожилая дама пожала руку бородатому проходимцу и вошла в магазин.

– Она мне не жена, – сказал я. – Это знакомая викария, она активно участвует в делах церкви. Она сшила последнюю партию подушечек для сидений. Мне, как церковному старосте, необходимо быть с ней вежливым. Уже время обеда. Не составите ли мне компанию?

Мы пообедали в «Синем льве». Вывеска, хоть и не оставляла сомнений насчет синевы, не давала, однако, четкого ответа насчет льва.

– Вот «Синий лев», – сказал я, когда мы подошли.

– Это не лев. Это спаниель. Нет, не спаниель. Ягуар.

– Моя дорогая Амелия, – сказал я, – ваши познания в ботанике оставляют желать лучшего. Это лев. Или цветная капуста. А это – трактир «Синий лев».

– И ничуть не похоже.

– Не упрямьтесь. Вы когда-нибудь видели синего льва?

– Я видела…

– Вы никогда не видели синего льва, так что не говорите, что это не он.

– Я никогда не видела фиолетовой коровы, – возразила Амелия, – да и не хочу. Но одну могу сказать точно: я бы скорее согласилась ее увидеть, чем ею быть.

Мы вошли. Оказалось, трактир называется «Буйвол».

– И совсем не «ягуар», – поддел я Амелию.

Глава XXIIIПосле полудня

Мы восхитительно пообедали в комнате, украшением которой служили портрет короля Эдварда, статистический справочник и сломанное пианино. Мясо нарезал я. Правда, как мы узнали уже после, это был огузок, а резал я его как стейк. Мы пребывали в полной уверенности, что едим баранину. Однако Амелия заметила, что на вкус как телятина. Мы страшно проголодались.

В глазах хозяина мы предстали как истинные ценители лошадей. (Да, это новый абзац.) Как только усвоишь элементарное правило, что лошади измеряются в ладонях, а не в футах, то сразу облегчишь себе задачу.

– И сколько же в ней ладоней? Правда?.. Пятьдесят фунтов! Нет, в самом деле, будь она моей, запросил бы все шестьдесят. Надо будет как-нибудь заглянуть к вам, проехаться на ней… Нет, боюсь, сейчас не смогу. Мы идем смотреть дом.

Мы шли по дорожке мимо церкви.

– По-моему, кто-то что-то насочинял, – обронила Амелия.

– Ничего подобного. Мы действительно идем смотреть дом. Вон там, видите? Весь заросший плющом.

– Откуда вы знаете, что там никто не живет?

– Потому что я бывал здесь раньше. Арендная плата – тридцать фунтов в год. Милый особнячок, с огородом и беседкой. Загородная резиденция – это хорошо, не правда ли?

– Замечательно. И как вы только все это придумываете?

– Такой уж я есть.

Мы вошли в дом, открыли окна и сели на ступеньки.

– Итак, вы знаете, как надо смотреть дом? – спросила Амелия.

– А что, разве есть какие-то правила? По-моему, надо просто глядеть в оба.

– Боюсь, вы совсем ничего не знаете. Во-первых, следует проверить три вещи: потолки, кухню и за сколько сдают.

– Что ж, вперед, на потолок, – сказал я и стал снимать пиджак.

– Тедди, перестаньте, а то закричу.

– Я не боюсь, – ответил я, закатывая рукава.

Амелия объяснила, что нужно просто посмотреть, в хорошем ли состоянии потолки.

– Ах вон оно что, – разочарованно протянул я. – Считайте, что уже сделано. Что во-вторых?

– Во-вторых, кухня.

– Несомненно.

– Да, поглядим, что там за плита. Какой смысл в беседке, если не на чем приготовить бекон?

– О чем вы? Для бекона мне плита не нужна.

– Кроме бекона, есть много чего другого.

– Да, к примеру, рыба.

– В-третьих, арендная плата.

– Об этом придется спросить, не правда ли? Хотя бы в «Буйволе».

Мы осмотрели потолки. Кажется, хорошие. В общем, потолки как потолки.

– Потолки проверку прошли, – подытожил я. И в самом деле, отличнейшие потолки.

– Тогда пойдемте на кухню.

Кухня походила на многие другие. Впрочем, я не разбираюсь. Амелия решила, что кухня вполне подходящая.

– Думаю, – сказал я, – стоит посмотреть, сколько здесь спален. Или это не важно, если на кухне первоклассная раковина?

Мы посчитали спальни. Оказалось, четыре. Очень милая загородная резиденция. (Чуть не сказал «дом»!) Потом мы пошли в сад. Пока я считал плодовые деревья, Амелия осмотрела крышу – сказала, что это очень важно. Да-а, в одиночку мне не подыскать приличный дом. Я бы смотрел совсем не на то, на что нужно.

Беседка была вся в паутине. Конюшни при домике не оказалось, но зато в «Буйволе» нас ждала великолепная кобыла! Осмотрев все, что можно, мы снова вышли на дорогу и продолжили прогулку.

– Вот это да! – вдруг воскликнул я.

– Что случилось?

– Вы великолепный агент по недвижимости!

– Вы серьезно? – потупила взор Амелия.

– Да уж. А как же ванная?

– А что с ванной?

– Три вещи, которые следует проверить, уж позвольте вам напомнить, это ванная, количество яблонь и расстояние до ближайшей табачной лавки. Благодаря моей предусмотрительности про одну вещь из трех мы уже знаем. А про другие нет! И к черту потолки!

– И это благодарность за все, что я для него сделала. Я сейчас вернусь в трактир и буду пить чай одна. Если хотите, можете присоединиться. Нет, точно присоединяйтесь – у меня нет денег.

У нас вышло замечательное чаепитие. (Частенько я говорю о еде, правда?) Хозяина мы обнаружили в конюшне.

– Нет, – говорил он, – пятьдесят фунтов за нее? Да ни за какие коврижки!

– И в самом деле.

– А священник мне сорок давал…

– Невежа! – вставил я.

– Но я уперся: пятьдесят или ничего.

– Я бы предпочла «ничего», – сказала Амелия. – Так сколько, вы говорили, в ней ладоней?

– Кстати, как дорого здесь сдают? – небрежно обронил я.

– Что?

– Сдают!

– Да она вовсе даже не сдает, все одиннадцать милей в час делает, ей-богу!

– Одиннадцать? Надо же!

– Одиннадцать милей в час. Глядите-ка, вот сколько до дома сквайра Мортона? Десять? Десять с лишком?

– Да все одиннадцать, – твердо сказал я.

– Ну вот! В воскресенье поехал на ней туда. Так в десять выехали, а без двух одиннадцать уже стояли у него перед дверью.

– Ничего себе! Но все-таки за сколько здесь сдают?

– Что сдают?

– Дом. Я думаю снять здесь дом. Плата высокая?

– Высокая? А, это да. Вот когда я сюда приехал…

Покинув его, мы снова забрались на холм. Вечернее солнце освещало гравийный карьер рядом с нами, и он сверкал в лучах подобно золоту. Три темные ели, как часовые, стояли на краю. Они охраняли сокровище…

Над ухом прозвучал голос Амелии.

Глава XXIVКонец и начало

– Замечательный был день, – сказала она. – Просто замечательный! Даже не буду пытаться вас благодарить, вы и сами все поймете.

– Думаю, понимаю. Я хотел сказать вам то же самое.

– А теперь нужно возвращаться в Лондон. Что ж…

– Мы и в Лондоне неплохо провели время. Не судите строго.

Амелия молчала.

– Мы ходили в зоопарк, – продолжал я. – Сразу, как только познакомились. А помните белого медведя? А Чарлза? Потом мы пошли в аббатство, а после пили чай. А Тауэр, а…

– Конечно, я все помню.

– Но забудете, как только вернетесь в Америку.

– Почему же?

– Но ведь забудете?

– Это вы говорите, не я.

– Америка такая большая, там столько людей, и…

– Несколько миллионов, – вставила Амелия.

– Вот именно, – подтвердил я.

Я снова посмотрел на хвойных стражей над гравийным карьером. Повезло им – охранять такое сокровище. Впрочем, есть кое-что ценнее золота. Или гравия.

– Не уезжайте, – прошептал я. – Вы мне нужны.

Она посмотрела на возвышающиеся над долиной холмы. Сразу за ними – ну или почти сразу – Лондон.

– Я показал вам Лондон, – продолжал я, – позвольте мне показать вам мир. Он такой большой, годы уйдут, чтобы изучить его хорошенько.

– И даже больше, чем годы.

– Да, возможно целая жизнь. И даже больше… О, я знаю, что совсем не умею развлекать – я весь в работе. Она всегда будет для меня на первом месте. Но если вы возьмете меня на испытательный срок, я буду верно служить вашей светлости. Нет – вашему величеству.

Тут Амелия заговорила очень быстро:

– Знаете, у вас прекрасный характер, честный взгляд и любезные манеры. В общем, если вы подпишете договор, то я дам вам месяц испытательного срока. Ах, Тедди, нет, не месяц – всю жизнь, милый мой!

И Тедди подписал договор.


– Помнишь, как мы навещали кузину Нэнси?

– Милый, я помню все, что мы делали вместе.

– А помнишь, как мы с ней попрощались?

– Подожди-ка, – улыбнулась Амелия, – по-моему, как-то так, да?


В сумерках мы шли к станции, взявшись за руки.

– В любом случае с потолками все в порядке, – заметил я. – Ты сама так сказала. А потолки – это самое важное.

– А в саду ты насчитал одиннадцать яблонь.

– И раковина там первоклассная.

– Так что там с арендной платой?

– К черту плату…


– Да она и не красавица, – сказал я. – Я рад, что она всего лишь шьет подушки.

– Ты ведь не станешь отращивать бороду, милый?

– Никогда! У меня уже есть усы, верно?

Мы сели в пустой вагон.

– Я тебя люблю, – прошептала Амелия.

– Очень-очень?

– Очень-очень. И выйду за тебя замуж не из-за титула, или старинного поместья, или будущей государственной карьеры.

– Боюсь, так и подумают, – ответил я. – Особенно про карьеру. Америка с Англией только что заключили договор…

– Меня аннексировали, – сказала Амелия.

Загрузка...