Герролд Дэвид Война против Кторра

Дэвид Герролд

Война против Кторра

Книга 1. "Дело человека"

Все заняло считанные недели. Чума поразила Калькутту и распространялась как лесной пожар, волна за волной. Когда волны схлынули, никто не знал сколько людей осталось, как это произошло и кого винить.

Потом появились кторры, и дела пошли гораздо хуже. Неведомые свирепые черви-людоеды, двигающиеся со скоростью поезда-экспресса, c огромной непонятной злобой. Ничто, кроме огнемета, не может остановить их.

Джим Маккарти призван на военную службу в Специальные Силы. Ему дан приказ: найти и уничтожить врага. Но Маккарти начинает изучать, что такое кторры.

Так начинается "Война против Кторра": наиболее честолюбивая сага из когда-либо написанных о внеземном вторжении.

Дэвид Герролд живет в Голливуде, Калифорния. Он хорошо известен как автор сценария для знаменитого эпизода "Борьба с Требблами" из кинофильма "Звездный путь", а также как автор книг и статей о "Звездном пути", романов и рассказов из области научной фантастики, включая два романа, выдвигавшихся на премию "Хьюго": "Человек, который складывался" и "Когда Харли был Им". Он ведет ежемесячную колонку в журнале "Старлог" и частый гость на конвентах научной фантастики и фэнтези.

Роберту и Гинни Хайнлайн с любовью.

Благодарности

Нижеследующие люди оказывали ценную поддержку и сделали значительные вклады в эту книгу:

Дэннис Аренс

Джек Коэн

Дайана Дюэйн

Ричард Фонтана

Харви и Джоанна Гласс

Роберт и Гинни Хайнлайн

Дон Хетско

Рич Стернбах

Том Суэйл

Линда Райт

Кторр, -ы, м. 1.Планета Кторр, предположительно находящаяся на расстоянии 30 световых лет от Земли. 2.Звездная система, в которой находится данная планета; красный гигант, до н/в не идентифицированный. 3.Господствующий вид планеты Кторр. 4.(офиц.) Один или много представителей предыдущего. 5.(жарг.)Гортанный чирикающий крик кторров.

"Словарь английского языка Рэндом Хаус",

изд. "Век 21", полное издание.

1

- Маккарти, выполняй приказ!

- Да, сэр!

- ...и замолкни.

Я заткнулся. Впятером мы карабкались вверх по крутому редколесью, пересекая по диагонали высокую желтую траву, сухую и скрученную. Июль - не самый лучший месяц в Колорадо. Любая искра могла превратить эти горы в ад.

Перед вершиной каждый прижимался к склону и выдвигался осторожно. Дюк был во главе, извиваясь в высокой траве, как змея. Сегодня мы поднимались уже на пятый холм и жара наконец достала меня. Я грезил о ледяной воде в джипе, который мы оставили на дороге.

Дюк достиг гребня и вглядывался вниз. Ларри, Луис и Шоти по одному пододвинулись к нему. Я был последним - как обычно. Пока я карабкался, другие тщательно изучали местность. Лица были хмуры.

Дюк проворчал: - Ларри, передай бинокль.

Ларри перекатился на левый бок и отстегнул футляр. Не говоря ни слова, он передал его выше.

Дюк осматривал землю внизу так же тщательно, как волк обнюхивает капкан. Он снова тихо поворчал, потом вернул бинокль.

Теперь сцену обозревал Ларри. Он бросил лишь взгляд, потом передал бинокль Луису.

На что они смотрели? Мне эта долина казалась похожей на все другие. Деревья, скалы, трава. Больше я ничего не видел. Что же заметили они?

- Согласны? - спросил Дюк.

- Черви, - сказал Ларри.

- Нет вопросов , - добавил Луис.

Черви! Наконец-то! Получив стекла от Шоти, я внимательно рассматривал противоположный склон.

Ручей вился сквозь поваленные деревья, которые выглядели словно их срубили недавно. Причем плохо. Пни и сломанные сучья, расщепленные куски стволов, огромные пласты коры и плотный ковер мертвых листьев и мелких веток неровно разбросаны по холму. Лес будто разжеван и выплюнут буйным, но привередливым доисторическим травоядным с пропорциями и аппетитом Гаргантюа.

- Нет, ниже, - пророкотал Шоти и показал.

Я снова приложил стекла к глазам. Я все еще не видел; дно долины было необычно бесплодным и пустым, но - нет, минутку, вот оно - я почти пропустил - прямо под нами, рядом с группой больших деревьев стояло выпуклое иглу и большая круглая ограда. Стены наклонены внутрь. Выглядело как неоконченный купол. И это все?

Шоти хлопнул меня по плечу и забрал бинокль. Он передал его Дюку, который включил магнитофон. Дюк прочистил горло, приложил стекла к глазам и начал детально описывать сцену. Он говорил тихими пулеметными фразами; быстрый монотонный отчет. Считывал ориентиры, словно из готового описания. - Только одно гнездо, выглядит совсем свежим. Нет следов строительства другого, поэтому я предполагаю только одну семью, но можно ждать распространения. Они очистили очень широкую зону. Стандартная конструкция купола и корраля. Стены корраля около... двух с половиной, нет, скорее трех метров высотой. Не думаю, что там уже что-нибудь есть. Я... - Он запнулся, потом перевел дыхание. - Черт.

- Что там? - спросил Ларри.

Дюк передал ему бинокль.

Ларри взглянул. Некоторое время он искал, что привлекло внимание Дюка, потом оцепенел. - О боже, нет...

Он передал бинокль Луису. Я раздраженно потел. Что он увидел? Луис рассматривал картинку без комментариев, но его лицо застыло.

Шоти вручил стекла прямо мне. - Хочешь взглянуть? - Я взял бинокль, а он закрыл глаза, словно отключился от меня и от остального мира.

Я опять с любопытством рыскал по ландшафту. Что я пропустил в первый раз?

Вначале я сфокусировал на гнездо - там ничего. Плохо сработанный купол из деревянной щепы и чего-то вроде цемента. Я уже видел их фотографии. При ближайшем рассмотрении поверхность была грубой, словно ее формировали лопатой. Этот купол был окаймлен какой-то темной растительностью, пятнами черного цвета торчащими возле стены. Я перевел бинокль на ограду...

- Э-э?

... ей было не больше пяти-шести лет. Порванное, выцветшее, коричневое платье, на левой щеке пятно грязи, струпья на обоих коленках. Она вприпрыжку бежала вдоль стены, ведя одной рукой по шершавой поверхности. Рот шевелился - она напевала в такт прыжкам. Словно совсем ничего не боялась. Она кружилась вдоль стены, на некоторое время исчезла из вида, потом появилась с другой стороны. Я сглотнул. У меня была племянница такого возраста.

- Джим, бинокль. - Это Ларри; я вернул бинокль. Дюк отстегнул рюкзак, сняв с себя все, кроме веревки с кошкой.

- Он идет за ней? - прошептал я Шоти.

Шоти не ответил. Его глаза были закрыты.

Ларри снова осматривал долину. - Выглядит чистой, - сказал он, но в тоне было сомнение.

Дюк привязывал кошку к поясу. Поднял глаза. - Если что заметите - стреляйте.

Ларри опустил бинокль и глянул на него - потом кивнул.

- Окей, - сказал Дюк. - Пронесет. - И перевалил через вершину.

- Стоп, - сказал Луис, Дюк остановился. - Вроде что-то движется в тех деревьях.

Ларри навел бинокль. - Да, - сказал он и отдал его Дюку, тот передвинулся, чтобы лучше видеть. Он долго изучал темные тени; я тоже, но я не мог понять, на что они смотрят. Дюк ползком вернулся обратно к Ларри.

- Потащим соломинки? - спросил Ларри.

Дюк не ответил; он был в другом мире. В неприятном.

- Босс?

Дюк вернулся. Он выглядел странно - жестко - его рот сжался. - Передай, - только и сказал он.

Шоти снял с плеча 7мм-винтовку и начал спускаться с обратной стороны холма. Луис последовал за ним.

Я уставился на них. - Куда они пошли?

- Шоти пошел отливать, - огрызнулся Ларри; он отдал винтовку Дюку.

- Но Луис тоже пошел...

- Луис подержит его за руку, - Ларри снова поднял бинокль, не обращая на меня внимания. - Их два, босс, может, три.

Дюк проворчал: - Ты видишь, что они делают?

- Э-э, выглядят страшно активными.

Дюк не ответил

Ларри положил бинокль: - Пойду, тоже отолью. - И пошел за Шоти и Луисом, таща с собой рюкзак Дюка.

Я уставился сначала на Ларри, потом на Дюка: - Эй, что они...

- Помолчи, - сказал Дюк. Он внимательно всматривался в длинную черную трубу "Сони-Магнасайт". Набирал ветер и коррекцию дистанции; на стволе стоял баллистический процессор, связанный с "Магнасайтом", винтовка опиралась на прецизионную подставку.

Я дотянулся до бинокля. Внизу девочка перестала прыгать, она сидела на корточках и чертила линии в грязи. Я перевел взгляд на далекие деревья. За ними двигалось что-то багряно-красное. Бинокль был электронный с автоматическим увеличением, синхронной фокусировкой, коррекцией глубины и антивибратором, но я хотел, чтобы у нас вместо него был всепогодный ночной усилитель образов. Он мог бы показать, что за деревьями.

Позади я слышал, как Дюк вставил в винтовку магазин.

- Джим, - сказал он.

Я оглянулся.

Он не отрывался от прицела. Пальцы мягко нажимали на кнопки, набирая цифры. Кнопки солидно щелкали. - Твой пузырь не нуждается в опустошении?

- Э-э? Нет, я ходил до того...

- Как знаешь, - он замолчал и скосился в окуляр.

Я вновь глядел в бинокль на нечто багряное в тенях. И это черви? Плохо, что они спрятались за деревья. Я еще не видел кторров во плоти.

Я осматривал зону, надеясь найти одного из них открытым - но не везло. Однако, увидел, где они начали запруживать ручей. Может, они амфибии. Я задержал дыхание и снова навел на лесочек. Всего один прямой взгляд, это все, что я хотел...

БА-А-А-Х! винтовки испугало меня. Я восстановил фокусировку бинокля - твари все еще двигались спокойно. Во что же стрелял Дюк? Я перевел взгляд на изгородь - окровавленный комочек лежал в грязи. Ее ноги дергались.

Второе БА-А-А-Х!, и ее голова внезапно расцвела кровавым цветком.

В ужасе я резко отвел глаза. Уставился на Дюка: - Какого черта ты это сделал?

Дюк внимательно смотрел в телескопический прицел, следя, не пошевелится ли она снова. Убедившись, что нет, он поднял голову от прицела и уставился на долину. На невидимых кторров. Надолго. Его выражение было... далеким. На мгновение я подумал, что он в трансе. Потом он, похоже, снова пришел в себя и пополз с холма туда, где ждали Шоти, Луис и Ларри. Их лица тоже были странными и они не глядели в глаза друг другу.

- Пошли, - сказал Дюк, передавая винтовку Шоти. - Уходим отсюда.

Я последовал за ними. Я бормотал: - Он застрелил ее... - Мне перехватило горло: - Он застрелил ее...

Наконец, Ларри обернулся и взял бинокль из моих дрожащих рук. - Скажи спасибо, что ты не мужчина, - сказал он. - Иначе это сделал бы ты.

2

Я был в кабинете доктора Обама.

- Садитесь, Маккарти.

- Да, мэм. - Ее глаза были кроткими и я не мог уклониться от них. Она напоминала мою бабушку, которая тоже глядела столь печально, что вы сочувствовали ей больше, чем себе. Когда она говорила, голос был намеренно ровным. Моя бабушка говорила так же, когда у нее было что-то на уме и она думала, как с этим справиться. - Я слышала, у вас были трудности вчера днем?

- Э-э, да, мэм. - Я тяжело глотнул. - Мы, то есть Дюк, застрелил девочку.

Доктор Обама сказала мягко: - Да, я читала отчет. - Она помолчала: - Вы не подписали его вместе с другими. Вы хотите что-нибудь добавить?

- Мэм... - сказал я, - вы слышали меня? Мы застрелили девочку.

Ее глаза задумчиво сузились: - Понимаю. Вы тревожитесь по этому поводу.

- Тревожусь?... Да, мэм, да!

Доктор Обама поглядела на руки. Они были вежливо сложены на столе перед нею, тщательно наманикюрены, темны и сморщены от возраста: - Никто не обещал, что это будет легко.

- Вы вообще не говорили, что надо стрелять в детей.

- Я надеялась, что этого не случиться.

- Доктор Обама, я не знаю, каковы объяснения, но я не могу смириться...

- С этим нельзя мириться! - Ее лицо окаменело. - Дюк давал вам бинокль?

- Да, мэм. Несколько раз.

- И что вы видели?

- В первый раз я видел только купол и ограду. Во второй раз девочку.

- А что делал Дюк?

- Ну, было похоже, что он идет спасать ее, но потом он изменил мнение и попросил винтовку.

- Вы знаете, почему он попросил винтовку?

- Луис сказал, что он что-то заметил.

- Ммм. Вы смотрели в бинокль на это?

- Да, мэм, я посмотрел из любопытства. Я никогда не видел червей...

Она прервала меня: - Но когда вы посмотрели, вы увидели их?

- Я видел что-то... - я поколебался. - Не знаю, что это было.

- На что это было похоже?

- Большое, багряно-красное, это трудно описать.

- У кторров пурпурная кожа и многоцветный мех. В зависимости от освещения он может быть красным, розовым, бордовым или оранжевым. Вы это видели?

- Я видел что-то пурпурное. Оно было в тени и двигалось туда-сюда.

- Двигалось быстро?

Я пытался вспомнить. Что значит быстро для червя? - Кажется, - отговорился я.

- Тогда то, что вы видели, был взрослый кторр в активной и наиболее опасной фазе. Дюк узнал его, как и Ларри, Луис и Шоти. Они подписали рапорт.

- Я не знал - я не видел кторра раньше. Поэтому я здесь.

- Если они сказали, что это были кторры, вы можете быть уверены - они передавали бинокль только чтобы убедиться; если Дюк ошибся, то другой должен был подтвердить, что заметил их.

- Я не спорю с опознанием...

- Но должны бы, - сказала доктор Обама. - Это единственная причина, по которой вы, возможно, не подписали этот. - Она постучала по бумаге на столе.

Я настороженно смотрел на нее. Папа всегда предостерегал, чтобы я не подписывал то, в чем не уверен - именно так он женился на маме. По крайней мере, он всегда так говорил. Я сказал: - По поводу застреленной девочки - я видел, как она прыгала вокруг загона. Ей не грозила опасность; не было причины стрелять в нее...

- Неверно, - сказала доктор Обама. - Вдвойне неверно. Вы должны бы это знать.

- Я не знаю ничего! - сказал я, внезапно разозлившись. - Мне ничего не сказали. Меня перевели сюда из отдела рекламаций, потому что обнаружили, что у меня два года колледжа по биологии. Мне выдали форму и устав - и этим исчерпывается моя подготовка.

Доктор Обама казалась пораженной, смирившейся и расстроенной одновременно. Словно сама себе - но достаточно громко, чтобы я тоже мог услышать - она сказала: - Что, черт побери, они делают? Посылают мне детей...

Я все горел: - Дюк должен был стрелять в кторра! - настаивал я.

- Из чего? - резко спросила доктор Обама. - Вы захватили с собой артиллерию?

- У нас была винтовка большой убойной силы...

- И расстояние до кторра больше семисот метров в ветреный день!

Я пробормотал что-то о гидростатическом шоке.

- Что это?

- Гидростатический шок. Когда пуля вонзается в тело, она создает ударную волну. Клетки похожи на маленькие баллоны с водой. Они разрываются. Убивает это, а не дыры.

Доктор Обама сдерживала дыхание. Я видел, что она принуждает себя быть терпеливой: - Я знаю о гидростатическом шоке. Он неприменим здесь. Вы предполагаете, что плоть кторров похожа на человеческую. Это не так. Даже если Дюк стрелял бы наугад, это не принесло бы ничего хорошего, если бы не удалось поразить его в глаз, или если не использовать разрывные пули, которых у вас не было. Поэтому не было выбора: он стрелял в то, что мог поразить. - Доктор Обама остановилась. Понизила голос: - Послушай, сынок, я извиняюсь, что ты встретился с грубыми реальностями этой войны так быстро, но... - Она подняла руки извиняющимся жестом, потом уронила их снова. - Ну, я извиняюсь, и это все.

Она мягко продолжала: - Мы не знаем, какие кторры внутри, именно для этого вы здесь. Предполагается, что вы - ученый. Мы надеемся, что вы нам об этом расскажите. Кторр, похоже, хорошо бронирован, или сегментирован, или что-то еще. Пули против них неэффективны - много людей погибло, чтобы убедиться в этом. Либо пули не попадают куда надо, либо кторры не имеют жизненно важных органов, которые могут разрушить пули - и не спрашивайте меня, как такое возможно, потому что я ничего не знаю. Я просто привожу цитаты из отчетов.

Однако мы знаем - из печального опыта - что стрелять в кторров - это совершать самоубийство. Разумны они или нет - как думают некоторые - безразлично. Они смертоносны. Даже без оружия. Они двигаются быстро и убивают зверски. Самое разумное - вообще не стрелять в них.

Дюк хотел спасти этого ребенка - наверное, больше, чем вы думаете - потому что знал, чем является альтернатива спасению. Но когда Луис увидел кторра в лесочке, у Дюка не было выбора - он не мог идти за ней. Его бы заметили еще на спуске. Он был бы мертв, не пройдя и сотни метров. Вероятно, и вы все тоже. Мне это совсем не нравится, но то, что он сделал, было милосердием.

Поэтому он передавал бинокль - хотел убедиться, что не совершает ошибки; хотел, чтобы вы, Шоти и Ларри проверили его. Если было бы хоть малейшее сомнение в любом его решении, он не сделал бы того, что сделал; он не хотел этого - и если бы я думала, что Дюк убил ребенка без необходимости, я поставила бы его перед расстрел-командой так быстро, что он не успел бы сменить рубашку.

Я задумался. Надолго.

Доктор Обама выжидательно молчала. В ее глазах было терпение.

Я внезапно сказал: - Но Шоти вообще не смотрел.

Она удивилась: - Да?

- Только раз, - ответил я. - Он не смотрел, когда мы увидели ребенка, и не подтвердил, что это кторр.

Доктор Обама поворчала. Пометила что-то в записной книжке. Я почувствовал облегчение, когда она на мгновение отвела от меня глаза: - Ну, это исключительное право Шоти. Он видел так много всего... - Она закончила писать и снова глядела на меня: Достаточно, что он видел ограду. В данный момент мы говорим о вас. У вас не было сомнений в том, что вы видели кторра?

- Я никогда не видел кторров, мэм. Но не думаю, что это было что-нибудь еще.

- Хорошо. Тогда пусть больше не будет этой чепухи. - Она пододвинула мне рапорт: - Я хочу, чтобы вы подписались внизу.

- Доктор Обама, будьте добры - я не понимаю, почему было необходимо убить эту девочку.

Доктор Обама снова казалась пораженной, во второй раз с начала разговора: - Я думала, вы знаете.

Я покачал головой: - В тот-то все и дело. Я не знаю.

Она помолчала: - Я извиняюсь... Я очень извиняюсь. Я не представляла себе... Не удивительно, что я не могла понять вас... - Она встала из-за стола и подошла к шкафу, открыла его и достала тонкую папку - на ней было выведено ярко-красным: СЕКРЕТНО затем вернулась на место. Задумчиво подержала папку в руках: Иногда я забываю, что большая часть того, что мы знаем о кторрах, это ограниченная информация. - Она внимательно смотрела на меня: - Но вы - ученый...

Она льстила мне, и мы оба знали это. Я был еще никем. Если быть точным, я был студентом в длительном отпуске, временно призванным в армию Соединенных Штатов в подразделение Специальных Сил. В качестве экзобиолога на полной ставке.

- ... поэтому имеете право увидеть эти вещи. - Но она все еще не давала мне папку: - Откуда вы родом? - спросила она.

- Санта Крус, Калифорния.

Доктор Обама кивнула: - Славный городок. У меня были друзья к северу от него - но это было очень давно. Кто-нибудь из вашей семьи жив?

- Мама. Папа был в Сан Франциско, когда... когда...

- Извините. Многие ушли, когда погиб Сан Франциско. Ваша мать еще в Санта Крус?

- Думаю, да. Последнее, что я слышал - она помогала беженцам.

- А другие родственники?

- Сестра возле Лос Анджелеса.

- Замужем?

- Да. У нее дочь пяти лет. - Я улыбнулся, вспомнив племянницу. Последний раз, когда я ее видел, она едва вышла из пеленочной стадии. Потом мне стало грустно: - У нее было трое детей. Двое других мальчики. Им было бы шесть и семь.

Доктор Обама кивнула: - Даже так, ей очень повезло. Как и вам. У немногих так много родственников пережило чуму. - Я был согласен с нею.

Ее лицо помрачнело: - Вы слышали о городке Шоу Лоу?

- Не думаю.

- Он в Аризоне - он был в Аризоне. От него немного осталось. Это было милое место, названное термином игры в покер. - Доктор Обама прервалась, положила папку на стол перед собой и открыла ее: - Эти кадры - только немногие образцы. Их гораздо больше полдиска мелкозернистого видео, но эти - лучшие. Съемки вел в Шоу Лоу в прошлом году мистер Като Нокури. Хобби мистера Нокури, очевидно, было видео. Однажды он выглянул в окно, вероятно услышал шум на улице, и увидел это. - Доктор Обама пододвинула фотографии.

Я осторожно взял их. Цветные снимки 8х10. На них улица небольшого городка - торговый центр, увиденный в окно третьего этажа. Я медленно просмотрел кадры: на первом червеобразный кторр, большой, красный, с оранжевыми пятнами на боках, подняв голову, всматривался в автомобиль. На следующем темные очертания другого просовывались в окно аптеки; стекла еще сыпались вокруг него. На третьем самый большой кторр делал что-то... это выглядело, как тело...

- Я хочу, чтобы вы посмотрели на последнюю фотографию, сказала доктор Обама. Я достал ее: - Мальчику было около тринадцати.

Я взглянул. И в ужасе почти выронил снимок. Ошеломленный, я посмотрел на доктора Обама, потом снова на фотографию. Это не помогло: желудок скрутила внезапная тошнота.

- Качество фотографий очень хорошее, - заметила она. Особенно, если учесть положение вещей. Я не знаю, как этот человек сохранил присутствие духа делать снимки, но этот телеснимок лучший из тех, что мы имеем о питании кторров.

Питание! Он разодрал ребенка почти пополам! Зияющая пасть застыла, полосуя и разрывая бьющееся тело. Длинные руки кторра были с двумя суставами. Жесткие, черные, насекомоподобные, они держали мальчика металлической хваткой и толкали его в отвратительную, усеянную зубами дыру. Камера схватила струю крови из груди, застывшую в воздухе алыми брызгами.

Я едва мог дышать: - Они едят свою... добычу живой?

Доктор Обама кивнула: - А теперь представьте, что это ваша мать. Или сестра. Или племянница.

О, чудовище - я пытался уклониться, но образы сверкали перед глазами. Мама. Мэгги. Энни - и Марк с Тимом, хотя они уже семь месяцев мертвы. Я представил остолбеневшее выражение на лицах мальчиков, рот открытый в беззвучном крике ужаса: почему я? Я представил, как это выражение искажает лицо сестры, и содрогнулся.

Я посмотрел на доктора Обама. Комок стоял в горле: - Я... я не знал.

- Немногие знают, - сказала она.

Я был потрясен и обескуражен - и, наверное, был белый, как мороженое. Я отодвинул снимки. Доктор Обама положила их в папку, не взглянув; ее глаза изучали меня. Она наклонилась над столом и сказала: - Теперь о девочке - вы продолжаете спрашивать, почему Дюк сделал то, что сделал?

Я покачал головой.

- Молитесь, чтобы не оказаться в такой же ситуации - но если окажитесь, будете ли вы колебаться сделать то же самое? Если думаете, что да, поглядите еще раз на снимки. Но стесняйтесь попросить; в любое время, когда захотите вспомнить, приходите в мой кабинет и смотрите.

- Да, мэм. - Я надеялся, что это не понадобится. Я потер нос. - Э-э, мэм... что случилось с мистером Нокури, фотографом?

- То же, что и с мальчиком на снимке - как нам кажется. Мы нашли только камеру...

- Вы были там?

- ... остальное - это ужас. - Доктор Обама на мгновение задумалась о чем-то другом, очень далеком: - Там была пропасть крови. На всем. Пропасть крови. - Она печально покачала головой: - Эти снимки... - она показала на папку на столе, - ... невероятное наследство. Наше первое настоящее доказательство. Этот человек был героем. - Доктор Обама снова посмотрела на меня и внезапно вернулась в настоящее: - Теперь вам лучше уйти. Мне надо работать - ах, да, отчет. Возьмите с собой и перечитайте. Вернете, когда подпишите.

Я ушел. Благодарный.

3

Я лежал на койке, когда, напевая, вошел Тед, долговязый парень, тоже взятый с университета. Проныра с новоанглийской гнусавостью: - Эй, Джимми-бой, обед кончился.

- Ага, Тед. Я не голоден.

- Да? Хочешь, позову доктора?

- Со мной все окей - просто нет настроения.

Глаза Теда сузились: - Ты все еще обдумываешь, что случилось вчера?

Я лежа пожал плечами. - Не-а.

- Говорил с Оби?

- Ага.

- Тогда понятно; она устроила тебе шоковую терапию.

- Да, и это сработало. - Я повернулся на бок, лицом к стене.

Тед сел на койку, рассматривая меня; я слышал, как скрипели пружины: - Она показала тебе аризонские картинки?

Я не ответил.

- Ты пройдешь через это. Все прошли.

Я решил, что мне не нравится Тед. У него всегда было что сказать - почти правду - словно он брал слова из кино. Он всегда был чуточку слишком замечательным. Нельзя быть таким радостным все время. Я натянул одеяло на голову.

Он наверное устал ждать ответа, потому что снова встал. - Во всяком случае, Дюк хочет видеть тебя, - и добавил, - сейчас.

Я повернулся, но Тед был уже за дверью.

Поэтому я встал и пригладил волосы. Потом влез в ботинки и пошел искать Дюка.

Я нашел его в комнате отдыха, говорящим с Шоти; они сидели за одним из столов, рассматривая карты. Перед ними стоял кофейник. Когда я появился, они подняли головы. - Сейчас я освобожусь, сказал Дюк.

Я вежливо отошел, рассматривая стену. На ней висела старая фотография из журнала: выцветший снимок президента Рэндольфа Хадсона Макги; я смотрел на него без всякого интереса: квадратная челюсть, сияющие седые волосы и убеждающие голубые глаза. Наконец Дюк что-то пробормотал Шоти и отпустил его. Мне он сказал: Садись.

Я сел, нервничая.

- Хочешь кофе?

- Нет, спасибо.

- Выпей немного для вежливости. - Дюк налил чашку и поставил передо мной: - Ты здесь неделю, верно?

Я кивнул.

- Ты поговорил с Оби?

- Да.

- Видел картинки?

- Да.

- Ну, что думаешь?

Я сказал: - Не знаю. О чем надо думать?

- Например, не отвечать вопросом на вопрос.

- Отец говорил, что это единственный способ ответа на риторический вопрос.

Дюк отхлебнул кофе и скривился: - Фу. Каждый день все хуже. Но не говори сержанту Келли, что я так сказал. - Он оценивающе посмотрел на меня: - Ты можешь обращаться с огнеметом?

- Что?

- Стало быть, нет. Как скоро ты сможешь научиться? К концу недели?

- Не знаю. Наверное. Зачем?

- Мне нужен помощник. Думаю, ты потянешь. - Я начал протестовать - Дюк проигнорировал. - На сей раз это не просто поход скаутов, это операция поиска и уничтожения. Мы вернемся доделать, что должны были сделать вчера. Сжечь несколько червей. - Он ждал ответа.

- Я не знаю, - сказал я наконец.

Его глаза были спокойны: - В чем проблема?

- Не думаю, что я - человек военный; это все.

- Нет, не все. - Он смотрел на меня стальными серыми глазами и ждал.

Я ощущал себя прозрачным. Пытался глядеть в сторону, но меня снова притянуло к его взгляду. Дюк был мрачен, но не разгневан он терпеливо ждал.

Я медленно произнес: - Я прибыл сюда изучать червей. А это... не соответствует моим ожиданиям. Никто не говорил, что я буду солдатом.

Дюк сказал: - Ты получаешь военный паек, не так ли?

- Служебный паек, - поправился я. Мне повезло. Мое биологическое образование квалифицировали как "необходимое умение" - но только отчасти.

Дюк поморщился: - Да? Здесь мы не проводим таких тонких градаций. Разницы нет.

- Прошу прощения, Дюк, большая разница.

- Да? И какая?

- Я следую контракту. Я прислан в качестве ученого. Там не говориться, что я должен быть солдатом.

Дюк откинулся в кресле: - Взгляни получше на контракт, парень, раздел "специальные обязанности".

Я цитировал наизусть, научился этому в школе; Дюк поднял брови, но позволил продолжать: - "В дополнение, от работника может быть потребовано нанимателем в лице его/ее непосредственных или более высокопоставленных начальников выполнение любых специальных или единичных обязанностей, для которых он пригоден и должным образом подготовлен с помощью обучения, по природе или другим образом, и которые связаны или имеют отношение к основным обязанностям, как здесь описано..." - Дюк улыбнулся. Я продолжал: - "... за исключением случаев, когда эти обязанности находятся в прямом противоречии с целью данного контракта."

Дюк продолжал улыбаться: - Все верно, Маккарти - и обязанности, о которых я прошу, не находятся в прямом противоречии. Ты же не находишься в пределах действия раздела о "мирных целях"?

- Ну, не знаю.

- Нет, не находишься. Если б находился, тебя бы сюда не прислали. Каждый человек здесь выполняет два дела - свое собственное и уничтожение червей. Надо ли говорить, какое на первом месте?

Я медленно произнес: - И что это значит?

- Это значит, - сказал Дюк, - если миссия носит военный характер, то каждый является солдатом. Мы не можем позволить себе иметь бездельников. Мне нужен помощник. Хочешь изучать червей научись работать огнеметом.

- Ты так понимаешь "специальные обязанности"?

Он сказал спокойно: - Верно. Знаешь, я не могу приказать тебе, Маккарти. Любая операция, связанная с риском для жизни, должна быть совершенно добровольной. И это вовсе не старомодный тип добровольности, вроде: " я беру тебя, тебя и тебя". - Дюк поставил кофейную чашку. - Но я дам тебе время. До завтра. Если надумаешь, найди Шоти. Иначе, в пятницу улетишь на вертушке. Идет?

Я не ответил.

- Ты понял?

- Понял! - огрызнулся я.

- Хорошо. - Дюк встал. - Ты уже знаешь, на что идешь, Джим об этом нет вопросов. Поэтому кончай переживать и приступай к делу. У нас нет времени.

Он был прав и я это знал, но было нечестно так давить на меня.

Он понял мое молчание и покачал головой: - Брось, Джим. Ты не станешь более готовым, чем сейчас.

- Но я вообще не готов!

- Об этом и речь. Если бы был, не было бы нужды в разговоре. Так что... как?

Я поднял глаза.

- Да?

- Я боюсь, - признался я. - А если я струшу?

Дюк улыбнулся. - Есть очень простой способ узнать, не трусишь ли ты. Если да, тебя съедят. Все остальное - это успех. Запомни.

Он взял чашку, чтобы отнести на кухню. - Я скажу Шоти, чтобы ждал тебя. Надень чистое белье. - Потом он повернулся и ушел, оставив меня таращиться вслед.

4

По закону, я уже отслужил в армии.

Три года. Что-то около этого.

Вас автоматически зачисляли, когда вы появлялись на первом занятии по "глобальной этике", единственном обязательном курсе в высшей школе. Без окончания этого курса не давали диплома. И кроме того, что обнаруживалось только впоследствии - нельзя было закончить курс, не заслужив почетного увольнения. Все это было частью "Обязанностей Всеобщей Службы". Ура!

Инструктором был некто по имени Уайтлоу. О нем знали немногое. Здесь он был первый семестр. До нас, правда, доходили некоторые слухи - что однажды он ударил парнишку за разговорчики и сломал ему челюсть. Что его нельзя уволить. Что он проходил срочную службу в Пакистане - и все еще хранит уши мужчин и женщин, которых убил. Что он до сих пор участвует в некоторых сверхсекретных операциях и преподавание - лишь прикрытие. И тому подобное.

Когда я увидел его, то поверил всему.

Он приковылял в комнату, бросил клипборд на стол и обратился к нам: - Прекрасно! Я хочу находиться в этой комнате не более чем вы! Но этот курс обязательный для всех - так выжмем все лучшее из плохой ситуации!

Он был коренастый, как медведь, грубоватый и раздражительный. У него были начинающие седеть волосы и серо-стальные глаза, ввинчивающиеся в вас, как лазер. Нос толстый; похоже, был сломан несколько раз. Он выглядел, как танк, и двигался странной катящейся походкой. Покачиваясь при ходьбе, он был неожиданно грациозен.

Он стоял перед нами, как неразорвавшаяся бомба, и глядел на нас с очевидным отвращением. Он смотрел сердито - выражение, которое мы быстро научились распознавать, как общее недовольство нашим испугом, причем не каждым из нас в отдельности, а всем классом, как целым.

- Меня звать Уайтлоу! - рявкнул он. - И я не являюсь приятным человеком!...

Ого!?...

- ... Так что, если вы думаете, что пройдете курс, подружившись со мной, забудьте это! - он так свирепо смотрел, как если бы ждал от нас такого же взгляда. - Я не хочу быть вашим другом. Так что не тратьте времени. Все очень просто: я должен сделать дело! И оно будет сделано. Вы тоже должны сделать дело. Вы можете сделать его легко и взять ответственность на себя - или вы можете сопротивляться, и тогда я вам обещаю - этот класс станет хуже преисподней! Понятно?

Широким шагом он прошел в конец комнаты, вырвал комиксы из рук Джо Бэнгса и разорвал их. Обрывки бросил в мусорную корзину. - Те, кто думают, что я вас разыгрываю, пусть отныне не заблуждаются. Мы можем сэкономить друг другу две недели танцев на цыпочках для изучения друг друга, если вы будете с самого начала предполагать худшее. Я - дракон. Я - акула. Я - монстр. Я разжую вас и выплюну кости.

Он находился в постоянном движении, скользя из одного угла комнаты в другой, указывая, жестикулируя, рубя воздух рукой во время разговора. - На следующие два семестра вы принадлежите мне. Этот курс нельзя пройти или не пройти. Когда преподаю я - все проходят. Потому что я не даю никакого другого шанса. Большинство из вас, если предоставляется выбор, не выбирают победу. И это гарантирует ваше поражение. Поэтому запомните: здесь у вас нет выбора. Как скоро вы поймете это, так скоро сможете выйти. - Он прервался. Оглядел всех. Глаза были жесткие и маленькие. Он продолжил: - Я очень безобразен. Я это знаю. Я не стану тратиться на доказательство обратного. Не ждите, что я буду другим. И если в этой классной комнате кто-то должен приспособиться, то я жду, что это будете вы! Вопросы есть?

- Ага... - Один из клоунов с заднего ряда: - Можно выйти?

- Нет. Еще вопросы?

Их не было. Большинство из нас были ошеломлены.

- Хорошо. - Уайтлоу вернулся к кафедре. - Я жду стопроцентной посещаемости все сто процентов времени. Извинения не принимаются. В этом классе будет результат. Большинство из вас используют свои обстоятельства, как причины не иметь результатов. - Он смотрел в наши глаза, словно глядел в души. - Об этом все, начнем немедленно! Отныне ваши обстоятельства - единственное, чем вы можете управлять, чтобы получать результаты.

Одна из девушек подняла руку: - А если мы заболеем?

- Вы планируете это?

- Нет.

- Тогда не должны беспокоиться.

Другая девушка: - А если...

- Стоп! - Уайтлоу поднял руку. - Видите? Вы уже пытаетесь найти себе лазейки. Они называются: а если?... "А если я заболею?" Правильный ответ - не болейте! "Если моя машина сломается?" Сделайте, чтобы она не ломалась, или имейте запасной транспорт. Забудьте лазейки. Их нет! Вселенная не дает второго шанса. Я тоже. Будьте здесь. У вас нет выбора. Этот класс работает только так. Предположите, что я приставил револьвер к вашей голове. Так оно и есть - только вы еще не знаете, какой это револьвер, но факт есть факт: я держу револьвер у вашей головы. Либо вы здесь и вовремя, либо я нажму спусковой крючок и разбрызгаю ваши никчемные мозги по стене. - Он показал на стену. Некоторые содрогнулись. Я обернулся посмотреть. И представил красно-серые брызги мозга на панели.

- Вам понятно? - Он принял наше молчание за согласие. Хорошо. Можно продолжать.

Уайтлоу небрежно присел на краешек своего стола. Скрестил руки на груди и оглядел комнату.

Улыбнулся. Эффект был ужасающим.

- Теперь, - сказал он спокойно, - я расскажу о выборе, который вы сделаете. Единственном выборе. Все остальное иллюзии, или лучше сказать - лишь их отражения. Вы готовы слушать? Прекрасно. Вот этот выбор: или вы свободны, или вы скоты. Это все.

Он ждал нашей реакции. В комнате было много озадаченных лиц.

- Вы ждете продолжения, не так ли? Вам кажется, что надо сказать больше. Нет, продолжения нет. Это все. То, что вы ждете в качестве продолжения - просто определения, или приложения. Разговору об этом мы и посвятим остаток нашего курса. Звучит просто, правда? Но просто не получится - потому что вы будете упорствовать в отягощении, и потому что наш курс не просто об определениях этого выбора - он о переживании его. Большинству из вас это не понравится. Но курс не о том, что вам нравится. То, что нравится или не нравится, не есть законный базис для выбора в нашем мире. Вы научитесь этому здесь.

Так он начал.

Отсюда все пошло под гору - или в гору, в зависимости от точки зрения.

Уайтлоу никогда не входил в комнату, пока все не сядут и не приготовятся. Он говорил, что пройти курс - это наша обязанность; кроме того, он уже знает материал и этот курс предназначен только для нас.

Он всегда начинал одинаково. Когда решал, что мы готовы, он входил - и всегда входил, говоря: - Прекрасно, кто хочет начать? Кто хочет дать определение свободе? - И мы отчаливали...

Одна из девушек предложила: - Это право делать, что вы хотите, да?

- Слишком просто, - расценил он. - Я хочу сорвать вашу одежду и совершить с вами страстное сношение прямо здесь на полу. - Он сказал это абсолютно хладнокровно, глядя ей прямо в лицо. Девушка открыла рот; класс изумленно засмеялся; она зарделась. - Что меня остановит? - спросил Уайтлоу. - Кто?

- Закон, - сказал кто-то. - Вас арестуют. - Еще смех.

- Тогда я не совсем свободен, не так ли?

- Ну, ладно... свобода - это право делать, что хочешь, пока не нарушаешь права других.

- Звучит лучше - но как я определю, в чем это права? Я хочу делать атомные бомбы на своем заднем дворе. Почему я не могу?

- Вы подвергаете опасности других.

- Кто сказал?

- Ну, если бы я был вашим соседом, мне это не понравилось бы!

- Что же вы так обидчивы? Я же еще ни одну не сбросил.

- Но всегда есть шанс. Мы должны обезопасить себя.

- Ага! - сказал Уайтлоу, отбрасывая назад свои белесые волосы и наступая на несчастного студента: - Но теперь вы нарушаете мои права, когда говорите, что я не могу построить собственную атомную бомбу.

- Сэр, но это же нелепо. Каждый знает, что нельзя делать А-бомбу на заднем дворе.

- Да? Я этого не знаю. На самом деле, я мог бы ее сделать, если бы имел доступ к материалам, достаточно денег и времени. Принципы хорошо известны. Вы рассчитываете лишь на то, что у меня не хватит решимости довести дело до конца.

- Э-э... да, конечно. Но даже если вам удастся ее сделать, права отдельных лиц имеют меньший вес по сравнению с безопасностью целого общества.

- Ну, снова. Вы утверждаете, что права одной персоны более важны, чем права другой?

- Нет, я...

- Но именно так это звучит для меня. Вы говорите, что мои права имеют меньший вес по сравнению с чьими-то. Я хочу знать, как вы определите их. Вспомните, предполагается, что каждый из нас равен перед законом. А что вы будете делать, если мне кажется, что ваш подход несправедлив? Как вы проведете в жизнь ваше решение? - Уайтлоу внимательно смотрел на юношу. - Попробуем по-другому: пусть я - жертва чумы. Мне надо в больницу для лечения, но едва я достиг вашего города, вы начинаете стрелять в меня. Я утверждаю, что мое право на медицинскую помощь гарантирует мне вход в эту больницу, а вы утверждаете, что ваше право быть свободным от заразы дает вам лицензию на убийство. Чьи права нарушены больше?

- Это нечестный пример!

- Да? Почему же? Это происходит в Южной Африке прямо сейчас и неважно, что по этому поводу говорит правительство Южной Африки, мы рассуждаем о правах. Почему же этот пример нечестен? Это же ваше определение свободы. Мне кажется, что-то неверно с вашим определением. - Уайтлоу глядел на несчастного юношу. - Ну?

Юноша покачал головой. Он сдался.

- Ладно, дам вам намек. - Уайтлоу снова повернулся к нам. Свобода не имеет отношения к тому, что вы хотите. Это не значит, что вы не можете иметь, что хотите - наверное, можете. Но я хочу, чтобы вы понимали, что погоня за сладостями есть просто погоня за сладостями и ничего больше. У ней очень мало общего со свободой. - Он снова сел на краешек стола и огляделся. - У кого-нибудь есть другие идеи?

Тишина. Смущенная тишина.

Потом голос: - Ответственность.

- А? Кто это сказал?

- Я. - Юноша-китаец в углу.

- Кто-кто? Встань сюда. Пусть остальные увидят, как выглядит гений. Как твое имя, сынок?

- Чен. Луис Чен.

- Прекрасно, Луис. Повторите ваше определение свободы для этой деревенщины.

- Свобода означает быть ответственным за свои действия.

- Правильно. Вы получаете "А" за этот день. Вы можете отдыхать - впрочем, нет - скажите мне, что это значит?

- Это значит, вы можете построить атомную бомбу, сэр, но если вы не сделаете надлежащих предосторожностей, тогда правительство, действуя в интересах народа, имеет право предпринять меры, чтобы гарантировать безопасность или прекратить вашу работу.

- И да, и нет. Теперь надо определить еще кое-что. Права. Садись, Луис. Дай очередь другому. Поглядим на другие руки.

Другой юноша в углу. - "Права: то, что должно, юридические гарантии, или моральные принципы".

- Хм, - сказал Уайтлоу. - Вы удивили меня - это верно. Теперь закройте книгу и скажите: что это значит? Своими словами.

- Ну... - Парень запнулся. - То, что по праву ваше. Право чего-то... Право на что-то... Я думаю, это то, на что вы имеете право... - Он разволновался и замолк.

Уайтлоу желчно смотрел на него: - Прежде всего, нельзя использовать понятие для собственного определения. И, во-вторых, ничего никому не принадлежит по праву. Мы уже говорили об этом, помните? Не существует таких вещей, как собственность; есть только контроль. Собственность есть лишь временная иллюзия, поэтому как может существовать такаю вещь как права? Можно, конечно, настаивать, что вселенная должна обеспечить вам пропитание. - Уайтлоу внезапно улыбнулся. - И это на самом деле так, но работа на всю жизнь - собирать его.

Он возобновил свою пулеметную атаку: - Внимание, я попытаюсь объяснить. Вся эта материя, называемая правами - всего лишь масса чепухи, которую болтают политики, потому что она хорошо звучит и люди поэтому голосуют за них. На самом деле они вас надувают, потому что все путают, нагромождая массу ерунды между вами и источником этого понятия. Поэтому я хочу, чтобы вы забыли на время всю чепуху по поводу прав, в которую вы верите. Истина в том, что все это не работает. На самом деле можно даже забыть о правах во множественном числе. Существует лишь одно право - а оно вообще даже не является правом в традиционном значении этого слова.

Он был в центре комнаты. Он медленно поворачивался, встречаясь с нами глазами, пока говорил. - Определяющее условие взрослости есть ответственность. Что то единственное необходимое, чтобы испытать себя в ответственности? Очень просто - удобный случай. - Он помолчал немного, прежде чем нырнуть в это, потом повторил: - Удобный случай быть ответственным за себя. Вот так. Если вы упустите его, то вы не свободны, а все другие так называемые права излишни. Права - это возможности по определению. А возможности требуют ответственности.

Поднялась рука: - А что с людьми, которые не могут позаботиться о себе?

- Вы говорите о безумных и незрелых. Именно поэтому у нас есть санитары и родители - следить за ними, убирать за ними, подтирать их попки и учить их больше не пачкать - и не пускать их одних в мир, пока они не научатся. Частью ответственности взрослых является забота, чтобы другие тоже имели возможность стать взрослыми и нести ответственность за себя. Умственно и физически.

- Но это же работа правительства...

- Что? Кто-то звонит в психушку - один из лунатиков убежал. Конечно ты не это имеешь в виду, сынок?

Юноша упорствовал: - Да, это.

- Ммм, окей, - сказал Уайтлоу. - Объяснись.

- Это - ответственность правительства, - сказал юноша. - По вашему определению.

- Разве? Нет, я говорил, что это ответственность народа.

- Правительство есть народ.

- Так ли? Это звучало не так, когда я смотрел в последний раз - следуя этой книге, правительство представляет народ.

- Так не честно, сэр, вы сами написали эту книгу.

- Я? - Уайтлоу посмотрел на текст в руках. - Да, действительно. Хорошо, очко в вашу пользу. Вы заставили меня извиниться за вопрос...

Юноша самодовольно огляделся.

- ... Но все же вы не правы. Нет, вы не правы только наполовину. Задача правительства - единственная причина, оправдывающая его существование - действовать в интересах членов популяции в делегированной области специфической ответственности. А теперь, что такое "делегированная область специфической ответственности"? - Уайтлоу не стал ждать, пока кто-нибудь попытается ответить - он напирал дальше. - Похоже, то, с чем большинство людей соглашается - независимо, хорошо это или плохо. Поймите это! Правительство, действующее в интересах членов популяции - и от их имени - будет делать все, на что оно делегировано, независимо от моральности совершаемого. Хотите доказательств - полистайте хорошую книгу по истории. - Он взял одну из книг со стола. - Хорошая книга по истории - та, что говорит вам, что случилось. Абзац. Забудьте те из них, которые объясняют вам историю - они отвлекают вас от возможности видеть всю картину.

Он снова присел на краешек стола: - Итак, правительство делает то, что вы хотите. Если вы не хотите ссоры с ним, вы с гарантией не выиграете. Суть дела в том, что любой, кто достаточно силен, чтобы принудить других людей к соглашению, обязан ссориться. Я хочу, чтобы вы поняли, что это не получение большинства. Игра заключается в том, что специфические сегменты национальной популяции заставляют остальных включиться в гигантскую военную организацию, агентство космических исследований, систему федеральных дорог, почту, агентство контроля за окружающей средой, бюро управления экономикой, национальный стандарт образования, службу медицинского страхования, национальный пенсионный план, бюро управления наймом и даже в обширную и сложную налоговую систему, так что каждый из нас может уплатить его или ее справедливую долю этим службам хотим мы этого или нет прежде всего. - Уайтлоу ткнул в нас длинным костлявым пальцем, словно сорокопут, пронзающий клювом свою добычу в кустарнике. - Поэтому вывод неизбежен. Вы ответственны за действия вашего правительства. Оно действует от вашего имени. Оно - ваш служащий. Если вы не можете правильно руководить действиями вашего служащего, вы не владеете вашей собственностью. И вы заслужите то, что получите. Знаете, почему правительство находится сегодня в нынешнем состоянии? Потому что вы не выполнили ваши работу. Кроме того, чьей еще может быть ответственность? Можете ли вы представить кого-нибудь в здравом уме намеренно проектирующего такую систему? Нет - никто не сделал бы этого в здравом уме! Такая система постоянно попадает в руки тех, кто хочет манипулировать ею для краткосрочных прибылей потому что мы позволяем им.

Кто-то поднял руку. Уайтлоу отмахнулся. - Нет, не сейчас. Он улыбнулся. - Я не промываю вам мозги. Я знаю, что некоторые из вас думают так - я тоже видел передовицы в газетах, призывающие к концу политически ориентированных классов! Позвольте сказать об этом сразу же: вы должны заметить, что я не говорил вам, что надо делать. Потому что я не знаю. Ваша ответственность - определить это для себя, тогда вы начнете создавать вашу собственную форму участия. Это единственный реальный выбор, полученный вами за всю вашу жизнь - будете вы участвовать, или нет. Вам надо обратить внимание, что неучастие это тоже решение - решение быть жертвой последствий. Откажитесь управлять своей ответственностью - и вы получите последствия. В любое время! На это можно делать ставки.

Поэтому здесь пролегает граница - обратите на это внимание. "Пусть это сделает Джордж" - это не только лозунг ленивого, это кредо раба. Если вы не хотите забот, и не хотите, чтобы о вас заботились - прекрасно: можете присоединяться к остальной скотине. Скотом быть уютнее - по этому признаку их можно распознать. Не жалуйтесь, когда они пошлют вас на консервную фабрику. Они оплатили эту привилегию. Вы продали ее им. Если хотите быть свободными, поймите: свобода не в том, чтобы быть в уюте. Она в том, чтобы завладеть и использовать возможность - и использовать ее ответственно. Свобода - это не уют. Это обязательство. А обязательство есть желание не быть в уюте. Это две цели не являются несовместимыми, однако чертовски мало свободных людей живут в достатке.

Свободный человек или свободный класс не просто выживает - он отвечает на вызов!

Уайтлоу был, конечно, прав. Почти всегда. Если б даже он был не прав, никто из нас не смог бы поймать его на этом. Через некоторое время мы поняли это очень хорошо.

Я знал, что он сказал бы. Что выбор за мной. Даже если бы я попросил его совета, он только сказал бы в ответ: - Я не могу ответить на этот вопрос за тебя, сынок. Ты уже знаешь ответ. Ты просто ищешь аргументы.

Верно.

Я никогда больше не смогу рассчитывать на добрую волю вселенной. Пять больших эпидемий чумы и десяток маленьких позаботились об этом.

Мой кофе остыл.

Поэтому я пошел разыскивать Шоти.

5

Шоти нависал надо мной, как стена.

- Вот, - сказал он и сунул мне в руки огнемет. - Не вздрагивай, - улыбнулся он. - Бояться нечего. Он не заряжен.

- О, - сказал я, совсем не успокоенный. Я пытался понять, как его держать.

- Следи за этим, - предупредил он. - Иначе спалишь сам себя вот, держи его так. Одна рука на управлении пламенем, другая - на стволе. Видишь рукоятку? Правильно. Теперь постой спокойно, пока я закреплю ремни. Мы будем работать без баллонов, пока не вникнешь. Знаешь, тебе повезло...

- О?

- Этот факел - фирмы "Ремингтон". Почти новый. Разработан для войны в Пакистане, но не использовался. Там не понадобился - но для нас теперь он хорош, потому что берет все, что горит и плавится. Гляди, вот хитрость: можно стрелять струей горючего лучше всего сгущенный бензин - или можно выставить огневой вал взрывающихся пуль, смоченных в горючем. Или одновременно. Патроны упакованы в этой коробке. Когда используешь пули, бери дальний прицел - они взрываются при ударе и летят большие брызги. Эффект ужасен - не нацеливай его в землю, иначе взлетишь.

- Но, Шоти...

- Что-нибудь не так?

- Напалм был запрещен за десять лет до конфликта в Пакистане. Что правительство сделало с огнеметами?

Он продолжал прилаживать ремни. - Тебе нужны наплечники. - Он отвернулся. Я подумал, что он не хочет отвечать, но он вернулся от джипа с наплечниками и сказал: - То же, что и с атомными бомбами, нервными газами, бактериологическим оружием, галлюциногенами и переносчиками инфекций. Положило на склад. - Он остановил мой вопрос, прежде чем я смог его задать. - Я знаю, они незаконны. Они потому и есть у нас, что у другой стороны они есть тоже. Позволить им знать - это гарантия. Так работают все соглашения.

- Но... я думал, что цель - запретить негуманное оружие.

- Нисколько. Просто предотвратить его использование. Всегда есть разница между тем, что говоришь, и тем, чего реально хочешь. Если достаточно умен, чтобы понять, чего реально хочешь, тогда легко понять, что надо говорить, чтобы получить это. Вот о чем все конференции. - Он угрюмо помолчал. - Я знаю. Я там был.

- Где?

Шоти хотел сказать что-то, но остановился. - Ладно. Как-нибудь потом. Лучше ответь: что делает оружие негуманным?

- Э-э... - Я задумался.

- Тогда спрошу полегче. Назови мне гуманное оружие.

- Ну... я тебя понял.

- Правильно. Такого нет. Как в Рождество - важен не подарок, а внимание. - Он обошел меня и начал прилаживать наплечники под ремни. - Оружие, Джим - помни об этом - подними руки - это средство остановить другого. Истинная цель - остановить его. Так называемое гуманное оружие просто останавливает человека без того, чтобы нанести ему непоправимый ущерб. Лучшее оружие можешь опустить руки - действует своим существованием, своей угрозой, и вообще не применяется. Враг останавливает себя сам.

Вот когда он не остановится, - он повернул меня, чтобы поправить ремни спереди, - тогда оружие становится негуманным, потому что его хотят использовать. А тогда наиболее эффективно то, которое убивает - потому что оно останавливает парня навсегда. - Он встал на колени, подтягивая крепление на поясе. Хотя... много говорилось об увечьях...

-Э? - Я не видел его глаза, и не понимал, шутит он или нет.

- ... но еще больше вопросов об оружии у тех, кто его применяет. - Он снова выпрямился и постучал в пряжку на моей груди. - Окей; это защелка быстрого отстегивания. Щелкнешь вверх и вся штука отпадает. Это когда тебе внезапно надо бежать, как черт. И лучше так и сделать. Через пять секунд он взрывается на кусочки. Порядок, теперь я подвешу тебе баллоны.

- Ты хотел сказать что-то о Московском договоре, - подсказал я.

- Нет. - Он направился к джипу.

Я согнул руки. Упряжь была жесткой, но удобной. Шоти знал, что делает.

Он вернулся с баллонами. Они слегка плескались. - Заполнены наполовину. Я не хочу, чтобы ты начал лесной пожар. Повернись.

Он подвешивал баллоны мне на спину и говорил: - Хочешь знать о договорах? Они позорны. Устроить фальшивые правила типа "я не стану использовать это, если ты не будешь применять то", может казаться цивилизованным, потому что уменьшает жестокость - но это не так. Это просто делает жестокость приемлемой на долгое время. Что вовсе не цивилизованно. Если мы находимся в ситуации, когда надо остановить другого парня, то давайте просто остановим его. Это более действенно. Вот тут, как ты чувствуешь?

Я попробовал равновесие: - О, прекрасно...

Он нахмурился. - Нет. Нет баланса. Они слишком низко. Постой спокойно. - Он снял баллоны со спины и начал переналаживать ремни упряжи. - Этот факел, - сказал он, - этот факел - прекрасное оружие. Максимальная дистанция - шестьдесят метров. Восемьдесят с ускорителем. Ты становишься полностью независимой боевой единицей. Ты несешь свое горючее, выбираешь собственную цель, прицеливаешься и нажимаешь. Врр-у-уумм! Он может остановить навсегда человека - или червя. Он может остановить танк. Он может сжечь дот. Ничего не спасет от факела - кроме толстой брони или большой дистанции. Но он... - он резко дернул ремень, - не гуманен. Ты нажимаешь крючок и человека перед тобой больше нет; только небольшой кусочек ада. Можно видеть как он чернеет, съеживается, а его кровь закипает под кожей. Можно почувствовать, как жарится его плоть. Иногда можно услышать крик, когда воздух взрывается в его легких. - Он затянул ремень. - И это хорошо, Джим, это очень хорошо. Ты должен ощущать правоту того, что делаешь. Если ты идешь убивать, то должен делать это лично, чтобы ощутить, что делаешь. Это и есть цивилизованный способ. - Он подтолкнул меня. - Этот факел не гуманный, но он цивилизованный.

Во рту было сухо. Я попытался произнести: Цивилизованный?...

- Он остановит их, нет? Стой спокойно, я снова прилажу баллоны. Оружие должно позволять тебе спокойно спать по ночам. Если не так, то что-то неладно с войной.

Он поймал меня неподготовленным. Я почти шатался. Я закостенел под весом. Но он был прав. Равновесие улучшилось.

Видимо, он заметил выражение моего лица. - Джим, на войне нет вежливости. Особенно на этой. У нас нет времени на справедливость. Факел сожжет кторра как пух, только это имеет значение - черви не дают второго шанса. Они летят на тебя на добрых шестидесяти пяти километров в час - двести двадцать пять килограммов разъяренного червя. А на рабочем конце - сплошные зубы. Все красное - сожги. Таков постоянный приказ. Нельзя ждать разрешения.

- Ладно, не буду.

Он посмотрел мне прямо в глаза и коротко кивнул; его выражение было жестким. - Еще одно. Не медли, даже если можешь задеть человека. Не медли, даже если думаешь, что можешь спасти его - не можешь. Если кторр начал жрать, нет способа остановить его. Он не может остановиться. Даже если захочет. Сожги обоих, Джим. И сожги быстро. Он поблагодарил бы тебя за это, если бы смог. - Он изучал мое лицо. - Ты сможешь это запомнить?

- Попробую.

- Это как с девочкой. Лучшее, что можно сделать.

Я кивнул и поправил на плечах огнемет. Мне это не нравилось, я, наверное, не смогу. Слишком тяжко. - Окей, - сказал мой рот. Покажи мне, как он работает.

6

Разведка подтвердила, что в долине только три червя, как предполагал Дюк, и они чем-то очень заняты. Когда Ларри доложил, Дюк нахмурился. Он не любил, когда черви были так активны - они становились голодными.

Доктор Обама заказала снимки со спутника и "USAF ROCKY MOUNTAIN EYEBALL" прислал нам целую серию во всех зонах спектра: двадцатичетырехчасовое обозрение долины и прилегающих районов. Кадры начали приходить через час после запроса доктора Обама.

Все мы изучали их, в частности инфракрасные, но они мало дополнили к тому, что уже было известно.

- Смотри сюда, - сказал Ларри, - вот иглу. - Это было яркое красное пятно; снимок был раскрашен в искусственные цвета, показывающие источники тепла. - Внутри что-то очень горячее. Они могут быть большими.

- И очень активными, - проворчал Дюк. - Тепла слишком много. - Он толкнул Шоти. - Ты что думаешь? На какую массу мы смотрим?

Шоти пожал плечами. - Трудно сказать. По меньшей мере три тонны. Может, больше. Инфракрасное разрешение неважное. Длина волны велика.

- Ага, - сказал Дюк. - Я думаю решить так: мы возьмем три команды.

Мы вышли перед рассветом. Кторрам не нравится прямой солнечный свет, мы решили ехать все утро и захватить их в наиболее жаркую часть дня, когда они самые вялые. Как мы надеялись.

Нас было двенадцать. Четверо с факелами, трое с гранатами и двое с ракетометами. И три водителя джипов, вооруженных винтовками АМ-280 с лазерным прицелом. 280-ая была без отдачи и могла выстреливать двадцать три сотни пуль в минуту. Легкое нажатие на крючок посылало примерно пятьдесят пуль в кружок в семь сантиметров туда, где касался луч прицела. Можно было стрелять с бедра и использовать как прожектор. 280-ая могла проесть дыры в кирпичной стене - это позволяла высокая плотность огня. Если какое-то оружие могло остановить кторра, то должно быть 280.

Я услышал только одно недовольство этим оружием - от Шоти, конечно. Денвер прислал несколько специально снаряженных магазинов. Каждый сотый заряд был с микроиглой, начиненной разными скверными микробами. Идея состояла в том, что если мы не убьем кторра сразу, бациллы достанут его после. Шоти презрительно фыркнул: - Это если мы не вернемся. Как мало они в нас верят. Он глянул на меня. - Слушай, парень, мы идем совсем не за этим. Мы рассчитываем вернуться. Понял?

- Э-э... да, сэр.

"Ремингтон" не был тяжел в обращении. Я потратил первую пару дней зажигая лесные пожары - вычищая кусты и расширяя спаленную зону вокруг лагеря; потом переключился на конкретные цели пытаясь сжечь чучело из асбеста и проволоки, тащившееся за джипом.

- Теперь осторожнее, - предупредил Шоти. - Если выстрелишь слишком рано, кторры сменят направление, а ты не сможешь это увидеть, пока дым не рассеется. А тогда слишком поздно. Жди сколько можно, прежде чем стрелять.

- Пока не увижу белки его глаз?

Шоти улыбнулся, садясь в джип: - Сынок, если ты так близко к червю, что видишь белки его глаз, то ты - ужин. - Он отъехал и учение началось.

Я промазал, конечно. Ждал слишком долго и почти был сбит чучелом.

Шоти притормозил, встал в джипе и позвонил в большой треугольный обеденный колокольчик. - Кторры, приходите и получите! Обед готов! Приятная свежая человечина - совсем не опасная! Приходите и получите!

Я ждал, пока он кончит: - Наверное, это значит, что я слишком медлил?

- Слишком медлил?... Конечно, нет. Ты просто слишком долго бил в одно место.

Мы попробовали снова. На этот раз он поехал прямо на меня. Джип прыгал по полю, асбестовый червь преследовал его, но все не мог схватить. Я твердо уперся ногами и медленно считал. Еще не пора... вот!...

Я снова промазал.

На этот раз Шоти вылез из джипа и поковылял к цели. Он достал из кармана бумажку в пятьдесят кейси и прицепил к сетке. - Вот, сказал он. - Ставлю пятьдесят, что ты не попадешь. - Он пошел к джипу. - Знаешь, тебе надо научиться быстрее бегать. Заставь червя заработать свой обед. Нам ведь не нужны толстые кторры на этой планете?

- Нам не нужны никакие, - сказал я.

- Это мысль, - улыбнулся он. - Я подумал, что ты забыл. Попробуем еще?

- Ага. на этот раз я попаду.

Он большим пальцем показал на цель. - Я поставил пятьдесят баксов против - докажи, что я не прав. - Он завел мотор и затрясся вдаль.

Пока он поворачивал, я пытался сообразить, что делал не так. Очевидно, слишком медлил с открытием огня - но Шоти говорил, чтобы я не стрелял слишком рано, иначе кторру будет время свернуть.

С другой стороны, если задержаться слишком долго, не будет шанса стрелять вообще.

Хм. Лучше всего стрелять как раз в тот момент, когда кторру слишком поздно менять курс. Но когда? Как близко подбирается кторр, до того как пересиливает кровожадность? Пятьдесят метров? Двадцать пять? Хм, вспомним бегущего слона. Скажем, пятнадцать метров...

Эй, минуточку!.. У факела дальность почти семьдесят. Что пытается втолковать мне Шоти? Я мог бы поджечь червей задолго до того, как они подберутся достаточно близко, чтобы сожрать меня!

Я махнул ему и попытался привлечь внимание, но он лишь улыбнулся и помахал в ответ. И начал двигаться ко мне. Быстро.

Ну, я покажу ему! Я переставил прицел огнемета на максимум. На этот раз я буду стрелять сразу, как только цель будет достаточно близко. Я не стану ждать ни секунды дольше, чем нужно.

Я прицелился в проволочного червя, оценил дистанцию, подождал пока он коснется невидимой линии и нажал на крючок. Пламя рванулось с ревом, испугавшим меня своей силой. Асбестовый червь исчез в шаре оранжевого огня. От него поднялся маслянистый черный дым.

Шоти, воя, выпрыгнул из джипа. Я торопливо выключил факел. Но он вовсе не рассердился ни за свои полсотни, ни даже за спаленные брови. Он просто подбежал и нажал выключатель на моей батарее.

- Вот теперь ты мыслишь как настоящий сжигатель червей, сказал он. - Стреляй сразу, как они будут в зоне поражения.

Я сердито посмотрел на него. - Почему ты мне сразу не сказал?

- Что?... Лишить тебя удовольствия узнать, как перехитрить кторра? В этом весь урок.

- О, - сказал я. Потом: - Можно мне попробовать еще?

- Э-э, не думаю. - Он почувствовал сожженные брови. - По крайней мере пока я не сделаю чучелу трос подлиннее.

Трос мы все-таки удлинять не стали. Еще пара дней стрельбы по цели - Шоти надевал асбестовый костюм, - и я был готов для настоящего дела. По крайней мере Шоти и Дюк хотели попытать счастья. Я не был так уверен. Я слышал, что черви могут быть до четырех метров длины и весом в девятьсот кило. Или больше. Может, это были преувеличения - я скоро выясню сам - но я забеспокоился.

Это семейная традиция. Хорошее беспокойство не пропадает даром.

Что ж, на этот раз я постараюсь. Даже если пойдет не лучшим образом.

Дюк, конечно, это заметил. Мы оба были во второй машине. Расслабься, Джим. Еще не время сжимать кулаки.

- Извини, - сказал я, пытаясь улыбнуться.

- У нас еще несколько часов. - Он откинулся на сидении и вытянул руки. - Радуйся утру. Смотри на природу.

- Э-э, мы не должны быть настороже?

- Мы смотрим.

- Кто?

- Шоти в первом джипе. Луис и Ларри в последнем. Ты не знаешь, как черви выглядят - поэтому ты во второй. А у меня для раздумий более важные дела. - Он заложил руки за голову и, похоже, укладывался спать.

- О, - сказал я.

До меня стало доходить. В этой армии мужчин не надо беспокоиться, о чем нет приказа, и если нужен совет специалиста, вам его дадут.

7

Уайтлоу как-то говорил об армии.

Одна из девушек, из старших, ее звали Патрисия, пожаловалась, что призывная комиссия отклонила ее выбор "необходимого умения". - Лучше вступить в армию и стать шлюхой, - сказала она.

- М-м, - сказал Уайтлоу. - С таким отношением к делу, вы не стали бы хорошей шлюхой.

Класс засмеялся, она надулась. Даже оскорбилась: - Что вы имеете в виду?

- То, что вы были бы неприемлемы. Мораль в армии очень важна в наши дни.

- Мораль?... - Девушка смотрела изумленно. - Это только горстка выдавливателей пота. - Что с моей моралью? Я - политолог!

- Здесь - нет. - Уайт присел на краешек стола, сложил руки и улыбнулся. - И, очевидно, также нет для вашей призывной комиссии. Может, немного приятного пота - это в точности, что вам нужно, чтобы оценить его важность.

Она гордо фыркнула: - Моя работа мыслью гораздо более ценна, чем их работа телом.

- Неверно, - сказал Уайтлоу. - Ваша работа ценна, только если необходима. А вы только тогда ценны, когда ваше особое умение редко. Нужно время, чтобы научить инженера-биолога, специалиста по механике, или даже компьютерного хэкера, но если у нас сотни тысяч таких, то как вы думаете - какова будет ценность каждого?

Она не ответила.

- Единственная причина, по которой мы не обучаем так много, то что мы в них не нуждаемся. Если бы нуждались, наше общество могло бы произвести их за три-четыре года. Мы доказывали это не раз. Ваши деды доказали это, когда им понадобились программисты и инженеры, специалисты по аэрокосмической технике и тысячи других специалистов, чтобы послать первого человека на Луну - и большинство этих специальностей были изобретены, когда появилась нужда. К концу десятилетия их, похоже, стало та много, как и выдавливателей пота, и реально некоторым их них пришлось начать упираться до пота, когда сократили космическую программу.

- Но это была... только экономика, - настаивала она. - Ведь образование делает личность ценной, не так ли?

- Да? - Уайтлоу вежливо смотрел на нее. - Как вы определяете свою ценность? Вы можете свалить дерево? Или подоить корову? Вы знаете, как управлять бульдозером? Вы можете класть кирпичи?

- Конечно, нет...

- Тогда по некоторым стандартам вы вообще не представляете ценности. Вы не являетесь типом человека, который выживет.

- Но - это же физический труд! Любой может это сделать.

Уайтлоу поморгал: - А вы можете?

Она удивилась: - Почему я должна?

Уайтлоу помолчал. Он с любопытством смотрел на нее: - Вы читали задания в учебнике?

- Конечно, но я сейчас говорю о реальном мире.

Уайтлоу замер на подиуме в полуповороте. Он оглянулся на нее с пугающим выражением лица: - Прошу прощения?

Класс застонал - мы знали, что сейчас произойдет.

Он выдержал паузу: - Позвольте кое-что объяснить. Всю историю человеческой расы, все время с тех пор как мы впервые слезли с деревьев, перестали быть обезьянами и начали учиться быть людьми, все это годы - мы лишь очень короткий период времени развивали то, на чем держится современная цивилизация. Я обозначаю начало современного периода первой индустриализацией и электричеством. Таким образом, современная эра продолжается менее двух веков. Недостаточно длинный тест. Поэтому еще не доказано, что цивилизация не просто причуда времени. Я ставлю на историю именно она ведет записи гонок. Понимаете, что я пытаюсь сказать? Что вы считаете реальным миром, на самом деле есть весьма нереальный мир, искусственное окружение, начавшее существовать только трудом множества выдавливателей пота, искавших пути сделать свою жизнь легче, и по доброй воле вселенной - а последнее условие обычно принимается по умолчанию. Одно это гарантирует, что все вокруг, - он широко раскинул руки, охватывая комнату, здание, город, мир, - только временные условия существования. По космической шкале безусловно так и есть. Одной рукой он отбросил седые волосы. Огонь был в его голосе, когда он добавил: - Слушайте, вы - способны, вопрос не в этом. Вы только отказываетесь отблагодарить за свои способности - и в этом ваша проблема. Знаете, что сейчас в Советском Союзе больше женщин-каменщиков, чем мужчин? И так продолжается по меньшей мере последние пятнадцать лет. Нет, ваше единственное извинение, что вы не обучены этому. В этом причина, по которой вы не станете хорошей шлюхой - вы не знаете, какой быть. Но могли бы, если бы научились. Вы не можете стать кем хотите, но сможете, если это будет означать разницу между едой и голодом.

- Конечно, смогу, - сказала она, - я могла бы научиться доить корову.

- Я тоже убежден, что смогли бы. Это заняло бы лишь несколько минут. - Он смотрел на нее. - Или дольше.

- ... и что тогда?

- Тогда бы вы, конечно, доили коров!

- Но я не хочу доить коров!

- Я тоже - но раз коров надо доить, кто-то делает это! Вот что превращает это в необходимое умение. - Он повернулся к нам. Слишком многие из сидящих в классе были отделены от этих весьма необходимых навыков слишком много поколений. Это вызывает у вас некие очень странные идеи о собственной важности. Позвольте мне освободить вас от этой глупости прямо сейчас - большинство из вас зависят в своем выживании от слишком многих других и это делает вас уязвимыми. Неплохая идея - изучить некоторые из основных умений, потому что пока ваша жизнь, как и жизнь общества, связана с ними, ценно обучение, а не индивидуум.

Прямо сейчас большинство из трудяг в армии страшно горды тем, что делают - веря в это или нет. Какое имеет значение, что некоторые из них получали пособия шесть поколений? Никакого! Они такие же налогоплательщики, как и остальные из нас. И умение, которое они приобретут в армии, может быть достаточно, чтобы они никогда больше не вернулись на пособия. По крайней мере они могут видеть физический факт своих достижений - большинству из нас это недоступно. Я не могу. Сомневаюсь, что вы вспомните через год десятую долю того, что я говорил вам, и вы не знаете, как я расстраиваюсь, сознавая это, а они могут показать на новый парк или рекламное сооружение и сказать: "Я сделал это". И это прекрасное ощущение. Я знаю! Страна извлекает выгоду из их работы, вы и я извлекаем выгоду - а из остального они извлекают выгоду, потому что их жизни обогатились. Они получили мастерство, они получили гордость и по праву завоевали самоуважение, потому что выполняют работу, совершающую изменения в мире.

Уайтлоу остановился и перевел дыхание. Я снова подумал о его хромоте, и о том, где он заполучил ее. Он хорошо ее скрывал. Я не замечал, пока кто-то не обратил мое внимание. Он смотрел на девушку, чье замечание разожгло дискуссию, словно говорил ей: "Получила!?"

Она совершила ошибку. Небольшую, но этого было достаточно. Она фыркнула.

Лицо Уайтлоу застыло. Я еще не видел его таким гневным. Он спокойно сказал: - А знаете мое мнение? Если бы вы стали шлюхой, то наверное умерли бы с голоду.

Никто не засмеялся. Не осмелился.

Уайтлоу низко склонился к ней, его лицо было лишь в нескольких дюймах от ее лица. Сценическим шепотом он сказал: Вас отвергли бы. Вы позволили себе превратиться в эгоцентричное, себялюбивое, избалованное отродье - сосредоточенную на себе, пустоголовую раскрашенную курочку. Вы думаете, что святость ваших гениталиев так важна? Вы уже шлюха, но даже не догадываетесь об этом!

- Вы не смеете говорить со мной подобным образом..., - она начала подниматься...

... но Уайтлоу не отодвинулся. Он даже нагнулся ниже. Она не смогла встать и снова опустилась на место. - Я вижу вас насквозь. Вы трясете грудями, глупо улыбаетесь и ждете, что футбольная команда начнет драться за привилегию сидеть рядом с вами в кафетерии. Вы надуете губы на папочку и он вручит вам свою кредитную карточку. В один прекрасный день вы начнете закручивать винт дважды в неделю и некий бедный простак даст вам дом, машину и золотое кольцо. Если это не проституция, то не знаю, что это такое. Единственная разница между вами и имеющей лицензию куртизанкой в том, что она, или он, служат честно.

- Погодите... Один из парней позади внезапно встал. Лицо его было красным. Похоже, он был готов стукнуть Уайтлоу. Я не понял, за кого испугался: за него или за Уайтлоу.

- Сядь, сынок!

- Нет! Вы не можете так оскорблять ее!

- Тебе не нравится, что я ее оскорбляю? Садись! - Уайтлоу повернулся к нам, не обращая внимания, последовал ли парень приказу. - Кто из вас считает, что я переступил границы?

Большинство в классе подняли руки. Некоторые нет. Я тоже не поднял. Я не знал, что думать.

- Тогда слушайте! Мне все равно, что вы думаете! Я обязан сделать дело! И если для этого придется некоторых из вас отлупить лопатой - я сделаю так, потому что, похоже, это единственный способ привлечь ваше внимание! Слушайте, черт побери! Я - не нянечка! Может быть, в других классах в вас могут вливать знания, как сироп, и надеются, что что-нибудь застрянет, но в этом классе мы будем поступать по-моему, потому что мой путь дает результаты! Этот курс проходит в рамках полномочий Закона о Всеобщей Службе и он о том, как стать взрослым! - Он резко толкнул девушку. - Вы можете идти домой и жаловаться папочке, если хотите - я знаю, кто вы по натуре - а он может прийти и пожаловаться призывной комиссии. Подлый и старый мистер Уайтлоу пристает к папенькиной девочке! Они просто посмеются ему в лицо! Такое они слышат три-четыре раза в неделю. И они любят это - доказательство, что я делаю дело. - Он снова близко склонился к ней. - Когда дела идут плохо, вы всегда бежите к папочке? Вы потратите остаток жизни выискиваю папочек для защиты от подлых старых мистеров Уайтлоу, водящихся в мире? У меня для вас плохая новость - вы скоро станете взрослыми! Вам не удастся повторить это еще раз! - Он наклонился, взял ее за подбородок и приподнял лицо. - Посмотри на меня, Патрисия, не прячься! Там снаружи тигры - а ты пухлая, упитанная и нежная. Моя работа - укрепить вас, тогда у тебя будет против них шанс. Если вы хотите уйти отсюда с чепухой, какую приняли где-то, я стану полосовать вас, чтобы вы поняли, что она не нужна. Что вы представляете собой нечто большее, чем вся чепуха типа "сладкая папенькина дочка". Отныне оставьте это чепуху за дверью. Вам понятно?

Она заплакала. Уайтлоу вынул платок из кармана и бросил на стол перед ней. - Такой рэкет здесь вообще не работает. - Она сердито посмотрела на него, потом взяла платок и быстро вытерла глаза. До конца занятий они была очень тихая и задумчивая.

Уайтлоу выпрямился и сказал остальным: - Это касается всех. Все, что вы слышите здесь - о службе. Большинство из вас действуют, исходя из предположения, что обязанности, это что-то вроде хора, нечто, чего следует избегать. Вы знаете, что обманываете себя? Здесь вам представляется возможность использовать ресурсы правительства Соединенных Штатов, чтобы создать глубокое различие между собой и людьми, с которыми вы делите планету. Об особенностях мы еще поговорим позднее. Вам просто надо понять - курс не о том, как служить другим, а о том, как служить себе. - Он прошагал в конец комнаты и оглядел класс. Мы повернулись на сидениях, чтобы видеть его. Его лицо было возбужденным, глаза сверкали.

- Слушайте, - сказал он. - Вы знаете о Договоре Тысячелетия финальном акте Апокалипсиса. Я знаю, что вы уже прошли это. Для того, чтобы гарантировать мир на земле, Соединенные Штаты отказались от своего права обладать международной военной силой. Мы проиграли войну - и на сей раз взяли ответственность за проигрыш. Никогда больше не станет американский президент обладать средствами безрассудного авантюризма в своем распоряжении - риск слишком опасен. Апокалипсис доказал это.

Поэтому мы имеем взамен трудовую армию - а для вас это означает, что ваши обязанности по службе связаны отныне не с подготовкой к войне, а с подготовкой мира. Это возможность трудиться не только здесь, но в любом месте планеты, если вам захочется, бороться с причинами войны, а не с ее симптомами.

Уайтлоу резко прервался. Он засунул руки в карманы пиджака и вернулся к доске. Он стоял там спиной к нам, глядя на свои заметки на кафедре. Он стоял так достаточно долго, чтобы в классной комнате стало неуютно. Некоторые обменялись нервными взглядами. Не оборачиваясь, Уайтлоу спокойно сказал: - Пол, у вас вопросы?

Пол Джастроу сидел в конце комнаты. Как Уайтлоу увидел? - Да, - сказал Пол, вставая. - Я прочел здесь, - он показал один из текстов, - что наша ситуация напоминает Германию после окончания первой мировой войны, правильно?

Уайтлоу повернулся. - Каким образом?

- Ну, мы наказаны за развязывание войны. Поэтому нам не позволяется иметь некоторые виды вооружений, которые могут быть использованы для развязывания другой войны, верно?

Уайтлоу кивнул. - Небольшое дополнение - в нашем случае это не наказание. Это обязательство.

- Да, - сказал Пол. -Я понимаю - но условия те же самые, не важно как назвать это. У нас нет настоящей армии - той, что носит оружие. - Он, похоже, сердился.

- Только внутренние войска, конечно, - заметил Уайтлоу. - Но по существу вы правы. Так в чем вопрос?

- Я перехожу к нему. Эта "трудовая армия", - он произнес с презрением, - звучит ужасно похоже на то, что было у немцев после первой мировой. У них были такие же рабочие лагеря и молодежные группы, они упражнялись с лопатами вместо ружей, выполняли общественные работы и всякое такое. И все это была просто подделка, потому что когда пришло время, парни бросили свои лопаты, подняли винтовки и снова превратились в настоящую армию. И мы знаем чем все это обернулось.

- Да, - сказал Уайтлоу. - Ну и?

- Так как же с так называемой трудовой армией? Я имею в виду, не могут ли они быстро превратиться в военную силу?

Уайтлоу улыбнулся. По некоторым причинам это делало его взгляд угрожающим. - Ага, - сказал он, прямо глядя на Пола.

- Ну?..., - спросил Пол.

- Что ну?

- Это все намеренно?

- Не знаю. - Тон Уайтлоу был обычным. Наверное, он действительно не знал.

-Ну, значит ли это, что трудовая армия - фальшивка?

- Так ли?, - спросил Уайтлоу. - Скажите сами.

Пол глядел неуверенно. - Я не знаю, - сказал он.

Уайтлоу постоял немного, ожидая. Он посмотрел на Пола, оглядел комнату и всех нас, затем снова посмотрел на Пола. - Это наблюдение, Пол, или вопрос заключается в чем-то еще?

- О, да. Вопрос в другом, но я не знаю в чем он. Это просто... я не могу понять...

- Я вижу. Спасибо за честность - это хорошо. Позволь мне задержаться на этом секунду. Начнем с фактов о трудовой армии. Там люди, делающие вещи. Люди, делающие вещи, охранительно относятся к вещам, которые они сделали. Это называется территориальностью. Они могут стать очень хорошими солдатами. Да, возможность этого есть. Трудовая армия может быть преобразована в регулярную военную силу в срок... - о, позвольте мне только взглянуть- что говорится в отчете... - он устроил целое представление: повернулся к клипборду, нашел нужную страницу. ... ага, в срок от двенадцати до шестнадцати недель.

Он помедлил. Пустил это укорениться. Он оглядел классную комнату, встретив взгляд каждого, кто осмелился смотреть на него. Я думаю, мы были скованы ужасом; я - точно был. Это был не тот ответ, который я хотел услышать. После длинной, неуютной паузы Уайтлоу спокойно спросил: - Так что? - Он снова прошагал в центр комнаты. - Вопрос не в том, почему такая возможность имеется потому что всегда есть возможность военного авантюризма - вопрос в том, что мы должны делать с этим?

Никто не ответил.

Уайтлоу улыбнулся нам. - Вот о чем наш курс. Ответственность. Вскоре она навалится на вас. Ваше задание - посмотреть, как вам нравится управляться с нею. Что бы вы сделали с армией? Это ваше орудие. Как вы хотите его использовать? Мы поговорим об этом завтра. Благодарю вас, на сегодня все. - Он повернулся к кафедре, взял свой клипборд и вышел из комнаты.

Э? Мы сидели и смотрели друг на друга. Что это было?

Патрисия выглядела несчастной. - Мне это не нравится, сказала она. - И я все еще не знаю, что мне делать с моей призывной комиссией.

Кто-то подтолкнул ее. - Не беспокойся, - сказал он. - Ты что-нибудь придумаешь. У нас есть время.

Но он был не прав.

У нее не было времени - и ни у кого из нас. Через шесть месяцев она была мертва. Как и большинство моих школьных товарищей.

8

Когда эпидемии чумы появились впервые, медицинская общественность предполагала, что они имеют естественное происхождение, простые мутации известных болезней. Отсюда названия: черный перитонит, африканская корь, ботулоидный вирус, коматозис и энзимная реакция 42 - последняя была особенно злой. Они были так вирулентны и распространялись так быстро, что все были идентифицированы только впоследствии.

Я помню, как хмурился папа, читая газету каждую ночь. Идиоты, - бормотал он. - Меня удивляет только, как этого не случилось раньше. Конечно будет чума, если соберется так много людей в месте вроде Калькутты.

Через пару недель хмурость сменилась озадаченностью. - Рим? сказал он. - Мне казалось, итальянцы более осторожны.

Когда она поразила Нью-Йорк, папа сказал: - Нита, я думаю, мы должны подняться в хижину на пару недель. Джим, ты конечно поедешь с нами.

- Но у меня школа...

- Можно пропустить ее. Я думаю, надо вызвать и твою сестру.

Сначала доктора думали, что они имеют дело только с одной болезнью, но с дюжиной противоречивых симптомом. Они думали, что она принимает различные формы, подобно бубонной и легочной чуме. Потом они думали, что ее нестабильность вызывается мутациями. У каждого была своя теория: переносчиками были воздушные лайнеры, мы должны разом прекратить все воздушные путешествия и изолировать болезнь. Или бактериологи окончательно развили широкую устойчивость к антибиотикам; мы не должны были так свободно применять их. Или это все эксперименты с четырехмерной физикой; они изменили атмосферу и стали причиной жутких новых мутаций. Штучек, вроде гигантских тысяченожек и пурпурных супергусениц.

Первая волна прошла по стране за неделю. Во многих случаях она переносилась беженцами с восточного побережья, но так же часто распространялась абсолютно невозможными прыжками. Самолеты? Или что-то еще? Ниоткуда не было прямого воздушного сообщения да Кламата, Калифорния, но этот город вымер раньше Сакраменто.

Я помню одно сообщение: ученый - я забыл его имя - утверждал, что это биологическое оружие. Он говорил, что есть два вида агентов: Y-агенты, для которых есть вакцины и антитоксины, и X-агенты, от которых защиты нет вообще. По-видимому, говорил он, некоторые из Х-агентов были выпущены, либо случайно, либо террористами. Другим образом невозможно объяснить такую внезапную вспышку глобальной неуправляемой Смерти.

Идея быстро стала широко распространенной. В ней был смысл. Через несколько дней вся страна гудела. Кричали о возмездии. Если нельзя убить микроб, по крайней мере можно ударить по врагу, ответственному за его освобождение.

Однако - кто же это был? Не было способа узнать. Кроме того и эта мысль была ужасна - а вдруг эти клоны наши? В такое тоже готовы были поверить многие.

Потом все пошло вразнос и по-настоящему быстро. Мы слышали кое-что на коротких волнах. Миленькое дело.

В нашем месте мы были совершенно изолированы, особенно после того, как ночью кто-то вышел на перекресток и поджег мост. Он был сделан из одного куска старого дерева и горел несколько часов, пока наконец не рухнул в ручей. Большинство из нас, живших на холме, знали о пустом доме в двух милях вверх по течению. При необходимости можно было проехать туда на машине, но папа решил, что сгоревший мост должен остановить большинство беженцев от попыток подняться в горы. Он оказался почти прав. Один из соседей на холме однажды передал по радио, что караван из трех лендроверов направляется в нашу сторону, но не надо волноваться. Немного позже мы услышали стрельбу, потом наступила тишина. Больше об этом мы ничего не узнали.

Однако, после этого папа держал заряженную винтовку возле двери и научил всех пользоваться ею - даже детей. Он очень подробно объяснил. Если мы застрелим кого-нибудь, мы должны сжечь тела, все их вещи, машины, животных, все, до чего они дотрагивались. Никаких исключений.

Мы оставались в горах все лето. Папа отправлял свои программы по телефону, а когда телефон перестал работать, он просто делал их, не отсылая. Я хотел спросить, почему он продолжает, но мать остановила меня. Позже она сказала: - Джим, не имеет значения, появится ли опять кто-нибудь, кто захочет играть в его игры - он делает их для себя. Он верит, как и все мы, что есть будущее.

Это меня остановило. Я не думал о будущем - потому что не понимал устрашающий масштаб заразы. Я рано бросил слушать радио. Я не знал, как плохо все было. Я не хотел слушать об умирающих быстрее, чем живущие успевали хоронить - целые семьи шли в постель здоровыми и все умирали, не просыпаясь. Я не хотел слышать о трупах на улицах, о панике, грабежах, поджогах - об огненном шторме в Лос Анджелесе. Выжил ли там кто-нибудь?

Мы оставались в горах всю зиму тоже. Пришлось трудно, но мы справились. У нас работал ветряк, поэтому было электричество - не много, но хватало. У нас имелся солярий на крыше и стена Тромбе, мы ходили в свитерах и не мерзли. Летом мы построили оранжерею, поэтому появились овощи, а когда папа принес оленя, я понял, зачем он тратил так много времени на упражнения с арбалетом. Мы выжили.

Я спросил его: - Ты знал заранее, что что-то подобное случиться?

Он посмотрел на меня поверх оленя: - Подобное чему?

- Чуме. Краху.

- Не-а, - сказал он, вытирая лоб. Внутренности животного были горячими. Он вернулся к работе. - Почему ты спрашиваешь?

- Ну, арбалет, хижина и все такое. Например, почему это горы? Я всегда думал, что, обучаясь самообеспечению, мы слегка... ну, сдвинутые. Теперь это кажется чертовски хорошим планированием.

Он остановился и положил нож. Стер кровь с перчаток. Невозможно работать в такую погоду. - Пар от его дыхания замерзал в воздухе. - Не могу хорошо схватиться через перчатки. Нет, я не знал заранее - и, да, это было хорошее планирование. Но это не моя идея. Это твой дед. Я хотел бы, чтобы ты узнал его получше. Он говорил мне, что человек должен быть готов внезапно сняться и уйти по меньшей мере три раза в жизни. Если, конечно, планируешь прожить долгую жизнь. Надеюсь, ты понимаешь, почему. Возьми любой период истории, любую страну. Тяжело найти семьдесят лет ненарушенного мира и спокойствия. На чье-то дерево всегда много охотников. - Он вздохнул. - Когда начинаются вопли, время уходить в более тихое место. - Он поднял нож и вернулся к свежеванию оленя. - В нашей семье традиция - спасаться в последнюю минуту. Подержи вот здесь. Один из твоих прадедов покинул нацистскую Германию в 1935. Он держал на Запад, пока не попал в Дублин - вот почему ты сегодня Маккарти. Он забыл обвенчаться в церкви с твоей прабабушкой.

- О, - сказал я.

- Твой прадед купил эту землю в 1986. Когда земля была еще дешевой. Он поставил здесь сборный домик. Приезжал сюда каждое лето и пристраивал понемногу. Я не видел в этом никакого смысла, пока - дай вспомнить, это было перед твоим рождением - должно быть летом 97-го. Правильно, мы думали, наступает год Апокалипсиса.

- Я знаю, - сказал я, - мы проходили в школе.

Он покачал головой. - Это не одно и тоже, Джим. Это было ужасающее время. Мир был парализован, ожидая увидеть, как будут бросать первые бомбы. Мы все были уверены, что это она - Большая Война. Паника была довольно сильной, но мы прошли сквозь это в порядке, здесь, наверху. Мы провели целый год на этой горе - не спускались до Рождества. В тот раз миру повезло. Однако, это меня убедило.

Мы начали взваливать оленя на сани. Я сказал: - На сколько мы останемся здесь на этот раз?

- Не знаю. Может быть, надолго, даже на пару лет. В четырнадцатом веке Черная Смерть длилась столько же, пока не замерла. Не думаю, что эта чума чем-то отличается.

Я поразмышлял: - Как ты думаешь, что мы найдем, когда вернемся?

- Это зависит.

- От чего?

- От того, сколько людей выживет. И кто. - Он задумчиво посмотрел на меня: - Думаю, тебе снова надо начать слушать со мной радио.

- Да, сэр.

Примерно через месяц мы поймали сообщение из Денвера, временной столицы Соединенных Штатов. Чрезвычайное положение все еще действует. Тридцать шесть выживших членов конгресса собрались и отложили президентские выборы по меньшей мере на шесть месяцев. Вакцина второго поколения показала эффективность, близкую к шестидесяти процентам. Запасы ее, однако, все еще ограничены.

Папа и я посмотрели друг на друга и оба подумали об одном и том же. Худшее - позади.

В течении месяца Денвер начал выходить в эфир двадцать четыре часа в сутки. Постепенно правительство снова собирало свои разрозненные части. Масса информации наконец вышла на свет.

Первая из эпидемий - теперь знали, что их было несколько появилась изолированными очагами в сердце Африки. За несколько недель она распространилась на Азию и Индию и волной пошла на запад по всему миру. Вторая чума так быстро наступала ей на пятки, что выглядела как часть той же самой волны, он она началась где-то в Бразилии, мне кажется, и хлынула на север через Центральную Америку - действительно так быстро, что многие города стали ее жертвами, прежде чем появился шанс идентифицировать ее. Ко времени третьей чумы правительства были в упадке и почти каждый город находился на чрезвычайном положении. Почти все передвижения в мире были остановлены. Вас могли застрелить за попытку попасть в больницу. Четвертая и пятая чума поразили нас подобно приливным волнам, оставив лишь каждого десятого из выживших в первых трех. Была также и шестая чума - но плотность населения была такой низкой, что она не смогла распространиться.

Некоторые области оказались счастливыми и остались совершенно непричастными, в основном в изолированных местах. Множество судов просто оставалось в море, в частности военные корабли, как только адмиралтейство поняло необходимость сохранить по меньшей мере одну военную ветвь по возможности неповрежденной. Еще были удаленные острова и горные поселения, религиозные убежища, целая наша бригада ядерного сдерживания (где бы она ни находилась), две лунные колонии, проект строительства 45 (но они потеряли наземную базу), подводные поселки Атлантис и Немо, и совсем немного мест, где кто-нибудь догадался уйти и взорвать за собою мост.

Но даже после того, как вакцины были запущены в массовое производство и эпидемии чумы спали (кое-где), все еще оставались проблемы. В действительности, настоящие проблемы только начались. Во многих частях мира не было еды, система распределения распалась полностью. Тиф и холера атаковали ослабевших выживших. Больничная помощь оказалась малодоступна во всем мире, госпитали были первыми погибшими институтами. (Каждого выжившего врача автоматически подозревали в уклонении от обязанностей.) Многие большие города стали необитаемыми из-за пожаров и массового краха городских служб. Москва, например, погибла от расплава ядерного реактора.

Это был конец света - и он только начинался. Так много людей умирали от истощения, анемии, самоубийств, шока и тысяч других причин, от которых люди обычно не умирают, но которые внезапно стали смертельными, казалось, что мы были захвачены еще большей чумой вообще не имеющей имени - если не считать именем отчаянье. Волна ее все шла по миру и все шла, шла и шла...

Перед тем, как разразилась эпидемия, на Земле было почти шесть миллиардов человеческих существ. К концу никто не знал, сколько осталось. Правительство Соединенных Штатов не смогло даже попытаться провести национальную перепись. Если у властей и были идеи о том, сколько людей выжило, то они помалкивали. Похоже, боялись обнародовать это. Но как-то ночью на коротких волнах мы услышали, что только в одной нашей стране было по меньшей мере сто миллионов мертвых. Целые города просто перестали существовать.

Мы не смогли бы представить положение вещей, если бы не сообщения по радио и не репортажи по TV. Большие сельские зоны вернулись к дикости. Везде были руины. Сожженные дома стали обычны - испуганные соседи пытались остановить распространение болезни, сжигая дома умирающих, иногда даже не дожидаясь, пока умирающие станут мертвыми. Везде были брошенные машины, разбитые стекла, выцветшие афиши, нестриженые газоны и более чем достаточно мумифицированных трупов. "Если вы наткнетесь на такой", говорил голос из Денвера, "быстро выдохните, не вдыхайте, задержите дыхание, ничего не трогайте - и тренируйтесь, пока это не станет рефлексом. Потом устройте себе карантин - может быть, у вас есть шанс, может быть - и вызовите дезинфекционный отряд. Если у вас нет устройства для дезинфекции, сожгите все. И молитесь, что вы оказались достаточно быстры."

Мы оставались в горах все весну. И слушали радио.

Денвер сообщал, что, похоже, эпидемии чумы начали замирать. Во всем мире было уже меньше тысячи случаев заражения в неделю, но люди все еще умирали. Теперь наступил голод - от недостатка зерна, которое не было посажено, и еще массовые самоубийства. Если безымянной чумой до сих пор было отчаянье, то теперь ею стало безумие. Люди так легко соскальзывали в него и из него выплывали, что это стало признанным фактом жизни - недомогание, такое обычное, что никого не трогало, такое всеобщее, что стало незаметным. Как воздух, мы не могли его больше видеть, но тем не менее были окружены им в каждый момент бытия.

Новости сообщали только о наиболее шокирующих или беспокоящих случаях, таких серьезных, что их трудно было игнорировать. Мы слушали, поражались, иногда плакали. Но и так было слишком много плохого. Большинство горя мы похоронили. Но часть осталась избегать его было лучшее, что мы могли. Иногда мы предпочитали не обращать внимания. Иногда мы предпочитали выжить.

Я боялся, что мы никогда не спустимся с гор - но мы наконец спустились. В апреле папа и я взяли пикап и медленно поехали вниз через речушку. Если кто-то наблюдал за нами, мы этого не заметили. Один раз мы остановились у белого флажка, но на сигналы никто не отозвался.

Мы словно летали на другую звезду, прошло сто лет и мы только что вернулись. Мы чувствовали себя исследователями -иностранцами, нам казалось, что мы больше не принадлежим этому миру. Все было одновременно знакомым и чужим. Мир выглядел необитаемым и пустым. И он был жутковато тихим. И везде стояли сожженные монументы мертвым. Каждый был свидетельством - здесь нашли тело.

Мы осторожно направляли наш путь мимо брошенных машин и упавших деревьев. Я начал беспокоиться. Мили подряд мы не видели ничего, пока не наткнулись на свору собак, бегущих по шоссе. Они начали лаять, когда заметили нас. Они преследовали машину почти километр. Мое беспокойство превращалось в страх.

Потом мы увидели бредущих свободно коров, которые выглядели худыми и больными. Мы видели безучастную молодую женщину, идущую по дороге. Пытались остановить ее, предупредить о собаках, но она просто прошла мимо, словно нас не было. Потом увидели голого мальчика, прячущегося в траве, но он повернулся и убежал, когда мы позвали его.

- Слишком рано?, - спросил я.

Папа покачал головой: - Нет, не рано. Работу надо сделать, Джим. - На его лице застыло выражение боли.

Мы остановились заправить бензобак - на заправке висело похожее на официальное объявление, что станция национализирована на время чрезвычайного положения и оставшееся горючее и запчасти свободно доступны всем зарегистрированным жителям.

- Они не боятся, что кто-нибудь украдет?

- О чем беспокоиться?, - сказал папа. - Теперь здесь всего хватает для всех.

Я обдумал это. Чума шла быстро. Тысяча испуганных людей вскарабкались на борт суперлайнера в Нью-Йорке, а к тому времени, когда самолет был над Сент-Луисом, половина из них была мертва, а другая половина умирала. Выжила только команда в запертой кабине - но они тоже были мертвы, потому что ни один аэропорт страны не давал им посадки. И даже если бы они смогли сесть, не было способа достать эту команду из самолета иначе, чем через пассажирскую кабину. Такое случалось трижды. Один самолет, который приземлился, сожгли немедленно после остановки. Другие две команды выбрали более быстрый способ. После этого все аэропорты были закрыты.

Папа сказал: - Оно еще здесь, Джим - почти все. Не было времени для паники. Так быстро все случилось. - Он печально покачал головой. - Словно человеческая раса ушла и не вернулась. Нет смысла что-либо красть, нет нужды запасать - только сохранять. - Он угрюмо улыбнулся. - В первый раз в истории человеческой расы всего хватает для всех. Мы все внезапно сделались богами. - Он говорил очень печально.

Наконец мы въехали в город. Двое мужчин с винтовками встретили нас у шлагбаума. Они были с нами очень вежливы, но не позволили проехать, пока мы не пройдем дезинфекцию. Их винтовки казались очень убедительными.

Это были весьма неуютные пятнадцать минут. Мы стояли у машины, руки в стороны, пока не появилась команда дезинфекции. Они прикатили в белом фургоне с большими красными крестами по бокам. Мы разделись донага и две фигуры в шлемах и белых защитных костюмах обрызгали нас пеной - пикапчик тоже, внутри и снаружи. Я был рад, что день теплый. Они взяли пробы крови у каждого, исчезли в машине и оставались там долго. Я начал дрожать даже под послеполуденным солнцем.

Наконец дверь открылась и они опять появились, все еще в масках. Мы с папой тревожно переглянулись. Они подошли к нам, каждый держал безигловый инъектор. Тот, кто покороче схватил мою руку и приставил сопло к коже. Послышалось "пссст" и рука внезапно стала холодной и влажной. Я попробовал сжать пальцы.

- Расслабься, все будет хорошо, - сказала она, отбрасывая капюшон - это были женщины! И они улыбались.

- Они чисты!, - прокричала седоволосая; она повернулась к папе. - Поздравляю. - Папа поступил замечательно. Он поклонился.

Я уже влез в свои джинсы. Охранники отставили винтовки и подбежали пожать нам руки. - Добро пожаловать в Редфилд. Кто-нибудь из вас учитель? Или инженер? Вы знаете что-нибудь о плавильных системах? Мы пытаемся вновь включить северо-западную энергосеть. Вы можете справиться со стереокамерой?

Я потер свою руку, ее начало дергать. - Эй, что это за метка?

- Кодовая татуировка, - сказала та, что вакцинировала меня. Она была очень милой. - Доказывает, что вы чисты и иммунизированы. Держись подальше от тех, у кого ее нет. Можешь подхватить споры и не знать об этом.

- Но у нас семья!

- Сколько их? Я дам вам еще вак-пакеты с собой и комбинезоны. И пену! О, черт! У меня нет столько! Вам надо остановиться у медстанции. Послушайте - вам нельзя входить в прямой контакт с вашими родственниками, пока они тоже не будут вакцинированы. Даже если вы сами иммунны, вы все еще можете переносить споры - и быть очень опасны для тех, кто не привит. Понимаете?

Я кивнул. Папа выглядел встревоженным, но кивнул тоже.

- Хорошо.

Вначале мы заехали на медстанцию, бывшую аптеку напротив двухэтажного городского центра. Девушка, дежурная по медстанции, выдала нам полный набор для дезинфекции и вакцинации, и очень подробно инструктировала. Она дала нам дополнительные вак-пакеты для возможных соседей в горах.

Потом она послала нас в Центр Восстановления зарегистрироваться. - Первый этаж, городской центр, - показала она. - Это не обязательно, - сказала она, - но лучше, если вы это сделаете.

Я спросил папу об этом, когда мы переходили улицу. Он покачал головой. - Потом, Джим - сейчас мы играем по правилам.

"Центр" оказался столом с терминалом. Терминал задавал вопросы, вы отвечали. Когда вопросы кончались, из него вылезала регистрационная карточка. Папа подумал немного, потом зарегистрировал только себя, не упомянув о маме, Мэгги и мальчиках. - Будет время, если это необходимо, - сказал он. - Поглядим, можно ли найти кой-какие запасы. Я действительно просчитался с туалетной бумагой.

Это был самый странный поход по магазинам, в котором я участвовал. Деньги больше не были нужны. Не было и бартера. Несколько человек ходили взад-вперед по магазину, высохший старичок сидел за кассой. Он качал головой в медленных ритмических поклонах, и не мог сфокусировать глаза на чем-нибудь подолгу. Он сказал нам, что магазин находится под управлением местного Центра Восстановления - папа и я переглянулись - и мы можем искать, что нужно. - Когда будете уходить, остановитесь здесь и дайте мне карточку. Я суну ее сюда. Это все.

- А как платить?

- Вам повезло, платить не надо. - Он захихикал.

Папа вывел меня: - Пошли, Джим. Получишь карточку. Кажется, я понял.

- А я - нет! Это напоминает легализованный грабеж!

- Ш-ш, понизь голос. А теперь, подумай-ка. Что хорошего в деньгах, если можно войти в любой пустой дом или магазин и выйти, неся их в обоих руках - или другое, что найдешь? Год назад в стране было достаточно добра для трехсот пятидесяти миллионов американцев - не говоря о товарах на экспорт. Оглянись, Джим, сколько людей осталось? Можно представить, каково процентное соотношение выживших. Я не стану представлять, не хочу расстраиваться. Но совершенно очевидно, что в таких обстоятельствах даже бартер ни к чему. Люди решают проблему выживания. Товары находятся здесь. В них нуждаются. О бухгалтерии можно позаботиться потом. Если настанет это потом. Для многих может не настать - по крайней мере без такой помощи. Во всем этом есть смысл.

- Но если просто раздают товары, зачем регистрационные карточки?

- Наверное, для видимости управления. Дать почувствовать, что в мире есть еще некоторая власть. Заметил, какими усердными выглядят некоторые? Может, чтобы заставить себя идти, потому что если они остановятся хотя бы на мгновение и поймут... - Он прервался. - Пошли, получишь карточку.

Мы набрали туалетной бумаги, взяли пару радиофонов, несколько коробок консервов и сублимированных продуктов, несколько запечатанных пакетов первой помощи, немного витаминов, немного леденцов для ребят, свежую газету, патроны и тому подобное. Единственное, чего мы не нашли, было свежее мясо и овощи. За них надо было платить - банкнотами Объединенных Наций, из называли "кейси".

- Ага, вот оно. Падают монетки.

- Что?

- Что единственное сегодня в дефиците, Джим?

- Люди.

- Обученные люди. Вот чем торгуют здесь. Способности. Труд. Это и есть новый денежный стандарт. Или будет им. - Он был почти счастлив. - Джим, - он резко схватил меня за плечо, - она прошла. Люди организуются для выживания, для будущего. Работу надо сделать и они ее делают. У них есть надежда. - Его хватка была крепкой. - Теперь мы можем спуститься с гор. Мы нужны. Все. Твоя мама - сиделка. Мэгги сможет учить... - Его глаза внезапно увлажнились. - Мы прошли через это, Джим. Мы прошли насквозь, от начала до конца!

Но он оказался не прав. Худшее еще не наступило.

9

Чума не прошла.

Но на этот раз мир был лучше подготовлен. Существовали вакцины, была низкой плотность населения, а все предосторожности, остававшиеся в силе после первой волны бедствия, замедлили распространение новой чумы до медленного продвижения ползком.

На этот раз от поразившей нас чумы можно было вылечиться, хотя она могла оставить слепым или стерильным - или навсегда безумным. И она была вокруг с самого начала - просто ее не замечали, пока не замедлились другие эпидемии. Не закончились, всего лишь замедлились.

Мы потеряли двух мальчиков - Тима и Марка - и почти потеряли папу. После нее он стал другим человеком. Он никогда не вылечился полностью. Изможденный и седой, он стал почти зомби. Больше не смеялся. Сильно исхудал и облысел, и внезапно превратился в старика. Выглядело так, словно простой акт выживания занял все его силы и их не осталось для жизни. Множество людей выглядели так.

И мне кажется, что Мэгги никогда не простила его за смерть сыновей. Он решил спуститься с горы в июле, но ведь он не мог знать. Никто не знал. Мы все думали, что чума прошла.

В последний раз я видел его уезжающим в Сан-Франциско. Его "призвали" - ну, не совсем призвали, но эффект был тот же. Кому-то надо было управлять реорганизацией банков данных Западного региона, а папа был одним из немногих оставшихся классных программистов. Большинство из тех, кто выжил, уже угнездились в безопасных местах; программисты стали ценными - без них машины могли бы остановиться. Но папа все еще был свободным и поэтому подлежал юрисдикции отдела трудовой реквизиции. Он был прав, осторожничая с регистрацией. Когда мы спустились с горы, его ждала повестка. Он подал протест, но его отклонили. Национальное благополучие прежде всего.

В этот последний день я повез папу на железнодорожную станцию. Мама не смогла отлучиться из клиники - они простились предыдущей ночью. Мэгги не захотела прийти. Папа выглядел очень худым. Он нес только маленький чемоданчик. Он мало говорил, пока мы ждали появления поезда. На платформе, кроме нас, никого не было.

- Папа? Ты в порядке? Знаешь, если тебе нездоровится...

Он не оглянулся. - Я в порядке. - Он не смотрел на меня, он уставился на рельсы, но подошел поближе и положил мне руку на плечо.

- Не хочешь присесть?

Он покачал головой. - Боюсь, что я не смогу снова войти в форму, - сказал он. - Я устал от всего, Джим. Я так устал...

- Папа, тебе не надо ехать. Ты имеешь право. Ты можешь заявить о шоке.

- Да, могу, - сказал он. И то, как он это сказал, не оставило места для аргументов. Он уронил руку с моего плеча. - Ты знаешь о вине, Джим - о вине выжившего? Я не могу избавиться от нее. Есть люди, заслуживающие жизни. Почему я не умер вместо них?

- Ты делал, все что надо!

- Все равно, - сказал он прерывающимся голосом. - Я чувствую некую ответственность сегодня... надо сделать что-нибудь, содействовать улучшению. Если не перед остальным миром, то... перед детьми. Тимом и Марком.

- Папа, - на этот раз я положил ему руку на плечо, послушай.

Он повернулся ко мне. - И я не могу больше выносить ее взгляд!

- Мэгги?

- Твоей матери.

- Она не обвиняет тебя!

- Нет, не думаю, что обвиняет. И у нее для этого хорошие доводы. Но это не обвинение, Джим - это жалость. Я не могу вынести. - Он поколебался, потом сказал: - Может быть, так будет лучше. - Он наклонился поставить чемоданчик на землю. Очень медленно он поднял руки мне на плечи и притянул меня для последнего объятия. Я почувствовал руками, что он еще худее, чем выглядит.

- Позаботься о них, - сказал он. - И о себе.

Он отстранился и поглядел на меня, высматривая на моем лице последние знаки надежды - и тогда я увидел, каким старым он стал. Худой, седой и старый. Я не мог скрыть это. Я жалел его. Он видел это. Он хотел увидеть любовь, а видел мою жалость. Я знал, что он подумал, потому что он улыбнулся с фальшивой сердечностью, словно загородился стеной. Потрепал меня по плечу и быстро отвернулся.

Поезд увез его на юг в Сан-Франциско и я никогда больше не увидел его.

Добраться до меня у бюро управления трудом заняло гораздо больше времени, почти год.

Я вернулся к занятиям. Систему университетов штатов реорганизовали и можно было получить кредит для обучения в обмен за работу в команде по расчистке кэмпуса, сохраняя уровень человеческого знания, каким он был до чумы. В эти первые лихорадочные месяцы казалось, что каждый был тем или другим официальным лицом. Даже у меня был титул или два. Например, я был директором ассоциации программистов-фэнтези Западного региона; я согласился лишь потому, что настаивала президентша этой организации. Она говорила, что я обязан это сделать в память отца. Я сказал: - Это удар ниже пояса, - но за работу взялся. Моей единственной обязанностью было сидеть с юристом и визировать пачки документов. Мы претендовали на копирайты тех авторов, кто не выжил, и для которых невозможно было отыскать выжившего родственника. Организация становилась коллективным душеприказчиком исчезнувшей формы искусства, потому что ни у кого больше не было времени на полномасштабные компьютерные фэнтези.

В середине весеннего семестра я был призван в армию по-настоящему призван, а не реквизирован для работы.

Армия была одним из немногих институтов построенных, чтобы справляться с массированными людскими потерями без утраты структуры; их умения были основными, широко распространенными и неспециализированными. Поэтому именно армия управляла процессом выживания. Армия восстанавливала коммуникации и поддерживала их. Армия взяла ответственность за ресурсы и запчасти, их хранение и распределение до тех пор, пока местные власти не будут способны взять на себя ответственность. Армия распределяла еду, одежду и медицинскую помощь. Армия блокировала чумные области, пока туда не входили дезинфекционные отряды - и как не тяжела была последняя задача, они выполняли ее с таким состраданием, какое только возможно при данных обстоятельствах. Именно армия поддержала страну в худшме времена.

Но меня призвали не в эту армию.

Я признаюсь сразу: я верил в кторров не больше, чем другие.

Никто из моих знакомых не видел кторра. Никакие респектабельные власти не представили доказательств более солидных, чем размытые фотографии; все звучало так, словно появилось второе лох-несское чудовище или снежный человек - йети. Если кто-нибудь в правительстве и знал что-то, они помалкивали, сообщали только, что "отчеты изучаются".

- Истина должна быть очевидной, - сказал один из координаторов в университете; их не называли инструкторами, если у них не было степени. - Опять пошла в ход техника "большой лжи". Создав угрозу врага из космоса, мы станем патриотами. Мы будем так заняты защитой родины, что не будет времени чувствовать отчаянье. Такие штуки являются прекрасным отвлечением внимания и с их помощью можно укрепить мораль страны.

Такова была его теория. Свое мнение было у каждого.

Потом мне пришла призывная повестка. Почти на два года позже обычного, но такая же обязательная. Конгресс изменил закон о призыве для нас, выживших.

Конечно, я просил отсрочку. Взамен мне дали особую классификацию: "присоединенный гражданский персонал". На такие фокусы они были мастаки.

Я все еще находился в армии...

... и Дюк застрелил девочку.

И я понял, что кторры реальны.

Человеческая раса, те из нас, что остались, боролись с интервенцией из космоса. И я был одним из немногих, кто знал это. Другие в это не верили - и не хотели верить вплоть до того дня, когда кторры врывались в их города и начинали жрать.

Как в Шоу Лоу, Аризона.

10

Мы оставили джипы на заброшенной заправочной станции "Тексако" и поплелись по холмам - а огнемет был тяжелым. Соответственно спецификациям в руководстве, полностью снаряженный и заряженный, баллоны и все прочее, он должен был весить не более 19.64 килограммов - но где-то по дороге мы потеряли десятичную точку, а Дюк не разрешил мне вернуться и поискать.

Поэтому я стиснул зубы и карабкался.

Наконец - даже с Десятитонным Факелом на спине - мы достигли долины, где засекли червей менее чем за неделю до этого. Расчет времени у Дюка был точен; мы дошли в самую жаркую часть дня, около двух часов. От пота моя одежда стала влажной, а сбруя факела уже натирала.

Солнце стояло желтым ослепительным диском в зеркальном небе, но долина казалась темной и тихой. Трава была бурой и сухой, светлый синеватый туман висел над лесочком; он был похож на смог, однако после чумы больше не было смога. Серо-голубой туман был лишь естественным гидрокарбонатом, побочным продуктом дыхания деревьев. Даже просто глядя на него, я чувствовал одышку.

План был прост: Шоти и его команда должны спускаться на правом фланге, Ларри со своей возьмут левый, Дюк - центр. Я был в команде Дюка.

Мы подождали на гребне пока Шоти и Ларри выдвинутся на позиции со своими людьми. Дюк в это время изучал иглу кторров. Признаков жизни не было; кроме того, мы не ожидали таковых и таковых не хотели. Если наши предположения были верны, все три червя должны были лежать внутри в спячке.

Когда бинокль передали мне, я тщательно рассмотрел корраль. В нем не было ничего человеческого, но было нечто - нет, там было множестве чего-то. Они были черные, блестящие и покрывали землю бугристым ковром. Они беспокойно колыхались и шевелились, но что это было, я не мог понять на такой дистанции.

Потом Шоти подал знак что он готов, а через секунду то же сделал Ларри.

- Окей, - сказал Дюк, - пошли.

Мой желудок в ответ сжался. Вот оно. Я включил камеру на шлеме, крепче ухватил факел и двинулся. Начиная с этого момента, все, что я видел и слышал, будет записываться в боевой журнал. Помни, - сказал Дюк, - не гляди вниз, если у тебя течь - или ты не узнаешь, чем это кончилось.

Мы перевалили гребень в открытую и начали спускаться по склону. Я внезапно почувствовал себя совсем голым и одиноким. Сердце колотилось в грудной клетке. - О, ребята... - хотел сказать я. Вышло какое-то карканье.

Загрузка...