Александр АдеВремя сыча. Возвращайся!

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© А. Аде, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Королек

Середина июня.

Бреду без цели по центру моего городка.

С утра свистел ветер, мел пыль, и листья в отчаянии цеплялись за ветки, чтобы не сорваться и не унестись в тартарары. Небо неотвратимо тяжелело, угрюмело, наливалось темно-синим и фиолетовым. Потом – на пробу – раза три или четыре всухую треснула молния, и громыхнул гром.

Около двух часов дня шандарахает так, что сотрясаются небо и земля, и голосят, пиликают противоугонные устройства автомашин.

И вместе с этим истошным хором заводит свою однообразную песенку моя мобила. Я бы наверняка не услыхал ее, если б она не принялась ласково и настойчиво массировать мою задницу.

Вытаскиваю игриво вибрирующий сотовый из заднего кармана джинсов – и в мой мозг входит глухой ровный, негнущийся, как лом, голос Завьялова:

– Поговорить надо. Лучше прямо сейчас.

– А по какому поводу, если не секрет?

Не соизволяет ответить, словно я вообще ни единого слова не произнес. И продолжает:

– Где встречаемся? Я подстроюсь под тебя.

– На Бонч-Бруевича в кафушке «Белокаменная». Знаешь такую?

– Найду.

– Через полчаса.

– Согласен, – коротко соглашается он.

Двигаюсь в сторону «Белокаменной», недоуменно гадая про себя: зачем это я понадобился бывшему бандиту, а ныне преуспевающему бизнесмену? И сам себе по-философски невозмутимо отвечаю: скоро выяснишь, Королек. Но мое любопытство Завьялов раздразнил.

В прошлом году я заполучил гипертонию. Скорее всего, это – результат работы веселых головорезов Француза, которые не так уж и давно, в 2008-м, с гиканьем и визгом отрабатывали на мне мастерство ударов – руками, ногами, головой, а также разнообразными подручными средствами.

Так я стал человеком Солнца. Это очень романтично, ребята, если бы не было так больно. Когда солнечный ветер (удивительная фиговина, о которой понятия не имею) пробуждает на матушке-Земле геомагнитную бурю, у меня начинает раскалываться башка.

Впрочем, ноет она и поздней осенью, и во второй половине марта, когда температура пляшет вокруг нуля. И летом – перед грозой.

Вот и сейчас голова гудит, а сердчишко принимается прыгать мячиком, скок-поскок. Или это – предчувствие надвигающихся событий?

До кафе добираюсь быстро: моя правая нога полностью зажила, и я как можно чаще хожу пешком, испытывая счастливое удивление от послушной управляемости собственного тела.

В забегаловке очередь, человек десять. Беру поднос, вилку, нож, ложку и двигаюсь вдоль раздачи, набирая харч.

Когда расплачиваюсь с кассиршей, возникает Завьялов в сопровождении охранника. Я ухмыляюсь, заранее предвкушая, с каким изумлением он станет озирать непритязательный интерьер. И, наконец, поймет, что пригласили его сюда нарочно, чтобы немножко сбить спесь. Но он сумрачно скользит по мне взглядом и покупает стаканчик растворимого кофе.

Усаживаемся за столик у окна. Телохранитель остается стоять рядом.

Я без особой охоты принимаюсь за трапезу. Завьялов отпивает глоток и рассеянно смотрит на меня, будто пытается уяснить, кто перед ним.

– Катю, жену мою, убили, – буднично, не повышая голоса, произносит он. – Позавчера похоронил.

Только теперь замечаю, что он осунулся, глаза как будто расширились и глядят на меня тускло, точно мертвые.

– Сочувствую, – говорю я. И умолкаю. Больше мне сказать нечего.

– Расследуй это убийство, – хрипло говорит Завьялов, и не понять, то ли просит, то ли приказывает.

Я пожимаю плечами.

– Во-первых, ты наверняка надавил на ментовское начальство. И бабла пообещал немерено. Так что ребятки проявят надлежащее служебное рвение. Во-вторых, у тебя есть возможность купить всех лучших сычей города. Зачем тебе какой-то Королек?

– Сам не знаю, – он пожимает округлыми покатыми плечами, задумчиво кривит губы. – Может быть, потому что с тобой связано прошлое…

И принимается рассеянно крутить одноразовый стаканчик, кажущийся махоньким в его здоровенной лапе.

Мне жаль этого молчаливого мужика, похожего на слесаря или водилу. И в то же время понимаю, что он – совсем не тот человек, который вызывает сострадание. Скорее следует пожалеть того, кто окажется на его пути.

– Ладно, – вздохнув, говорю я, – введи меня в курс дела. Кто, по-твоему, мог желать ее смерти?

– Даже не представляю. Она много времени проводила дома, в коттедже. Никого не трогала, не обижала – интеллигентка. Ну иногда выезжала в центр города: бутики, кафе, фитнес-центры, парикмахерские и прочее.

– Может быть, в последнее время она была чем-то подавлена, удручена?

– Катя – человек сильный, ипохондрией не страдает… Не страдала… – поправляется он, слабо усмехнувшись.

– Тебе известен круг ее знакомств?

– Более-менее, – Завьялов коротко взглядывает на меня и опускает глаза.

И я вспоминаю: он же нанимал сыщиков следить за ней, когда ревновал к журналисту Алеше.

– Мобильник жены у тебя?

– У ментов.

– А записная книжка?

– Катя все держала в памяти.

Он уставляет бессмысленный взгляд на пустую хрупкую пластмассовую емкость, которую зачем-то все еще держит в руке, – и неожиданно, с хрустом сдавив в кулаке, швыряет жалкий комочек на стол.

Что мне сказать ему в утешение? Мужайся? Глупо. Терпи? Еще глупее. Каждый перемалывает горе в себе. В одиночку. Даже родные могут в лучшем случае сопереживать. А я – человек посторонний.

Ливень обрушивается внезапно. Стекла кафушки заволакивает пелена. И люди, и собаки разбегаются кто куда. А навек неразлучная парочка – гром и молния – продолжают яростный спор света и звука, сверкания и грохота.

В забегаловке чуточку темнеет. Завьялов по-джентльменски предлагает подвезти меня в любую точку города, куда укажу. Отказываюсь и выхожу из кафушки под разъяренный водопад. Хочется смыть с себя нечто мучительно-неловкое, чему и названия не подберу.

Прошагав чуть не полгорода, возвращаюсь домой, промокнув до костей, раздеваюсь и заваливаюсь спать.

Когда просыпаюсь, вижу Анну. Она читает книжку, время от времени с улыбкой поглядывая на меня.

Сначала намереваюсь по-быстрому одеться и рвануть на работу (с конца прошлого года я вернулся к прежнему полузаконному ремеслу бомбилы) – и передумываю. С извозом придется повременить.

Напяливаю бордовый, в черно-золотистую полоску халат, который мне подарила Анна на день рождения, удаляюсь на кухню и звоню Акулычу.

– Привет, Акулыч.

– О, в мою мобилу залетела птаха и чирикает. Ты чевой-то редко стала беспокоить папу Акулыча, птичка божья.

– Слыхал, Акулыч? Угрохали жену Завьялова.

– Как же-с. Ентот Завьялов ментовку винтом завинтил: вынь да положь убивца евоной законной супружницы! Ой, чую, нахлебаются с ним хлопчики. Но на наших ребятках где сядешь, там в аккурат и слезешь. Так он, значится, и тебя подключил? Проздравляю. Хотя, ежели совсем честно, не с чем. Дело – стопроцентный тухляк.

– Что-нибудь нарыли?

– А ты не много хочешь от папы Акулыча, охламон? А ты не подзабыл, что я ушел из ментовки? Я был честным ментом с большими звездами… Ну, почти честным. А полицаем… или как его там?.. понтом?.. быть не желаю. И – амба. Я ж должен был пройти аттестацию, язви ее в корень. То есть, как бы судилище. А судьи кто? Ась?.. То-то же.

– Значит, ты не сможешь мне помочь?

– Ежели сильно приспичит, не робей, обращайся. Но особых надежд на папу Акулыча не возлагай. Я нынче пензионер. Пензия капает, и ладно. Живу на даче, овощи-хрукты выращиваю, осенью на базаре стану торговать. Таким жлобом заделаюсь, што любо-дорого, за копейку удавлюсь.

– Кстати, Акулыч. Мне весной прошлого года Завьялов предлагал стать начальником его службы безопасности. Хочешь, поговорю с ним? Местечко, само собой, занято, но что-нибудь для тебя найдется.

– Чтоб я, бывший мент, бандюгану служил! – рев Акулыча раздается так неожиданно, что я чуть не роняю телефончик. Того и гляди, парень начнет на себе рубаху рвать. А может, и рвет, мне не видно.

– Ладно, Акулыч, извини, если ненароком обидел.

– На дураков обижаться – себя не уважать, – отходчиво бурчит он, а мне кажется, что из мобилы валит дым, как из чайника. Раскипятился Акулыч не на шутку.

– Бывай, – он прекращает разговор.

А я принимаюсь ходить по кухне. Гроза миновала, за окном вечер, такой ясный, что щемит сердце. Хочется выйти на улицу и бродить до утра, одному или с Анной. Или сидеть на берегу пруда со Сверчком и беседовать… о чем-нибудь.

Я думаю о Кате Завьяловой.

Помню, как она терзалась, не зная, уйти ей от мужа или нет. И тот, ради кого она собиралась бросить мужа-бизнесмена, милый моему сердцу Алеша Лужинин тоже страдал. И надеялся. Но судьба милосердно расставила все по своим местам. Сначала закончились Алешины мучения, а на днях наступил и Катин черед.

Скоро они вдвоем соединятся на облачке и будут с улыбкой вспоминать, как любили и истязали друг друга на земле…

* * *

Вчера Акулыч обиделся не на шутку, и я решил, что он месяц, а то и два не станет со мной общаться, но нет – сегодня позвонил. Голос отстраненный, мрачный, сухой:

– Поговорил об тебе с товарищем. С коллегой, как выражаются всякие-разные ботаники. Мужик проверенный, надежный, будет тебе заместо меня. Подмогнет, ежели приспичит.

Нескладно пытаюсь подольститься:

– Спасибо, Акулыч. Но учти – тебя, единственного и неповторимого, не заменит никто.

– Угу, – буркает он и отключается.

Надулся. Похоже, я всерьез ранил его ментовскую душу.

В семь часов вечера встречаюсь с «товарищем», которого порекомендовал Акулыч.

Признаться, я не хотел, чтобы мы общались в его казенном кабинете, и он, словно прочитав мои мысли, сам предложил потолковать на улице.

И вот мы сидим на скамеечке возле стеклянного бизнес-центра – таких в нашем благословенном городке хоть отбавляй. Этот именуется «Кактусом», и перед ним действительно торчит невероятных размеров железный кактус, на который, не боясь уколоться, облокотился ухмыляющийся металлический мексиканец. На голове сомбреро, на поясе – две кобуры с револьверами.

Расположившегося рядом со мной мужика я (про себя) назвал Пыльным Опером. На нем голубая рубашечка с короткими рукавчиками, светло-серые брючки и белые дырчатые туфли. Выглядит он человеком вполне довольным жизнью. Благополучным бизнесменом, например. Не самым крупным – что-то вроде владельца продуктового магазинчика, а то и двух. Из-под плетеного рыжего ремешка откровенно вываливается солидное брюшко. Внешне он – из породы Акулыча, Завьялова и прочих подобных хлопчиков, увесистых и округлых.

Усевшись на скамейку, Пыльный Опер закидывает ногу на ногу, сложив на толстом колене массивные загорелые кисти рук. Ушки у него маленькие, по-боксерски прижатые к круглой голове.

– Между прочим, можно в пивбаре по душам покалякать, – предлагаю я. – До него вон – рукой подать.

– Небольшой я любитель пива, – говорит Пыльный Опер напряженным глухим голосом, точно отчитывается перед начальником. И откашливается. – Водочку – пожалуйста. Но – только в холода. Для сугреву. Летом не пью.

Мне попался редкий тип оперативника – молчун. Такие выдавливают из себя самый-самый минимум, отмеряя каждое слово с жадностью скупца. Зато принимают информацию с удовольствием. При этом как бы стушевываются, становятся частью окружающей обстановки, невзрачным почтовым ящиком, который всегда готов к приему письма. А сейчас этому «ящику» необходимо выдать, а не принять информацию, и он чувствует себя не в своей тарелке.

– Где произошло убийство? – задаю наводящий вопрос.

Он принимается объяснять – тяжело, косноязычно ворочая слова, точно валуны. Дотошно описывает место преступления.

Картина вырисовывается следующая. Кате Завьяловой нанесли четыре удара острым предметом, предположительно ножом. Кроме того – маленький штришок: под лифчиком обнаружен обрывок бумаги, на котором шариковой ручкой нарисован зигзаг.

– Вот такой, – Пыльный Опер достает из барсетки новенькую записную книжечку, авторучку и, сопя, выводит молнию, какую обычно изображают на примитивных картинках. – Это уже второе такое убийство. Примерно месяц назад грохнули женщину. И тоже ножом. А под бюстгальтер, между прочим, засунута бумажка с похожим зигзагом. Вроде маньяк действует. Боюсь, дело гиблое. Глухарь.

– Хоть какие-нибудь маломальские улики обнаружили?

– В обоих случаях никаких. Уж очень осторожный гад. Места выбирает безлюдные, действует аккуратно. Отпечатков не оставляет.

– А что связывает предыдущую жертву и Катю Завьялову? Внешность? Характер? Возраст? Социальное положение?

– Первая убитая – повариха из ресторана «Глория хит». Двадцать восемь лет. Толстушка-хохотушка. Есть сожитель… точнее, был… охранник из того же ресторана. Ничего общего с женой Завьялова.

– Итак, убийства совершены в разные месяцы. Хотелось бы знать числа.

– Надеешься найти алгоритм действий маньяка? – усмехается Пыльный Опер, внезапно применив научное выражение и этим слегка меня огорошив. – Я тебя разочарую. Первое злодейство случилось четвертого мая, в среду, а второе – в субботу, одиннадцатого июня. И опять же – упреждаю следующий твой вопрос – места преступлений разные. Повариху зарезали на окраине, а Завьялову – почти в самом центре.

– Заковыристый маньяк, – говорю я.

– Куда уж заковыристее, – цыкнув зубом, соглашается Пыльный Опер. – А если он вообще не маньяк, а?..

Придя домой, сажусь за компьютер и принимаюсь шарить в интернете – это теперь мое любимое занятие.

И что узнаю.

Первое. Руны – письменность древних германцев (с первого века нашей эры по двенадцатый). Затем народы Северной Европы приняли христианство, и руническое письмо было заменено латиницей.

Второе. Молния – это руна Зиг, означающая Солнце или Победу.

Третье. В 1933-м сдвоенную руну Зиг фашисты сделали эмблемой СС, к чему приложил руку сам Генрих Гиммлер. Действительно, молния похожа на латинскую букву S и в ней скрыта какая-то дьявольская сила и красота.

Кстати, объясню, почему дьявольская. Согласно Евангелию от Луки, 10–18, молния обозначает сатану: «Он же сказал им: Я видел сатану спадшего с неба, как молнию».

Итак, если мы имеем дело с шизанутым маньяком, то явно сдвинутом на фашизме или сатанизме. Выбор есть.

* * *

На следующий день после полудня отправляюсь на место преступления, хотя и понимаю, что ничего не обнаружу. Ладно, проникнусь атмосферой, – и то шаг вперед.

«Копейка» послушно везет меня в центр города. Еще полгода назад я не рисковал садиться за баранку родной машинешки, зато теперь шоферю как в прежние благословенные времена. Причем не только катаю себя и Анну, но и всех, кто готов заплатить за проезд. Я опять стал бомбилой, и это веселое и рисковое занятие развлекает меня вечерами и ночами.

Никогда не чувствовал себя таким физически здоровым, как этим летом, когда наш городок под самую завязку накачен солнцем, а я гарцую в линялой футболочке, выгоревших джинсах и легоньких белых кроссовках!

Три года назад я был полумертвецом, балансирующим на грани бытия и небытия. А сейчас – загорелый мужик в расцвете сил, и даже кажется, что эти силы прибывают с каждым днем, а мы с Анной – бессмертны!

День с утра наливался жаром и сверканием. Припарковываю «копейку» на одной из центральных улиц. Катя Завьялова оставила свой «лексус» где-то здесь. Потом отправилась пешком.

Вываливаюсь из родной машинешки и двигаюсь Катиным маршрутом – к циклопическим недостроенным монстрам из стекла и бетона.

Лет восемь назад городская власть, свихнувшись от амбиций, замыслила соорудить на берегу пруда целый район исполинских бизнес-центров – знай наших! Но – как обычно – громадье бюрократических планов наткнулось на элементарную нехватку бабла. Стройку века заморозили.

Шагаю вдоль пруда.

Летом, да еще в выходные, да еще в жару город лишается горожан: кто-то уматывает на дачу, кто-то – на ближайшие водоемы. А здесь и в будние-то дни безлюдье, а сегодня, в субботу, совсем пустынно. Оно и понятно: нет поблизости ни торговых центров, ни банков, ни кафушек, только больничка для высокого ранга чинодралов да два бетонных короба, в которых на благо области трудится казенный люд. Навстречу мне попадается только парочка влюбленных, и просвистывают, гогоча и жизнерадостно матерясь, пацанята-велосипедисты.

А вот и эпохальные сооружения, которые даже в незавершенном виде – как разрушенный древнеримский Колизей – внушают некоторый трепет, если не сказать уважение.

Сейчас, когда солнце слепяще сияет в их огромных синеватых стеклах, они выглядят миролюбиво: невероятные чудища, разлегшиеся на солнцепеке. Даже бетон и железная арматура в июньском сиянии кажутся благодушными. Но в ненастные дни беременным женщинам лучше здесь не ходить.

Что забыла Катя возле этих громад в полдесятого вечера?

Представляю себе так. Субботний вечер одиннадцатого июня. Катя идет вдоль пруда. Вот она миновала маленькую асфальтовую дорожку, по которой большинство сворачивает влево, направляясь к сердцевине города: торговой улочке имени Бонч-Бруевича. Но Катя продолжала двигаться по набережной. Мимо одного гигантского пугала, мимо второго. Почти до самого бетонного забора. Тупика. И тут, перед забором, ее ждал убийца.

Откуда он взялся?

Ага.

Покряхтывая от напряжения, кое-как забираюсь на забор и усаживаюсь на нем, задом к пройденному пути. Передо мной открывается панорама: три «хрущевки», за ними – две скромные высотки, заброшенный участок земли с несколькими деревянными хибарами, дальше – мост и стадион «Арена». От этого ландшафта веет такой провинциальной скукой, что сводит челюсти.

Я словно въявь вижу убийцу, хотя не различаю его лица и даже фигуры.

Вижу, как он шагает по тротуару (который сейчас пыльно поблескивает под моими болтающимися в воздухе кроссовками). Останавливается. Влезает на забор (как раз там, где сейчас восседаю я). Спрыгивает по другую сторону – и оказывается перед Катей. Наносит ей четыре удара ножом, перемахивает через забор и удаляется.

Движется он неторопливо. Зачем бежать? Даже если ему повстречаются прохожие (которые, повторюсь, здесь крайне редки), кому из них взбредет в голову, что он только что прикончил человека?

Уверен, так оно и было. Потому что иначе убийца (как я и Катя) прошел бы мимо охранника, который сторожит зловещие долгострои. Караульщика этого я видел: сильно загорелый, с темными жесткими волосами, жилистый, усатый, в сине-серо-черной камуфляжной униформе, должно быть, отставной офицер. Впрочем, возможно, в тот день дежурил другой человек.

Когда Катя миновала бдительного стража, он (или его сменщик) сильно удивился: с чего это вдруг дамочку понесло к забору? А потом решил, что ей приспичило, вот и ищет укромный уголок. Так, во всяком случае, он заявил оперативникам.

Примерно через полчаса охранник покинул будочку и решил поглядеть, куда женщина подевалась? И обнаружил лежащее на земле мертвое Катино тело. Выходит, Катю он видел, а душегуба – нет. А из этого следует: либо тот невидимка, либо охранник убийцу попросту не заметил (кстати, он не обязан наблюдать за дорожкой, ведущей к забору), либо…

Звенит и отчаянно вибрирует мой мобильник. Держа равновесие, чтобы не свалиться с забора, осторожно засовываю руку в задний карман джинсов и достаю разбуянившуюся коробочку.

Завьялов.

– Забыл сообщить, – голос у него размеренный и спокойный, как всегда. – В последнее время Катя часто бывала у некоего типа по прозвищу Финик. Кандидат наук, но давно никакой наукой не занимается. Живет на проценты от проданной квартиры.

– Этот товарищ мне известен, – я невольно улыбаюсь воспоминаниям.

– А, ну тогда… – Он умолкает, похоже, не зная, о чем дальше говорить, и – после паузы – его голос сменяют быстрые гудки.

* * *

Стою, зажатый потными телами, в воняющем бензином и выхлопными газами автобусе. Моя правая рука схватилась за поручень. В левой – пакет, в котором дзинькают шесть пузырей с пивом.

Чтобы чем-то занять слипающийся от жары и духоты мозг, принимаюсь размышлять об убийстве молодой жены бизнесмена Завьялова. Собственно, я об этом думал уже не раз и снова тащусь по тому же кругу. Но все равно…

Поехали!

Что мы на сегодня имеем?

1. Кате Завьяловой, если, само собой, она находилась в здравом уме, не было смысла идти к забору. А из этого явствует, что здесь она должна была с кем-то встретиться.

2. С кем? Вряд ли кто-то из Катиных знакомых назначил бы ей свидание в таком месте. Почему бы не поговорить тет на тет в кафушке или, например, в парке? Да мало ли где уединяются люди в нашем городке. Зато неведомый Некто, совершенно ей посторонний, мог навязать такое своеобразное место встречи.

Далее.

3. Как вызвали ее на свиданку?

Да элементарно. Вряд ли воспользовались телефоном: по номеру проще простого узнать фамилию и адрес звонившего. Впрочем, убийце не составит труда вставить в мобильник ворованную симку.

Но можно сделать и по-другому. Например, таким вполне экзотическим способом. На улочке имени Бонч-Бруевича прохожим частенько суют в руку рекламку магазинчика или пище-питейного заведения. Допустим, однажды, когда Катя гуляла по этой улочке, ей всучили бумажку с неким текстом…

С каким?

Опять-таки можно только догадываться. Но мне почему-то кажется (или я зациклен на событиях прошлого?), что записка была неким образом связана с Алешей Лужининым, единственным мужчиной, которого она любила всю свою недолгую жизнь.

Действительно – чем еще можно было так заинтересовать Катю, что она рискнула отправиться в глухой уголок города на рандеву непонятно с кем? В ее сумочке обнаружили электрошокер. Следовательно, она знала, что может всякое произойти.

Представляю, как замирало от страха ее сердце. И все-таки, преодолевая себя, упрямо шла к бетонному забору, где заканчивалась безлюдная дорожка, и где оборвалась сама Катина жизнь…

Автобус, пыхтя, пересекает город, выбирается на широкую магистраль, ведущую в аэропорт, и катит мимо автоцентров «тойоты», «ниссана», «пежо» и «вольво», мимо малопонятных сооружений производственного типа, мимо торгового комплекса, мимо леса…

На остановке выпадаю из автобусного ада, всей грудью вдыхаю горячий пробензиненный воздух и тащусь к домику Финика.

В прошлом году это трехэтажное чудо было желтоватым и зачуханным – впрочем, я видел его при смутном сумеречном свете, да и небо было застлано тучами. Нынче домишко выкрашен в игривый оранжевый цвет, а его карниз выделен алебастрово-белым. Гадкий утенок превратился в лебедя – и в этой метаморфозе нет ровно ничего удивительного: зданьице стоит неподалеку от трассы, соединяющей аэропорт с центром города, а по ней порой проезжают и большие люди, и иностранцы.

Зато внутри – то же самое, что год назад: муторные запахи, исписанные фломастерами покарябанные стены, выщербленная лестница. А квартирные двери, между прочим, железные, основательные: похоже, жильцы очень даже опасаются за свое немудрящее добро.

Финик дома. Едва нажимаю кнопку звонка, как он немедленно отворяет – пухлый, бородатый, густоволосый, в дырявых полосатых шортах и черной футболке, на которой изображен череп с прической ирокез.

– О, какие люди! – Он раздвигает в широкой улыбке рот, демонстрируя недостаток пяти или шести зубов.

Как будто мы – лучшие друзья и не видались лет десять. Мое сердчишко и так тянулось к этому веселому челобуту, а от его немудрящего приветствия оно и вовсе размякает, становится податливым и сентиментальным…

Потягиваем пиво из надтреснутых чашек, что коробит меня до глубины души: негоже так несерьезно относиться к благородному сочетанию хмеля и ячменя. Пиво требует вместительных и эстетичных кружек. Или бокалов. Но кружки мне милее.

– С Катюшей мы о разном переговорили, – Финик жмурится, вытирает лапой мокрый рот. – Много было сказано о Лехе, царствие ему небесное, но еще больше – о жизни и смерти вообще. Умная баба, ши-ибко умная… была. Но уж слишком рациональна. Другая бы с Лехой на край света умотала, а эта мылилась, а он ждал. И – дождался… Несчастные ребятки, – горько вздыхает Финик. – Оба теперь в раю. Целуются там, небось, целыми сутками… Хотя… погоди… губы-то у них есть, а? А остальные части тела, включая срамные?

– Э, куда тебя занесло, Финик.

– Сегодня у меня отменное настроение, Королек, ты его, пожалуйста, не порть. Ну захотелось мне немножко побезобразничать – разве это криминал? Убежден, Леха меня простит… А теперь представь. Настанет срок, Завьялов отдаст концы и вознесется к своей Катюхе… А она занята. Что ж получается, господа, и там возникнет любовный треугольник?

– Греховодник ты, Финик. Никакого треугольника не будет. Во-первых, Алеша и Катя (хочется верить) на небесах, а Завьялов, скорее всего, угодит в преисподнюю, так что им никак не пересечься. Во-вторых, если Завьялову и удастся пролезть наверх, как верблюду в игольное ушко, то случится это ого когда. Алеша и Катя будут к тому времени обручены самим Господом Богом. В-третьих, в райских кущах царит любовь божественная, а не земная. Значит, нет ни ревности, ни зависти, ни злобы. И любовных треугольников тоже нет.

– Вот это верно, – охотно соглашается Финик, лениво встает из-за стола, топает босиком по облезлым покоробленным доскам пола и опрокидывается на диван, животом вверх. Грязно-розовые подошвы его ступней направлены в сторону двери.

– Говорила Катя с тобой о своих проблемах? – спрашиваю я.

– Не-а, – кратко отвечает он.

– А может, вспомнишь, о чем трепались? – не оставляю я надежду.

– О смысле жизни, – серьезно заявляет Финик.

– А ты часом в нее не влюбился?

– Я что, больной! Завьялов бы меня в асфальт закатал. А потом приказал вытащить, порезать на лоскутки и снова закатать. И вообще – я в свое время обжегся на очень умной стерве. Опыт есть. Так что теперь, если приспичит, и уж совсем замуж невтерпеж (ву комрене?) элементарно снимаю девочку – и задачка решена. Мне ничего экстраординарного не надо. Зачем? Я не гурман, не извращенец. В желаниях скромен. Да, люблю пожрать, выпить в приятной компании и покемарить всласть, а в остальном я аскет.

Продолжая валяться на диване кверху пузом, аскет Финик берет гитару и с вожделением лапает ее, а она выдает сладострастные аккорды. И то ли из глотки Финика, то ли из его разжиревшей утробы раздаются дикие воющие звуки: он напевает что-то из Высоцкого.

– Эх, Королек, не знал ты Катьку по-настоящему, не разговаривал с ней о Боге, о судьбе. Если, конечно, не вдаваться во всякие мелочи (кто из нас без недостатков!), очень позитивная была девчонка. Несладко ей жилось, хотя и каталась, как сыр в масле…

* * *
Загрузка...