Олег Мелехов Воды Леты

Сначала был свет. Равномерный, белый, но не слепящий, нет. Как раз такой, какой требуется глазам, измученным тьмой. Он лился отовсюду, проникал всё глубже в сознание и… пожалуй, пробуждал. Да. Он пробуждал.

Потом появился звук. Вдруг. Словно его внезапно включил кто-то невидимый за густым туманом. Марк прислушался. Ну точно! Шелест волн прибоя, шорох трав, дыхание ветра.

И он пошел на этот звук.

Влажный песок всех оттенков серого — от светлого, почти серебристого, до отчетливо антрацитового, знакомо пружинил под ногами. Северин тряхнул головой, сосредоточился и тут же увидел до боли знакомые лазурные волны и сизую пену, а холодный ветер швырнул Марку в лицо резкий запах выброшенных на берег водорослей.

Колония Траяна! Контрастный мир звезды Тривии — любимое место отдыха республиканских военных. Вживую она оказалась прекрасна настолько, что после возвращения из отпуска Марк Фурий купил себе виртуальный мир — точную копию морского побережья. Для релаксации после вахты — самое оно.

Северин огляделся по сторонам. Так и есть! Это же его любимый пляж: широкий в часы отлива и узкая, захлестываемая волнами полоска серого песка, в прилив. А там, дальше, крутой склон, покрытый жесткой пурпурной травой с едва приметной тропой наверх. Стоило лишь как следует вглядеться, представить, чуть-чуть додумать и — пожалуйста! Вот она — утоптанная тропинка, ведущая к шумным деревьям. Название очень точное — их узкие и длинные кожистые листья, плотные, как из фольги сделанные, громко шелестят на ветру. А так как ветер здесь дует почти всегда, то… Марк напряг слух и, вполне закономерно, услышал этот неповторимый звук.

Всё правильно, всё сходится — это его личный виртуальный релакс-мир, все детали на своих местах, и только один вопрос не дает насладиться любимым пейзажем — как, твоюзвезду, он здесь очутился? И почему он тут? Ведь последним воспоминанием было, как «Севера» выходит из дока после модернизации. Марк Фурий сдал вахту префекту и отправился отдыхать в свою каюту. И всё. Даже до жилого отсека не дошел. Белый свет стенных панелей… И дальше, как отрезало. Что это? Что вообще происходит? Потому что ощущения провала памяти нет.

Марк попытался выйти из релакс-программы. Не получилось. Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. Так, словно он и в самом деле из недр «Северы» мгновенно переместился на траянский пляж. Причем в майке, спортивных штанах и с босыми ногами. И стоило подумать об одежде, как наварха «Северы» до костей пробрал ледяной ветер.

— Эй, какого во́рона? — раздраженно спросил он у высокого ульрамаринового неба. — Что это за хрень творится?

Ответом ему стала мелкая морось дождя и грохот прибоя.

* * *

— «Проект «Лета», запись первая. Объект N18а. Род — homo, вид — homo novus, подвид — equites.

Пол мужской, возраст 38 лет по стандарту Лация. Триба Наутика, фамилия Фурии, преномен Марк. Приписан: трирема Республики «Севера». Должность — наварх…»

Антония привычно диктовала по памяти, лишь изредка сверяясь с данными. Объект N18а она уже изучила вдоль и поперек, еще до того, как проекту официально был дан ход, поэтому уточнений не требовалось. Почти. Разве что некоторые нюансы, неочевидные такому неспециалисту, как претор Эмилий. Но запись велась отнюдь не для магистрата, который с патрицианской брезгливостью отказался лично наблюдать за ходом эксперимента. Впрочем, живорожденным простительно. Даже осмотреть объект «вживую» он не захотел, довольствовался проекцией. И слава богам. Только высокородных дилетантов Антонии Альбине в лаборатории и не хватало.

Нет, этот «рабочий дневник» предназначался в основном для личного использования — и отчасти для единственного подающего надежды ученика, Луция Антония, служившего в отдаленном секторе Вироза на какой-то заштатной станции.

— «N.B. В ходе предыдущих экспериментов физическое состояние объекта значительно ухудшилось, вследствие чего подопытный был введен в вирт кому…»

— Он не выглядит особенно здоровым, — претор, видимо, уязвленный невниманием Антонии, вклинился в монолог психокорректорши и махнул в сторону проекции «объекта». — Антония, я не сомневаюсь в твоем профессионализме, но тебе не кажется, что ты слишком уж оптимистична? Выдержит ли твой… хм… подопытный…

— Прости, господин, но сейчас ты вторгаешься на мою территорию, — психокорректор слегка улыбнулась. — Физически наш Марк Фурий почти здоров. Что до его мозга, то да, третьей «чистки» он не переживет. Но в процедуре не будет необходимости. До сих пор мой проект работал без сбоев. Конечно, мои предшественники изрядно накосячили, — она неодобрительно покачала головой, — но мне не впервой подтирать за дилетантами. На кону моя репутация, Публий Эмилий. Я справлюсь.

Патриций, не скрывая сомнений, брезгливо вгляделся в проекцию. Там, в регенерационной капсуле, оснащенной дополнительными вирт-приложениями, неподвижно лежал «объект N18а» — наварх погибшей триремы «Севера», а ныне — подопытный Антонии Альбины, психокорректора, которую частенько за глаза называли «препараторшей».

— Скажи, Альбина, — вдруг спросил претор. — Неужели тебе совсем не жаль его?

Антония словно ждала именно этого вопроса:

— А тебе, мой господин, жаль экипаж «Северы»?

Патриций промолчал. Тогда женщина ответила за него:

— Конечно, жаль. Ты — живорожденный, господин, испытывать эмоции для тебя естественно. Но прошу — не очеловечивай нас.

— То есть?

— Согласно Оппиеву закону, — Антония прищурилась, — репликаторные плебеи считаются «биологическими конструктами», не так ли? Не припомню, чтобы Lex Oppia отменяли. И по сути это определение верно. Мы действительно биологические конструкты, продукт технологий, и Республика — наша единственная мать. Марк Фурий Северин, — она кивнула в сторону капсулы и ее пленника, — рожден для того, чтобы служить Республике, и он ей послужит. Как и я, господин.

Женщина протянула претору планшет и напомнила:

— Мне нужна твоя подпись, чтобы официально запустить проект.

Получив желаемое, она щелчком свернула проекцию и нетерпеливо потерла руки:

— А теперь, с твоего позволения, я бы хотела немедленно приступить к работе.

— Марк Фурий! Хвала богам, ты пришел в себя. Я опасалась, что твой мозг поврежден безвозвратно. Как ты себя чувствуешь?

Едва ступив на холодные пески виртуальной клетки, Антония продемонстрировала подопытному дружелюбие и беспокойство. Так проще налаживать контакт: немного искреннего участия, и отпадает необходимость в иных методах воздействия.

Появление постороннего в личном вирт-мире — такое же чудо, как незваный гость, заглянувший в сон здорового человека. Так не бывает. Или бывает?

Марк промок до последней нитки, зубы его отбивали дробь, а губы не слушались, отчего традиционное «Сальве» вышло жалобным. Он застыл на месте, пытаясь осмыслить сказанное незнакомкой. Мозг поврежден? Как? Когда? Почему?

— Прости, я вижу, что ты растерян. Значит, амнезия серьезней, чем мы думали… — сочувственно покачала головой психокорректорша: — Я — Антония Альбина, глава службы психокоррекции станции Альба Нова. Мы с тобой не знакомы, Марк Фурий. Я занимаюсь случаями, требующими особой квалификации. К сожалению, мы пока не можем вывести тебя из вирта… Боги, ты ведь ничего не помнишь! Я объясню, я все объясню, Марк Фурий, но сперва откорректирую программу. Здесь ужасно холодно, — и улыбнулась.

Программа, повинуясь командам Антонии, послушно создала организовала костер и навес, чтобы укрыться от пронизывающего ветра.

Появление психокорректора случилось очень вовремя. Иначе через полчаса Северин бы окончательно спятил. Застрять в вирт-поле без малейшей возможности управлять миром — это уж слишком. А тут хоть какая-то ясность.

Марк поплотнее закутался в созданное Альбиной одеяло, пытаясь совладать с мелкой дрожью во всем теле.

— Ты говоришь, у меня амнезия? — осторожно спросил он. — Как это произошло?

— «Севера» погибла, Марк Фурий. Крепись, — не стала тянуть с объяснениями женщина. — Я участвую в расследовании этой трагедии. По правде говоря, претор Эмилий доверил расследование персонально мне. Ты — единственный выживший свидетель происшествия, и только ты можешь ответить, как погиб твой корабль. Чтобы твой мозг не создал ложных воспоминаний, я ограничусь только кратким изложением фактов. Ты готов меня выслушать?

Удар, сколь бы Антония не пыталась его смягчить, оказался внезапным и на редкость жестоким. Марка Фурия согнуло пополам, как от острой боли. Нет никаких оснований не доверять психокорректору. А значит… значит, его «Севера», его прекрасная трирема, его сплоченный экипаж, его единственная семья, его судьба и весь смысл жизни исчезли в одночасье. Их просто не стало!

— Как? Когда? — выдавил из себя осиротевший наварх, по-рыбьи хватая воздух ртом в промежутке между словами. — Я… хочу… знать!

Антония предупреждающе подняла руку:

— Нет, не торопись. Мы многого не знаем. Не спеши с суждениями, Марк Фурий. Только факты. С «Северой» внезапно пропала связь, а сразу после и сам корабль исчез с радаров. В точку ваших последних известных координат был немедленно выслан спасатель, который по прибытии обнаружил остаточный след рат-перехода и спас-капсулу. В то же время был зафиксирован выход корабля из рата в гравитационном поле Фебы. «Севера» сгорела в короне звезды. Как, почему — мы не знаем. А в капсуле обнаружили тебя, Марк Фурий, в критическом состоянии. Ты получил очень серьезные травмы и в данный момент твое тело находится в регенерационной камере. Но инцидент требует немедленного расследования, поэтому мы не можем ждать, пока ты придешь в сознание. Эта программа реабилитации поможет тебе, — она обвела неприветливый пейзаж широким жестом. — Пока твое физическое состояние стабилизируется, мы будем общаться здесь. Я помогу тебе вспомнить, Марк Фурий, но это потребует времени.

— П-понятно, — только и смог выдавить из себя Марк Фурий.

Его била крупная дрожь, а мысли спутались в единый бессвязный клубок.

— Нет, не понятно, — вздохнула она, поднимаясь с песка. — Пока ничего не понятно, ни тебе, ни мне. Вот, — Антония махнула в сторону, — я создала там временное жилище. Не бродить же тебе вдоль полосы прибоя все это время. Программа сама подстроится под твои потребности… ну, да ты знаешь. Мне нужно идти, Марк Фурий. Я вернусь в ближайшее время. Завтра. Не пытайся сдерживать эмоции — они могут стать шагом к выздоровлению. До встречи.

* * *

«Antonia Lucio salutem.[1]

Мой Луций! Пишу это вдогонку тем материалам по известному тебе проекту, которые намедни выслала. Знаю, что ты, достойнейший из моих учеников, не откажешься выслушать соображения своей старой наставницы.

Предвосхищая твой вопрос, говорю: да, конечно же, ты сможешь ссылаться на мои нынешние труды в собственных работах, но только после того, как проект «Лета» достигнет своего успешного завершения. А до той поры, мой Луций, еще пока далеко.

Чем глубже я погружаюсь в изучение объекта 18а, чем ближе узнаю его и обстоятельства, которые привели его в мою лабораторию, тем сильней мои сомнения. Нет, не в себе, своих знаниях и способностях я ничуть не сомневаюсь. Равно как и в необходимости столь радикальных методов воздействия на объект. Проект «Лета» — не просто мое любимейшее детище, это важнейший этап развития той области науки, которой мы с тобой служим. Другое дело, что память и отчасти даже личность объекта 18а подверглась столь грубому вмешательству прежде, чем я включила его в проект, что я вынуждена констатировать ее частичное разрушение. Что, несомненно, нарушает чистоту эксперимента. После повторной «чистки» памяти объект находился на грани настоящего сумасшествия, третья же по счету процедура будет фатальной. Но я принимаю этот вызов, мой Луций, ибо, чем сложнее задача, тем слаще плоды победы.

И все же в данном случае мне предстоит выступить в непривычной роли… пожалуй, «реставратора». Помнишь ли ты нашу беседу, когда между нами возник некий спор? Ты утверждал, что основная задача психокорректора — это именно коррекция, исправление несовершенств человеческого генома и психики, я же считала более точным термин «хирургия». Мы — хирурги, мой Луций, наш долг иссекать пораженные органы прежде, чем болезнь перекинется на весь организм. И как хирург не испытывает сочувствия к иссекаемой опухоли, так и психокорректор не должен излишне очеловечивать объект работы. Я заметила, что в своих письмах ты упорно называешь свои объекты «людьми», даже упоминаешь их имена. Это — опасный путь, Луций, и мой долг — предостеречь тебя. И в очередной раз напомнить: мы — не люди. Мы — создания людей. Кому, как не тебе, понимать, в чем заключается разница.

Покуда я еще не наскучила тебе наставлениями, вкратце опишу те особенности объекта 18а, которые привлекли мое внимание. Итак, он, пожалуй, излишне высок для линии Фуриев, и если бы я не знала точно, кто передо мной, решила бы, что он и вовсе легионер. Кроме того, радужка его глаз тоже нехарактерного цвета — зеленого, а не карего, как утверждено в стандарте фамилии. Конечно, вариабельность пока еще никто не отменял, но не является ли этот порок свидетельством более скрытых, глубинных отклонений? И не этот ли дефект — причина, по которой он вообще выжил на борту «Северы»? Но, право, я увлекаюсь, и тропа неуместных фантазий может завести меня далеко.

Я буду продолжать держать тебя в курсе исследований.

Vale».

* * *

Неведомо, сколько времени Марк Фурий Северин просто метался по берегу, вбивая своё горе пятками в твердый сизый песок. Лазурные волны жадно слизывали его следы. Точь-в-точь как неведомая катастрофа начисто уничтожила его память. А когда иссякли силы и наварх погибшей «Северы» окончательно сорвал голос, проклиная богов и Вселенную, он упал под навесом лицом вниз. Вся беда в том, что вместо забвения Марк желал вспомнить, как всё было. Любой ценой.

Сколько он так пролежал, неизвестно, но от костра шло живительное тепло, мокрая одежда постепенно высыхала, а мысли возвращались в привычно русло здравого смысла и железной логики, которыми славны пилоты из семьи Фуриев.

Итак, он шел по коридору в каюту, порядком усталый, но счастливый. После модернизации «Севере» предстояло провести в глубоком и полностью автономном рейде не меньше шести стандартных месяцев. Может ли быть что-то лучше, чем полгода абсолютной свободы? Даже гетеры, и те на радостях организовали праздник для офицеров. Перед окончанием вахты ему тоже пришло приглашение — роскошная голографическая звезда, рассыпающая вокруг себя язычки золотого пламени.

На мостике оставался префект, стажер-рулевой и связист, Марк это прекрасно запомнил. Особенно сосредоточенное лицо Флавии Примы. Девчонка прямо светилась вся от гордости. Но что же случилось дальше?

Антония сказала, будто связь пропала, и трирема исчезла с радаров. Вражеская атака вблизи Лация в принципе невозможна, это факт. Авария? После тщательного ремонта? Нет! Тогда — мятеж? На любом корабле есть недовольные, и они с префектом не слишком ладили в последнее время. Так покажите республиканский корабль, где между флотскими и армейскими царит любовь и мир? Хоть один сыщется? Но мог ли Гней Курций взбунтоваться? В принципе, мог, конечно. Иногда достаточно раздраконить вигилов. Марку едва хватило фантазии, чтобы вообразить короткую схватку на мостике, а потом поспешное бегство и неудачный рат-переход в исполнении мятежников. Флавии точно не хватило бы знаний и умений. Но Гней Курций — бунтарь, стреляющий в спину своему наварху? Или куда он там метил? Чушь какая! А с другой-то стороны, как же он сам оказался в спас-капсуле? Сбежал? Выбросили в пространство?

У Северина засвербело в носу от подступивших злых слёз. Так всё и могло произойти, но он ничего не помнил. Или все же помнил?

Марк снова вскочил и принялся нарезать круги вокруг костра.

«Соберись, тряпка!» — приказал он сам себе.

Так! Начнем с самого начала. Вахта заканчивается, из инженерного приходит отчет о состоянии всех систем. Всё прекрасно, лучше не бывает. Префект пересылает сертификат из торвентория. Полный боекомплект. Трепещущая от возбуждения Флавия впервые приняла руль. Они еще с Курцием и Эгнацием пошутили над её кипучим энтузиазмом. По-доброму, без обид. Попрощались тоже без эксцессов. Хотелось спать. Даже душ Марк решил принять потом, после пробуждения. А потом… Пустота, обрывающаяся пробуждением на виртуальном траянском пляже.

От невозможности справиться с собственным разумом невыносимо чесалось нёбо и звенело в ушах. Марк с размаху врезал себе кулаком по лбу. Не слишком помогло, однако боль хоть как-то отвлекла.

Хорошо, попробуем иначе. Он представил себе лицо префекта Курция Северина: высокий за счет небольших залысин лоб, крупные надбровья, глубоко посаженные глаза… Карие, светло-карие, желтоватые. Хотя пришлось напрячься, чтобы вспомнить какого они у Гнея Курция цвета. Ругаться с префектом доводилось частенько и по разным поводам, а потому вообразить, как выглядит Курций в гневе, нетрудно: пунцовая физиономия с по-звериному выдвинутой челюстью, налитые кровью зенки. Вот только когда наварх видел своего префекта таким в последний раз?

Кто следующий? Тит Виниций — глава вигилов. Тоже потенциальный кандидат в мятежники, человек, состоящий сплошь из «не» и «но». Невысокий, но плотный, не слишком умный, но хваткий, не злопамятный, но упрямый. За ним водилось всякое, но не открытое неповиновение. Или хорошо скрывал истинные намерения, дожидаясь, пока «Северу» переоснастят по последнему слову?

Постепенно, незаметно для себя, Марк Фурий начал подозревать в заговоре даже юную Флавию. Слишком преданно она смотрела на него и ловила на лету каждое слово.

Кто-то же виновен, что «Северы» больше нет! Кто? У вопроса был лишь один ответ: «Наварх».

В гибели корабля всегда есть вина его командира, даже если она заключается в том, что он слишком быстро умер. И самое страшное, оказывается, как раз не знать, где ты облажался.

Всю ночь бушевало траянское море, взметая к двум ущербным лунам гневные брызги. Злилось, вестимо, на осиротевшего наварха, которому, стоило глаза сомкнуть, снилась его прекрасная «Севера» во всей красе и мощи. А Марк Фурий мучительно скрипел зубами сквозь прерывистую дрему.

По виртуальному пляжу можно идти бесконечно, и промежутках между визитами психокоректора Марк так и делал, пока хватало сил. Менялось лишь время суток, а восходы и закаты Тривии аккуратно размечали бесконечную тропу размышлений.

Когда сияющий платиновый диск звезды сначала медленно тает в пурпурных облаках, отдавая Траяну во власть ночи цвета индиго, а утром на восходе Тривия расцветает дивным цветком немыслимых оттенков фиолетового, это незабываемое зрелище.

Антония почти не вмешивалась, а если и пыталась подтолкнуть Северина, то очень ненавязчиво.

После очередного сеанса с Альбиной Марк не спал всю ночь, пытаясь выстроить свои умозаключения в соответствии с её… намеками. Психокорректор что-то знала, Северин чуял её потаенные мысли, точно ночной зверь — запах добычи. И хотя воображение уже нарисовало ему мятеж на «Севере» во всех деталях, реальностью для сознания он так и не стал. Марку по-прежнему не хватало настоящих воспоминаний, чтобы признать свою выдумку правдой. Такое мучение, словами не передать.

Восход Тривии застиг Северина почти врасплох — ослепил своим величием, смял, вдавил в песок, проехавшись по разуму Марка, словно краулером. И тот вдруг прозрел. Точнее, на миг осознал себя вне виртуальной программы, в живом физическом теле. Которое не так уж сильно страдало, судя по ощущениям.

Импульс пронесся по нервным волокнам, выудив из бездны вполне реальный голос Эгнация:

— Наварх, извини, что беспокою, но тебя вызывает «Фортуна». Вернись на мостик, — сообщил связист.

— Хорошо, — вздохнул Северин. Когда на связь выходи флагман, медлить не рекомендуется…

Марк от неожиданности дернулся и снова очнулся в вирт-поле.

— Твоюзвезду! И что это было такое? — растерялся он. — Откуда взялась «Фортуна»?

Это могло быть более раннее воспоминание. Ничего удивительно, «Севера» как-никак входила в эскадру метрополии. Но как быть с тем фактом, что до инсайта этой сцены не было, а после — она появилась?

Крошечная зацепка вызвала лавину новых вопросов — безответных, разумеется, оставляющих после себя чувство сродни голоду. Разум настоятельно требовал «пищи». Марк заставил себя припомнить всё, что он знал о квинквиреме и её командовании. О навархе Гае Флавии на флоте ходили странные слухи. В основном сексуального характера. Гораздо тише звучали намеки о его высоких покровителях в Сенате. А самые чуткие слушатели улавливали слабенькие шепотки про тайные делишки, которые якобы проворачивал Флавий Фортунат. О префекте «Фортуны» Северин знал только то, что она есть. А в целом Фортунаты славились на всю республику своим командным духом. Навархи вообще не слишком любопытны в отношении чужих кораблей и команд. Некрасивые сплетни о других — это всегда пожалуйста, а вникать подробно в рутину — увольте. Своя трирема ближе к телу.

В размышлениях, уже более упорядоченных, прошли сутки. Тривия снова осчастливила единственного наблюдателя небывалой красоты закатом, а ночью Марк Фурий Северин опять самопроизвольно вынырнул из виртуального мира.

Salve, Фортунат, — сдержанно приветствовал Марк наварха квинквиремы. — Что случилось?

— Немедленно меняй курс, Северин. В ближайший час освободи третий слой С-14.

— Ты спятил, Гай Флавий? Кто успеет дать мне «чистый» эшелон? Моя навигационная схема утверждена претором сутки назад до последней координаты.

— Пока ты возился в доках, Северин, планы поменялись. У нас тут мероприятие, знать о котором тебе не дозволено согласно уровню допуска, — отчеканил наглый гад с выражением лица, которое стоило бы стереть выстрелом из «гладия» раз и навсегда.

— Флавий, я сделаю запрос на Капую, и если претор подтвердит…

— Северин, ты окончательно нюх потерял. Брысь из сектора! — вякнул Фортунат и оборвал связь.

— Они там обдолбались, что ли? — мрачно полюбопытствовал Эгнаций, потерпев неудачу в попытке связаться с флагманом.

Легко сказать: «Брысь!». Свободный от гражданских судов пространственный «конус» выделен для безопасного пилотирования, вообще-то. Гаю Флавию ли не знать?

— Пост связи. Капую.

Но время шло, а орбитальная станция на запросы «Северы» никак не реагировала.

— Ничего не понимаю. Глухо, как в данайском танкере.

— Пробуй еще, Эгнаций. У нас есть двадцать минут.

Марк Фурий ошибся. Ничего у них уже не осталось.

— Мостик! — возопили с поста астрогации. — Атака по правому борту. Объект без маркировки. Координаты запуска — С-14-49-11.

«Координаты «Фортуны!»

— Отчет.

Мешкать наварх не стал. И пока по экрану текли цифры, провел слияние с «Северой». Он успеет увернуться, даже если это «дружественный» огонь. Обязательно успеет. Такое уже бывало. Просто случайность.

«Ну же, милая. Ты смо…» А потом они вместе с «Северой» безмолвно кричали от боли, когда невиданной силы нейрофаг заживо выедал им общую душу…

Возвращение обратно получилось слишком резкое и очень болезненное. Словно Марку еще раз дотла сожгли все синапсы.

Он кричал, он плакал без слёз, он катался по жесткой траве и выл, как дикий зверь. Он хотел умереть. А зачем теперь жить? Без «Северы» и без Слияния? Навсегда! И обязательно придумал бы, как покончить собой в вирт-поле, этот Марк Фурий, который никогда больше не сможет… Когда бы не мысль, что он — единственная правда, которая осталась от его «Северы». Потому что они не могли не знать про дружественный огонь. А значит, вся история про мифический мятеж — ложь!

* * *

«Antonia Lucio salutem.

Никогда прежде я настолько не сожалела о твоем отсутствии здесь, в моей лаборатории. Тебе лучше прочих известно, мой Луций, как я не терплю некомпетентности в подчиненных, но на этот раз эти недоделки, вообразившие себя учеными, превзошли самих себя. Вообрази, до какой степени нужно деградировать, чтобы позволить себе откровенное разгильдяйство! По милости этих ничтожеств мне едва не пришлось ликвидировать объект 18а, что не просто преждевременно, но и преступно. Ты примерно представляешь, скольких трудов и даже унижений мне стоило уговорить претора на этот эксперимент; и что же? Он едва не сорван из-за пары нерадивых идиотов! Последнее, что меня интересует — это причины, почему лаборанты позволили объекту 18а выпасть из вирта. Разумеется, я приняла необходимые меры, и эти двое уже никому не навредят своей глупостью, но сам факт, Луций! Я вспоминаю наши совместные исследования и горько жалею о том, что не имею возможности включить тебя в группу.

К счастью, этот досадный инцидент если и нарушил ход эксперимента, то не слишком. Объект вновь погружен в вирт-кому, и в деле наметился определенный прогресс. Впрочем, об этом позже.

Прости, что это письмо вышло столь кратким. Теперь я вынуждена постоянно присутствовать в лаборатории, ибо доверять могу только себе.

Vale».

Антония едва успела закодировать письмо, как ее отвлек срочный вызов от претора. Сенатор связывался по закрытому каналу, а потому мог позволить себе откровенность.

— Антония, мне нужны результаты, и срочно. Сенатская комиссия сыта по горло обещаниями. У тебя есть обвиняемый по делу о гибели «Северы», говорят они, почему он до сих пор не предстал перед судом? Что прикажешь отвечать?

— Он в коме, не так ли? — хмыкнула женщина. Напор магистрата не слишком ее пока напугал.

— Для того чтобы удовлетворить Сенат, ему не обязательно быть в сознании, — отрезал претор. — Судить можно и заочно. Даже мертвого, если на то пошло.

— Господин, ведь мы договорились, — напомнила Антония. — Я провожу эксперимент, ты — получаешь не просто обвиняемого, а полностью раскаявшегося, осознающего свою вину человека, который уже сам себя осудил. Человека, готового не просто принять любое наказание, но и самого себя казнить. Дай мне время и…

— Нет. Времени больше нет, — претор Эмилий с сожалением покачал головой. — Поверь, я употребил все свое влияние, чтобы оттянуть начало процесса. Но там, — он показал куда-то вверх, — жаждут крови, Антония. Пока что — только крови Фурия Северина. Но еще немного, и ты сама попадешь под следствие, и даже я не смогу тебя спасти. Особенно если подробности твоих экспериментов выплывут наружу. Полетят головы, Антония, и твоя будет первой.

— А второй — твоя, — вздохнула она. — Да, я понимаю. Ну что ж… не могу сказать, что у меня прорыв, однако твой обвиняемый уже почти дозрел. Процентов на 80. Он сам придумал себе правдоподобное объяснение…

— Единственно верное объяснение, — нетерпеливо поправил Эмилий.

— Да, единственно верное. Конечно. Но это пока только скелет воспоминаний. Нужен хотя бы день — реальный день! — чтобы кости обросли плотью.

— День, — помолчав, согласился магистрат. — Хорошо. День у тебя есть. Но не более. Форсируй события, Антония. В конце концов, свои заметки… или отчеты… или что там вы, препараторы, пишите? Их ты сможешь составить, когда все закончится. Vale, Антония. Завтра он должен быть уже в сознании, иначе я своими руками вытряхну его из вирта.

— Будет, — холодно пообещала психокорректор, глядя уже в потемневший экран. — А как же.

* * *

Ни один наварх в здравом рассудке не станет целиком и полностью доверяться психокорректору. Никто не любит, когда копаются в его мозгах. Но если речь идет о высшем благе, о благе Республики, тут они все на одной стороне. Должны быть, по идее.

Антония Альбина лгала, но этого мало, она пыталась еще заставить Марка самого придумать свою вину. И хуже всего то, что они… А в адресате Марк не сомневался ничуть. Всё высшее флотское руководство сидит в Сенате. Так вот, они не просто уничтожили «Северу» со всей командой, не просто заживо их сожгли, они решили выставить храбрых и верных Северинов не только предателями-мятежниками, но еще и ославить дураками. Спятившими тупицами, не сумевшими правильно рассчитать курс для рат-перехода.

«Порция Квинта, ты слышишь? — спросил Марк у своих ладоней, в которых прятал пылающее от гнева лицо. — Твои астрогаторы были отличными спецами, а ты… лучшей из всех, кого я знал».

Он вспоминал их всех поименно. Не только старших флотских офицеров, но и младших, а еще подчиненных префекта — бравых манипулариев, инженеров, вирт-обслугу, гетер. Всех! Долго вспоминал. И Флавию, свою юную стажерку, касавшуюся штурвала, словно какой-то немыслимой святыни.

И, конечно же, проще всего было умереть. Но только не сейчас, нет. Такого чудесного шанса отмазаться Марк Фурий Северин никому не предоставит!

Осталось лишь выбраться из вирт-поля, из этой ловушки для разума и тела. Точнее, убедить Антонию вывести главного обвиняемого из комы. Не ради себя. Ради Флавии, и Тита Виниция, и, конечно, Гнея Курция — убитых, опозоренных и проклятых.

— Я всё вспомнил, — сразу, не утруждая себя приветствиями, заявил Фурий, едва лишь Альбина появилась на пороге его убогого обиталища. — Это была полностью моя вина. Я готов понести заслуженное наказание.

Но Антонию эта лаконичность не удовлетворила.

— А в чем именно заключалась твоя вина, Марк Фурий? — спросила она недоверчиво. — И что на самом деле случилось на борту «Северы»?

— Это был мятеж. Я его допустил, — отчеканил Марк, вытянувшись во фрунт, как на торжественном построении в честь прибытия консула, и глядя как бы мимо плеча Антонии.

Она ликовала! Да, она ликовала, почти не скрывая своих чувств.

— Надеюсь, мне позволят умереть с честью? — поспешил спросить Северин. Голос его очень натурально дрогнул.

— Я уповаю на то, что суд проявит к тебе снисхождение, — медленно сказала Антония. — Но будь готов к длительному процессу. Сенатская комиссия нуждается в подробностях, публичном заявлении и признании, а затем, я уверена, тебе будет позволено расстаться с жизнью… — она остро глянула на него, словно вдруг испытала сомнения. — Так что все-таки послужило причиной мятежа, Марк Фурий? И как ты оказался в капсуле?

— Насчет капсулы ничего сказать не могу — я бы уже без сознания. А причина… она простая. Я… — он трагически запнулся якобы от волнения. «Прости, Тит Виниций». — Я собирался отдать под трибунал главу вигилов.

Альбина прерывисто вздохнула. Все сходилось, все сходилось так четко, что даже не верилось. Однако… «Почему бы тебе для разнообразия не признать, что ты — лучшая, Антония?» — подумала она, а вслух сказала с действительно искренним сочувствием:

— Крепись, Марк Фурий. Скоро все закончится.

«Скоро и вправду все закончится, — мысленно отозвался Северин. — Ты только разбуди меня, Альбина, а я уж на месте сориентируюсь».

Орбитальная станция не тюрьма, и если захотеть с неё бежать, то сделать это довольно просто. Для этого надо всего лишь… Марк с огромным трудом сглотнул горький комок… Надо быть навархом триремы, самой «Северой» — хитрой и ловкой, если уж на то пошло.

* * *

«Antonia Lucio salutem.

Мой Луций!

Если верить фактам, мое предприятие имело полный успех. Однако червь сомнения отравляет мой триумф. Объект 18а показал великолепные результаты, да, однако случилось это раньше, чем я рассчитывала. У меня нет причин не доверять своим способностям, но все же… Меня торопили, Луций, даже давили на меня. И чувство, будто я что-то упускаю, некую мелочь, неизвестное, вкравшееся в уравнение — это чувство не оставляет меня даже теперь, когда объект вышел из вирт-комы полностью готовым к следующему этапу. Как раз сейчас, за моей спиной, техники завершают процедуру его реабилитации, и если все пройдет удачно, уже через несколько часов…»

Луций Антоний, психокорректор станции Цикута Вироза, закрыл файл и свернул вирт-планшет. Посланец претора с Альбы Новы вежливо отпил микроскопический глоток чая, ожидая, пока Антоний дочитает.

— Письмо осталось незаконченным, — наконец произнес психокорректор. — Полагаю, именно взрыв в лаборатории послужил тому причиной.

— Именно, — кивнул патриций. — Как ты понимаешь, Цикутин, мы вынуждены требовать от тебя уничтожить все письма Антонии Альбины, адресованные тебе. Достойная Антония просила претора Эмилия быть своего рода своим душеприказчиком и проследить, чтобы материалы по известному тебе проекту были переданы в твои руки, однако…

— Я понял, — кивнул Антоний, и в самом деле прекрасно понимая, кто стоит за этим «мы». Проект «Лета» всегда оставался государственной тайной, однако после гибели Альбины гриф «совершенно секретно» сменялся на «перед прочтением застрелиться». Дело всей ее жизни направлялось не в архив даже, а в небытие. И главной проблемой Луция Антония было не отправиться следом. Он слишком много знал, даже для психокорректора.

— Претора обрадует твоя понятливость, Цикутин. Он надеется так же, что ты посвятишь свои исследования… иным направлениям науки. Проект «Лета» закрыт навсегда.

— Не представляю, о чем ты, господин. Первый раз слышу это название, — пожал плечами Луций. — Кстати… позволь узнать, как погибла Антония Альбина?

— Несчастный случай, — отрезал собеседник. — Весь лабораторный комплекс обратился в прах. Выживших не было. Груда оплавленного металла, источающая радиацию, как после хорошей бомбежки. Восстановлении Альбы Новы обойдется нам недешево, однако тебя это волновать не должно.

Антоний снова пожал плечами. Всегда полезно знать официальную версию.

— А заключение комиссии по инциденту с «Северой»?

— Критическая ошибка в расчете курса, — отчеканил патриций. — Увы, такое до сих пор случается. Трирема «Севера» погибла по вине экипажа, однако из Северинов не осталось никого, кто мог бы предстать перед судом. Человеческий фактор, Луций Антоний. К несчастью, его пока никто не отменял. Errare humanum est…

— Sed stultum est in errore perseverare[2], — подхватил Цикутин.

«Лучшей эпитафии для Антонии Альбины не придумал бы никто, — подумал он. — И лучшего предупреждения для меня».

Луций Антоний Цикутин без возражений отдал посланцу претора требуемое: все материалы наставницы, все ее личные письма и заметки, а потом с облегчением пронаблюдал, как тот навсегда стирает эти данные. Проект «Лета» канул в Лету вместе Антонией Альбиной, триремой «Севера», ее злосчастным экипажем и навархом. А из загробного мира, хвала богам, еще никто не возвращался.

Загрузка...