Майкл Муркок Завтрак на руинах

Энгасу Уилсону с величайшим уважением

Глава 1. В испанском саду. 1971: Алый грех

Приток эмигрантов из стран Британского содружества снизился в апреле на 22 процента. В этом году их было 1991, в апреле прошлого года эмиграционные службы зарегистрировали 2560 человек.

«Гардиан» 25 июня 1971 года.

Каждый раз, когда Карла Глогауэра охватывали сомнения, он представлял себе, как возвращается к Дерри и Томсу. Карл закрывает глаза и видит: вот он идет вниз по Кенсингтон-Черч-стрит, залитой летним солнцем, идет, не обращая внимания на лавочки и магазины колониальных товаров. Вот он, наконец, выходит на Хай-стрит. Он проходит мимо первого из трех громадных магазинов, стоящих бок о бок: строгих, вечных и незыблемо изобильных, возносящихся к лондонскому небу. Карл представляет: вот он входит через высокие стеклянные врата второго магазина — магазина Дерри, самой большой и самой величественной из трех цитаделей.

Он идет мимо ярких прилавков, заполненных шляпами, шелками и бумажными цветами. Потом он подходит к лифтам с бронзовыми украшениями в стиле позднего модерна. Лифт уносит его на третий этаж — маленькое путешествие во времени, ибо на третьем этаже царит art deco и пастельные скульптуры в стиле Кунара. Карл стоит и любуется ими в ожидании другого, особого лифта, который унесет его наверх, в рай испанского сада.

Двери лифта раздвигаются, открывая взору нечто вроде маленькой консерватории, в которой стоят две симпатичные леди средних лет. Они приветствуют вновь прибывших и, если нужно, продают им полотенца для чая, почтовые открытки и путеводители. Карл представляет: вот он дает одной из этих леди шиллинг, а затем вступает в испанский сад — мир журчащих фонтанов, ухоженных экзотических растений и цветов. У Карла здесь есть излюбленное место: скамейка около центрального фонтана. Если скамейка занята, Карл некоторое время ходит взад-вперед по саду, дожидаясь, пока она освободится, затем садится, открывает книгу и делает вид, что читает. Стена за его спиной уставлена большими клетками. Иногда эти клетки совершенно пусты, но порой в них живут несколько попугаев, канареек, какаду, райских птиц или других пернатых диковин. Время от времени в саду появляются розовые фламинго; они неуклюже вышагивают среди растений, то и дело заходя в крохотные искусственные потоки. Птицы здесь, как правило, молчаливы, даже мрачны, почти не реагируют на двух леди средних лет, которые норовят подойти к птицам и начать ворковать с ними патетическими голосами, в которых сквозит безнадежность.

Если на улице солнечно и тепло, посетителей в саду немного. Карл просидит на этой скамейке или почти все утро, до ленча, или несколько часов — до вечернего чая, который он выпьет здесь же, в небольшом ресторанчике под застекленной крышей магазина Дерри. Все официантки уже знают его и улыбаются при встрече. В душе они не перестают гадать, что в испанском саду так привлекает хрупкого юношу в потертой твидовой куртке. Карл видит, как их мучает этот вопрос; это доставляет ему удовольствие.

Сам Карл знает, почему ему нравится приходить сюда. Во всем Лондоне это единственное место, где он может обрести мир, сравнимый с безмятежностью раннего детства, — безмятежность неведения (или «невинности», как он сам предпочитает это называть). Карл родился, когда разразилась война, но ему почему-то кажется, что раннее детство его пришлось на середину тридцатых годов. Лишь позднее Карл придет к пониманию, что эта безмятежность, этот мир не были безмятежностью и миром в прямом смысле слова, но, скорее, ощущением стабильности, вернее, квазистабильности — уникальное порождение уходящего в прошлое среднего класса, неподражаемое искусство выдавать вульгарное за хороший вкус. Несколько таких островков уходящего прошлого сохранились и вне Лондона. Ту же самую атмосферу Карлу довелось обнаружить в чайных садиках Суррея и Сассекса, в пригородных парках Доркинга, Хува и в Хейуордс Хит. Все эти уголки появились в двадцатые-тридцатые годы. Они были созданы тем же средним классом для среднего класса, считавшего удобство в сочетании с приторным изяществом и причудливостью синонимичным понятию «красота». Карл прекрасно понимал, что побуждение, столь часто заставляющее его посещать этот сад под застекленной крышей, свидетельствовало о желании вернуться в детство и в то же время о стремлении уйти от действительности. Карл принимал это в себе. Он даже находил ироническое утешение в том, что по сравнению с коллекционированием детских книг и игрушечных солдатиков посещения испанского сада обходились ему куда дешевле. Уже давно Карл не предпринимал никаких серьезных попыток избавиться от этих неподобающих мужчине привычек. Он был их рабом. В той же мере, в какой был рабом детских страхов своей матери — множества всевозможных страхов, которыми ей удалось заполонить его собственное детство.

Сидя на своем обычном месте теплым июньским днем 1971 года и размышляя о собственном детстве, Карл задался вопросом: а не был ли его небольшой творческий дар следствием полученного им странного воспитания? Ныне многие связывают отклонения от нормы с творческим даром. Возможно, в силу своей чувствительности он был необычайно восприимчив к влиянию своей матери. Не исключено, что подобное влияние и в самом деле могло замедлить развитие его таланта. Карлу не понравился ход его мыслей. Если мыслить в этом направлении и дальше, можно необратимо разрушить очарование этого сада. Карл улыбнулся сам себе и откинулся на спинку скамейки, глубоко вдыхая тяжелый аромат львиного зева и тюльпанов. Карлу всегда казалось, что запах этих цветов погружает его в спасительный туман самообмана — в то, что он сам для себя определял словом «самопознание». Запрокинув голову, Карл смотрел в чистое голубое небо за застекленной крышей. Чуть-чуть фантазии — и шум уличного движения далеко внизу превращается в жужжание насекомых летом в саду на природе. Где-нибудь в саду, в сельской местности, давным-давно…

Карл еще больше откинулся на спинку скамейки. Ему не хотелось думать о матери, о своем детстве — таком, каким оно было на самом деле, о собственной заурядности. Карл фантазировал: он красивый молодой аристократ времен Регентства. Устав от дикого Лондона с его политиками, игорными домами, дуэлями и женщинами, он только что вернулся в свое поместье в Сомерсете, где его встречает нежная юная жена. В свое время он женился на молоденькой девушке родом из этих краев, дочери старомодного эсквайра. Сейчас она вне себя от радости оттого, что муж наконец вернулся, ибо души в нем не чает. Никогда ей не приходило в голову критиковать его образ жизни. Смысл жизни она видит для себя лишь в том, чтобы приносить ему удовольствие. Как ее имя? Эмма? Софи? Или что-нибудь более эллинизированное?

Грезы Карла только-только начали оформляться в полномасштабную фантазию, когда внезапно были прерваны.

— Добрый день.

Голос был низкий, сочный и слегка смущенный. Карл открыл глаза.

Первое, что увидел Карл, — лицо, совсем рядом с его собственным. Черное и лоснящееся, как отполированное столетиями эбеновое дерево. На лице было забавное выражение — лукаво-смущенное.

— Вы не возражаете, если я присяду на вашу скамейку?

Высокий черный мужчина решительно утвердил свой зад рядом с Карлом, не дожидаясь разрешения.

Раздраженный нарушением своего покоя, Карл сделал вид, что всецело поглощен каменными плитками, которыми был вымощен сад. Карл не выносил людей, которые пытались здесь с ним заговорить, тем более, если эти люди вторгались в его грезы.

— Конечно, — ответил он. — Я все равно ухожу.

Это был его обычный ответ. Он оправил потрепанный рукав своей куртки.

— Я знакомлюсь с Лондоном, — сказал чернокожий.

На незнакомце был легкий, исключительно элегантный костюм: серый с серебристой искоркой. Шелк, подумал Карл. Бросалось в глаза, что все на этом человеке было очень дорогое — и одежда, и украшения. Богатый американский турист, подумал Карл (он совершенно не разбирался в акцентах).

— Я не ожидал найти место, подобное этому, в центре вашего города, — продолжал тем временем незнакомец. — Увидел знак и попал сюда. Вам здесь нравится?

Карл пожал плечами. Незнакомец засмеялся и снял колпачок со своего «роллифлекса».

— Я могу вас здесь сфотографировать?

Теперь Карл растерялся по-настоящему. До сих пор никто не изъявлял желания его фотографировать. Охвативший Карла гнев начал испаряться.

— Это сделает фотографию жизненной. Докажет, что я фотографировал сам. В противном случае я мог попросту купить почтовую открытку, правда ведь?

Карл поднялся, намереваясь уйти. Но, похоже, негр истолковал это движение по-своему.

— Вы ведь лондонец, не правда ли?

Он улыбнулся. Глубоко посаженные глаза изучающе вглядывались в лицо Карла. На мгновение Карл задумался: а нет ли в заданном вопросе какого-то дополнительного смысла, который он не улавливает?

— Да, я лондонец, — Карл нахмурился.

Казалось, только теперь элегантный негр понял, что Карлу неприятно.

— Простите, если я навязываюсь… — начал он.

Карл снова пожал плечами.

— Это займет всего лишь секунду. Я спросил, лондонец ли вы, оттого, что не хотел ошибиться. Вы понимаете, как это бывает. Фотографируешь типичного англичанина, а потом выясняется, что он француз или что-нибудь в том же роде! — он весело рассмеялся. — Ведь вы меня понимаете?

Карлу не очень понравилось слово «типичный», но обаяние незнакомца обезоруживало. Он улыбнулся. Чернокожий встал, положил руку Карлу на плечо и мягко повел его к фонтану.

— Если бы вы соблаговолили присесть сюда, на краешек, на миг…

Незнакомец отступил назад, глядя в видоискатель, широко расставив свои длинные ноги, едва не наступив на цветочную клумбу; а затем, наклоняясь и так, и сяк, сделал целую серию фотографий. Карл был смущен. Он чувствовал странность ситуации, но никак не мог определить, в чем же она заключается. Казалось, что ритуал фотографирования был внешним проявлением какого-то другого, более глубинного ритуала. Надо уходить. Даже щелканье и жужжание камеры, казалось, имело какой-то особый, тайный смысл.

— Великолепно, — фотограф опустил аппарат и, подняв голову и прищурившись, посмотрел вверх, на солнце. — Да, вот еще. Я из Нигерии, здесь — на несколько дней, проездом. К несчастью, это в большей степени деловой визит, нежели развлекательная поездка. Я тут затем, чтобы согласовать с вашим правительством новые цены на нашу медь. А вы чем занимаетесь?

Карл махнул рукой.

— Да ничем особенным. Послушайте, я должен…

— Вот те раз! А мне казалось, что человек с таким интересным лицом, как у вас, и заниматься должен чем-то особенным.

— Я художник. Точнее, иллюстратор.

Карл опять ощутил растерянность, вызванную вниманием незнакомца к собственной персоне. У него на мгновение возникло желание рассказать незнакомцу все, что тот хотел знать, — может быть даже рассказать больше. Он чувствовал, что у него очень глупый вид.

— О-ля-ля! Художник! Очень хорошо. А что вы рисуете?

— Зарабатываю главным образом тем, что рисую мундиры. Есть люди, которые собирают подобные иллюстрации. В общем, это узкоспециальное. Иной раз выполняю заказы чудаковатых отставников. Знаменитые битвы и прочее. Вы понимаете…

— Стало быть, вы не последователь авангарда? Собственно, я должен был предположить это с самого начала. У вас слишком короткие волосы. Ха-ха! Стало быть, никакого кубизма, никакого аксьона, так? — нигериец убрал фотоаппарат в футляр. — Значит, никаких там «а как мне надо встать, чтобы смотреть на это?».

Наконец-то, впервые за время разговора, Карл от души рассмеялся. Частично его развеселило несколько ветхозаветное представление незнакомца об авангарде, а частично — то, что нигериец в общем-то точно описал то, чем Карл тешился в свободное время. Кроме того, Карлу было приятно одобрение незнакомцем его скрытой деятельности.

— Значит, не революционер, — проговорил незнакомец, делая шаг к Карлу, — значит, как говорится, комильфо, респектабельный на все сто?

— Ну, вряд ли на все сто! Где такого найдешь?

— Да уж, в самом деле, где такого найдешь? Как насчет чая? — чернокожий взял Карла за руку, быстро и рассеянно оглядел с ног до головы. — Как я понимаю, здесь имеется кафе.

— Ресторан. С другой стороны.

— Ну, как насчет ресторана?

— Не знаю… — Карл вздрогнул. Никогда прежде прикосновения незнакомцев не заставляли его вздрагивать. — Я не уверен…

Обычно в таких ситуациях он быстро уходил. С другой стороны, что мешает ему быть невежливым с человеком, который столь грубо нарушил его покой?

— Вы должны выпить со мной чаю, — незнакомец чуть сильнее сжал руку Карла. — Вы ведь уделите мне чуток вашего времени? Мне редко выпадает случай найти друзей в Лондоне.

Теперь Карл чувствовал себя виноватым. Он вспомнил совет своей матери. Хороший совет. Как раз подходящий. Никогда не иметь дела с людьми, которые заставляют тебя чувствовать себя виноватым. Уж мать-то знала, что говорит! Но в данном случае совет явно не работал. Карлу не хотелось разочаровывать нигерийца. Внезапно тело наполнила слабость. И странное ощущение в области желудка, которое отнюдь не было неприятным.

Они прошли через Тюдор-гарден, а затем под арку, которая вела в Вудланд-гарден. Там был ресторан с полукруглой застекленной верандой. Сквозь стекла веранды виднелись белые металлические столы и кресла. Сегодня в ресторане было очень много посетителей. Небольшие компании женщин отдыхали здесь после посещения магазинов, перекусывая датскими кексами и сэндвичами с огурцами. Мужчин почти не было, если не считать двух благодушных пожилых то ли отцов, то ли мужей — видимо, обладателей чековых книжек. Карл и его новый друг вошли в ресторан и заняли столик в дальнем конце возле окна, выходящего на лужайку со старыми ивами, нависшими над миниатюрным потоком, сквозь который был переброшен столь же миниатюрный деревянный мостик.

— Я думаю, меню лучше выбрать вам, — сказал нигериец. — Я плохо разбираюсь в английской кухне.

И он снова тепло улыбнулся.

Карл взял меню со стола.

— Тогда лучше как обычно, — отозвался Карл, — сэндвичи и пирожные.

— Очень хорошо, — ответ незнакомца был рассеян и беззаботен. У Карла создалось впечатление, что, прикрываясь изысканными манерами, нигериец думает отнюдь не о меню, а о куда более важных вещах.

Карл сделал попытку привлечь внимание официанта. Он был смущен и старался избегать глядеть на своего компаньона. Карл оглядел ресторан. Куда ни глянь — везде пастельные пятна дамских платьев, розовые и голубые. Над столами колыхались многоярусные шляпы, украшенные искусственными цветами. Несколько раз ему попались на глаза шарфы от Джеггера. Наконец появилась официантка. Карлу она была незнакома. Официантка была новая, но выглядела точно так же, как и ее предшественница. Усталая женщина лет тридцати пяти. Худое лицо, желтизну которого не могли скрыть пудра, румяна и помада. Мешки под глазами. Официантка была похожа на ворону. Длинный нос и кривые тощие ноги усиливали сходство. Кожа на носу была вся в угрях. Если судить по рукам, официантке можно было дать раза в два больше. Одна из рук протянулась и открыла блокнот, болтающийся на леске поверх потрепанной черной юбки. Другая рука извлекла карандаш и неуклюжим движением приставила его к бумаге, готовясь писать. Казалось, что у официантки не было сил даже водить карандашом по бумаге.

— Два чая, пожалуйста, — сказал Карл. Он постарался, чтобы голос его был преисполнен непринужденности и симпатии, а на лице появилось приятное выражение. Но официантка не обратила внимания ни на лицо, ни на голос.

— Благодарю вас, сэр.

Блокнот упал и повис на леске. Официантка не стала ничего записывать. Неуклюже, как мокрая ворона, она заковыляла в сторону кухни и широко распахнула дверь, будто готовясь войти во врата ада.

Карл ощущал, как длинные ноги нигерийца прижимаются к его собственным ногам. Он вежливо попытался освободиться, но не смог. Чернокожий, похоже, не замечал, что причиняет Карлу неудобство; наклонившись вперед, он утвердил локти на покрытом белой изящной скатертью столе и глядел прямо Карлу в глаза.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я веду себя грубо, старина? — проговорил он.

— Грубо? — Карл опустил глаза.

— Мне думается, ты способен на большее, нежели водить по городу усталого и пресыщенного туриста.

— Да нет, что вы! — услышал Карл собственный голос. — Боюсь, я мало что знаю о Нигерии. Мне бы хотелось узнать побольше. Конечно, я следил за статьями Биафрана в газетах (может быть, не стоило этого говорить?).

— Кстати, у вашего Альфреда были схожие проблемы с его «разбегающимися государствами».

— Пожалуй, — Карл имел самые смутные представления о том, кто такой был Альфред и что он сотворил.

Вернулась официантка, неся с собой мельхиоровый поднос, на котором стояли чайники и молочник, а также чашки, блюдца и тарелки. Все — из того же неизменного мельхиора. Она принялась расставлять приборы. Нигериец откинулся, продолжая улыбаться, глядя Карлу в глаза. Каждый раз, когда официантка что-то ставила перед Карлом, тот машинально бормотал: «Благодарю вас». Каждый раз, когда кто-то затрачивал на него, Карла, хоть толику своего труда, Карл реагировал этими жалкими звуками: «Благодарю вас». Это началось еще с детства, после того как однажды мать дала ему понять, какого труда и денег ей стоит готовить для него пищу.

— Буду ли я матерью? — сказал Карл. И снова довольно-таки приятное чувство слабости охватило его.

Нигериец, казалось, не обратил внимания на эти слова. Он сидел, отвернувшись, снова целиком уйдя в какие-то свои потаенные мысли. Карл видел его красивый профиль. Очевидно, что-то в саду заинтересовало нигерийца. Карл повторил, на этот раз громче и настойчивее:

— Буду ли я?..

Нигериец сказал:

— Прекрасно.

И тут Карл осознал, что изо всех сил пытается понравиться своему компаньону. Пытается привлечь на себя все внимание чернокожего незнакомца. Карл чувствовал, что готов сделать все от него зависящее, только бы негр обратил на него свое благосклонное внимание. Он разлил чай, протянул чашку своему новому другу. Тот рассеянно принял ее.

— Мы не представились, — сказал Карл. Он прокашлялся. — Меня зовут Карл Глогауэр.

Внимание чернокожего снова сосредоточилось на Карле. Незнакомец смотрел ему прямо в глаза. Давление его ноги усилилось и стало уже нарочитым. Нигериец взял сахарницу и подал ее Карлу.

— Сахар?

— Благодарю, — Карл взял сахарницу.

— У тебя красивые руки, — сказал нигериец. — В самом деле руки художника.

Коротким движением он коснулся пальцев Карла.

Карл хихикнул.

— Вы так думаете?

Странное ощущение снова наполнило все его существо. На этот раз ощущение прошло, будто волна, и можно было не сомневаться в источнике ее возникновения.

— Благодарю вас.

Он неожиданно улыбнулся. Обращать внимание на руки и делать вид, что читаешь линии на ладонях, был его стандартным способом подцеплять девочек.

— Ты умеешь читать по рукам?

Брови нигерийца сошлись. Он нахмурился.

— С чего это ты взял?

Карл почувствовал, что у него сжалось горло. Наконец он понял природу ловушки, но ему ничего не хотелось делать, дабы избежать ее.

Они ели сэндвичи в молчании. Карла больше не раздражало давление ноги чернокожего.

Наконец нигериец сказал:

— Пойдешь со мной?

— Да, — прошептал Карл.

Его начала бить дрожь.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (1)

Вы пассажир, находитесь в салоне самолета, который вот-вот разобьется. Самолет старый, винтовой, так что у вас есть возможность выпрыгнуть с парашютом. Вместе с другими пассажирами вы встаете в очередь и берете один из парашютов, который экипаж подает вам. Правда, возникает проблема: те, кто стояли впереди вас в очереди, уже выпрыгнули. Но у вас на руках четырехмесячный младенец, который слишком тяжел, чтобы поместить его под одежду. Поэтому вам надо держать младенца в руках. Однако же во время прыжка вам нужно, чтобы обе руки были свободны и вы могли:

а) дернуть за кольцо, чтобы раскрыть парашют;

б) направлять движение парашюта.

Ребенок плачет. Те пассажиры, что стоят за вами, напирают. Кто-то помогает вам надеть парашют и подает вам ребенка. Даже если вы будете держать ребенка обеими руками и молиться, чтобы прыжок оказался удачным, все равно остается возможность, что он вырвется у вас из рук, когда вы прыгнете.

У вас остается несколько секунд на размышления, потом будет поздно.

Глава 2. Парижская коммуна. 1871 год: Улыбка

Не только Франция, но и весь цивилизованный мир замер в ужасе от неожиданного успеха красных республиканцев в Париже. Самым странным и настораживающим был тот факт, что жизнь этому движению дали люди, относительно которых общество в целом находилось в полном неведении. Следовательно, и объяснить это движение влиянием выдающихся умов — пагубным или благим — было невозможно. Речь шла не об идеях, что созрели в великих умах и на решение которых были брошены безмозглые толпы необразованных классов. За Парижской коммуной не чувствовалась направляющая рука. Парижская коммуна была подобна конвульсии. Люди сплачивались не ради прекраснодушных идей — нет, их сплачивала необходимость выживания. Причины, пробудившие к жизни Парижскую коммуну, были доступны пониманию среднего и высшего классов общества. В них не было ничего таинственного. Но никто не ожидал, что движение это наберет такую мощь, и что необразованные классы окажутся способными к организованным действиям. Лишь на мгновение (в июне 1841 года) мелькнул ужасающий призрак Красной Республики — с тем, чтобы тотчас рассеяться под пушками и штыками Кавеньяка. Снова страшная близость призрака начала ощущаться в 1851 году. Казалось, еще чуть-чуть — и миру будет явлена новая Красная Республика. Однако государственный переворот Луи Наполеона предотвратил новую Коммуну, сделав невозможной ее в течение нескольких последующих лет. Не раз и не два за время существования Второй Империи возникала смутная угроза этой страшной опасности. Возникала и уходила. Воистину, достойная восхищения имперская государственная машина держала врагов общественного порядка в повиновении. Правда, пользуясь при этом такими методами, о которых стоит лишь сожалеть и против которых умеренные республиканцы постоянно направляли острие своих атак, мало задумываясь о том, что вскоре им придется применить это же оружие с еще большей суровостью. Тем не менее, хотя в течение правления императора Наполеона Красная Республика и не могла возродиться, угли экстремизма в глубине по-прежнему тлели. Призрак красной чумы терпеливо ждал прихода к власти более слабого правительства, чтобы снова залить весь мир кровавыми сполохами страшного пожара.

«История войны между Францией и Германией»

Аноним, издательство Кессел, Петтер и Голпин, 1972 год.

* * *

— Ну вот, Карл.

Чернокожий погладил его по голове.

Карл снял одежду, и обнаженный возлег на двуспальную кровать в номере отеля. Шелковая простыня холодила тело.

— Тебе лучше?

— Не уверен.

Во рту у Карла было сухо. Руки чернокожего медленно двигались от головы вниз по шее. Черные пальцы пробежались по плечам. Карл глубоко вздохнул. Закрыл глаза.

* * *

Карлу семь лет. Они с матерью бежали из дома. Сейчас версальские отряды штурмуют Париж, стремясь раздавить Коммуну, установившуюся несколько месяцев тому назад (попытка версальцев окажется удачной). Идет гражданская война, со всеми зверствами и жестокостями, присущими гражданским войнам. Впечатление такое, что творимая сейчас дикость — безнадежная попытка французской армии хоть как-то отмыться от позорного поражения, нанесенного бисмарковской Пруссией.

* * *

Карлу семь лет. Идет весна 1871 года. Они с матерью куда-то бегут.

* * *

— Тебе это нравится? — спросил чернокожий.

* * *

Карлу семь лет. Его матери 25. Его отцу 31 год, но он, вероятно, убит пруссаками в битве при Сен-Квентин. Когда началась война, отец Карла поспешил записаться в Национальную гвардию, стремясь доказать, что он истинный француз.

— Ну же, Карл! — мать опускает его на землю, и сквозь тонкие подошвы ботинок Карл чувствует жесткие булыжники мостовой. — Давай, пройдись-ка немножко сам. Мамочка устала.

Это правда. Когда она устает, ее эльзасский выговор становится заметен. Сейчас он не просто заметен — он режет ухо. Карлу стыдно за нее.

Он не вполне понимает, что происходит. Прошлой ночью был слышен грохот, какие-то звуки и топот бегущих ног. Еще слышны были выстрелы и взрывы. Но к этому Карл привык с тех пор, как началась осада Парижа. Потом появилась мать, уже одетая. Надела на него пальто и ботинки и, торопясь, потащила его с собой из комнаты, по лестнице, на улицу. Карл недоумевает: куда подевалась няня? Когда они вышли на улицу, Карл увидел неподалеку большой пожар. Вокруг было много национальных гвардейцев. Некоторые гвардейцы бежали в сторону пожара, другие, по-видимому, раненые, шатаясь, шли в противоположном направлении. Карл сообразил: на них напали какие-то плохие солдаты, а его мать боится, что их дом может сгореть. «Голод, бомбардировки, а теперь еще пожары, — бормотала она с горечью себе под нос. — Надеюсь, они перестреляют всех этих проклятых коммунаров!» Ее тяжелые черные юбки с шуршанием мели мостовую, в то время как она волокла Карла за собой в ночь, прочь от сражения.

К рассвету почти весь город был объят пламенем. Повсюду царил хаос. Национальные гвардейцы в рваных мундирах уговаривали граждан сваливать мебель и тюфяки на повозки, опрокинутые поперек улиц. Время от времени Карла с матерью останавливали другие женщины с детьми: они просили помочь им. Мать извинялась и спешила дальше. Карл был ошеломлен. Он не понимал, куда они идут. Его мучило смутное беспокойство, что мать тоже не знает этого. Когда он захныкал, что не может больше идти, она подхватила его на руки, не останавливаясь. Она бежала без оглядки, и на ее заострившемся лице застыло выражение отчаяния и гнева на Карла за его слабость. Мать Карла была маленькой худой женщиной, которую даже можно было бы назвать хорошенькой, если б не постоянное беспокойство и тревоги, которые отложили свой отпечаток на ее лице. Карл ни разу не видел, чтобы ее лицо смягчалось. Ни когда она обращалась к нему, ни когда говорила с отцом. У нее был странный взгляд. Казалось, ее глаза прикованы к какой-то далекой, лишь только ей видимой цели, которую она твердо решила достичь, и к которой с мрачной решимостью идет и идет. То же самое выражение было в ее глазах и сейчас, только теперь оно стало исступленным. Маленькому Карлу казалось, что бег его матери по охваченному хаосом городу является логическим завершением всей ее жизни.

Карл удерживался, чтобы не плакать, волочась за черными пыльными юбками матери. Все его тело ныло. Ноги были стерты. Один раз он споткнулся и упал на булыжник. В обычное время он бы с удовольствием полежал и поплакал, а тут пришлось быстро подниматься на ноги. Скорей, скорей, пока мать не свернула за угол и не исчезла из виду.

Сейчас они бежали по узкой кривой улочке недалеко от Рю дю Бак на Левом Берегу. Уже дважды Карл видел, как поблескивает между домами Сена. Занималось прекрасное весеннее утро. Только красоту его трудно было разглядеть из-за густого дыма от горящих зданий по обоим берегам. Увидев, что здания горят и на противоположном берегу, его мать заколебалась.

— О, зфери! — в ее голосе смешались отвращение и отчаяние. — Они потошгли сфой сопственный город!

— Может быть, нам передохнуть, мама? — спросил Карл.

— Перетохнуть?

Она горько засмеялась. Но вместе с тем куда-то исчезла ее решимость. Теперь она металась из стороны в сторону, явно пытаясь решить, куда безопаснее всего бежать.

Внезапно, где-то через пару улиц, раздалась серия взрывов, от которых затряслись дома. За взрывами последовала ружейная пальба, а затем громкий гневный крик, подхваченный другими воплями. Будто бы обращаясь к Карлу, мать бормотала, рассуждая сама с собой:

— Улицы непесопасны… Сопаки пофсюду… Нам надо попытаться искать правительственных зольдат и просить у них протектион…

— А вдруг это те, плохие, солдаты, мама?

— Нет, Карл. Они хорошие зольдат. Они осфобоштают Парис от тех, кто дофель город до руинен.

— Пруссаки?

— Коммунисты, Карл. Ясно было, что дело этим коншится. Что са турак был тфой отьец.

Карл удивлен, услышав презрение в ее голосе. Раньше она всегда говорила, чтобы он брал пример со своего отца. Карл растерян. Он начинает плакать. В первый раз с того момента, как они покинули дом, он чувствует не просто неудобство — нет, его заливает ощущение непоправимого горя.

— О майн готт! — мать хватает и трясет его. — Нам только не хфатать тфой нытья в дофершение фсего. Ну-ка, Карл, успокойся!

Он закусывает губу, но рыдания по-прежнему сотрясают все его тело.

Мать гладит его по голове.

— Тфой мамошка усталь, — говорит она. — Она фсегда выполнять свой долг. — Она вздыхает. — Но сколько же мошно!

Карлу понятно, что это не его — себя она утешает. И даже гладит его по волосам, чисто машинально, чтобы успокоиться. В ее движениях нет истинной любви. Почему-то от понимания этого Карла пронизывает чувство острейшей нежности к ней. Да, им приходилось трудно. Нелегко, даже когда был жив отец. В их магазине никто не покупал одежду только потому, что у них немецкая фамилия. А мать защищала Карла от худших из оскорблений и колотила мальчишек, которые бросали в него камни.

Он прижимается головой к ее животу.

— Б-будь мужественна, мама! — неуклюже шепчет он.

Она глядит на него удивленно.

— Мушество? Какой нам профит от мушества? — она хватает Карла за руку. — Комм, мы найдем зольдат.

Карл снова трусит рядом с ней. Никогда он не чувствовал такой близости с ней, как сейчас. И не потому, что она выказала к нему любовь, — нет, потому что он САМ оказался способен выразить ей свою любовь. А ведь еще недавно он чувствовал вину оттого, что не любит свою мамочку так, как надлежит это делать хорошим мальчикам.

Они выходят на улицу пошире. Это Рю дю Бак. Это отсюда доносились звуки, которые они давеча слышали. Коммунары были отброшены хорошо обученными версальскими солдатами. Версальцы, столь многократно битые пруссаками, отыгрывались на своих непокорных соотечественниках. Большинство коммунаров были вооружены винтовками с привинченными штыками. Они уже давно израсходовали патроны и теперь использовали винтовки как копья. Большинство коммунаров были в гражданской одежде, но среди них находилась и горстка национальных гвардейцев в грязной светло-голубой форме. Карлу бросается в глаза, что над головами коммунаров в одном месте еще вздымается рваный красный флаг. В сражении участвует много женщин. Карл видит, как одна женщина добивает штыком раненого версальца, лежащего на земле. Мать тащит Карла прочь. Карл чувствует, что она вся дрожит. Они бегут по Рю дю Бак. Улица делает поворот. Миновав поворот, они видят еще одну баррикаду. Затем раздается страшный грохот, взрыв — и баррикада разлетается на части. Сквозь пыль и щебень Карл видит, как разлетаются в разные стороны тела. Большинство убитых — дети, его ровесники. Ужасающий вой заполняет улицу. Он переходит в страшный гневный рык. Уцелевшие коммунары открывают пальбу по невидимому врагу. Снова раздается низкий вой, и взрыв сметает остатки баррикады. На секунду воцаряется тишина. Затем из ближайшего дома выскакивает женщина. Она что-то кричит. В руках у нее горящая бутылка, которую она кидает в распахнутое окно своей собственной клетушки. Карл видит, что в доме на противоположной стороне улицы начинается пожар. Непонятно, зачем это люди поджигают свои собственные дома.

Но вот, среди обломков баррикады, из дыма, возникают версальцы в своих красивых, темно-синих с красным, мундирах. В глазах у них отражается пламя пожара. Карлу они кажутся куда более страшными, чем национальные гвардейцы. Вслед за ними из дыма вылетает офицер на черном коне. Он что-то кричит. У него такой же пронзительный голос, как и у той женщины, что бросила бутылку. Всадник потрясает саблей. Мать Карла делает шаг к солдатам, а затем останавливается. Поворачивается, а затем бежит в противоположном направлении. Карл бежит с ней.

Раздалось несколько выстрелов. Карл заметил, что пули ударяют в стены домов. Он тотчас же понял, что стреляют в него и его мать. От возбуждения он оскалился.

Они перебежали на другой тротуар и начали пробираться сквозь нагромождения обломков мебели — то, что осталось от баррикады, — пытаясь войти в разрушенное здание. По всему было видно, что здание разрушено не сегодня. Наверное, оно пало жертвой осады, когда пруссаки брали Париж. Мать с Карлом укрылись за полуобвалившейся стеной, пока мимо пробегали солдаты. Когда солдаты исчезли, мать села на обломок рухнувшей каменной лестницы и начала плакать. Карл гладил ее по волосам, желая разделить с ней ее горе.

— Тфой отьец не имель прафа остафлять нас, — проговорила она.

— Мужчины должны сражаться, мама, — говорит Карл. Эти самые слова сказала ему мать, когда отец вступил в гвардию. — Он сражался за Францию.

— Не за Францию, а за красных, за безумцев, которые устроили фесь этот ад!

Карл ничего не понял.

Вскоре мать задремала, сидя среди руин. Карл свернулся рядом с ней и тоже уснул.

Когда они проснулись, солнце стояло уже высоко. Дыма стало еще больше. Дымом тянуло отовсюду. Дома со всех сторон горели. Мать Карла с трудом встала. Не глядя на Карла, не говоря ему ни слова, она схватила его за руку. Сила хватки была такова, что вынуждала Карла морщиться от боли. Шаркая башмаками по камням, волоча за собой рваные грязные юбки, мать поволокла Карла на улицу. Возле дома стояла молодая девушка с мрачным лицом.

— Добрый день, — сказала она.

— Они фсе еще срашаются?

Похоже, девица еле-еле разобрала акцент матери, до того он стал сильным. Она нахмурилась.

— Они… фсе… еще… срашаются? — переспросила мать Карла, говоря как-то странно медленно.

— Да, — девица пожала плечами. — Они убивают всех. Каждого.

— А там? — мать Карла указала в сторону Сены. — Там?

— Да. И там тоже. Везде. Но там больше всего. — Девица указала куда-то в сторону Монпарнаса. — А вы что, бомбистка?

— Та нет, конешно, о майн готт! — Мадам Глогауэр гневно сверкнула глазами на девицу. — А вы?

— А мне не дали, — с сожалением сказала девица. — Нефти не хватило.

Мать Карла потащила его назад тем же путем, каким они сюда пришли. Некоторые пожары уже потухли. Похоже, они причинили зданиям мало вреда. Нефти не хватило, думал Карл.

Прижав рукав ко рту, мать Карла прокладывала путь через завалы трупов и обломки баррикад. Несколько бродивших здесь мужчин и женщин, которые, по всей видимости, искали погибших друзей или родственников, не обратили на Карла и его мать никакого внимания.

Карлу казалось, что в мире теперь куда больше мертвых, нежели живых.

Они вышли на бульвар Сен-Жермен, направляясь в сторону набережной д’Орсе. На противоположном берегу реки дюжина зданий пылала, подобно гигантским кострам. Черный дым заволакивал ясное майское небо.

— Я очень пить хочу, мама, — простонал Карл. Дым и пыль наполняли его рот. Мать не обратила на его слова никакого внимания.

Им встречались покинутые баррикады, усеянные трупами. Теперь на них хозяйничали победители и зеваки. Неподалеку виднелись группки версальцев. Солдаты стояли, опираясь на винтовки, покуривали, поглядывали на пожары и перекидывались словечком-другим с горожанами, которые торопились выказать свою ненависть к коммунарам. Карл увидел группу пленников. Руки их были связаны веревкой, и они сидели с несчастным видом кружком под охраной солдат. Стоило где-нибудь показаться коммунару, как его тут же встречала пуля или удар штыка. Красных флагов больше нигде не было видно. Где-то вдалеке гремела канонада и треск винтовочных выстрелов.

— Ну, наконец-то.

Мадам Глогауэр пошла к солдатам.

— Мы скоро фернемся в наш дом, Карл! Если только они не сошгли наш дом.

Карл заметил пустую бутылку из-под белого вина, валяющуюся в сточной канаве. Бутылку можно было бы наполнить водой из реки. Карл успел подхватить ее, несмотря на то, что мать тащила его за собой.

— Мама, мы могли бы…

Она остановилась.

— Што это у тебя? Прось сейчас ше эту грязь!

— Мы могли бы наполнить ее водой.

— Скоро мы напьемся втофоль. И поетим.

Она отняла у Карла бутылку.

— Если мы не путем сохранять респектабельность, Карл…

Она обернулась на выкрик. Группа граждан указывала на нее пальцами. Солдаты сорвались с места и бежали, тяжело бухая сапогами. Карл услышал слово «бомбистка», повторенное несколько раз. Мадам Глогауэр покачала головой и отбросила бутылку.

— Она пустая! — спокойно сказала она. Ее не слушали. Солдаты остановились и подняли винтовки. Мать Карла протянула руки к ним. — Послюшайте, это пустая путылька! — закричала она.

Карл вцепился в нее.

— Мама!

Он пытался схватить ее за руку, но мадам Глогауэр, прикладывая всю свою силу, тянула руки к солдатам.

— Они тебя не понимают, мама.

Мадам Глогауэр сделала шаг назад, затем другой, а затем повернулась и побежала. Карл побежал было за ней, но споткнулся и упал. Мать исчезла в небольшой аллейке. Мимо Карла пробежали солдаты и тоже скрылись в аллее. Вслед за солдатами пробежали горожане. Они пронзительно истерично кричали. В голосах их слышалась ненасытная жажда крови. Карл поднялся на ноги и тоже побежал. Послышалось несколько выстрелов и несколько выкриков. К тому времени, когда Карл добежал до аллеи, солдаты уже шли назад. Горожане же стояли, обступив что-то лежащее на земле. Карл протолкался вперед. Зеваки осыпали его ругательствами, дали несколько подзатыльников, затем они отвернулись.

— Эти красные свиньи используют женщин и детей, чтобы те воевали за них, — сказал какой-то мужчина. Он злобно взглянул на Карла. — Чем скорее Париж будет очищен от такого сброда, тем лучше.

Мать лежала лицом вниз в уличной грязи. На ее спине расплывалось темное влажное пятно. Карл подошел поближе и обнаружил, что это кровь.

Рана на спине матери все еще кровоточила. Никогда прежде Карлу не приходилось видеть кровь матери. Он изо всех сил попытался перевернуть ее на спину, но безуспешно — его силенок не хватало.

— Мама?

Внезапно все ее тело приподнялось в жадном сухом вдохе. Она застонала.

Дым застилал небо. Наступал вечер, и город пылал. Повсюду красные сполохи распарывали ночь. Ухали выстрелы, но людских голосов больше не было слышно. Даже редкие прохожие, которых Карл умолял помочь его раненой матери, молчали и шли мимо. Один или двое даже грубо рассмеялись. С помощью Карла мать ухитрилась перевернуться и теперь сидела, прислонясь спиной к стене. Она трудно дышала и, кажется, не узнавала Карла, неотступно уставившись, как и всегда, куда-то вдаль. Растрепанные волосы обрамляли непроницаемое узкое тревожное лицо. Карл хотел принести ей воды, но боялся оставлять ее одну. Наконец он вскочил и заступил дорогу какому-то мужчине, что шел в сторону бульвара Сен-Жермен.

— Пожалуйста, помогите моей матери, месье! — сказал он.

— Помочь ей? Ну конечно! А потом они меня тоже расстреляют. Хорошо это будет, по-твоему, а?

Мужчина запрокинул голову и зычно рассмеялся. Затем пошел своей дорогой.

— Она никому ничего не сделала плохого! — закричал Карл.

Мужчина остановился, как раз дойдя до поворота.

— А это с какой стороны посмотреть, молодой человек, — он указал на бульвар. — Вон кто тебе нужен! Эй, вы! Стойте! Тут для вас еще пассажир!

До ушей Карла донесся пронзительный скрип. Затем скрип прекратился. Мужчина, стоя у поворота, обменялся несколькими словами с кем-то невидимым. Затем мужчина исчез. Инстинктивно Карл подался назад — у него мелькнуло смутное ощущение, что его матери угрожает опасность. Из-за поворота появился какой-то мерзкий старик.

— Продыха не дают, окаянные! — пожаловался он Карлу.

Старик отодвинул Карла в сторону, кряхтя, вскинул мадам Глогауэр на плечо, повернулся и, шатаясь под ношей, пошел по улице. Карл пошел следом за ним. Неужто этот человек и в самом деле поможет матери? Может, он отвезет ее в больницу?

За поворотом стояла телега. Лошадей в упряжке не было. Всех лошадей (Карл это уже знал) съели во время осады. Вместо лошадей в оглоблях стояли несколько оборванных мужчин и женщин. Увидев, что старик возвращается, они двинулись вперед. Телега со скрипом тронулась с места. Карл увидел, что в телеге навалены друг на друга людские тела обоих полов и всех возрастов. Большинство из них были мертвы. У многих на телах зияли громадные раны или отсутствовали части лиц и тел.

— Эй, вы там! Помогите! — буркнул старик.

Один из мужчин, тот, что помоложе, выпростался из упряжи, пошел навстречу старику и помог взгромоздить мадам Глогауэр поверх кучи. Она застонала.

— Куда вы ее увозите? — спросил Карл.

На него никто не обратил внимания. Телега пронзительно скрипела. Карл шел за ней. Время от времени он слышал жалобные стоны матери.

Карл очень устал. Глаза слипались. Он едва различал окружающее. Но он шел и шел за телегой, шел на звук, слыша резкий стук башмаков, шлепанье босых ног, скрип колес, а временами крики и стоны живых пассажиров. К полуночи они достигли одного из отдаленных районов города. Телега с пронзительным скрипом въехала в какой-то сквер. Здесь было много версальских солдат, стоящих на затоптанном газоне. Посреди газона зияло темное пятно. Старик что-то сказал солдатам, а затем он вместе со своими компаньонами начал разгружать телегу. Карл пытался в темноте разглядеть, где его мать. Оборванные мужчины и женщины таскали тела в сторону темного пятна и там сбрасывали их. Теперь Карл увидел, что это была свежевыкопанная яма, в которой было множество тел. Он всматривался в темноту, уверенный, что различает среди стонов раненых голос матери. Не было ни малейшего сомнения в том, что раненых собираются похоронить вместе с мертвыми. В обступивших сквер домах оконные ставни были закрыты, огни погашены. Подошел солдат и оттащил Карла прочь от могилы.

— Проваливай, — сказал он. — Или окажешься вместе с ними.

Скоро телега снова уехала. Солдаты уселись возле могилы и раскурили трубки, громко пеняя на трупную вонь, которая становилась уже непереносимой. Из рук в руки передавалась бутылка вина.

— Я буду рад, когда все это кончится, — сказал кто-то.

Карл сидел на корточках, прислонясь к стене одного из домов, пытаясь различить голос матери среди стонов и воплей, доносящихся из ямы. Ему казалось, что он явственно слышит, как она умоляет вытащить ее оттуда.

К тому времени, когда забрезжил рассвет, голос ее затих. Со скрипом вернулась телега, груженная новыми телами. Эти тела также были сброшены в яму. Затем послышалась команда офицера. Солдаты неохотно поднялись на ноги, составили винтовки и подняли с земли лопаты. Затем они начали забрасывать тела землей.

Когда солдаты закончили свою работу, Карл поднялся, и побрел было прочь.

Солдаты побросали на землю лопаты. Видно было, что они подбодрились. Появилась еще одна бутылка вина. Один из солдат заметил Карла.

— Эй, молодой человек! Раненько поднялся.

Солдат взъерошил Карлу волосы.

— Небось, любопытство чуть свет на улицу выгнало, а?

Солдат приложился к бутыли, а затем протянул ее Карлу.

— Не хочешь глотнуть?

Он засмеялся.

Карл улыбнулся ему в ответ.

* * *

Карл учащенно дышит и извивается на кровати.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Тебе не нравится? Впрочем, тебе не обязательно это должно нравиться. Это не всем нравится.

— О, Бог мой! — говорит Карл.

Чернокожий встает. Его тело поблескивает в слабом свете, сочащемся из окна. Движения грациозны. Он отходит назад, исчезая из поля зрения Карла.

— Думаю, тебе лучше поспать. Еще достаточно времени.

— Нет…

— Ты хочешь еще?

Пауза.

— Да…


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (2)

Вы в руках тайной полиции. Вас приводят в какое-то помещение.

Вам говорят, что вы можете сохранить жизнь членам вашей семьи лишь в том случае, если согласитесь помочь.

Вы согласны помочь.

Перед вами стол, накрытый тканью. Ткань сдергивают, и Вы видите несколько предметов. А именно: детские штанишки с лямками, «смит-вессон» 45 калибра, зонт, здоровенный том «Дон Кихота» с иллюстрациями Дорэ, два одеяла, банка меда, четыре бутылочки с какими-то лекарствами, велосипедный насос, несколько пустых конвертов, пачка сигарет «Салливан», эмалированный значок (голубой) с числом 1900 (золотом), часы-браслет и японская безделушка.

Вам говорят, что вы должны всего-навсего выбрать правильный предмет, после чего Вы сами и ваша семья будут тут же освобождены.

Ни один из этих предметов Вы прежде никогда не видели. Вы говорите им об этом. Они кивают. Все в порядке. Им это известно. Выбирайте.

Вы пялитесь на предметы, пытаясь понять скрытый в них смысл.

Глава 3. Конфуз на Каффе-Гезелльшафт. Брунсвик, 1883: Злая шутка

Бисмарк очень гордился той популярностью, которую получила его излюбленная теория о мужском и женском началах европейских наций. Принципиально «мужскими расами», по мнению Бисмарка, являлись сами немцы, три скандинавских народа, голландцы, англичане, шотландцы, венгры и турки. Русских, поляков, чехов, — вообще славянские народы, — а также всех кельтов Бисмарк решительно относил к «женским расам». По его неделикатному определению, «женские расы» отличались следующим набором качеств: неимоверным многословием, непостоянством, отсутствием настойчивости. Впрочем, Бисмарк признавал за «женскими расами» и некоторые преимущества, естественно вытекающие из их расового «пола», а именно — потрясающее обаяние, умение привлечь к себе внимание «народа-избранника», а также красноречие, мягкость и напевность языка, напрочь отсутствующие у более «мужественных» наций. В своих взглядах железный канцлер был непоколебим, считая, что совершенно бесполезно ждать чего-то путного от любой из женских рас; отсюда его откровенно презрительное отношение к кельтам и славянам. По мнению Бисмарка, наибольший интерес представляют нации «среднего рода», несущие в себе черты обоих полов. В качестве примера он имел обыкновение приводить Францию и Италию. Обе эти страны, по словам Бисмарка, были совершенно «мужскими» на севере и абсолютно «женскими» на юге. В качестве доказательства Бисмарк указывал, что области северной Франции бесчисленное количество раз спасали свою страну от «южных безумств». Мужественность населения северных провинций Франции Бисмарк объяснял тем, что франкская и норманнская кровь, текущая в жилах населяющих эти провинции французов, куда менее разбавлена, нежели у жителей южных и центральных провинций. Франки же были германским племенем, а норманны, как это следует из их имени, — северяне, скандинавы, также, следовательно, имеющие тевтонское происхождение. Бисмарк заявлял, что белокурые пьемонтцы всегда представляли в Италии движущую силу нации — якобы благодаря своему происхождению от орд германцев, вторгшихся в V веке в Италию под предводительством Алариха. Бисмарк был железно убежден, что всякая национальная активность, где бы она ни проявлялась, обязана своим происхождением тевтонской крови; это утверждение, с которым я спешу согласиться.

Как создатель «Практической политики» (real politik), Бисмарк откровенно презирал не только говорунов, способных, по его мнению, «заболтать» любые факты, но и слова вообще, заявляя, что болтать о свершенном — удел глупцов. Впрочем, при этом он цинично добавлял, что слова приносят определенную пользу, чтобы «затыкать на время принципиальные дыры в политических конструкциях».

Будучи исключительно авторитарной личностью, Бисмарк совершенно не выносил малейших возражений или какой бы то ни было критики. Мне часто приходилось видеть его в рейхстаге — тогда рейхстаг помещался в очень скромном здании — в то время, когда железный канцлер подвергался нападкам, особенно со стороны социалиста Либкнехта. Бисмарк даже не пытался скрыть свой гнев, имея обыкновение с размаху хватать по столу тяжеленным пресс-папье с металлическим резаком сбоку, производившим страшный лязг. Лицо Бисмарка в эти минуты багровело от гнева.

Сам Бисмарк был отличным оратором, говорил очень ясно и всегда с напором. Он обладал счастливым талантом рождать на ходу афоризмы.

«Минувшее величие вчерашнего дня»

Лорд Фредерик Гамильтон, «Ходдер и Стаутон», 1920 год.

* * *

В номере был большой цветной телевизор.

Нигериец подходит к нему. Его пенис все еще слегка топорщится.

— Тебе хочется еще?

* * *

Карлу восемь лет. Идет 1883 год. Город Брунсвик. У Карла очень респектабельные родители. Они добры, но строги. Это очень удобно.

* * *

Карл качает головой.

— Ну ладно, тогда ты не будешь возражать, если я посмотрю новости?

* * *

Карлу восемь лет. Идет 1948 год. Мужчина в пижаме в комнате матери.

* * *

Идет 1883 год…

Карлу восемь лет. Его матери тридцать пять. Отцу Карла сорок. Они живут в большом современном доме в лучшем районе Брунсвика. У отца бизнес в центре города. Торговля хорошо идет по всей Германии, и особенно хорошо — в Брунсвике. Глогауэры принадлежат к высшему обществу города. Фрау Глогауэр входит в кофейный кружок, который собирается раз в неделю по очереди в доме одного из участников. На этой неделе дамы собрались у фрау Глогауэр. Карлу, конечно же, запрещено появляться в большой гостиной в это время. Няня Карла присматривает за ним, пока он играет в саду. Теплый летний день. Через распахнутые французские окна Карлу видны мать и ее приятельницы. Как изящно, отставив мизинец, они держат тонкие фарфоровые чашечки! При разговоре наклоняют головы друг к другу. Они не устали, а вот Карл устал.

Он качается взад-вперед на качелях. Вверх и вниз, назад и вперед, вверх и вниз, и назад. На нем парадный вельветовый костюмчик. Карлу в нем жарко и неудобно. Но Карла всегда одевают в этот костюмчик, когда наступает очередь его матери устраивать у себя каффе-гезелльшафт[1], хотя Карлу запрещено находиться в гостиной. Обычно его зовут подойти поздороваться перед самым уходом маминых приятельниц. Вот и в этот раз Карл ждет, когда его позовут. Мамины приятельницы будут задавать ему те же самые вопросы, которые задают каждый раз, а затем будут наперебой расхваливать, говорить матери, как хорошо выглядит ее сын, какой он большой, какой здоровый. Потом Карлу дадут какую-нибудь безделушку. Карл всегда думает об этой безделушке, когда мамины подруги собираются на каффе-гезелльшафт.

— Карл! Надень шляпу! — говорит ему мисс Хеншоу.

Мисс Хеншоу англичанка. На свое несчастье она умудрилась выучить немецкий язык в деревне. В той деревне все говорили на нижненемецком. В результате мисс Хеншоу изъясняется, как деревенщина. Родители Карла и их друзья говорят на более сложном верхненемецком. Нижненемецкий звучит почти как английский. Карл не понимает, зачем мисс Хеншоу понесло учить именно нижненемецкий.

— Шляпу, Карл, надень шляпу! Тебе напечет голову.

В нелепой полосатой блузке, глупейшей серой юбке и белой полотняной панамке мисс Хеншоу выглядит просто ужасно. Какой старой и оборванной нескладехой выглядит она по сравнению с муттер. В своем корсете с декольте, со своими шелковыми лентами, пуговицами, ожерельями и кружевами муттер плывет с величием шестимачтового клипера. Мисс Хеншоу, при всей ее претенциозности, — всего лишь служанка. Это сразу становится видно, стоит лишь сравнить ее с матерью.

Дрожащей рукой мисс Хеншоу протягивает Карлу маленькую соломенную шляпу. Карл не обращает на мисс Хеншоу внимания, продолжая раскачиваться.

— Карл, вы получите солнечный удар. Ваша мать очень рассердится на меня за это.

Карл только пожимает плечами и продолжает раскачиваться, вытянув вперед ноги, забавляясь беспомощностью мисс Хеншоу.

— Карл! Карл!

Голос мисс Хеншоу почти перешел в крик.

Карл улыбнулся. Он увидел, что мамины дамы смотрят на него через открытое окно. Карл помахал руками матери. Дамы заулыбались и вернулись к своим сплетням.

Карл знает, что в гостиной сейчас перемывают кости всем и каждому в Брунсвике. Он это знает, потому что однажды залег возле окна в кустах и подслушивал, пока не был пойман мисс Хеншоу. Многое из речей маминых подруг Карл не понял. Но, по крайней мере, узнал одну полезную вещь: что отец Фрица Вьювига появился на свет потому, что его надуло ветром из форточки. Карл не очень понял, что это означает, однако фраза оказалась могучим оружием. Когда Фриц Вьювиг, по своему обыкновению, закричал Карлу: «Еврейская свинья!», то ответный вопль «Эй ты, ветром надут!» заставил Фрица тут же заткнуться.

Так что из сплетен можно извлечь пользу.

— Карл! Карл!

— О, подите прочь, фройляйн Хеншоу! Я не имею надобности в моей шляпе в настоящее время!

Карл захихикал от собственной находчивости. Стоит заговорить с мисс Хеншоу так, как это делает отец, и у нее сразу появляется растерянное выражение на лице.

В окне появилась мать Карла.

— Карл, дорогой, здесь кое-кто хочет встретиться с тобой. Мы можем отвлечь Карла на минуточку, мисс Хеншоу?

— Конечно, фрау Глогауэр. — Мисс Хеншоу метнула на Карла взгляд, полный мрачного торжества.

Карл замедлил качели и спрыгнул. Мисс Хеншоу взяла его за руку, и они пошли по выложенной плитками дорожке к окнам. Мать Карла сердечно улыбнулась и покивала головой.

— Карл, здесь фрау Шпильберг. Она хотела бы поговорить с тобой.

По тону ее голоса Карл понял, что фрау Шпильберг, должно быть, какая-то важная пташка, а не просто одна из маминых подруг. За спиной матери возвышалась какая-то статная женщина, разодетая в пурпурный и белый шелк. Женщина дружески улыбнулась Карлу. Карл отвесил два очень глубоких поклона.

— Добрый день, фрау Шпильберг.

— Добрый день, Карл, — ответила фрау Шпильберг.

— Фрау Шпильберг только что из Берлина, Карл, — сказала мать. — Она встречалась с самим великим канцлером Бисмарком!

Карл снова поклонился.

Дамы засмеялись. Фрау Шпильберг сказала с обаятельной, почти кокетливой скромностью:

— Я должна особо отметить тот факт, что не нахожусь с принцем Бисмарком в близких отношениях!

И она залилась визгливым смехом.

Карл знал, что все мамины подружки переймут этот смех после того, как фрау Шпильберг уедет назад в свой Берлин.

— Я бы хотел поехать в Берлин, — заявил Карл.

— Это очень красивый город, — с сожалением сказала фрау Шпильберг. — Но ваш Брунсвик тоже очень миленький.

Карл не знал, что ответить. Он нахмурился, а потом его осенило.

— Фрау Шпильберг… — он еще раз поклонился. — А вы встречались с сыном канцлера Бисмарка?

— Я встречалась с обоими. Ты кого имеешь в виду — Герберта или Вильяма, или… — фрау Шпильберг скромно оглядела своих компаньонок. — Он любит, когда его называют Вилли.

— Вилли, — сказал Карл.

— Я присутствовала на приеме вместе с ним. Он угостил меня десертом. Два восхитительных мороженых розовых шарика, да.

— Так вы… отведали их, фрау Шпильберг?

И снова пронзительный визгливый смех.

— А почему ты спрашиваешь?

— Понимаете, фрау Шпильберг, отец с ним однажды встречался. Кажется, когда ездил по делам в Берлин.

— Так твой отец и я — значит, мы заочно знакомы? Это замечательно, Карл! — Фрау Шпильберг повернулась к матери Карла. — Прекрасный мальчик, фрау…

— И отец жал ему руку, — продолжал Карл.

— В самом деле? Ну…

— И отец сказал, что Вилли был так насосавшись пивом, что у него даже руки были пухлые и влажные. А еще отец сказал, что Вильям не протянет долго, если будет так пить. Сам наш отец тоже не промах опрокинуть несколько кружек пива или выдуть два-три стакана пунша. Но он клянется и божится, что ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так хлебал, как Вилли. Он как, Вилли Бисмарк, — уже умер? А, фрау Шпильберг?

Мать слушала Карла с раскрытым от ужаса ртом. Фрау Шпильберг подняла брови. Остальные дамы начали переглядываться. Мисс Хеншоу взяла Карла за руку и потащила было от окна, одновременно принося извинения матери.

Карл отвесил еще один поклон.

— Для меня была великая честь познакомиться с вами, фрау Шпильберг, — он пытался имитировать голос отца. — Но я боюсь, что несколько смутил вас, так что позвольте мне теперь откланяться.

Мисс Хеншоу тащила теперь Карла изо всех сил.

— Я надеюсь, что мы снова встретимся до вашего отъезда в Берлин, фрау Шпильберг.

— Думаю, мне пора, — ледяным тоном произнесла фрау Шпильберг матери Карла.

Мать высунулась из окна и прошипела:

— Ты несносный ребенок. Ты будешь за это наказан! Твой отец накажет тебя.

— Но мама…

— А покамест, мисс Хеншоу, — приглушенным голосом прошипела фрау Глогауэр, — я даю вам разрешение бить этого мерзкого мальчишку.

Карл поежился, заметив злорадный огонек в бледных серых глазах мисс Хеншоу.

— Очень хорошо, мадам.

И пока мисс Хеншоу тащила Карла прочь, он слышал, как она глубоко дышит от предвкушаемого удовольствия.

Не теряя времени, Карл начал строить планы мести.

* * *

— Тебе это будет нравиться куда больше, когда ты привыкнешь. Тут все дело в образе твоего мышления.

Карл тяжело вздохнул.

— Может быть.

— Это дело времени.

— Я верю тебе.

— Ты можешь уйти в любой момент.

Они потягивали холодное сухое шампанское, которое чернокожий заказал в номер. Снаружи на улице слышались шаги. Люди шли в театры.

— В конце концов, — сказал чернокожий, — в каждом из нас сокрыта уйма различных людей. Как бы разные аспекты личности. Ты не должен ощущать, будто что-то утратил. Наоборот, ты нечто приобрел. Твой нынешний личностный аспект заменяется другим.

— Ох, я чувствую себя ужасно.

— Это скоро пройдет. Вот увидишь, тебе понравится. Твой момент скоро придет.

Карл улыбается. Все-таки у чернокожего есть проблемы с английским.

— Ну, вот видишь, уже улыбаешься.

Чернокожий протягивает руку и касается предплечья Карла.

— Какая у тебя нежная кожа. О чем ты думаешь?

— Вспоминаю, как обнаружил военного летчика в постели с моей матерью. Помню, как мать объясняла это отцу. Мой отец был терпеливым человеком.

— Твой отец еще жив?

— Не знаю.

— Тебе надо еще многому научиться.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (3)

Вы возвращаетесь со своей возлюбленной из театра. Приятный вечер. Вы находитесь в центре города и хотите взять такси. Решаете пойти к железнодорожному вокзалу и поймать такси там. Чтобы подойти к вокзалу, надо пройти через пешеходный мостик над железнодорожными путями. Вы подходите к мостику и начинаете подниматься по ступенькам. Вдруг вы видите старика, который, цепляясь за перила, тоже пытается подняться наверх. Совершенно ясно, что старик до невозможности пьян. В другое время вы, конечно же, помогли бы ему перейти пешеходный мостик. Но в этом случае возникает проблема: брюки старика спустились до щиколоток, обнажая грязные ноги. Поэтому ему сложно передвигаться. Из-за пазухи старика торчат несколько кусков газеты, измазанных калом, так что помощь старику обещает быть довольно неприятной задачей, если не сказать хуже. А вам не хочется портить такой хороший вечер. Через секунду или две вы минуете старика и продолжите свой путь.

Глава 4. Вечеринка в Кейптауне. 1892: Бабочки

«А пока давайте не будем забывать, что если правосудием и были допущены ошибки, в результате которых погибли невинные люди, то ошибки эти допущены людьми, в чьем ревностном патриотизме никто никогда не сомневался. И снова мы вынуждены повторить, что основной урок, преподанный этой войной не только нам одним, но также и всему миру, — это единство Империи. Демонстрация этого великого факта сама по себе оправдывает любые жертвы».

«С флагом на Преторию».

Х. У. Уилсон, «Хармсуорс Бразерс», 1900 год.

Карл выныривает на поверхность. Капли стекают с его тела. В изумлении он смотрит на свое отражение в стенном зеркале.

— Зачем ты заставил меня сделать это?

— Я думал, тебе понравится. Ты ведь сам столько говорил о том, как тебе нравится мое тело.

— Я имел в виду твое сложение.

— О! Ясно.

— Я будто из иностранного шоу. Эл Джолсон…

— Да уж, пожалуй. А за кого ты хотел сойти? За евразийца? — чернокожий начинает смеяться.

Карл тоже смеется.

Они падают в объятия друг друга.

— Погоди, это скоро высохнет, — говорит чернокожий.

* * *

Карлу девять лет. Идет 1892 год. Карл сейчас занят работой.

* * *

— Знаешь, ты мне такой больше нравишься, — говорит чернокожий. Он кладет ладони на влажную ляжку Карла. — Этот цвет идет тебе…

Карл хихикает.

— Ну вот, видишь, все не так уж и страшно.

* * *

Карлу девять лет. Его мать не знает своего возраста. Карл не знает, кто его отец. Он служит в доме с огромным садом. В белом доме. Карл — punkah-wallah, мальчик, который покачивает громадное опахало над белыми господами, пока те вкушают пищу. В остальное время он помогает повару на кухне. В свободные часы Карл бегает с сачком. Бабочки — его страсть. У него обширная коллекция в комнате, которую он делит с двумя другими маленькими house-boys — мальчиками-прислужниками. Товарищи смертельно завидуют Карлу.

Стоило бабочке, которой еще не было в коллекции, попасться ему на глаза, как он забывал обо всем, пока не излавливал ее. О хобби Карла знали все, поэтому в доме ему дали прозвище Бабочка. Мастер и мистрисс тоже называли его так. Это был хороший дом. Белые, которые жили здесь, были добрыми. Они терпели его страсть. Да и то сказать — не каждый в Кейптауне возьмет к себе в дом цветного. Большинство отдавало предпочтение чистопородным туземцам, считая их надежнее полукровок. Мастер подарил ему настоящую банку-морилку и старую, обитую бархатом правилку, на которой расправляют и засушивают бабочек. Карл был на седьмом небе от счастья.

При встрече мастер обязательно говорил: «Ну, и как сегодня дела у нашего юного энтомолога?». А Карл в ответ сверкал ослепительной улыбкой. Карл мог быть уверен, что со временем станет в этом доме камердинером — самым первым цветным камердинером в районе.

В тот вечер стояла страшная жара. Мастер и мистрисс устроили вечеринку. В доме было много гостей. Карл сидел за ширмой и дергал бечевку, которая приводила в действие опахало. Карл прекрасно знал свою работу. Опахало, управляемое им, раскачивалось с равномерностью маятника.

Когда правая рука уставала, Карл использовал левую. Немела левая рука — он привязывал бечевку к большому пальцу правой ноги. Начинала болеть правая нога — переходил на левую. Тем временем правая рука успевала отдохнуть, и все можно было начинать сначала. Работая, Карл грезил в полудреме о любимых своих бабочках, точнее, о разновидностях, которыми ему еще предстояло пополнить свою коллекцию. Особенно Карл мечтал об одной из них: большая, очень большая бабочка с сине-желтыми крыльями, тельце которой покрыто прихотливым зигзагообразным узором. Карл не знал, как она называется. Карл знал очень мало названий, потому что некому было его научить. Сам же он читать не умел.

Из-за ширмы донесся взрыв смеха. Низкий голос сказал:

— Ничего, помяните мое слово, скоро бурам будет преподан хороший урок. Эти проклятые фермеры никак не научатся относиться к британским подданным с подобающим уважением. Мы сделали их страну богатой, а они теперь смотрят на нас, как на черномазых!

Другой голос что-то пробормотал в ответ, а затем заговорил тот же бас:

— Если они во что бы то ни стало хотят сохранить этот образ жизни, почему бы им не свалить куда-нибудь подальше? Их никто не держит.

Карл потерял интерес к разговору. Речи белых господ были ему совершенно непонятны. Кроме того, Карла больше интересовали бабочки. Он привязал бечевку к левой ноге.

Когда все гости разошлись, появился камердинер и сказал Карлу, что тот может идти ужинать. На негнущихся ногах Карл обошел ширму и заковылял к двери. Вечеринка была ужасно длинной.

На кухне повар наложил ему большую миску вкусных, сочных объедков и сказал:

— Поторопись, юноша. У меня был сегодня тяжелый день. Я хочу спать.

Карл ел, запивая все пивом (повар нацедил ему от щедрот своих полстакана). Карлу редко доводилось пробовать пиво. Повар понимал, что он сегодня тоже изрядно потрудился. Выходя из кухни, повар взъерошил Карлу волосы:

— Бедный парнишка. Как твои бабочки?

— Очень хорошо. Благодарю вас, господин повар, — Карл всегда отличался вежливостью.

— Ты должен мне их как-нибудь показать.

— Я покажу их завтра, если вам будет угодно.

Повар кивнул.

— Ну ладно, там как-нибудь… Спокойной ночи, Бабочка.

— Спокойной ночи, господин повар.

По приставной лестнице Карл влез на чердак в отведенную ему каморку. Двое других мальчиков уже спали. Тихо, стараясь не шуметь, он зажег лампу и вытащил ящик с бабочками. Скоро ему понадобится еще один ящик.

Нежно улыбаясь, он осторожно притрагивался кончиком мизинца к их нежным крылышкам.

Больше часа он любовался своими бабочками, а затем нырнул в постель и накрылся с головой одеялом. Он лежал и думал о сине-желтой бабочке, которую попробует завтра поймать.

Снаружи раздался какой-то звук. Карл не обратил на него внимания. Звук был обычным — потрескиванье половиц под чьими-то ногами. Кто-то крался по коридору. Может, одна из горничных направлялась на свидание со своим поклонником, или же сам поклонник отважно и дерзко проник в дом. Карл перевернулся на бок и попытался уснуть.

Дверь отворилась.

Карл повернулся на спину и начал вглядываться в темноту. Во мраке белела, тяжело сопя, какая-то неясная фигура. Карл пригляделся: мужчина в пижаме и халате. Помедлив, он начал красться к карловой кровати.

— Попалась, моя маленькая красотка! — прошептал мужчина.

Карл узнал голос: он еще недавно разглагольствовал о бурах.

— Что вы хотите, сэр? — Карл сел в кровати.

— Э-э… Проклятье! А ты кто, черт тебя раздери?

Punkah-boy, сэр.

— А я принял тебя за ту маленькую пухлую служанку. Вот черт!

Раздался треск, и мужчина, зарычав от боли, начал скакать по комнате.

— Черт меня раздери, я сыт этим по горло!

Теперь проснулись и двое других мальчиков. Они в ужасе смотрели на приплясывающую фигуру. Наверно, думали, что это привидение.

Белый человек наконец выбрался из комнаты, оставив ведущую на чердак крышку люка болтаться на петлях. Карл слышал, как белый, бормоча ругательства, спускается по приставной лестнице.

Карл поднялся и зажег лампу.

И тут он увидел свой ящичек с бабочками. Ящичек лежал там, где он оставил его, — возле кровати. Белый человек наступил на него и раздавил стекло. Все бабочки, ясное дело, тоже были раздавлены…

* * *

— Это когда-нибудь отмоется? — спросил Карл.

— Ты хочешь это смыть? Неужели ты не чувствуешь себя свободнее?

— Свободнее?..


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (4)

Вы спасаетесь от врага. Ползете вдоль конька черепичной крыши. Высота — несколько этажей. Идет дождь. Вы соскальзываете и повисаете, цепляясь руками за конек. Вы пытаетесь снова забраться наверх, но ноги скользят по мокрой черепице. Внизу видна водосточная труба. Рискнете ли вы отпустить конек, пока в руках осталось хоть немного сил, и соскользнуть по крыше вниз в надежде, что удастся схватиться за водосточную трубу, спуститься по ней на землю и таким образом бежать — или же будете продолжать цепляться за конек крыши? Есть вероятность, что водосточная труба не выдержит вашей тяжести, когда вы повиснете на ней. Кроме того, враги могли обнаружить, где вы, и, возможно, уже сейчас ползут по коньку крыши к вам.

Глава 5. Свобода в Гаване. 1898 год: Крючья

«Когда будешь готов, Гридли, можешь поджигать».

Коммодор Дьюи, 1 мая 1898 года.

— Ну вот, видишь, уже просохло. — Чернокожий чертит ногтем сверху вниз по груди Карла. — А ты, Карл, верующий?

— Не совсем.

— В инкарнации веришь? Ну, в то, что вы, небось, называете перевоплощением, я имею в виду.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Ноготь чертит линию через живот Карла. Карл судорожно втягивает воздух.

Лицо чернокожего внезапно вспыхивает белозубой улыбкой.

— Эй, да ты это серьезно? Это как понимать? Умышленное неведение? Знал бы ты, как много людей сегодня страдают от этого недуга!

— Оставь меня одного.

— Одного?

* * *

Карлу десять лет. Он сын мелкого производителя сигар в Гаване, на Кубе. У деда Карла была сигарная фабрика, а потом она перешла к отцу Карла. Со временем эту фабрику унаследует Карл.

* * *

— Да, одного… О Боже!..

…Голос чернокожего становится нежным и воркующим.

— Что это за базар?

Карл удивленно смотрит на него. Он впервые слышит, как чернокожий непринужденно употребляет сленг. Меняется чернокожий, меняется.

Карл вздрагивает.

— Ты… ты… ты мне холодно делаешь…

— Тогда нам лучше нырнуть в постельку, старина.

— Ты совратил меня!

— Совратил? Ты из-за этого на меня наезжаешь? Картина маслом: «Совращение Невинности»!

Чернокожий запрокидывает свою красиво вылепленную голову и весело хохочет.

* * *

Карлу десять лет…

* * *

Чернокожий наклоняется над Карлом и яростно впивается в его губы.

* * *

Карлу десять лет. Его мать умерла. Отцу пятьдесят. Брату Вилли — девятнадцать. По последним слухам, брат вместе с инсургентами воюет против испанцев.

Отец Карла не одобрил решения Вилли и отрекся от сына. Именно поэтому Карл должен унаследовать сигарную фабрику. В один прекрасный день Карл станет хозяином судеб почти сотни женщин и детей, работающих на фабрике, которые с утра до вечера скручивают отличные сигары, столь ценящиеся во всем мире.

Правда, сейчас, когда американские корабли заблокировали порт, нельзя сказать, чтобы бизнес шел хорошо.

— Но война практически закончена, — говорит сеньор Глогауэр, — и вскоре все вернется на круги своя.

Было воскресенье. Над Гаваной разносился перезвон колоколов. Больших и маленьких. Во всем мире, казалось, царил сплошной колокольный звон. Выйдя из церкви, сеньор Глогауэр вместе с сыном шел вниз по Прадо, направляясь к центральному парку. С тех пор, как началась война, количество бродяг, казалось, увеличилось в четыре или пять раз. Сеньор Глогауэр любил ходить пешком. Вот и сейчас с брезгливым выражением на лице он вел своего сына через толпы оборванных попрошаек, прокладывая себе дорогу тростью. Время от времени какой-нибудь особенно отвратительный и настырный нищий получал ощутимый тычок тростью пониже живота. При этом сеньор Глогауэр улыбался и чуть-чуть поправлял свою роскошную белую шляпу. Костюм на нем тоже был белый. На Карле — матросский костюмчик кофейного цвета. Костюмчик был тесный, Карл шел и обливался потом. Отец Карла придавал особое значение этим воскресным пешим прогулкам. Он заявлял, что Карл должен узнать народ, среди которого живет, и не бояться его. Карлу необходимо уяснить, что все они жалкие, ленивые, трусливые ублюдки, поэтому не следует их опасаться, даже когда имеешь дело с целой стаей — как, например, сейчас.

Этим утром на Прадо была выстроена для смотра бригада волонтеров. Мундиры не по размеру сидели на них кое-как; далеко не у всех были винтовки. Однако маленький испанский лейтенант расхаживал взад-вперед вдоль шеренги с такой гордостью, будто он был Наполеоном, проводящим смотр Великой Армии. Разместившийся позади шеренги волонтеров военный оркестр наигрывал воодушевляющие марши и патриотические песни. Колокола, вопли попрошаек и оркестр создавали такую какофонию, что Карл чувствовал: еще немного — и его уши не выдержат. Звуки эхом отражались от стен изысканных отелей и официальных зданий по обеим сторонам авениды, от зеркальных черных окон магазинов с золотыми и серебряными надписями, выполненными в причудливой манере. Какофонию звуков дополняла какофония запахов. «Ароматы» близлежащих помоек; вонь, исходящая от нищих; резкие амбре пота и ваксы — от изнывающих под лучами солнца солдат… И забивающие все остальные запахи кофе, карамели и пищи из ближайших ресторанов.

Карл был рад, когда они достигли кафе «Инглатерра» на западной стороне центрального парка. Модное кафе, где было принято назначать встречи. Как всегда, здесь собрались посетители всех племен и народов, профессий и видов торговли. Сюда приходили испанские офицеры, бизнесмены и юристы, священники. Были здесь и дамы, разодетые в платья, яркостью расцветок соперничающие с оперением птиц из джунглей (кстати, большая часть платьев состояла из перьев, позаимствованных у этих самых птиц). Здесь были торговцы из всех европейских стран; были здесь английские плантаторы и даже несколько американских журналистов или табачных оптовиков — не разберешь. Люди сидели за столами, стояли в проходах, пили пиво, пунш, виски. Говорили, смеялись, ссорились. Народ толпился и внизу, в основном зале, и в баре наверху. Кто-то поздно завтракал, кто-то рано обедал, кто-то попросту пил кофе.

Сеньор Глогауэр и Карл вошли в кафе навстречу гомону голосов. Сеньор Глогауэр важно шел, кивая знакомым, улыбаясь друзьям. Наконец, он нашел место для себя.

— Думаю, тебе лучше постоять, Карл, пока не освободится второй стул, — сказал он. — Как всегда, лимонад?

— Спасибо, папа.

Карл мечтал об одном: поскорее оказаться дома и засесть с книжкой в прохладном полумраке детской.

Сеньор Глогауэр изучал меню.

— Ну и цены! — воскликнул он. — Клянусь, с прошлой недели они выросли вдвое!

Человек, сидящий напротив, хорошо говорил по-испански, но явно был англичанином или американцем. Он улыбнулся сеньору Глогауэру.

— У вас в народе верно говорят. Вас держат в блокаде не военные корабли, а ваши же торгаши.

Сеньор Глогауэр сложил губы в осторожную улыбку.

— Наш собственный народ разоряет нас, сеньор. Вы совершенно правы. Торговцы высасывают из нас все жизненные соки. Сейчас они все валят на американцев, но я знаю, что это все их рук дело. Они еще заранее забили все склады продовольствием, чтобы во время блокады нажить себе состояние. Вы посетили нас в трудное время, сеньор.

— Да, я понимаю, — сухо сказал незнакомец. — Когда американцы придут сюда, все будет лучше, ведь так?

Сеньор Глогауэр пожал плечами.

— Нет, если прав Ла Луча. Я читал вчера в газетах о тех зверствах, которые американские бандиты учинили в Сантьяго. Они не просыхали от пьянства. Они воровали. Убивали честных граждан, стреляя в них просто так, для забавы. И это, скажу я вам, не самое худшее, — сеньор Глогауэр многозначительно посмотрел на Карла.

Подошел официант. Сеньор Глогауэр заказал кофе для себя и лимонад для Карла. Карл стоял и думал, едят ли американцы детей.

— Уверен, что газетчики преувеличивают, — сказал незнакомец. — Подумаешь, несколько отдельных случаев.

— Возможно. — Сеньор Глогауэр сложил руки на набалдашнике трости. — Но я боюсь, что если они придут сюда, я… или мой сын, мы можем оказаться одним из этих «отдельных случаев». Думаю, если американские бандиты войдут в Гавану, нас точно убьют.

Незнакомец рассмеялся.

— Я понимаю вас, сеньор. — Он повернулся в своем кресле и поглядел через окно в Парк. — Но рано или поздно Куба станет хозяйкой своей собственной судьбы.

— Возможно, — сеньор Глогауэр смотрел, как официант ставит перед ним кофе.

— Вы не сочувствуете инсургентам?

— Нет. А с чего бы мне им сочувствовать? Они свели на нет мой бизнес.

— Как я понимаю вас, сеньор! Ну ладно, мне пора.

Он встал. Карл про себя отметил, что человек этот выглядит больным и усталым. Незнакомец надел свою слегка потрепанную шляпу.

— Было приятно поговорить с вами, сеньор. Желаю удачи!

— И вам тоже удачи, сеньор!

Сеньор Глогауэр кивнул на пустое кресло. Карл с наслаждением уселся. Лимонад был теплый. У него вкус мошек, подумал Карл. Он посмотрел вверх, на лопасти огромных электрических вентиляторов, вращающиеся под потолком. Вентиляторы установили лишь в прошлом году, но на лопастях уже виднелись пятна ржавчины.

Немного позже, когда они вышли из кафе и не спеша шли через парк туда, где сеньора Глогауэра ожидал экипаж, перед ними вдруг появился испанский офицер. Он вытянулся и отдал честь. С офицером были четверо усталых солдат.

— Сеньор Глогауэр? — испанец слегка поклонился и щелкнул каблуками.

— Да, — сеньор Глогауэр нахмурился. — В чем дело, капитан?

— Мы хотели бы, чтобы вы прошли с нами, если вам угодно.

— Куда? И зачем?

— Речь идет о государственной безопасности. Я объясню. Вы ведь отец Вильгельма Глогауэра, не так ли?

— Я отрекся от своего сына, — угрюмо сказал отец Карла Глогауэра. — Я не поддерживаю его взглядов.

— Вам известны его взгляды?

— Смутно. Насколько я понимаю, он за отделение от Испании.

— С прискорбием вынужден вам сообщить, что он гораздо более активный участник движения инсургентов, чем это вам представляется, сеньор. — Капитан посмотрел на Карла, будто ища у него поддержки. — Если вы соблаговолите сейчас проследовать с нами, мы бы смогли быстро уладить это дело.

— Пойти с вами? А вы не могли бы задать мне свои вопросы прямо здесь?

— Нет. Как мы поступим с мальчиком?

— Мальчик пойдет с отцом.

На мгновение Карл подумал, что решение отца продиктовано страхом, что отец нуждается в его, Карла, моральной поддержке. Но, конечно же, это было глупо. Ведь отец такой гордый, такой уверенный в себе сеньор.

Они вышли из центрального парка и пошли по улице Обиспо. Четверо солдат шагали следом. Наконец офицер остановился возле ворот, у которых стояла охрана. Пройдя через ворота, они очутились на обширном дворе. Здесь капитан отпустил солдат и знаком пригласил сеньора Глогауэра идти за ним. Медленно, с достоинством сеньор Глогауэр поднялся по ступенькам и вошел в вестибюль. В одной руке он держал дорогую массивную трость, в другой была зажата ручонка Карла.

— Теперь сюда, сеньор.

Капитан указал на темный коридор с множеством дверей по обеим сторонам. Они пошли по коридору.

— Теперь, пожалуйста, вниз, по этой лестнице, сеньор.

Винтовая лестница вела в цокольный этаж здания. Тускло светили масляные лампы.

И снова лестничный пролет.

— Вниз, пожалуйста.

Пахло здесь еще хуже, чем на Прадо. Сеньор Глогауэр вытащил чистый белый льняной платочек и брезгливо прижал к губам.

— Где мы, сеньор капитан?

— В подвалах, сеньор Глогауэр. Здесь мы допрашиваем заключенных и так далее.

— Вы меня не?.. Я не?..

— Разумеется, нет. Вы частное лицо. Мы только просим вас о помощи, уверяю вас. Никто не сомневается в вашей лояльности.

Они входят в одну из камер. Стол посередине. На столе — мерцающая масляная лампа. Тени лениво ползают по стенам. В камере царит тяжелый запах плесени, пота и мочи. Одна из теней в углу застонала. Сеньор Глогауэр замер и уставился на нее.

— Матерь Божия!

— Боюсь, это ваш сын, сеньор. Вы сами можете убедиться. Был схвачен всего лишь в двадцати милях от города. Заявляет, что он мелкий плантатор с той стороны острова. Но мы обнаружили его имя в бумажнике. А кое-кто случайно знал про вас. Ваши сигары, знаете ли. Они просто превосходны… Мы сложили два и два, а затем вы — мы вам очень признательны! — подтвердили, что ваш сын инсургент. Но нам хотелось быть уверенными, что это именно ваш сын, а не кто-то другой, завладевший его документами. И опять мы вынуждены выразить вам нашу благодарность.

— Карл. Прочь отсюда! — говорит сеньор Глогауэр, вспомнив о другом своем сыне. Голос сеньора Глогауэра дрожит. — Сейчас же!

— Там у двери стоит сержант, — говорит офицер. — Возможно, он даст вам что-нибудь выпить.

Но Карл уже успел увидеть грязные стальные мясницкие крючья, на которые были нанизаны запястья Вилли. Заметил синюю, с желтизной, воспаленную плоть вокруг ран, запекшуюся кровь. Он, Карл, успел увидеть искаженное страдальческой гримасой разбитое лицо Вилли, его покрытое рубцами тело, его обезумевшие, как у загнанного животного, глаза.

С удивительным внутренним спокойствием Карл принял решение. Он выглянул в коридор. Коридор был пуст.

Когда его отец, наконец, вышел из камеры — вытирая пот, прося извинить его, оправдываясь, взывая к Богу и проклиная сына (и все это одновременно), — Карл уже исчез. Он размеренно шагал и шагал в сторону пригородов. Он собирался найти инсургентов, которые еще свободны.

Карл намеревался предложить им свои услуги.

* * *

— А почему ты не любишь американцев?

— Мне не нравится, что некоторые из них думают, будто мир принадлежит им.

— Но разве твой народ в течение столетий думал иначе? А сейчас разве он думает иначе?

— Это другое.

— А зачем ты собираешь игрушечных солдатиков?

— Просто собираю. Я так отдыхаю. Хобби.

— Ты их собираешь, потому что не можешь столь же легко и непринужденно управлять живыми людьми?

— Считай, как тебе нравится. — Карл поворачивается на живот и тут же сожалеет об этом. Но он продолжает лежать, как лежит.

Он чувствует прикосновение к спине. Он ждал этого прикосновения.

— Теперь ты более уверен в себе, а, Карл?

Карл утыкается лицом в подушку. Он не может говорить.

Сверху на Карла наваливается тело чернокожего. На мгновение Карл улыбается. Не это ли имеется в виду под Бременем Белого Человека?

— Ш-ш-ш-ш… — говорит чернокожий.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (5)

У вас трое детей.

Одному восемь лет. Девочка. Другому — шесть лет. Девочка. Третьему всего несколько месяцев. Мальчик.

Вам говорят, что вы можете спасти от смерти любых двоих своих детей, но не всех троих. Вам дается пять минут на размышление.

Которым из детей вы пожертвуете?

Глава 6. Лондонская потогонка. 1905: Послание

«На первый взгляд кажется, что значение слова „потение“ в приложении к работе достаточно очевидно. Однако когда „Потогонная Система“ рассматривалась Комитетом Палаты Лордов, значение слова вдруг стало совершенно неоднозначным. Всем известно, что потогонщиком первоначально назывался человек, который заставлял других работать в течение многих часов. О школьнике, который денно и нощно сидит перед экзаменами за учебниками, тоже можно сказать, что он „потеет“. В лексику профсоюзных деятелей глагол „потеть“ и все производные от него и перешли изначально из школьного сленга.

Но в последующие годы словосочетание „потогонная система“ постепенно приобрело новое значение: неблагоприятное сочетание долгого рабочего дня и низкой оплаты. „Логово потогонщика“ — это производственное помещение, часто являющееся одновременно и жилым, в котором в самых что ни на есть нездоровых условиях мужчины и женщины заняты тяжелым низкоквалифицированным трудом. Работают они от шестнадцати до восемнадцати часов в день за гроши, которых едва-едва хватает, чтобы удержать душу в теле.

Что касается Лондона, то наибольшее распространение потогонная система получила в Ист-Энде. Однако она цветет махровым цветом также и в западной части города, особенно в Сохо, где в последнее время начали даже складываться своего рода „профсоюзы потеющих“. Давайте для начала посетим Ист-Энд, ибо здесь можно увидеть людей — нет, ныне о них можно говорить как о классе — по мнению большинства, изначально приверженных к злу. Люди эти — бесправные иностранные евреи, а Ист-Энд — то место, где их нога в первый раз ступает на свободную землю Англии».

«Лондон живущий».

Джордж Р. Смит, «Кессел и Ко Лтд», 1902 год.

Карл поворачивается на бок. ТАМ болит. Карл хнычет.

— Разве я обещал, что ты получишь удовольствие? — осведомляется высокий чернокожий, вытирая руки полотенцем, а затем потягиваясь и зевая.

— Нет, — голос Карла глухой и слабый.

— Ты можешь уйти, когда пожелаешь.

— Что, это так всегда будет?

— Ты привыкнешь. В конце концов, миллионы других…

— А ты что, был с ними всеми знаком?

Чернокожий отдергивает шторы. За окном тишина и кромешная тьма.

— Ну ладно. Теперь главный вопрос, — говорит чернокожий. — Истина в том, Карл, что все эти новые ощущения тебя заинтриговали. Ты говоришь им: «Добро пожаловать!» Так к чему лицемерие?

— Я не лицемер.

Чернокожий ухмыляется и грозит пальцем.

— Не вали все на меня, человече. Свобода поведения не в этом.

— Я никогда не стремился к свободе поведения.

— Со мной ты был очень даже свободен, — чернокожий закатывает глаза в комической гримасе. Карлу уже приходилось видеть эту гримасу. Он снова начинает дрожать. Карл смотрит на свои собственные коричневые руки и пытается заставить свой рассудок найти объяснение происходящему.

* * *

Карлу одиннадцать лет. Маленькая грязная комнатушка. Доносится множество негромких звуков.

* * *

Чернокожий стоит сбоку от окна.

— Иди сюда, Карл, — говорит он.

Машинально Карл вылезает из постели и идет по полу. Карлу вспомнилась мать и жестянка с краской, которой мать запустила в него. Мать промахнулась и перепачкала обои. «Ты меня не любишь?», — сказал ей тогда Карл. «А с какой стати мне тебя любить?» — последовал ответ. Карлу было лет четырнадцать. Он помнит, что, задав свой вопрос тогда, он тотчас же испытал стыд.

* * *

Карлу одиннадцать лет. Отовсюду доносятся тихие повторяющиеся звуки. Звуков много.

* * *

Карл шаг за шагом приближается к чернокожему.

— Достаточно, Карл, — говорит тот.

Карл останавливается.

Чернокожий подходит к нему. Он напевает себе под нос «Старики домой вернулись». Карл опускается на колени на ковер и начинает подпевать. Он поет с нарочито преувеличенным негритянским акцентом.

* * *

Карлу одиннадцать лет. Его матери тридцать. Отцу тридцать пять. Они живут в Лондоне. В Лондон они переехали из Польши три года тому назад. Из Польши они бежали, спасаясь от погрома. По дороге их ограбили крестьяне-соотечественники, отняв у них почти все деньги. Когда они ступили на землю Лондона — это было в районе доков — им повстречался еврей, который сказал, что он родом из того же округа, что и отец Карла, и поэтому должен им помогать. Он сдал им квартиру. Квартира была очень плохая и страшно дорогая. Когда у них кончились деньги, тот еврей ссудил отцу Карла несколько шиллингов под залог их имущества. Когда отец Карла не смог отдать ему долг, хозяин квартиры забрал их имущество и вышвырнул их на улицу. После этого отцу Карла посчастливилось найти работу. Теперь они все работают — и Карл, и мать, и отец. Они работают на портного. В Польше отец Карла был наборщиком. Он был образованным человеком. Но в Лондоне для польских наборщиков работы было мало. Отец Карла надеялся, что когда-нибудь, в один прекрасный день, ему удастся занять освободившуюся вакансию в польской или русской газете. Тогда они снова станут респектабельными, какими были в Польше.

Теперь и сам Карл, и его родители — все они выглядели старше своих более удачливых ровесников. Они сидели рядышком в углу длинного стола. Мать Карла работала на швейной машинке. Отец Карла обшивал лацкан куртки. За столом сидели и другие группы — муж и жена, три сестры, мать с дочерью, отец с сыном и двое братьев. Все они выглядели одинаково. На них была поношенная одежда, черная или коричневая. Рты женщин плотно сжаты. У мужчин по большей части были жидкие растрепанные бородки. Поляками были далеко не все. Некоторые приехали из других стран — из России, Чехии, Германии и прочих. Некоторые даже не говорили на идиш и поэтому не могли общаться с теми, кто не был их соотечественником.

Помещение, в котором они работали, освещалось единственным газовым рожком, укрепленным в центре низкого потолка. В помещении имелось маленькое окно, но заколоченное. Сырая штукатурка стен местами отвалилась, открывая кирпичную кладку. Хотя на улице стояла зима, в комнате не горел огонь. Единственное тепло исходило от тел работников. Камин в комнате был, но служил чем-то вроде комода: туда сбрасывались обрезки материи, которые потом снова шли в дело. От сидящих людей исходил резкий запах мочи и немытого тела, но этого уже никто не замечал. Находящиеся в помещении люди почти не выходили справлять нужду, чтобы не тратить рабочее время из-за боязни не выполнить норму. Некоторые оставались здесь в течение нескольких дней подряд. Они спали, прикорнув на краешке стола. Пищей им служила миска супа, которую кто-нибудь им приносил. Поев и подремав, они снова принимались за работу.

Карл работал здесь уже неделю, когда однажды обнаружилось, что человек, который то и дело надрывно кашлял, не просыпается уже семь часов. Кто-то подошел, встал рядом со спящим на колени и приложил ухо к его груди. Затем он кивнул жене и сводной сестре спящего. Втроем они вытащили его из помещения. Ни жена, ни сестра в тот день не возвращались назад, а когда они наконец вернулись, Карлу показалось, что душа женщины совершенно не лежала к работе. Глаза ее были краснее, чем обычно. Однако сводная сестра выглядела как всегда. Как ни в чем не бывало она принялась за работу. Кашлявший мужчина так и не вернулся назад. Карл понял, что мужчина умер.

Отец Карла отложил в сторону сюртук. Пришло время поесть. Отец вышел из помещения и вскоре вернулся с небольшим свертком. В другой руке у него был большой мятый жестяной чайник горячего чая. Мать Карла оставила швейную машинку и кивнула Карлу. Втроем они уселись в углу недалеко от окна. Отец Карла развернул газеты и вытащил три копченые селедки. Он дал матери и Карлу по рыбе. Они ели, по очереди запивая из носика чайника. Обед длился десять минут и проходил в молчании. Затем они снова вернулись на свое рабочее место за столом, перед этим тщательно вытерев жирные пальцы газетой, ибо мистер Армфелт оштрафует их, если обнаружит жирное пятно на сшитой одежде.

Карл смотрел на тонкие покрасневшие распухшие пальцы матери и на лицо отца, изрезанное морщинами. На ум пришла отцовская фраза: другим в жизни приходится куда хуже.

Отец Карла всегда так говорит: «Помните, другим в этом мире приходится куда хуже. Считайте, что нам еще повезло». Он так всегда говорит, когда они ложатся в кровать. Они втроем спят в одной кровати. Раньше отец Карла каждую ночь молился перед сном. Теперь же, похоже, эта фраза заменила ему молитвы.

Дверь в помещение открывается. Внутрь врывается леденящий холод. Дверь закрывается. Низенький молодой человек в черном котелке и длинном, до пят, пальто стоит у двери и дышит на озябшие пальцы. Он говорит по-русски. Сейчас глаза его искательно перебегают с одного лица на другое. Мало кто оторвался от работы, чтобы поднять голову и взглянуть на незнакомца. Один только Карл смотрит.

— Послушайте, парни, может быть, кто-нибудь хочет поработать на меня? — говорит молодой человек. — Срочно. Хорошие деньги.

Несколько голов повернулись к незнакомцу. Но Карл их опередил. Он уже поднял руку. Отца Карла это, видимо, тоже заинтересовало, но он ничего не сказал.

— Ты не пожалеешь, — сказал человек. — Пять шиллингов. Кроме того, думаю, это не займет у тебя много времени. Надо передать записку.

— Куда передать?

Так же, как и Карл, отец Карла столь же свободно говорил по-русски, как и по-польски.

— Кое-кому. В доках. Недалеко. Я бы и сам сходил, да занят. Но мне нужен кто-нибудь, кто хоть немножко волочет по-английски, а также по-русски.

— Я говорю по-английски, — сказал по-английски Карл.

— Стало быть, ты аккурат тот парень, который мне нужен. Ну, как, по рукам? — Незнакомец бросил взгляд на отца Карла. — Вы не возражаете?

— Думаю, нет. Возвращайся как можно скорее, Карл. И держи монеты покрепче.

Отец Карла снова принялся за шитье. Мать тоже снова закрутила ручку швейной машинки. Сейчас она вращала ее чуть-чуть быстрее, но это был ее предел.

— Ну, так пошли, — сказал молодой человек.

Карл встал.

— На улице льет, — сказал русский.

— Накинь одеяло, Карл, — бросил ему отец.

Карл пошел в угол и вытащил тонкое одеяло. Накинул его на плечи. Незнакомец уже поднимался вверх по ступенькам. Карл побежал за ним.

Снаружи в аллее под деревьями было почти так же темно, будто ночью. Дождь лил как из ведра. По всей ухабистой мостовой поблескивали черные лужи. Казалось, в них можно утонуть, стоит лишь упасть. Возле двери жался, поджав хвост и скуля, пес. В дальнем конце аллеи виднелись огни паба. Половина окон в домах, что сжимали аллею с обеих сторон, были зашторены. Из не занавешенных окон на улицу сочился слабый свет. Неожиданно промозглый мрак прорезал вопль. Кто-то кричал. Но непонятно, в этой аллее или в соседней. Крик оборвался. Карл поплотнее закутался в одеяло.

— Ты знаешь, где Айронгейт Стеарс? — незнакомец быстро осмотрел аллею.

— Это там, где лодки вытаскивают на берег? — спросил Карл.

— Точно. Ну, так вот, я хочу, чтобы ты отнес этот конверт человеку, который сойдет на берег с «Солчестера» через час или около того. Никому, кроме этого человека, не говори, что я дал тебе этот конверт. И не трепись. Чем меньше ты будешь упоминать имя этого человека, тем будет лучше для тебя. Человеку этому может понадобиться твоя помощь. Делай все, что он скажет.

— А когда вы мне заплатите?

— Когда сделаешь работу.

— Как я вас найду?

— Я вернусь сюда. Не беспокойся. Я не похож на ваших хозяев-кровопийц! Даю тебе слово, что я вернусь. — Незнакомец почти горделиво вскинул голову. — Эта работа может положить конец страданиям твоего народа.

Он сунул Карлу конверт. На конверте по-русски было написано одно-единственное слово, имя: КОВРИН.

— Коврин, — прочел Карл, раскатывая «р». — Это ему передать?

— Он очень высокий и худой, — сказал новый работодатель. — Вероятно, на голове у него будет русская кепка. Ну, знаешь, такая штуковина, которая на головах у многих русских, когда они впервые сходят здесь с корабля. Насколько мне известно, у него очень характерное лицо.

— Вы с ним не встречались?

— Да, это чертовски дальний родственник, седьмая вода на киселе. Приехал сюда поискать работенку, — сказал незнакомец как-то очень торопливо. — Ладно, тебе этого достаточно. Давай иди, а то опоздаешь. Никому не говори, кроме него, что ты со мной встречался, а то плакали твои денежки. Усек?

Карл кивнул. Одеяло уже успело намокнуть. Карл сунул конверт за пазуху и быстро зашагал по аллее, обходя самые большие лужи. Когда он проходил мимо паба, внутри забренчало разбитое фортепиано. Карл услышал, как хриплый надтреснутый голос начал выводить:

Полпинты пива, пива я хочу,

За пиво я любого замочу,

Полпинты пива в день мне доктор прописал,

Ведь пиво нужно, чтоб я лучше ссал.

Сказал он мне: «Запомни мой урок —

Лишь пиво лечит застарелый трипперок».

Так не лишайте пива вы меня,

Без пива я не проживу ни дня.

И пива выдуть я могу бочонок без труда,

А если это ложь, в чем истина тогда?

Песня исполнялась на жутком портовом наречии, поэтому Карл с трудом разбирал слова. Кроме того, все эти песни были для Карла на одно лицо — одна и та же мелодия, одни и те же причитания. Он находил, что все англичане — грубые и тупые ублюдки, особенно в том, что касается музыкального вкуса. Будь его воля, он предпочел бы выбрать для местожительства какую-нибудь другую страну. Особенно остро это чувство накатывалось на него, когда Карл начинал мечтать, не переставая орудовать иголкой, пришивая подкладки к жилетам. Ему вспоминался маленький польский городок, который уже почти забылся, солнце, поля кукурузы, снег и сосны. Карл так и не понял, почему им срочно пришлось убираться из страны.

Вода хлюпала в его дырявой обуви. Мокрые штаны липли к тощим ногам. Карл пересек еще одну аллею. Там стояли двое или трое английских подростков. Подростки развлекались тем, что толкались и пинали друг друга. Карл надеялся, что они его не заметят. Что могло быть более привлекательным для изнывающих от скуки английских подростков, нежели возможность вломить Карлу Глогауэру? А для Карла самым важным сейчас было не потерять письмо, не порвать его и не помять, что, несомненно, случится, если подростки его заметят. Пять шиллингов — это был почти двухдневный заработок. За час он может заработать столько, сколько обычно зарабатывает за 36 часов. Подростки его не заметили. Наконец Карл достиг района, где улицы были пошире, и свернул на Коммершиэл-стрит. По улице медленно двигались люди и экипажи. Все, даже огромные неуклюжие кэбы, казалось избитым и исхлестанным дождем. Весь мир словно состоял из черных и грязно-белых тонов, изредка оживляемых желтыми пятнами газовых фонарей, освещавших витрины дешевых кондитерских, лавок старьевщиков, пивных и ломбардов. Плетущиеся по улицам массивные ломовые лошади, запряженные в грузовые подводы, едва-едва не врезались мордами в зеленые изогнутые кузова конок и омнибусов. Возницы на чем свет стоит крыли свою скотину, конкурентов и самих себя. Скорчившиеся под зонтами, завернутые до кончика носа в прорезиненную ткань, парусину или габардин мужчины и женщины шли куда-то к лишь им ведомым целям, наталкиваясь друг на друга или успевая вовремя отступить в сторону. Через весь этот ад, то и дело увертываясь, спешил Карл с письмом за пазухой. Он пересек Олдгейт и побежал дальше по длинной и страшной Лимэн-стрит, мимо пабов, мимо немногочисленных отвратительных лавок, мимо облупленных домов, мимо бесконечных кирпичных стен, единственное назначение которых, казалось, было лишать улицы света. Мимо полицейского участка с синей лампой, мерцающей над дверью. Мимо другой длинной оштукатуренной стены, сплошь залепленной рекламными объявлениями, расхваливающими мясные кубики, супы, мотоциклы, успокоительные пилюли, пиво, лавки менял, политические партии, газеты, мюзик-холлы… Другие объявления зазывали на работу («ирландцев и чужестранцев просим не обращаться»), предлагали мебель по льготным расценкам, истошно уговаривали вступить в армию. По объявлениям хлестал дождь. Некоторые объявления отклеивались, расплывались, падали на землю. На другие объявления водица с неба действовала благотворно: они блестели, будто новенькие.

Карл бежал. Он пересек Кейбл-стрит, пробежал Док-стрит, затем через другой лабиринт аллей (еще более темный и жуткий, чем прежний) выбрался, наконец, к Уоппинг-лейн.

Когда Карл вышел к Темзе, ему пришлось спросить дорогу, ибо он, конечно же, соврал русскому, что знает, где находится Айронгейт Стеарс. Люди с трудом понимали его акцент и быстро теряли терпение, однако какой-то старик все-таки указал ему, куда идти. Идти надо было далеко. Карл снова ударился в рысь, натянув одеяло на голову, что сделало его похожим на какое-то сверхъестественное существо, безголовое тело, бессмысленно несущееся по холодным и мокрым улицам.

Когда он добрался до Айронгейт Стеарс, первые шлюпки уже начали высаживать на берег эмигрантов. Корабль стоял на рейде. Из-за глубокой осадки он не мог подойти к причалу. Карл сразу узнал «Солчестер» — красно-черная громада, дышащая жирным черным дымом, стелющимся по маслянистой, грязной реке. Казалось, тяжелый лондонский дождь прибивает дым к воде, не давая подняться вверх. «Солчестер» дважды в неделю совершал регулярные рейсы в Гамбург, доставляя оттуда груз — евреев и политических эмигрантов. За три года, проведенные в Уайт-чепл, Карл насмотрелся на этих людей. Все они были худыми, с голодными глазами. Вот и сейчас из шлюпок выходили женщины с наголо обритыми головами, закутанные в шали — еще более грязные и рваные, нежели одеяло на плечах у Карла. Они вытаскивали из шлюпок на причал узлы, пытаясь одновременно присматривать за тощими ребятишками, чтобы те не потерялись в толчее. Несколько мужчин препирались с боцманом, отказываясь платить шесть пенсов — обычная плата за доставку на берег. За время путешествия их уже столько раз обманывали, что они были убеждены, что их снова пытаются надуть. Другие стояли и в скорбном ошеломлении смотрели на размытую туманом линию причалов и угрюмых строений, составляющих, как представлялось, весь этот страшный и мокрый город. Карл видел: вновь прибывшие колеблются, прежде чем ступить под темную арку, давшую название пристани[2]. Возле арки толклись носильщики и безработные, все кричали изо всех сил, и в попытках подзаработать буквально дрались за багаж приезжих, пугая их. Шум и гам стоял невообразимый.

Под аркой стояли двое полицейских, отказываясь принимать участие в многочисленных сварах и стычках, поминутно возникающих то тут, то там. Приезжие подбегали к полицейским, осыпая их вопросами. Те с непонимающим видом покровительственно улыбались, качали головами и показывали на относительно хорошо одетого мужчину, который беспокойно бегал среди суетящегося народа, задавая вопросы на идиш и литовском. Главным образом хорошо одетого господина интересовало, знают ли вновь прибывшие, куда им идти. Карл узнал его. Это был мистер Сомпер, суперинтендант временного убежища для еврейской бедноты. Когда Карл с родителями три года назад ступил на благословенную землю Англии, их встретил тот же самый мистер Сомпер. В то время отец Карла был убежден, что ему предложенной помощи не нужно. Карл еще тогда отметил, что многие из прибывших придерживались того же мнения. Как тогда, так и сейчас мистер Сомпер изо всех сил сохранял доброжелательность, выслушивая множество однообразных историй, которые ему рассказывали: о грабеже на границе, об агенте пароходной компании, который уверял, что здесь, в Англии, всякий без труда найдет отличную работу, о притеснениях, которым беженцы подвергались у себя на родине… Многие потрясали перед носом мистера Сомпера какими-то клочками мятой бумаги с написанными по-английски адресами — именами друзей или родственников, которые уже осели в Лондоне. Мистер Сомпер, чье смуглое чело было омрачено заботой, следил за тем, чтобы багаж приезжих был сложен на ожидающие подводы. Он был само красноречие, убеждая тех, кто упорно не желал расставаться со своими узлами, намертво вцепившись в них, уверяя, что ничего не будет украдено. Мистер Сомпер был сама Любовь к Ближнему, возвращая матерям потерянных детей, а мужьям их жен. Среди высадившихся на берег там и тут попадались лица, лучащиеся такой же благожелательностью, как и лицо мистера Сомпера. Эти люди не нуждались в его помощи и вежливо отказывались. Люди эти направлялись в Америку, а в Лондоне просто пересаживались с корабля на корабль.

Карл не видел никого, кто подпадал бы под описание Коврина. Он метался взад и вперед среди немцев, румын и русских. На многих все еще была национальная одежда их навек утраченной родины. Все эти люди толкали Карла, орали друг на друга, на носильщиков, на портовых чиновников, пугливо втягивали головы в плечи при взгляде на чужие небеса и мрачную темную массу возвышающейся арки.

Причалила еще одна лодка. Из нее на причал поднялся высокий человек. В руке он нес небольшой узелок. Одет он был заметно лучше, нежели другие. На мужчине было длинное, застегнутое до шеи пальто, характерная русская кепка с торчащим козырьком. На ногах — добротные высокие сапоги. Карл тотчас же понял, что это Коврин. Дождавшись, пока тот проберется сквозь толпу, образовавшуюся у выхода, где чиновники регистрировали те немногочисленные документы, коими располагали эмигранты, Карл подбежал к нему и потянул его за рукав.

— Мистер Коврин?

Человек был, похоже, удивлен и несколько мгновений колебался, прежде чем ответить. У Коврина были бледно-голубые глаза и высокие скулы. На скулах был румянец, который странно контрастировал с его бледной кожей. Он кивнул.

— Да, Коврин это я.

— У меня для вас письмо, сэр.

Карл вытащил изрядно промокший конверт из-за пазухи. Чернила расплылись, но фамилию Коврина все еще можно было разобрать. Коврин нахмурился и настороженно огляделся, прежде чем открыть конверт и прочесть записку. Когда он начал читать, губы его слабо зашевелились. Прочтя записку, он с высоты своего роста поглядел на Карла.

— Кто тебя послал? Песоцкий?

— Низенький такой человек. Он не сказал мне своего имени.

— Ты знаешь, где он живет?

— Нет.

— А этот адрес тебе знаком? — русский взмахнул письмом.

— Какой адрес?

Коврин сдвинул брови и медленно проговорил:

— Перекресток Тринити-стрит и Фалмут-роуд. Приемная хирурга. Это в Саутворке, так?

— Это на другой стороне реки, — сказал Карл. — Туда шагать и шагать. Впрочем, вы можете взять кэб.

— Кэб — это ты хорошо придумал. Ты говоришь по-английски?

— Да, сэр.

— Сможешь объяснить кучеру, куда нам надо?

Вокруг почти уже не было эмигрантов — все разошлись. Коврин, должно быть, сообразил, что начинает являть собой подозрительное зрелище. Он схватил Карла за плечо и повел его к выходу, показав чиновнику клочок бумаги. Клочок, похоже, удовлетворил чиновника. Снаружи у выхода стоял кэб. Кэб был ветхий, а лошадь и кучер и того старее.

— Вон, — пробормотал Коврин по-русски. — Это ведь кэб, точно?

— До Саутворка дорога длинная, сэр. Мне не сказали, что… — Карл попытался освободиться от хватки русского.

Коврин прошипел что-то сквозь зубы и полез в карман своего пальто. Оттуда он вытащил полсоверена и сунул его Карлу.

— Это тебя устроит? Этого хватит, чтобы оплатить твое драгоценное время, маленький ты каналья?

Карл схватил монету, пытаясь скрыть восторг. Это было в два раза больше, чем ему предложил коротышка. И он получит и те деньги тоже, если поможет этому русскому, Коврину.

Карл закричал кэбмену:

— Эй! Этот джентльмен и я — мы желаем ехать в Саутворк! На Тринити-стрит! Давай там, пошевеливайся, раскочегаривай свою колымагу!

— А заплатить-то вы сможете? — буркнул старик, сплевывая. — А то на вид-то вы что-то не того, чтобы заплатить. А то задаром мне всех возить накладно. — Он со значением оглядел площадь вокруг себя, где никого не было. Дождь поливал склады, мостовую, кирпичные стены, возведенные без всякой видимой цели. В отдалении виднелись последние группки эмигрантов, уныло тащившиеся следом за подводами, везшими их багаж и детей.

— Половину вперед.

— Сколько это? — спросил Карл.

— Скажем, так. Три обрезка сейчас, восемнадцать на месте.

— Это слишком много.

— Не нравится — не ешь.

— Он хочет три шиллинга, — сказал Карл русскому. — Половину теперь. У вас есть восемнадцать пенсов?

С усталым недовольным видом Коврин вытащил из кармана пригоршню мелочи. Карл взял три шестипенсовика и дал их кэбмену.

— Ну вот, теперь порядок, — сказал тот. — Давайте, залазьте, что ли.

Он теперь говорил покровительственно. По всей видимости, это следовало понимать как дружеский тон.

Колымага затрещала и застонала, когда кэбмен хлестнул кобылу. Пружины сиденья жалобно стонали. Рессоры, казалось, пели предсмертную песню. Однако все это шаткое и ветхое сооружение на диво быстро двигалось из района доков к Тауэр-бридж, то есть к ближайшему мосту на южный берег — в Саутворк.

Под мостом как раз проходил корабль. Мост был разведен. Перед ним выстроились в длинную очередь экипажи. Пока кэб стоял, Карл смотрел в окно на Уэстсайд. Небо над этой частью города казалось светлее, а дома чище. Карлу всего лишь раз довелось побывать в западной части Лондона. Он видел здание Парламента и Вестминстерское аббатство. Карлу повезло. Он увидел эти здания при солнечном свете. Они были очень высокими и просторными. Карл решил тогда, что, должно быть, это дворцы воистину великих людей.

Кэб дернулся. Они снова поехали. Кэб проехал через мост, на мгновение оказавшись в облаке дыма, оставленного трубами проходившего корабля.

Несомненно, что для русского, молча сидевшего и смотревшего с мрачным видом в окно, была незаметна разница между улицами на той и на этой стороне реки. Однако Карл повсюду видел приметы преуспевания. Продовольственных магазинов здесь было больше, а продукты в них — более разнообразными. Они миновали рынок, где в ларьках продавались моллюски, жареная треска и картофель, всевозможные сорта мяса, а также одежда, игрушки, овощи, посуда — все, что угодно, что только можно пожелать. Теперь, когда удача, казалось, улыбнулась Карлу, когда в кармане была заветная монета, мечты его приобрели иное направление. Теперь он мечтал о тех роскошных вещах, которые можно будет купить. Возможно, в субботу, после синагоги. Конечно же, первым делом они приобретут себе новые пальто, починят обувь, купят кусок мяса, капусту…

Кэб остановился на углу Тринити-стрит и Фалмут-роуд. Кэбмен стукнул по крыше рукоятью кнута.

— Приехали!

Они открыли дверь и вышли. Карл взял у русского еще три шестипенсовика и протянул их наверх кэбмену. Тот взял монеты, надкусил каждую по очереди, важно кивнул, прикрикнул на лошадь и поехал прочь. Вскоре он скрылся из вида на Давер-стрит, влившись в поток других экипажей. Карл посмотрел на дом, перед которым они остановились. На стене возле двери была потускневшая бронзовая дощечка. Карл прочел вслух:

— «Клиника для моряков».

Он заметил, что русский с подозрением смотрит на дощечку, явно не понимая, что там написано.

— Вы что, моряк? — спросил Карл. — Вы болеете?

— Помолчи, — сказал Коврин. — Позвони, я подожду здесь, — он сунул руки в карманы пальто. — Скажи им, что Коврин здесь.

Карл поднялся по растрескавшимся ступенькам и позвонил. Внутри громко звякнул колокольчик. Некоторое время Карл стоял и ждал, затем дверь открылась, и появился старик с длинной раздвоенной бородой и полузакрытыми глазами.

— Что тебе, мальчик? — спросил старик по-английски.

— Коврин здесь, — произнес Карл тоже по-английски. Он показал себе за спину, на долговязого русского, мокнущего на улице под дождем.

— В самом деле? — старик улыбнулся. Видно было, что он искренне рад. — Здесь, он? Коврин!

Коврин внезапно бросился к дверям, взлетел по ступенькам, оттолкнув Карла в сторону. После первых объятий он вместе со стариком прошел внутрь, быстро разговаривая по-русски. Карл пошел за ними, надеясь заработать еще полгинеи. Он мало понимал из того, о чем они говорили. Удалось разобрать лишь несколько слов («Санкт-Петербург», «тюрьма», «коммуна», «смерть») — и одно очень значимое слово, которое приходилось слышать уже много раз прежде: «Сибирь». Неужели Коврин бежал из Сибири? В Лондоне было совсем немного русских, которые бежали из Сибири. Карлу доводилось слышать, как они об этом рассказывали.

Внутри дома все свидетельствовало о том, что здесь больше не хирургическая клиника. По большому счету, дом выглядел совершенно нежилым. Мебели почти не было, но повсюду лежали стопы бумаги. В углу прихожей были нагромождены связки газет. Большинство газет были русские, другие — на английском языке. Имелись еще газеты (на немецком, решил Карл). На кипах были также ярлычки, повторяющие заголовок передовицы. «КРЕСТЬЯНСКИЙ МЯТЕЖ» было написано на одном ярлычке. «ЖЕСТОКОЕ ПОПРАНИЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПРАВ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ», — вопила другая газета. Карл решил, что эти люди, должно быть, политические. Отец всегда говорил, чтобы Карл держался подальше от «политических», потому что, как говорил отец, у них вечно проблемы с полицией. Может быть, лучше уйти?

Но тут старик повернулся к нему и по-доброму улыбнулся.

— Ты выглядишь голодным. Поешь с нами?

Было бы глупо отказываться от дармовой пищи. Карл кивнул. Они вошли в большую комнату, обогреваемую громадной изразцовой печью. По расположению комнат Карл предположил, что помещение с печью когда-то было приемным покоем, но теперь оно тоже было завалено кипами бумаг. Карл почувствовал запах супа. Рот его наполнился слюной. И тотчас Карл отметил, что снизу, из-под ног, доносится странный звук. Что-то под полом рычало, звякало, ухало, будто какой-то чудовищный монстр, закованный в цепи, метался в подвале, пытаясь освободиться. Вся комната то и дело содрогалась. Старик повел Карла и Коврина в следующее помещение. Когда-то здесь, по всей видимости, была главная операционная. Вдоль стен еще сохранились стеклянные шкафы для хирургических инструментов. В углу стояла большая закопченная плита. Женщина, очень хорошенькая, но выглядевшая не менее изнуренной, нежели мать Карла, что-то помешивала в железном котле. Когда она начала разливать густой наваристый суп по глиняным мискам, в животе у Карла заурчало. Женщина сухо улыбнулась Коврину. Она, очевидно, не была знакома с ним, но слышала о нем. Здесь его, похоже, ждали.

— А кто этот мальчик? — спросила женщина.

— Карл, — сказал Карл. И поклонился.

— Надеюсь, не Карл Маркс? — засмеялся старик, потрепав Карла по плечу.

Карл его не понял. Имя «Карл Маркс» ему ничего не говорило.

— Нет, меня зовут Карл Глогауэр, — сказал он.

Старик объяснил женщине:

— Это ковринский провожатый. Его послал Песоцкий. Сам Песоцкий не смог прийти, потому что он под колпаком. Если бы он пошел встречать Коврина, то отдал бы его тепленького в руки наших «друзей»… Ладно, Таня. Налей-ка мальчику супа. — Он взял Коврина за плечо. — Ну-с, Андрей Васильевич, расскажите нам, батенька, обо всем, что стряслось в Петербурге. Ваш бедный брат… я уже слышал об этом…


Гул из подполья стал громче. Комната дрожала, как при землетрясении. Карл жадно поглощал вкусный суп, наклонясь над миской на дальнем конце длинной скамьи. Суп был с мясом и овощами. На другом конце скамьи Коврин со стариком о чем-то тихо разговаривали. Казалось, они совершенно забыли о своих мисках, в которых остывал суп. Из-за «подпольного» шума Карл почти не слышал, о чем они говорили. Но по доносящимся до него обрывкам слов он сделал вывод, что разговор крутился главным образом вокруг убийств, пыток и ссылок. Карл сидел и удивлялся: все эти люди, похоже, совершенно не замечали шума.

Женщина, которую звали Таня, предложила ему добавки. Карл не прочь был съесть добавку, но чувствовал себя очень странно. Сытная пища почему-то не ложилась в желудок. Карл чувствовал, что в любой момент его может вырвать. Но он прикладывал все усилия, чтобы удержать пищу в животе. Ведь это означало бы, что ему не нужно будет есть на ночь.

Он набрался смелости и спросил женщину, что это за шум.

— Здесь под вами что, подземка?

Она улыбнулась.

— Это всего лишь печатный станок, — она указала на пачку листовок, лежащих на скамье. — Мы рассказываем английскому народу, что творится в нашей стране, как мы изнываем под игом аристократов и эксплуататорских классов.

— А английский народ хочет об этом знать? — задал Карл циничный вопрос. Его собственный жизненный опыт уже подсказал ему ответ.

И снова она улыбнулась.

— В подавляющей массе нет. Тут у нас есть другие листовки — они несут вашему крестьянству весть о том, что творится в России, в Польше и других местах. Но мы просвещаем не только крестьян. Некоторые из листовок и газет вернутся в те страны…

Старик поднял голову и приложил палец к губам. Он укоризненно покачал головой, глядя на Таню, а затем подмигнул Карлу.

— Меньше знаешь — крепче спишь, молодой человек.

— Мой отец был наборщиком в Польше, — сказал Карл. — Может быть, у вас найдется для него работа? Он говорит на русском, польском и идиш. Он образованный человек.

— Мы не можем много платить, — сказала Таня. — Разве что ваш отец согласится работать ради идеи?

— Не думаю, — сказал Карл. — А это необходимо?

— Да, — внезапно проговорил Коврин. Красные пятна на его скулах стали еще заметнее. — Прекрати задавать вопросы, мальчик. Подожди немного. Я думаю, мне понадобится повидаться с Песоцким.

Карл не стал говорить Коврину, что он понятия не имеет, где найти Песоцкого. Если он отвезет Коврина назад, в Уайтчепл, он наверняка сможет заработать еще. Возможно, это выгорит. Кроме того, вдруг ему удастся познакомить отца с одним из этих людей? Может быть, они сумеют подыскать отцу какую-нибудь работу. Тогда их семья снова станет респектабельной. Карл посмотрел на свою одежку и почувствовал себя грязным и нищим. Мокрая одежда уже почти высохла.

Час спустя шум под полом прекратился. Карл едва это заметил. Он уже почти заснул, склонив голову на руки. Кто-то, казалось, зачитывал нечто вроде списка. Ритм чтения странным образом напоминал ритм работы печатного станка.

— Элизелина Кральченская — тюрьма. Вера Ивановна — Сибирь. Дмитрий Константинович — мертв. Егор Семенович — мертв. Дукмасовы — все трое мертвы. Сестры Лебезятниковы — пять лет тюрьмы. Клиневич — мертв. Кудеяров — мертв. Николаевич — мертв. Первоедов — мертв. Петрович — мертв. А еще я слышал, что они дотянулись до Тарасевича в Лондоне и убили его.

— Да, это так. Бомба. Используя против нас бомбы, они ловко настраивают против нас полицию. Получается, что мы подрываемся на наших собственных бомбах, или я не прав? — Старик засмеялся. — Вот уже несколько месяцев они пытаются отыскать эту явку. В один прекрасный день сюда влетит бомба, а потом газеты разнесут известие об очередном несчастном случае — еще одной кучке нигилистов, которые взорвали сами себя. Мы же вечно возимся с бомбами, это всем известно. Какой же, право, нигилист без бомбы? Ну ладно, а что слышно о Черпанском? Я слышал, он в Германии…

— Они выследили его. Он бежал. Думаю, что сейчас он в Англии. Его жене и детям сказали, что он здесь.

— Да, это так.

Карл заснул. Ему снилась респектабельность. Он, его отец и мать — вся их семья живет в здании Парламента. Но почему-то они по-прежнему продолжают вкалывать на мистера Армфелта…

Коврин потряс его за плечо.

— Просыпайся, мальчик. Ты должен меня отвезти к Песоцкому.

— Сколько? — пробормотал Карл со сна.

Коврин горько улыбнулся.

— Тебе был преподан хороший урок, ведь так?.. И ты быстро научился. — Он положил на стол еще полгинеи.

Карл схватил монету.

— Вы, народ… — начал было Коврин, но осекся. Он пожал плечами и повернулся к старику. — Кэб мы здесь можем поймать?

— Вряд ли. Лучше идти пешком. К тому же так будет безопаснее.

Карл накинул на плечи одеяло и встал. Ему не хотелось уходить из теплого помещения, но в то же время не терпелось показать родителям богатство, которое он добыл. Ноги были словно ватные. Карл вышел из комнаты и встал возле входной двери, ожидая, пока Коврин обменяется несколькими напутственными словами со стариком.

Коврин открыл дверь. Дождь прекратился. Было темно и тихо. Должно быть, уже очень поздно, подумал Карл. Дверь за ними захлопнулась. Карл поежился. Он смутно представлял себе, где они находятся, но примерно знал, где Темза. Оказавшись на набережной, можно будет найти мост, и тогда станет понятно, где они. Карл надеялся, что Коврин не будет слишком сердиться, когда обнаружится, что Карл не сможет его отвести прямо к Песоцкому. Они с Ковриным пошли по холодным пустынным улицам. Некоторые были слабо освещены газовыми фонарями. Из темноты время от времени слышались кошачьи вопли, лай собак, а иногда злобное бормотание, доносящееся из темных домов, мимо которых они проходили. Один или два раза невдалеке простучал колесами по брусчатке кэб. Они с Ковриным пытались остановить кэб, но кэбмен то ли вез пассажиров, то ли просто не хотел останавливаться.

Карл сам удивился, до чего легко ему удалось найти лондонский мост. Пройдя над черным мраком Темзы, Карл приободрился и теперь шел куда более уверенно. Коврин молча шагал рядом.

За следующие полчаса они добрались до Олдгейт. Здесь было светло. Горели лампы возле ночных кафе. К свету, как мотыльки, стягивались пьянчуги, которым не хотелось идти домой, бездомные, разнорабочие, те, что жили случайными заработками, и даже респектабельные джентльмены, которым надоело знакомиться с жизнью городского дна в Степни и в Уайтчепл, и которые теперь пытались поймать здесь кэб. Были здесь и несколько женщин — тощие и на вид больные. В свете, струящемся из окон ночных кафе, их худые, ярко размалеванные лица напоминали Карлу иконы, которые он видел в комнатах русских, живших на том же этаже, что и его семья. Даже потемневшие от грязи шелка и потертый бархат их одежд напоминал одежду святых на иконах. Две женщины бросились было к Карлу и Коврину, что-то призывно крича, но Карл со своим спутником быстро прошли через пятно света на мостовой и исчезли в темноте лабиринта аллей, что тянулись от дома, где жил Карл.

Карл теперь думал лишь об одном: поскорее попасть домой. Он понимал, что отсутствовал дольше, чем рассчитывал. Карлу не хотелось, чтобы родители беспокоились о нем.

Они миновали темный и затихший паб. Теперь Коврин настороженно шел за Карлом. Карл подошел к двери дома, где он жил. Родители наверняка спят уже, а может быть, все еще работают. Семья Карла снимала комнату над цехом.

Коврин прошептал:

— Песоцкий что, здесь живет? Ты можешь теперь идти.

— Я здесь живу. Песоцкий сказал, что сам найдет меня здесь, — наконец нашел в себе смелость ответить Карл. Признавшись, он почувствовал облегчение. — Понимаете, Песоцкий должен мне пять шиллингов. Он сказал, что придет сюда и заплатит. Возможно, он ждет нас внутри.

Коврин выругался и толкнул Карла в сторону от света, сочащегося из-за двери. Карл сморщился от боли, когда рука русского сильно сжала его плечо возле шеи.

— Все будет хорошо, — промямлил Карл. — Песоцкий придет. Все будет хорошо.

Хватка Коврина ослабла. Русский глубоко вздохнул, поднес руку к носу и почесал нос, насвистывая сквозь зубы какую-то мелодию и размышляя над тем, что Карл ему сказал. Карл толкнул ручку двери, и они оказались в узком коридоре. В коридоре была темнота — хоть глаз выколи.

— Спичка у вас найдется? — спросил Карл.

Коврин зажег спичку. Карл нашел огрызок свечи и подал его Коврину. Русский успел зажечь свечу в последний момент перед тем, как спичка обожгла ему пальцы. Карл заметил, что в другой руке у Коврина пистолет. Это был очень странный пистолет: с вытянутой прямоугольной металлической коробкой, опускающейся вниз от ствола перед спусковым крючком. Карлу никогда не доводилось видеть изображение подобных пистолетов. Он подумал: может быть, Коврин сам его сделал?

— Ну ладно, теперь куда? — проговорил Коврин. Он поднес пистолет к свету свечного огарка. — Если я заподозрю, что ты ведешь меня в ловушку…

— Песоцкий придет, — сказал Карл. — Это не ловушка. Он сказал, что встретится со мной здесь. — Карл показал на лестницу без перил. — Может быть, он там. Посмотрим?

Коврин несколько мгновений сосредоточенно думал, а затем покачал головой.

— Ты пойдешь. Посмотришь, нет ли его там. Если он там, приведешь его сюда, ко мне. Я буду ждать.

Карл оставил Коврина с горящим огарком и начал подниматься по лестнице. Карлу надо было в темноте одолеть два пролета лестницы без перил. Еще когда они подходили к дому, Карл заметил, что света в окнах нет. Впрочем, этого и следовало ожидать. Мистер Армфелт знал закон и всегда принимал меры предосторожности. Эту часть Уайтчепл фабричные инспекторы посещали редко, но все-таки незачем было лишний раз привлекать их внимание. Если инспекторы прикроют бизнес мистера Армфелта, где еще люди смогут найти работу? Карл заметил слабый свет, пробивающийся из-под двери. Он открыл ее. Газовый рожок был вывернут почти до конца. В помещении царил полумрак. За столом сидели женщины, дети и мужчины, склонясь над шитьем. Отец Карла поднял голову, когда Карл вошел. У отца были красные воспаленные глаза. Он щурил их. Руки его тряслись. Было ясно, что он ждет Карла. Карл заметил, что мать лежит в углу помещения. Прилегла, чтобы вздремнуть.

— Карл! — Отец встал, пошатываясь. — Что с тобой стряслось?

— Дело оказалось более долгим, чем я ожидал, отец. Я уже заработал кучу денег и это еще не все. Принесут еще. Кроме того, там внизу человек, которого я встречал. Он может предоставить тебе работу наборщика.

— Наборщика? — Отец Карла потер глаза и снова сел. Казалось, он с трудом понимал, что говорил ему Карл. — Наборщика? Твоя мать была в панике. Она хотела уже обращаться в полицию. Она думала — несчастный случай…

— Я отлично поел, отец, и заработал кучу денег. — Карл полез в карман. — Тот русский дал мне деньги. Он очень богат.

— Богат? Сытно поел? Ладно, утром все мне расскажешь. Ступай наверх. Мы с матерью скоро придем.

Карл понял, что его отец настолько устал, что не понимает. Карлу приходилось видеть уже отца таким.

— Ты иди, отец, — сказал он. — Я, кстати, и поспал. Кроме того, мне надо закончить кое-какое дело, прежде чем я пойду спать. Этот молодой русский, который приходил сегодня, он возвращался?

— Тот, что дал тебе работу? — отец повращал глазами и потер их. — Да, он приходил примерно четыре или пять часов назад. Интересовался, не вернулся ли ТЫ.

— Он приходил, чтобы заплатить мне за работу, — сказал Карл. — Он не сказал, он еще вернется?

— Думаю, да. У него был озабоченный вид. А что случилось, Карл?

— Ничего, отец. — Карл вспомнил о пистолете в руке у Коврина. — Ничего, что касалось бы нас. Когда Песоцкий вернется, все закончится. Они уйдут.

Отец Карла встал на колени подле матери, пытаясь ее разбудить, но она никак не хотела просыпаться. Отец Карла лег рядом с ней и тут же заснул. Карл улыбнулся, глядя на них. Когда они проснутся, они будут наверняка несказанно удивлены, увидев 25 шиллингов, которые он к тому времени заработает. Но что-то смутно омрачало радость Карла. Карл нахмурился, он понял, что это пистолет, который он видел в руках у русского. Карл надеялся, что Песоцкий скоро вернется и что они с Ковриным уйдут прочь. Карл понимал, что не может сейчас просто так отослать Коврина, потому что в этом случае вряд ли Песоцкий заплатит ему пять шиллингов. Так что надо было ждать. Карл увидел, что кое-кто из сидящих за столом повернулись и смотрят на него. Взгляды были почти враждебными. Возможно, они завидуют его удаче. Карл вызывающе посмотрел на них, и сидящие тут же вернулись к своей работе. В этот момент Карл ощутил, каково это — быть мистером Армфелтом. Вряд ли мистер Армфелт был богаче тех, кого он нанимал. Но у него была власть. Карл понял, что власть — это почти так же хорошо, как деньги. Даже немножко денег уже дают большую власть. Он с презрением оглядел комнату, людей с мрачными замкнутыми лицами, скорчившихся в углу на грязном полу своих спящих родителей. И улыбнулся.

В помещение вошел Коврин. Руку с пистолетом он сейчас держал под пальто. Лицо его было бледнее, чем обычно. Резко выделялись красные пятна на скулах.

— Песоцкий здесь?

— Он придет. — Карл показал на спящего отца. — Мой отец сказал, что он придет.

— Когда?

Карла начало забавлять ковринское беспокойство.

— Скоро, — отозвался он.

Сидящие за столом люди снова подняли головы. Одна молодая женщина сказала:

— Вы мешаете нам работать. Шли бы куда-нибудь трепаться в другое место.

Карл засмеялся. Смех был визгливым и неприятным. Даже сам Карл испугался собственного смеха.

— Да мы и так не собираемся здесь оставаться, — сказал он. — Так что давайте, валяйте, работайте.

Молодая женщина что-то проворчала, но вернулась к шитью.

Коврин с отвращением смотрел на них.

— Дурачье, — сказал он. — Вы всегда будете жить в дерьме, если только сами не попытаетесь изменить свою судьбу. Вы все жертвы эксплуататорского класса.

Отец молодой женщины, что сидел рядом с ней, сметывал шов на брюках. Он поднял голову и — кто бы мог ожидать? — в его глазах блеснул огонек иронии.

— Да, ТОВАРИЩ. Ты прав, — сказал он. А руки продолжали шить. — Такие мы все — жертвы.

— Вот и я о том. — Коврин выглянул наружу за дверь. Видно было, что он на пределе. — Вот и я о том же. — Он шагнул за дверь. — Я подожду на площадке, — бросил он Карлу.

Карл тоже вышел за ним на площадку. Высоко над ними сквозь крохотное слуховое окошко сочился бледный свет. Окно было почти целиком заколочено кусками фанеры. Из помещения за дверью доносился стрекот швейных машин. Карлу показалось, что стрекот машинок похож на шебуршание крыс, рыщущих в темноте в поисках пищи.

Карл улыбнулся Коврину и сказал развязно:

— Да он спятил, этот старикан. Я к тому, что они и вас причисляют к жертвам. Ведь у вас денег куры не клюют, а, мистер Коврин?

Коврин не ответил. Казалось, он не замечал Карла.

Карл сел на верхнюю ступеньку. Сейчас он почти не чувствовал холода. Завтра у него будет новое пальто.


Он услышал, как внизу открылась входная дверь. Карл поднял глаза на Коврина. Видно было, что русский тоже это услышал. Карл кивнул. Это мог быть лишь Песоцкий. Коврин слегка отодвинул Карла и быстро начал спускаться по ступенькам. Карл вскочил и последовал за ним.

Когда они достигли коридора, огарок свечи еще тлел. Стало ясно, что в коридоре никого нет. Коврин нахмурился. Его рука оставалась в кармане пальто. Он осторожно заглянул в отрезок коридора за лестницей.

— Песоцкий?

В ответ тишина.

А затем дверь внезапно широко распахнулась, и на фоне более светлого проема обрисовалась фигура Песоцкого. Песоцкий был без шляпы. Он тяжело дышал, глаза у него были дикие.

— Господи Исусе Христе! Никак Коврин? — выдохнул он.

Коврин сказал спокойно:

— Коврин, Коврин…

— Ладно, — сказал Карл, — мои пять шиллингов, мистер Песоцкий.

Коротышка, не обращая внимания на протянутую руку, быстро заговорил с Ковриным.

— Весь наш план полетел к черту. Тебе не надо было сюда приходить…

— Я был вынужден. Дядя Федор сказал, что ты знаешь, где скрывается Черпанский. Без Черпанского совершенно бессмысленно… — Коврин осекся, когда Песоцкий знаком призвал его к молчанию.

— Наши друзья — они следили за мной несколько дней. О Черпанском они не знают, но им известно о треклятом станке Федора. Они охотятся за станком, чтобы его уничтожить. Но я их единственная ниточка. Поэтому мне пришлось оставаться в тени. Я слышал, что ты был у Федора и ушел в сторону Уайтчепла. Я пошел за тобой, но, боюсь, за мной хвост. Нам лучше сматываться, не теряя ни минуты.

— Мои пять шиллингов, сэр, — напомнил Карл. — Вы обещали.

Несколько долгих секунд Песоцкий недоуменно смотрел на Карла, затем обратился к Коврину:

— Черпанский сейчас здесь, в этой стране. Его укрывает кто-то из наших английских товарищей. Я полагаю, он в Йоркшире. Ты можешь добраться туда поездом. Выбравшись из Лондона, ты будешь в достаточной безопасности. Их интересуешь не ты. Они охотятся в основном за печатными станками. Им начхать, что мы здесь делаем, пока наша продукция не начнет переправляться в Россию. Слушай, если тебя устроит Кингс Кросс Стейшн…

Дверь снова распахнулась. За дверью стояли двое, один позади другого. Оба были толстыми. На обоих были черные пальто с меховыми воротниками и котелки. Оба выглядели как преуспевающие бизнесмены. Тот, что стоял впереди, улыбнулся.

— Ну вот, наконец-то! — сказал он по-русски.

Карл заметил, что у второго под мышкой шляпная коробка. Коробка не соответствовала ситуации. С этой коробкой что-то было не так. Карл начал медленно отступать вверх по лестнице.

— Задержите его! — крикнул первый толстяк. Из тени на второй площадке выступили еще двое. В руках у них были револьверы. Карл замер посреди лестницы. Так вот что значил звук открывающейся двери, который привел их с Ковриным сюда, вниз!

— Недурственное прикрытие, товарищ Песоцкий, — сказал главный. — Сегодня вы, кажется, так зоветесь?

Песоцкий пожал плечами. Он, похоже, совершенно пал духом. Карл гадал, кем могут быть эти хорошо одетые русские. Ведут себя как полисмены, но британская полиция, насколько Карлу было известно, не берет на службу иностранцев.

Коврин хмыкнул.

— Малыш капитан Минский, не так ли? Или вы тоже успели сменить имя?

Минский облизал губы и сделал несколько шагов по коридору. Было очевидно: он не ожидал, что Коврин его узнает. Он уставился Коврину в лицо.

— Я вас не знаю.

— Ну-ну-ну, — сказал Коврин спокойно. — Что это вас в иностранный отдел перевели? Или ваше варварство даже для Петербурга оказалось чересчур?

Минский улыбнулся, будто услышал комплимент.

— В Петербурге мне нынче делать нечего, — сказал он. — И народ интересный перевелся, и работенки-то толковой нет. Вечная трагедия полицейского. Стоит добиться хоть какого-нибудь успеха, как тут же становишься ненужным.

— Вампир! — прошипел Песоцкий. — Неужто тебе еще мало? Неужто тебе нужно высосать последнюю каплю крови?

— Очень, очень похоже на вас, Песоцкий, — терпеливо заметил Минский. — Вам положительно необходим мелодраматический элемент, всегда и во всем. Если мне позволено будет заметить, это ваша главная слабость. Знаете, что я вам скажу? Все вы — несостоявшиеся, непризнанные поэты. Для политической карьеры людей хуже вас трудно себе представить.

Песоцкий мрачно пробурчал:

— Ну, на этот раз вы оказались в дураках, господин Минский. Типографии-то здесь нет, хоть тресни. Здесь просто подпольная швейная потогонка.

— Я уже отметил вашу прекрасную маскировку, — возразил Минский. — Или ваши поэтические души жаждут еще одного комплимента?

Песоцкий пожал плечами.

— Ну, тогда желаю вам удачного обыска.

— У нас нет времени для нормального обыска, — сказал Минский. Он кивнул в сторону человека со шляпной коробкой. — У нас тоже, знаете ли, возникают трудности. Дипломатические проблемы и тому подобное. — Минский извлек часы из-за пазухи. — Впрочем, я думаю, у нас есть еще целых пять минут.

Карлу было почти что смешно. Похоже, капитан Минский всерьез считает, что здесь спрятан печатный станок.

— Начнем сверху? — осведомился Минский. — Вы ведь оттуда спустились, насколько я понимаю?

— Как может быть печатный станок наверху? — фыркнул Песоцкий. — Никакие перекрытия не выдержат.

— Последний обнаруженный мной станок был самым аккуратненьким образом распределен по нескольким соседним комнатам, — сообщил Минский. — Прошу наверх.

Они поднялись по лестнице на первую площадку. Карл предположил, что жители комнат на этом этаже наверняка уже проснулись и прислушиваются за дверьми. И снова Карл испытал острое чувство превосходства над ними. Один из людей, находившихся на площадке, помотал головой и указал выше.

Всемером они медленно поднимались по ступенькам. В руке у капитана Минского был револьвер. Карл отметил: рука была в перчатке. Трое других незнакомцев тоже держали в руках револьверы, подталкивая совершенно раскисшего Песоцкого и кипящего от бешенства Коврина. Карл указывал дорогу.

— Мои папа и мама здесь работают. Никакой типографии здесь нет, — проговорил он.

— Мерзость какая! — бросил Минский своему лейтенанту со шляпной коробкой. — Использовать детский труд на этой скотской работе. Вон там из-под двери пробивается свет. Открой-ка нам дверь, мальчик.

Карл открыл дверь рабочего помещения, изо всех сил пытаясь скрыть ухмылку. Его отец и мать все еще спали. Молодая женщина, которая ворчала на него, подняла голову и злобно посмотрела на них. Затем все семеро ввалились в комнату.

Минский сказал, обращаясь к Песоцкому и Коврину:

— О, какой невинный вид! Я тронут. Но только меня не проведешь. Я знаю, чем вы тут занимаетесь. Где станок?

Теперь все, кто сидел за столом, отложили работу и удивленно смотрели на Минского, в то время как он методично простукивал стену возле камина. Звук был глухой, но Карл понимал: это лишь потому, что стена тонкая. С другой стороны стены должна быть точно такая же комната. Однако Минского эта стена почему-то устроила.

— Клади ее сюда, — сказал он человеку с коробкой. — Нам пора уходить.

— Ну что, нашли станок, а? — Карл уже ухмылялся в открытую.

Минский ткнул его в рот стволом револьвера. Карл застонал, когда кровь потекла по левой щеке. От удара он упал на спящих родителей. Они зашевелились во сне.

Коврин выхватил свой револьвер. Он водил им из стороны в сторону, переводя дуло с одного агента тайной полиции на другого.

— Бросьте оружие! — крикнул он. — А ты давай, бери свою шляпную коробку!

Агент нерешительно посмотрел на Минского.

— Механизм уже установлен. У нас всего несколько секунд.

Карл понял, что в коробке бомба. Он попытался разбудить отца, чтобы сказать ему об этом. Теперь и люди, что работали за столом, повскакивали с мест. Все разом начали кричать. Дети вопили, женщины визгливо кричали, мужчины орали и ревели.

Коврин выстрелил в Минского.

Один из людей Минского выстрелил в Коврина.

Коврин начал валиться назад через дверь, и Карл услышал, как он упал на площадке. Песоцкий бросился на человека, который застрелил Коврина. Раздался еще один выстрел, и Песоцкий упал на пол. Кулаки его сжимались и разжимались, из живота толчками выливалась кровь.

Отец Карла наконец проснулся. Его глаза расширились от изумления, когда он увидел, что происходит. Он схватил Карла и притянул к себе. Проснулась и мать Карла. Она завизжала. Карл увидел, что Минский мертв. Трое других русских опрометью бросились из комнаты. Слышно было, как они бегут вниз по ступенькам.

Затем раздался взрыв.

Карл был защищен телами своих родителей, но почувствовал, как они содрогнулись, когда взрыв настиг их. Он видел, как маленький мальчик летит и ударяется о дальнюю стену. Он видел, как идет трещинами и вылетает окно. Он видел, как подается дверь, и как ее выдувает в темноту лестничной площадки. Он видел, как огонь взрыва медленно протянул щупальца во все стороны, а затем столь же медленно вобрал их. Он видел, как рабочий стол встал на торец, да так и остался, прислоненный к стене. Стол был обуглен и расщеплен. Штукатурка обрушилась со стены, обнажив кирпич. Кирпич теперь тоже был черным. Что-то оглушительно ревело. Затем все расплылось, и Карл увидел только слепящую белизну.

Карл закрыл глаза, а затем снова открыл их. Глаза саднило, однако он, пусть с трудом, но мог видеть, хотя газового рожка больше не существовало. В течение секунды или двух во всей комнате царила мертвая тишина. Затем со всех сторон раздались стоны.

Вскоре стоны заполнили собой все помещение. Карл заметил, что пол вздыбился там, где он еще недавно был ровным. Он увидел, что наружная стена раскололась. Сквозь громадную трещину в комнату вливался лунный свет. На полу двигались черные тени.

Теперь вся улица за домом наполнилась голосами. Голоса слышались сверху и снизу. Карл услышал, как кто-то бежит по лестнице. В глаза ему ударил свет. Кто-то сунулся с лампой в дверной проем и тут же со сдавленным воплем отпрянул. Карл поднялся на ноги. Он был невредим, хотя кожу саднило, а тело было исцарапано. Он увидел, что у его отца больше нет правой руки, и что из культи хлещет кровь. Он приложил ухо к груди отца. Отец все еще дышал. Мать держалась за лицо, повторяя, что она ничего не видит.

Карл выбрался на площадку и увидел людей, столпившихся на лестнице выше и ниже. Человек с лампой был сам мистер Армфелт. Сейчас он был в ночной рубашке. Выглядел он неважно. Мистер Армфелт стоял, уставясь на фигуру, прислонившуюся к стене напротив двери. Это был Коврин. Коврин истекал кровью, но все еще дышал. В правой руке у него по-прежнему был странный пистолет. Карл ощутил лютую ненависть к Коврину. Коврин был главным виновником происшедшего. Он подошел и снизу вверх посмотрел в глаза высокого русского. Протянув руку, Карл взял пистолет из вялых пальцев Коврина. Стоило пистолету перекочевать в руку Карла, как Коврин тут же упал на пол, будто пистолет поддерживал его. Карл посмотрел на него — теперь уже сверху вниз. Коврин был мертв. Царило молчание. Люди стояли и смотрели, будто бы перед их глазами разворачивалась какая-то особенно ужасающая мелодрама.

Карл взял лампу из дрожащих рук мистера Армфелта и вернулся в помещение. Многие из тех, кто работали здесь, были мертвы. Карл увидел, что молодая женщина была мертва. Тело ее все было изломано и переплетено с изломанным телом ее отца, тем самым стариком, который давеча сказал: «Такие мы все — жертвы». Карл фыркнул. Тело Минского взрывом было заброшено под расщепленную скамью. Однако Песоцкий в момент взрыва оказался вплотную к нише, где находились Карл и его родители. Песоцкий был жив, хотя и ранен. Он надрывно кашлял. С каждым спазмом на губах у него выступала, пузырясь, кровь. Он сипло сказал Карлу:

— Благодарствую, благодарствую. — Песоцкий сделал паузу, когда его снова скрутил кашель. Потом опять заговорил: — Благодаря тебе, парень, эти ослы взорвали бомбу не там, где нужно. Какая удача!

Карл изучал пистолет, который взял из рук Коврина. Он пришел к выводу, что в принципе это самый обычный револьвер минимум с пятью патронами. Он взял револьвер обеими руками и указательным пальцем надавил на спусковой крючок. Раздался грохот, револьвер плюнул огнем. Отдачей Карлу рассекло губу и чуть не расквасило нос. Карл опустил револьвер пониже и поднял лампу, которую до этого поставил на пол. Он подошел к Песоцкому и осветил лампой его тело. Пуля прошла сквозь глаз Песоцкого. Тот был мертв. Карл обшарил пропитанную кровью одежду Песоцкого и обнаружил два шиллинга с мелочью. Он пересчитал монеты. Всего три шиллинга и восемь пенсов. Песоцкий солгал ему. У Песоцкого не было пяти шиллингов. Карл плюнул Песоцкому в лицо.

При звуке выстрела люди на лестнице невольно отступили. Только мистер Армфелт остался, где стоял. Он что-то быстро говорил себе под нос на языке, который Карлу был неизвестен. Карл заткнул револьвер за пояс и перевернул тело Коврина. В карманах пальто он обнаружил примерно десять фунтов золотом. Во внутреннем кармане были документы, которые он отбросил, и примерно пятьдесят фунтов ассигнациями. Вместе с лампой Карл вернулся в помещение. Подойдя к родителям, он осветил слепое лицо матери и искаженное болью лицо отца. Отец был в сознании и что-то бормотал о докторе.

Карл кивнул. Было ясно, что доктор теперь побежит сюда прытью. Теперь семья Карла может себе это позволить. Карл держал деньги так, чтобы отец мог их видеть. Белые банкноты и сияющее золото.

— Я пригляжу за вами обоими, отец. Мы теперь заживем. Это неважно, что ты не можешь работать. Мы теперь будем респектабельными.

Карл увидел, что отец все еще не вполне его понимает. Покачав головой, Карл встал на колени и положил руку отцу на плечо. Он говорил ясно и терпеливо — так обращаются к очень маленькому ребенку, который никак не может взять в толк появившийся перед ним подарок на день рождения и не проявляет соответствующего энтузиазма.

— Теперь, отец, мы сможем поехать в АМЕРИКУ.

Он осмотрел культю. Почти вся ладонь была оторвана. С помощью тряпок Карл плотно замотал ее, остановив по возможности кровотечение.

А затем где-то в глубине желудка начали рождаться, поднимаясь наверх, рыдания. Карл не понимал, почему он плачет, но сдерживаться не было сил. Рыдания сделали его беспомощным. Тело его сотрясалось. Рыдания Карла были нельзя сказать, чтобы очень громкими, но для слушателей это были самые страшные звуки за всю эту ночь. Даже мистер Армфелт, весь поглощенный истерическими подсчетами, смутно слышал эти звуки, впадая от них в еще большую печаль.

* * *

— Как ты думаешь, что это может быть? Съел что-нибудь не то? Может быть, тебе дать аспирин?

— Толку от твоего аспирина. Я не знаю, что вызывает мигрень. Возможно, ее вызывает сочетание многих факторов.

— А может быть, это попросту удобная и полезная отговорка, Карл? Скажем, как некоторые редкие формы подагры или туберкулеза? Одна из тех утонченных и изысканных болезней, наличие коих подтверждается лишь жалобами пациента.

— Спасибо за сочувствие. А теперь я могу поспать?

— Нашел же ты время страдать. Подцепить головную боль. И когда? Ведь ты только-только начал получать удовольствие.

* * *

КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (6)

Вы живете в городе. Катастрофа была обусловлена социальными причинами, и Вы об этом знаете.

Никаких удобств, таких как газ, электричество, телефон, почтовая служба больше не существует. Из крана больше не течет вода. В кучах мусора, заполнивших город, кишат крысы и прочие разносчики заразы. Начинается эпидемия. Вам известно, что по всей стране дела обстоят примерно столь же плохо. Вы знаете, что за пределами городов на чужих нападают и их убивают, стоит им попытаться осесть на новом месте. В каком-то смысле вне городов сейчас даже опаснее, чем в городе, где по улицам рыщут банды хищных мужчин и женщин.

Вы привыкли к городской жизни. У Вас есть дом, машина. Вам удалось взломать оружейную лавку по соседству и разжиться несколькими ружьями и пистолетами. Вы успели вовремя поживиться в ближайших магазинах и гаражах, поэтому у Вас есть горючее и пища. У вас есть очиститель воды и полевой обогреватель. У Вас жена и трое маленьких детей.

Как Вы думаете, что лучше: выбраться из города и попытать удачи где-нибудь на природе или же остаться здесь, ежедневно прикладывая титанические усилия, чтобы выжить и защитить себя и свою семью в городской обстановке, к которой Вы привыкли?

Глава 7. Калькуттская мошкара. 1911: Бизнес

Десять лет тому назад непредубежденному наблюдателю со свежим взглядом, приехавшему в Индию, очень скоро открывалась следующая проблема, стоявшая перед тамошним обществом: в стране одновременно функционировали два могучих социальных механизма. Одним из этих механизмов было колониальное британское правительство, действующее в соответствии с собственными представлениями об общественном благе. Колониальным правительством насаждалась система западного образования и западного образа мышления, которое успешно теснило старые верования и социальные традиции. Отлично отлаженная законодательная машина и мир в стране, поддерживаемый британскими пушками и штыками, в немалой степени способствовали раскрепощению умов. Люди все больше были склонны размышлять и критиковать. В отношении будущего Индии у британской администрации не было никакого определенного плана. Будущее представлялось как непрерывное совершенствование системы административного правления.

Важнейшим социальным механизмом было постепенное пробуждение национального самосознания. Национальное движение питалось западными идеями, насаждаемыми британской администрацией и армией самоотверженных христианских миссионеров, использующих эти идеи для решения собственных задач. Мало-помалу росло убеждение — и деятельность миссионеров сыграла в этом не последнюю роль — что народу нужно предоставить возможность выбирать свою судьбу.

Наш непредубежденный наблюдатель, конечно же, поражался, насколько функционирование одного из этих социальных механизмов мешает работе другого. Это несоответствие порождало испытываемое почти всеми чувство нестабильности. В 1908 году это противоречие на какое-то время вылилось в конфронтацию в Уайтхолле между лордом Минтоу, который был тогда вице-королем Индии, и лордом Морли, возможным претендентом на эту должность. Столкновение произошло внезапно, как гром среди ясного неба. В глазах большинства этот политический скандал в равной мере скомпрометировал как лорда Минтоу, так и его противника. Колониальная администрация насторожилась, а индийские политики пришли в ярость. В результате стали раздаваться голоса, ратующие за более прогрессивные методы управления; повсюду заговорили о «колониальном самоуправлении» — это был лозунг тех дней. Вдруг обнаружилось — к вящему удивлению — что ядро национального движения, требующего перемен, составляют люди (главным образом юристы), получившие образование в метрополии. Более того, неожиданно выясняется, что люди эти сформировали особый класс индийского общества.

Как во всяком националистическом движении, здесь существовало экстремистское крыло, предпочитающее прямые действия медленным конституционным изменениям. Со свойственной восточным людям склонностью к гиперболизации «новые индийцы» писали и во всеуслышанье говорили о британской тирании и о долге истинных патриотов восстать и погибнуть мученической смертью за свободу. Поэтические фантазии, рожденные в разгоряченных умах наиболее образованных индийцев, другими, более приземленными и практическими людьми, воспринимались как указания к действию. В любом обществе найдутся анархисты, тем более нашлись они в стране, значительная часть населения которой находилась на грани голодной смерти. Индийские экстремисты не замедлили войти в контакт с революционными ячейками в Европе и Соединенных Штатах, в результате чего, начиная с 1907 года, по стране прокатилась волна антиправительственных акций, включая восстания в провинциях и покушение на жизнь двух вице-королей и лейтенант-губернатора. Беспорядки ясно указывали на существование революционного подполья. Общественное мнение осудило действия экстремистов, однако по всему видно было, что анархистская зараза овладевает все новыми и новыми умами. И тут вспомнили о политическом скандале в Уайтхолле и забили тревогу. Тем более что Индия к этому времени уже напоминала пробуждающийся вулкан. Вопрос теперь стоял так: можно ли каким-то образом согласовать действия двух вышеуказанных социальных механизмов, которые стремительно вели страну к катастрофе?

«Имперские доминионы и колонии», статья «Индия», написанная его превосходительством тайным советником лордом Местоном, действительным членом Королевского Совета, доктором права

«Коллинз», 1924 год.

* * *

— Ну же! Еще, Карл! Еще! Ах! Ну давай же! Давай!! Поехал!

Карл приседает и подпрыгивает, кряхтит и стонет, мускулы его болят, но он заставляет свое тело преувеличенно отвечать на малейший стимул. Чернокожий подбадривает его, крича от восторга.

— А-ах! — выпевает Карл. — О-ох!

Ах! Ох!

И вверх, и вниз, и вправо, и влево. Взвизгивая и изображая ржание лошади, Карл на четвереньках скачет по кругу в гостиничном номере. Спина и зад мокрые, но не от спермы или пота, ибо, несмотря на все свои сладострастные вопли, чернокожий, насколько Карл может судить, еще не кончал. Спина и зад Карла влажны от крови.

— Ну же, быстрее! Давай, давай, быстрее! Еще быстрее! — снова кричит чернокожий. — Пошел! Пошел! Ура-а!!!

* * *

Карлу двенадцать лет. Сирота. Полунемец-полуиндиец. Калькутта. 1911 год.

* * *

— Быстрее! Еще быстрее!

Чернокожий, скачущий позади на полусогнутых ногах, имитирует подпрыгивание в седле, одновременно терзая танцующие ягодицы Карла.

— Быстрее, тебе говорят!

* * *

Когда Карлу было пятнадцать лет, он ушел из дома, чтобы стать великим художником. Через три месяца он вернулся домой. Из школы изящных искусств его выперли. Мать встретила Карла очень приветливо. Она могла себе это позволить.

* * *

— Так! Так, так! Давай, давай же! Молодец, Карл! Ты учишься!

* * *

Карлу двенадцать лет. Красное солнце встает над красными кораблями. Калькутта…

* * *

Чернокожий сзади прыгает все яростнее, боль в ягодицах возрастает. Карл-конь галопом несется в атаку.

* * *

Карлу двенадцать лет. Матери нет в живых. Его отца тоже нет в живых. У Карла две сестры, шестнадцати и семнадцати лет, но они редко видятся. Те стесняются брата. Карл ведет свое дело и, судя по всему, ведет его очень даже успешно.

Карл работает в доках, вытянувшихся вдоль Хули. Его деятельность называется «работа агента». Если морякам или пассажирам кораблей что-нибудь нужно на берегу, Карл либо доставляет им требуемое, либо ведет их туда, где они могут получить желаемое. Карл крутится в этом бизнесе куда успешнее, чем другие ребятишки. Это потому, что у него почти белая кожа и европейский костюм. Карл свободно говорит по-английски и по-немецки, легко может общаться на большинстве других языков, включая несколько местных индийских диалектов. Поскольку юный «агент» прекрасно понимает, когда следует быть честным, а когда можно приворовывать, то пользуется большой популярностью, и люди, сходящие с больших красных пароходов, в первую очередь обращаются к нему за помощью, пользуясь рекомендациями своих друзей, которые уже побывали в Индии. У Карла отличные манеры и он очень сдержан, поэтому к нему одинаково хорошо относятся и индийские, и британские полисмены в порту. (Каждому из них мальчик в свое время оказал какую-нибудь услугу; он прекрасно понимает, как важно поддерживать хорошие отношения с властями.) В порту ходят слухи, что Карл миллионер. Имеется в виду, конечно, состояние в рупиях. Однако в силу того, что над Карлом стоит куча людей, которым нужно отстегивать, все его состояние вряд ли превышает тысячу рупий. Свои деньги совместно с одним из друзей Карл держит в Барракпуре. Это милях в пятнадцати от места, где он работает — так безопаснее. Карл не пытается схватить то, чего не сможет удержать, он вполне доволен своим относительно скромным доходом. Юный «агент» старательно работает, чтобы к двадцати годам стать достаточно богатым человеком и открыть респектабельную фирму где-нибудь в центре Калькутты.

Единственным указанием на полуиндийское происхождение Карла (со стороны матери) является его тюрбан, служащий торговым знаком. По этому тюрбану Карла знают во всей Калькутте. Черный тюрбан из блестящего шелка украшен маленькой эмалированной булавкой, которую подарила одна довольно эксцентричная английская леди, воспользовавшаяся услугами Карла год или два тому назад. Булавка белая с красным и с золотом. На ней изображена корона с перекинутым через нее свитком. На свитке написано «Эдуард Седьмой». Леди сказала, что булавка была изготовлена в память Коронации, а значит вещица эта весьма старинная и, может быть, ценная. Карл счел булавку достойным украшением для своего черного шелкового тюрбана.

Сегодня рано утром у Карла была встреча с молодым моряком, который предложил скупить весь гашиш, который «агент» сможет достать к полудню. Моряк предложил разумную цену, хотя нельзя сказать, чтобы цена эта была уж слишком высокой, — и Карл согласился. Он понимал, что молодой моряк работает на какого-то оптового покупателя в одном из европейских портов и, стоит гашишу попасть в Европу, как цена его тут же возрастет в несколько раз по сравнению с калькуттской. Но Карла это не волновало. Свое он получит и будет этим доволен. Каждый должен быть доволен тем, что получает. Молодой моряк был англичанином, однако плавал на французском корабле «Жюльетта», возящем груз зерна и индиго вниз по реке Кални. Молодой моряк (звали его Марсден) должен был пересесть в Калькутте на один из речных пароходов.

Карл шел через портовую толчею. Он шагал настолько быстро, насколько это было разумно в полуденный зной, когда солнце стоит над головой. Карл двигался среди велосипедов, рикш, ослов с грузами, среди телег и людей, которые едва были видны за громадными ношами на спинах. Карл гордился городом, в котором живет. Ему нравилось смешение всевозможных рас, многочисленные контрасты и парадоксы Калькутты. Когда кто-нибудь осыпал его руганью, что бывало частенько, Карл с удовольствием выпаливал ответную тираду на том же самом языке. Отвечая на приветствия знакомых, он слегка кланялся и рассеянно махал рукой, подражая манерам лейтенант-губернатора, которого ему довелось увидеть на одной из церемониальных процессий, шествовавших через город.

Переходя Киддерпур-бридж, Карл помедлил на нем немного, а затем решительно зашагал дальше. Теперь он шел через Майдан. По мнению Карла, Лондон должен выглядеть очень похожим на Киддерпур-бридж и Майдан. Карлу доводилось слышать, что Майдан напоминает увеличенную копию Гайд-парка. Деревья, высаженные там, были главным образом тех пород, которые культивировались в Англии, и живо напоминали Карлу английские картинки, изображающие сельские пейзажи. Карл приблизился к Собору с его готическим шпилем, возносящимся вверх над деревьями, и с широким искусственным потоком перед фасадом. Один из клиентов, которому он устраивал в прошлом году экскурсию по городу, говорил, что этот вид в точности напоминает вид на Бэйсуотер с моста через Серпентайн. Когда-нибудь Карл посетит Лондон и все увидит собственными глазами.

Карл нарочно не спешил, идя через Майдан. Он всегда чувствовал, как на него снисходят мир и покой в этом — самом престижном — районе города. Возле Правительственной Резиденции Карл властным движением руки остановил рикшу и велел парнишке везти его на перекресток Армянской улицы и Бубаб-роуд. На самом деле идти туда было совсем недалеко, но у Карла было настроение пошиковать. Он откинулся на спинку сиденья, с наслаждением вдыхая пряный воздух города. Карл сказал Марсдену, что сможет доставить ему гашиша хоть на сотню фунтов. Марсден сказал, что принесет сегодня днем на площадь Далузи сто фунтов. Если все выгорит, это будет самая крупная из сделок Карла. Сейчас он от всей души надеялся, что приятель на Армянской улице сможет достать нужное количество гашиша.

Приятель Карла работал курьером в большой пароходной компании на Армянской улице и постоянно был в разъездах. Из каждой поездки привозил гашиш, который затем складывал в безопасном месте — дожидаться прихода Карла.

Рикша остановился на углу Бубаб-роуд, и Карл сошел на мостовую, величественным жестом сунув в руку мальчишки-рикши (тому было лет пятнадцать) мелкую монетку.

Народ в этой части города разительно отличался от обитателей порта. Люди здесь были увереннее, молчаливее. Никто не толкался, не орал, не сыпал проклятьями, не вопил во всю глотку. Кроме того, здесь жили немногие богачи, ворочающие большими деньгами. Карл уже сейчас присматривался к Армянской улице как к месту, где когда-нибудь откроет свое дело. Скорее всего, это будет какая-нибудь лавочка «импорт-экспорт». Карл зашагал, напевая от удовольствия при мысли о своем будущем. Яркое солнце, бездонное голубое небо служили отличным фоном для солидных величественных викторианских зданий, делая их еще более почтенными и важными. Карл шел в их тени и на ходу читал исполненные величия вывески — черная вязь, золотой академический шрифт или серебряная готика. В здешних вывесках не было ни малейшего признака вульгарности.

Карл вошел в контору широко известной корабельной компании и попросил позвать своего приятеля.


Уладив свои дела на Армянской улице, Карл извлек из кармана стальные часы и обнаружил, что до встречи еще осталась куча времени, так что можно перекусить. Да и до площади Далузи отсюда было рукой подать. На самом деле Карл назначил встречу в церкви св. Андрея, в одном из излюбленных мест, где обычно встречался с такого рода клиентами. Красная Церковь, так называли ее индусы, в это время обычно пустовала. Карл выбрал это место еще и потому, что отсюда было недалеко до Армянской улицы — глупо отправляться на другой конец города с целым ящиком гашиша. Всегда есть риск нарваться на старательного полисмена, которому захочется узнать, что у тебя в ящике. С другой стороны, прямо за церковью св. Андрея находилось главное полицейское управление. Карл надеялся, что полиция в самую последнюю очередь заподозрит, будто нелегальные сделки происходят прямо у нее под носом.

Карл поел в небольшом отеле на Коттон-стрит, называющемся «Имперский Индийский Отель». В кафе заправлял один из его приятелей — бенгалиец, готовящий самое лучшее карри в Калькутте. Сколько раз Карл приводил сюда клиентов и его восторженные рекомендации каждый раз подтверждались. Клиенты как правило были очень довольны. За эти небольшие услуги Карл мог есть в «Имперском Индийском Отеле» бесплатно и в любое время.

Покончив с едой, Карл еще успел поболтать со своим дружком, прежде чем отправиться на встречу. Было почти три часа. Карл договорился встретиться с Марсденом семь минут четвертого. Он всегда выбирал странное время, каждый раз добавляя к часу несколько минут. Это была одна из его причуд.

Карри приятно улеглось в желудке. Сытый и довольный, Карл неспешно шел по родному городу. Одежда его была безукоризненно чистой и отглаженной. На Карле была белая рубаха и темно-красные брюки. Черный шелковый тюрбан поблескивал на голове, будто толстый гладкий кот, свернувшийся клубком. Двигаясь беззаботным прогулочным шагом, Карл внутренне буквально изнывал от нетерпения. В самом ближайшем времени в кармане у него появится сто фунтов. Пятьдесят фунтов, конечно, тут же отойдут его приятелю с Армянской улицы, затем придется поделиться еще с несколькими полезными людьми, скажем, с дружком из ресторана, но тем не менее в конце дня у Карла все равно останется целых сорок фунтов, которые он положит в банк в Барракпуре. Солидная сумма. Собственный бизнес на Армянской улице уже маячил на горизонте.

Площадь Далузи была, наверное, самым любимым местом Карла в городе. Он частенько приходил сюда, просто чтобы отдохнуть. Приводил он сюда и клиентов, смешивая работу с развлечением. Площадь Далузи была одним из старейших районов Калькутты, так что здесь Карл мог продемонстрировать клиентам практически все, что они хотели увидеть. Первоначально здесь находился форт Уильям. Сейчас часть форта была перестроена и отдана таможне. Особенно нравилось Карлу показывать европейским дамам, где в форте располагалось помещение для стражников, в 1756 году ставшее той самой страшной Черной Дырой. Что-что, а описывать страдания заключенных потрясенным клиентам Карл умел. Не раз и не два он получал огромное удовольствие, видя, как впечатлительные английские леди бледнеют и падают в обморок во время его рассказа.

Шотландская пресвитерианская церковь святого Андрея стояла, окруженная рощицей с двумя большими искусственными водоемами (как и большинство англо-индийцев, Карл называл их «водохранилищами»). Большим недостатком этого места было то, что из-за этих «водохранилищ» в любое время года здесь было полным-полно москитов. Вот и сейчас, когда Карл шел по вымощенной тропинке между деревьями, он увидел огромное облако москитов, которое клубилось в лучах света, пробивающегося между греческих колонн портика. Часы на башне «Лал Гирджа» показывали три часа и шесть минут.

Карл открыл железную калитку в изгороди и начал подниматься по ступенькам, отмахиваясь от москитов. Он всегда так делал. Шлепал себя по лбу и другим частям тела, весело, даже дружелюбно, убивая насекомых.

Войдя, Карл оказался в относительной прохладе. В церкви было почти безлюдно. Службы сегодня не было. Кроме Карла единственным человеком был молодой моряк, что растерянно стоял в проходе между двумя рядами деревянных полированных сидений. Лицо Марсдена было красным и потным. На нем были светло-кофейные шорты и грязноватая, на взгляд Карла, белая рубаха. Ноги и руки Марсдена были голыми к вящему удовольствию москитов. Марсден явно не хотел шуметь в церкви из боязни привлечь чье-нибудь внимание, так что не шлепал москитов, а просто неуклюже стоял, пока насекомые покрывали его лицо, руки и ноги. Единственное, на что осмеливался моряк, это пытаться стереть их с себя, впрочем, безуспешно. Проклятые насекомые взлетали и тут же немедленно садились, продолжая пировать.

— Добрый день, мистер Марсден, сэр, — сказал Карл, показывая деревянный ящичек с гашишем. — На сто фунтов, как обещано. Деньги у вас с собой?

— Рад вас видеть, — сказал Марсден. — Меня здесь почти съели заживо. Ну и место вы выбрали! Здесь что, всегда так?

— Увы, почти всегда. — Карл постарался, чтобы английский его звучал совершенно безукоризненно, но, к своему разочарованию, обнаружил в голосе легкий акцент.

Моряк протянул руку за ящичком. Карл увидел, что красные волдыри покрывают почти всю кожу.

— Давай-ка его сюда, сынок, — сказал Марсден. — Посмотрим, точно ли здесь тот товар, что мне нужен.

Карл оскорбленно улыбнулся.

— Товар стопроцентный, мистер Марсден. — Карл поставил ящик к ногам и развел руки. — А можно ли то же самое сказать о вашей платежеспособности, сэр?

— Естественно. Конечно. Не хочешь ли ты сказать, что не доверяешь мне, ты, бабуин! А то я рассержусь.

— Тогда покажите деньги, сэр, — ровным голосом сказал Карл. — Я, конечно, уверен, что вы честный человек, но…

— Да, мать твою, я именно такой! И выродила меня не черная побля… — Марсден осекся и нервно огляделся, сообразив, что возвысил голос и голос этот сейчас отражается в церкви. Он прошипел:

— Я не люблю, когда черномазые ублюдки намекают, что я мошенник. Деньги на корабле. Или ты считаешь меня ослом, который попрется сюда с сотней фунтов, а?

Карл вздохнул.

— Стало быть, мистер Марсден, денег с вами нет.

— Да, их нет.

— Тогда товар останется у меня, пока вы не принесете деньги, — сказал ему Карл. — Поверьте, я сожалею. Бизнес есть бизнес. Вы согласны с моим предложением?

— Согласен, черт возьми, куда мне деться! — запальчиво проговорил Марсден. — Но я должен быть уверен, так что покажи мне товар.

Карл пожал плечами и открыл ящик. Явственно запахло гашишем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

Марсден наклонился и принюхался. Кивнул.

— Сколько у вас с собой денег? — спросил Карл. Он начал подозревать, что Марсден, мягко говоря, преувеличил, заявив, что может взять столько товара, сколько сумеет достать ему Карл.

Марсден пожал плечами. Он сунул руки в карманы.

— Не знаю. Тут в основном в рупиях. Где-то четыре фунта с хвостиком.

Карл хмыкнул.

— Четыре фунта — это не сто фунтов.

— Деньги есть. Там, на корабле.

— Ваш корабль почти в пятидесяти милях отсюда, мистер Марсден.

— Я принесу их тебе завтра.

Когда Марсден прыгнул вперед и схватил ящик, Карл не пошевелился. Когда Марсден оттолкнул его в сторону и побежал с ящиком вдоль прохода, Карл сел на одну из скамеек. Если у моряка в самом деле в карманах четыре фунта с хвостиком, тогда Карл, по крайней мере, не потерял ничего кроме времени. Он отнесет ящик назад к своему дружку на Армянскую улицу, и они будут ждать, пока не подвернется подходящий покупатель.

Вскоре в церковь вошел молодой сикх из Дели с ящиком в руках. В свое время этот сикх останавливался в «Имперском Индийском Отеле» и не смог оплатить ночлег. Управляющий рестораном сказал об этом Карлу. Тот пошел и объяснил сикху, как можно отработать деньги, чтобы оплатить номер. Было видно, что должнику совершенно не улыбается работать на Карла, но выбора у него не было. Сикх подал Карлу ящик.

— Достаточно у него было денег? — спросил Карл.

Сикх кивнул.

— Это все?

— Великолепно, — сказал ему Карл. — А где сейчас Марсден?

— В водохранилище. Похоже, он был изрядно наклюкавшись и свалился туда. В Калькутте, я слышал, с моряками такое случается. — Сикх сделал паузу. — Не знаю, что с ним. Может быть, утонул, может, нет.

— Благодарю тебя, — сказал Карл.

Он подождал, пока сикх уйдет, и в течение нескольких минут оставался в церкви, наблюдая, как москиты танцуют в лучах света, льющегося из окон. Карл был немного разочарован. Ну, ничего. Рано или поздно подвернется какая-нибудь другая сделка. Конечно, придется поработать. Карл не сомневался, что сумеет сколотить состояние и что мечты его сбудутся.

Из-за алтаря появился священник. Он заметил Карла и улыбнулся ему.

— Эй, парнишка, если ты из хора, то ты пришел слишком рано, должен тебя огорчить.

* * *

— Учишься, — сладострастно проговорил чернокожий, — ей-ей, учишься. Я же тебе говорил, что так и будет, что ты научишься.

Карл улыбнулся ему и потянулся.

— Да, ты говорил. Знаешь, это забавно…

— Ты тут говорил об этой твоей подружке. — Чернокожий меняет тему. — Как ее угораздило залететь?

— Как все залетают. Это было еще до закона об абортах. Мне это встало в двести фунтов. — Карл улыбается. — Представляешь, сколько мундиров мне пришлось нарисовать.

— А те, другие, что, обошлись тебе дешевле? Ну, те, две, которые были до нее?

— Они сами разобрались со своими проблемами. Знаешь, мне всегда не везет. Ну не могу я, не могу пользоваться этой резиновой дрянью, вот в чем беда. Стоит мне надеть резинку, тут же теряю интерес.

— Стало быть, никто не осчастливил тебя ребенком?

— Ну, если смотреть на все с твоей точки зрения, то никто.

— Ладно, ты следующему дай родиться. Пускай живет. — Чернокожий кладет руку на хлипкие бицепсы партнера.

Карл удивлен столь явным проявлением человечности.

— Ты что, выходит, против абортов?

Чернокожий перекатывается на спину и тянется за пачкой сигарет, что лежит возле кровати на столике. Черный курит странные коричневые сигареты с темным табаком. Карлу прежде не доводилось видеть таких. Когда он впервые увидел пачку, даже покрутил ее заинтересованно в руках. Карл берет предложенную ему тонкую коричневую сигаретку и прикуривает от сигареты чернокожего. Ему нравится вкус этих сигарет.

— Так ты что, выходит, против абортов? — повторяет Карл.

— Я против уничтожения возможностей. Всему должна быть предоставлена возможность проявиться и расцвести. Весь интерес в том, чтобы наблюдать, что или кто выиграет.

— А, — говорит Карл, — ясно. Ты хочешь выставить на доску сразу все фигуры, какие только у тебя есть.

— Ну а почему бы и нет.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (7)

Вы политический эмигрант, спасающийся от правительства, которое угрожает убить Вас и Вашу семью. Вам удается добраться до вокзала и с величайшим трудом среди толпы и давки посадить жену и детей в поезд, крикнув, чтобы нашли свободное место, пока Вы будете грузить общие пожитки.

Через какое-то время вещи уже в поезде, Вам удалось закинуть их в вагон в последний момент, когда состав уже отходил от станции. Вы кладете вещи в коридоре и отправляетесь искать Вашу семью.

Вы проходите поезд из конца в конец и не обнаруживаете их. Кто-то говорит, что осталась только половина состава, другая же половина отцеплена и движется сейчас в ином направлении.

Не оказалась ли по ошибке Ваша семья в той, другой, половине состава?

Как бы Вы поступили?

Дернули бы за стоп-кран и, пока до станции еще недалеко, соскочили с поезда, оставив свой багаж в вагоне?

Дождались бы первой остановки, бросили багаж и попытались пересесть на встречный поезд?

Или же Вы надеетесь, что с Вашей семьей все в порядке, что они в следующем поезде и что Вы воссоединитесь с родными в пункте, куда изначально направлялись все вместе?

Глава 8. Спокойные деньки в Танне. 1918: «Мясное ассорти»

Возможно, никогда еще за всю историю человечества, даже в последние годы наполеоновского правления, в наиболее цивилизованных странах Европы не было такого всплеска воинственности, как в начале августа 1914 года. Эти дни показали, сколь слабы коммерческие и политические силы, на которые опирался современный космополитизм, уповая на полное уничтожение национальных барьеров. Изощреннейшая финансовая система Европы, которая, по мнению некоторых, делала отныне войну невозможной, оказалась столь же бессильной предотвратить катастрофу, как и утопические мечтания международного социализма или, скажем, культурная общность наиболее образованных классов континента. Финансовый мир вынужден был приложить титанические усилия, чтобы адаптироваться к условиям, которые, казалось, угрожали крахом экономической системы. Голоса адвокатов, призывающих к всемирному братству и равенству, утонули в реве военных речей. Вскрылись непреодолимые противоречия, разделяющие славянский, латинский, тевтонский и англо-саксонский миры. Те, кто управлял судьбами цивилизованных стран, казалось, обезумели, упиваясь воинственными кличами.

«История этой войны», ч. 1, опубликована в «Таймс» в 1915 году.

* * *

— Теперь твоя очередь, — говорит чернокожий, — если хочешь…

— Я устал, — говорит Карл.

— Ой, скажите на милость! Устал! Ты просто вообразил себя уставшим, вот и все. — Чернокожий кладет руку ему на зад и надавливает. Ободряюще улыбается Карлу, вынуждая его к встречному движению.

— Нет, — шепчет Карл, — пожалуйста, нет…

— Ну ладно, было бы предложено.

* * *

Карлу тринадцать лет. Его матери двадцать девять. Отец погиб. Убит под Верденом в 1916 году. Мать переехала жить к сестре в деревушку недалеко от Танна в Эльзасе…

* * *

— Оставь меня, — говорит Карл.

— Конечно, конечно. Не думай, что я собираюсь тебя принуждать.

* * *

Когда Карлу было тринадцать, он встретил человека, который назвался его отцом. Это было в общественном туалете где-то в западной части Лондона. «Я твой папаня, — сказал ему тот человек с расстегнутой ширинкой. Из ширинки торчал пенис. — Ты все еще ходишь в школу, сынок?» Карл пробормотал что-то невразумительное и мгновенно выскочил из туалета. Впоследствии он сожалел об этом своем бегстве, потому что тот человек и в самом деле мог, в конце концов, оказаться его отцом.

* * *

— Оставь меня в покое.

— Ну, ну, Карл, не будь таким сердитым, — смеется чернокожий.

Одним движением он ловко оседлывает Карла, так что у того трещит спина. Чернокожий начинает подпрыгивать. Карл взвывает, скатывается с кровати и злобно начинает одеваться.

— Ладно, побаловались и будет, — бросает он.

— Ну что ты, в самом деле, — говорит чернокожий. — Ну не сердись. Ну, пожалуйста, прости меня.

* * *

Карлу тринадцать лет. Он единственный мужчина в семье. На его попечении мать и тетя. Очевидно, что война идет к концу. Карл дал себе клятву выжить…

* * *

— Ты пойми, я просто тебя не так понял, — говорит чернокожий. — Ну пожалуйста, не уходи, останься еще ненадолго, а?

— Чего ради?

Но по телу Карла снова начинает разливаться предательская слабость.

* * *

Карлу тринадцать лет. Его матери двадцать девять. Отец Карла погиб. Его убили на Войне. Сестре матери двадцать шесть. Она тоже овдовела. Там, где они теперь живут, осталось много следов Войны. Некоторое время здесь шли бои. Повсюду видны разрушенные изгороди, расщепленные деревья, воронки, заполненные водой, старые окопы и развалины домов. Крестьяне не любят пахать здешние поля, потому что каждый раз находят по крайней мере один труп. А вот Карл нашел винтовку. Отличную французскую винтовку. За поясом у одного из солдат нашлись патроны к ней, много патронов. Карл попытался снять с солдата и башмаки, но ноги мертвеца слишком распухли, поэтому Карл бросил это дело. Тем более что найдя винтовку, Карл был на седьмом небе от счастья. Имея винтовку, можно надеяться выжить. Мало кто в деревеньках вокруг Танна мог похвастаться таким оружием.

В толстой вельветовой куртке, твидовых бриджах, схваченных под коленом резинками, позаимствованными у английского солдата, с вместительным немецким вещмешком через плечо и французской винтовкой в руках Карл уютно устроился на полуразвалившейся кирпичной стене. Ждал и курил сигарету.

Уже начало светать. Сюда, на разрушенную ферму, Карл пришел час назад. Рассвет занимался желтой полосой на горизонте. Карл вытащил из футляра немецкий бинокль и начал всматриваться в окружающую местность. Грязь, пни, канавы, окопы, воронки, развалины смутно виднелись в темноте, застывшие и неподвижные… Карл же высматривал что-нибудь движущееся.

Наконец он увидел собаку. Собака была очень большая, но тощая. Она трусила вдоль канавы, помахивая грязным мокрым хвостом. Карл положил бинокль и взялся за винтовку. Он передвинул скользящую планку прицела, твердо упер приклад в плечо, попрочнее расставил ноги, прицелился и нажал на спусковой крючок. Приклад ударил в плечо, винтовка дернулась в руках. Карл опустил винтовку и снова посмотрел в бинокль. Собака была еще жива. Карл встал, перекинул через плечо мешок. Когда он дойдет до собаки, та уже издохнет.

Освежевав животное, Карл стал искать другую цель. В эти дни живности вокруг почти не было. Но ничего, Карл найдет. Карл отрезал собаке голову штык-ножом, который специально носил для этой цели. Мясник в Танне обычно не задает лишних вопросов, покупая у Карла «мясное ассорти». Но все же не стоило лишний раз напоминать, чье мясо он покупает.

Немного позднее Карлу удалось застрелить двух крыс и кота, который за ними охотился. Этот подвиг подбодрил мальчика.

Карл изнывал от желания рассказать кому-нибудь о том, чем он занимается. Но мать и тетя для этого мало подходили. Они предпочитали думать, что Карл охотится на голубей. Поэтому время от времени Карлу приходилось подстреливать голубя. Он относил птицу домой и отдавал матери, чтобы она ее приготовила. «Были и другие», — говаривал он при этом. До сих пор, худо ли бедно, мать и тетка верили своим фантазиям. Никогда не надо лишать людей веры.

Карл славно потрудился. К полудню вещмешок был столь тяжел, что его с трудом можно было нести. Карл лежал в окопе, заросшем пряно пахнущей травой. Была ранняя осень. Погода стояла теплая. Несколько часов тому назад Карл наткнулся на двух зайцев. Одного зайца удалось убить. Другой удрал. Карл надеялся, что заяц снова появится. Когда он уложит второго зайца, можно будет идти домой. Карл с вечера не ел, и сейчас чувствовал себя донельзя усталым и голодным.

Глаза уже начинали слезиться от бинокля, когда на юге Карл заметил какое-то движение. Он лихорадочно подправил резкость. Приглядевшись, ощутил разочарование. Увы, это был не заяц, а всего лишь человек.

Человек бежал. Порой он падал, но тотчас же снова вставал и продолжал бежать. Человек был сутул, и, когда он бежал, руки болтались перед ним. Теперь Карл заметил, что на человеке был мундир. Мундир был, вроде, серый. Точно сказать было трудно — человек был весь в грязи. Фуражки на нем не было, оружия в руках тоже. Карлу больше года не доводилось видеть в этих краях солдат. Он, конечно, слышал пальбу, как и все, но каким-то образом эта деревушка до сих пор оказывалась в стороне от боев.

Немецкий солдат был уже близко. Небритый, глаза красные и воспаленные. Дышит тяжело, будто от кого-то убегает. Не означает ли это, что союзникам удалось прорвать немецкий фронт? Карлу уже было начало казаться, что этого никогда не случится, и две армии так и будут стоять друг против друга до скончания веков. Так нет же, оказывается. Эта мысль взволновала Карла. Было бы спокойнее, если бы все оставалось по-прежнему. Тогда бы в будущем не предвиделось никаких изменений.

Однако, возможно, это просто дезертир. Глупо с его стороны было бежать в этом направлении. Хотя… Карл зевнул.

Прошла еще четверть часа. Пора было уходить. Он повесил бинокль на шею и подобрал винтовку. От нечего делать навел ее на немецкого солдата. Карл представлял себе, что сидит в окопе и что этот бегущий солдат — атакующий противник. Карл поводил дулом из стороны в сторону. Потом снова навел его на солдата. Представил: вот они бегут к окопу… их тысячи… Карл нажал на курок.

Признаться, Карл удивился, когда немец вскинул руки и закричал. Карл слышал этот крик, но ни о чем не пожалел. Он поднес бинокль к глазам: пуля угодила солдату в живот. Дерьмовый выстрел. Да он особенно и не целился. Карл видел, как шевелится высокая трава там, где упал солдат. Он нахмурился. Трава успокоилась. Карл размышлял: идти ли домой или пересечь поле и посмотреть на солдата. Внутренний голос говорил, что надо пойти и посмотреть. В конце концов, это первый человек, убитый им, Карлом. К тому же, на солдате может оказаться что-нибудь полезное.

Карл пожал плечами и сбросил с плеча вещмешок с «мясным ассорти». Пускай полежит. Закинув винтовку за плечо, пошел к тому месту, где упал солдат.

* * *

— Что, уже утро? — осведомился Карл, зевая.

— Нет, до утра еще долго.

— Мне кажется, что эта ночь будет длиться вечно.

— А ты что, этому не рад?

Карл ощутил сильную руку в своей промежности. Чернокожий сжал его плоть, нежно, но сильно. Губы Карла раздвинулись в полуулыбке.

— Да, — произнес Карл, — я рад.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (8)

Вы белый человек и находитесь в городе, населенном преимущественно черными.

Из-за беспрестанных оскорблений, притеснений и дискриминации черные подняли мятеж и захватили власть в городе. Встретив сопротивление, мятежники линчевали двух белых чиновников, с которыми у них были особые счеты.

Черные превратились в неуправляемую толпу и жаждут крови своих угнетателей. К району, в котором Вы живете, приближается такая толпа, убивая, сжигая и избивая белых. Кое-кто уже забит до смерти.

Вы не можете связаться с вашими черными друзьями и попросить их о помощи, потому что не знаете точно, где они сейчас находятся.

Предпочтете ли Вы укрываться в доме в надежде, что толпа Вас не тронет? Или выйдете на улицу, где можно встретить одного из черных друзей, который сможет Вам помочь?

Или же Вы обратитесь за помощью к другим белым, которые решили драться до последнего? Если так, то будете ли Вы призывать их попытаться решить дело миром или просто присоединитесь к остальным белым, организовавшим сопротивление толпе черных?

А может, Вы присоединитесь к черным, которые атакуют белых, в надежде, что за это Вам сохранят жизнь?

Глава 9. Где-то недалеко от Киева. 1920: Проезжая мимо

Вчера поступило официальное сообщение о расправе красной гвардии над царской семьей в городе Екатеринбурге. Оно было передано от имени нового большевистского правительства по беспроволочному телефону:

«В последнее время Екатеринбург — столица красного Урала — подвергался серьезной угрозе со стороны приближающихся чехословацких банд. Одновременно с этим был вскрыт контрреволюционный заговор, имеющий целью вырвать свергнутого царя и его семью из рук советской власти путем применения силы. Ввиду этого советским правительством было принято решение о расстреле царской семьи. Решение было принято 16 июля сего года. Жена и сын Николая Романова были под стражей перевезены в Екатеринбург. Документы о раскрытом заговоре были отправлены в Москву специальным курьером. До последнего времени сохранялось в силе первоначальное решение о том, чтобы бывший царь Николай Второй предстал перед судом трибунала и держал ответ за свои преступления против собственного народа. Только в силу последних событий это решение пришлось изменить. Всероссийский Исполнительный Совет одобрил решение сельского областного совета. Центральный Исполнительный Комитет имеет в настоящее время в своем распоряжении материалы и документы исключительной важности, которые могут быть использованы в деле против Николая Романова, а именно: его собственный дневник, который бывший царь вел почти до последнего дня, а также дневники его жены и детей; их переписку, среди которой — письма Григория Распутина к Николаю Романову и членам его семьи. Все эти материалы будут изучены и опубликованы в ближайшем будущем».

«Ньюс оф зе уорлд», 21 июля 1918 года, суббота.

* * *

Вертясь перед трюмо, Карл рассматривал свое собственное тело. Ему никак не удавалось увидеть то, что его более всего интересовало. Кроме того, чертовски мешал неоновый свет, бьющий в окна. Карл недовольно морщился и изо всех сил скашивал глаза, пытаясь увидеть недоступное.

— Знаешь, я все-таки думаю, никакой ты не нигериец. Твой акцент непрерывно меняется.

— Мы все меняем свой акцент в соответствии с обстоятельствами.

В глубине зеркала их глаза встретились. Карл почувствовал холодок.

«Да, ТОВАРИЩ. Ты прав. Такие мы все — жертвы».

* * *

Карлу четырнадцать лет. Его мать и отец убиты взрывом бомбы в кафе на Бобринском бульваре.

* * *

Приятель Карла дружески кладет руки ему на плечи.

— Ну, а теперь чем бы ты хотел заняться?

* * *

Карлу четырнадцать лет. Он сидит на крыше вагона, свесив ноги. Паровоз ревет. Поезд идет по бескрайним равнинам. Поля по обе стороны мертвы. Черные выгоревшие пятна отмечают места, где еще недавно колосилась пшеница. Видно, что поля поджигали нарочно.

Над несущимся составом — небо. Небо огромное и пустое.

Карл ежится.

* * *

— Ну что, есть у тебя какие-нибудь идеи?

* * *

На горизонте гряда серых туч. Поезд мчится навстречу гряде. Она похожа на надвигающийся конец света. Поезд несет смерть. Поезд летит навстречу смерти. Груз состава — смерть, цель состава — смерть.

Там и тут вдоль состава — на ревущем паровозе, на вагонах, на открытых платформах — полощутся по ветру черные флаги, будто гигантские вороны пытаются удержаться, взмахивая крыльями.

Украина.

И снова Карл вздрагивает.

* * *

Карлу четырнадцать лет. Его матери и отцу было по тридцать пять, когда взрыв бомбы оборвал их жизнь. В Киев они приехали, потому что там, где они жили раньше, начались погромы. Родители считали, что в Киеве, у родственников, что жили на Бобринском бульваре, безопаснее. Кто-то бросил бомбу в кафе, и их не стало. Карл покинул Киев и через некоторое время оказался в Александровке, где столкнулся с воинством анархиста батьки Махно. Карл вступил в махновскую армию. Он уже успел побывать в нескольких битвах, и у него был собственный пулемет, предмет его гордости. Карл любил свой пулемет. Сейчас Карл занимался тем, что укреплял пулемет на плоской крыше вагона. Пулемет был английский, «льюис». Пальто на Карле тоже было английское — кожаное, спереди специальный карман в форме кобуры. Во время последнего боя под Голтой Карлу удалось раздобыть револьвер. В том бою их разбили, они вынуждены были бежать. Сейчас они пробивались к Киеву, потому что железнодорожная ветка на Александровку была взорвана, чтобы отрезать им путь к отступлению. Черные боевые знамена Махно развевались на вагонах. На некоторых знаменах был махновский лозунг «АНАРХИЯ — МАТЬ ПОРЯДКА», на других не было ничего, просто черные полотнища. После Голты батька пребывал в отвратительном расположении духа.

Сквозь перестук колес и рев и гудки паровоза слышались смех, пение, пиликанье гармошки. Махновцы облепили поезд, как мухи, расположившись везде, где только можно. Воинство это по большей части состояло из молодежи. Одежда их была красноречивым свидетельством сотен удачных набегов. Один носил высокий шелковый цилиндр, украшенный развевающимися красными и черными лентами; одет он был в меховую шубу с оторванными рукавами и обрезанными полами, чтобы ногам было свободно, и зеленые казацкие галифе, заправленные в красные кожаные сапоги. Грудь его крест-накрест пересекали пулеметные ленты. В руках у молодца была винтовка, из которой он время от времени палил в воздух. И безостановочно хохотал. На боку у парня болталась кривая казацкая шашка, а за пояс заткнуты маузер и «смит-вессон» 45-го калибра. Из рук в руки ходили бутылки с горилкой и вином. Молодец в черном цилиндре и шубе закинул голову и, придерживая цилиндр, лил вино себе прямо в глотку. Вино текло по бороде. Время от времени он отставлял бутылку и присоединялся к голосам, подхватывавшим припев песни, которую распевали те, кто сидел на крыше вагона: «В степи под Херсоном высокие травы…». Когда песня дошла до последних, сильных и печальных, строф, Карл не выдержал и тоже подхватил: «Лежит под курганом, заросшим бурьяном, махновский герой-атаман». Песня закончилась. Подхватив последние слова, загудел паровоз. Сидящие на вагоне откликнулись восторженным воем и, сорвав с голов шапки, замахали ими в воздухе — овчинные треухи, папахи, жокейские шапочки, красноармейские шлемы, фуражки доброй дюжины частей царской армии. Карл был страшно горд, что является частью этой бесшабашной компании, которой плевать на смерть и которая ни во что не ставит собственную жизнь. Ну и что, если их движение обречено — плевать! Человечеству все равно скоро крышка. А так, по крайней мере, есть возможность умереть красиво.

Во всем составе не нашлось бы человека, который не был обвешан всевозможным оружием. Шашки, винтовки и пистолеты были практически у всех. У некоторых вдобавок к этому имелось спортивное оружие, а также старинное парадное. Кое-кто разжился двуручными мечами, шпагами XVII–XVIII веков, турецкими пистолетами, украшенными золотом, серебром и жемчугами из чьих-то коллекций. Одежда тоже отличалась дивным разнообразием. Некоторые ходили в изуродованной красноармейской форме. У кого-то на головах красовались тропические шлемы. Там и тут поблескивали остроконечные немецкие каски. Были и широкополые соломенные шляпы, и котелки, и Бог весь что еще. Рядом с Карлом сидел еще один счастливый обладатель пулемета — жирный грузин, обнаженный до пояса, в кальсонах и высоких кавалерийских сапогах, прошитых серебряной нитью. На шее у грузина висело украшенное перьями боа. Головного убора у него не было, зато на носу сидели темные очки в золотой оправе. На поясе болтались две кобуры с револьверами. Грузин клялся и божился, что револьверы эти принадлежали самому императору Николаю Второму. Рядом с грузином сидел моряк из Одессы. Обнаженная грудь была сплошь покрыта татуировками в виде драконов, мечей и полуодетых дам — все вперемешку. Самая свежая татуировка шла прямо по грудине — анархистский лозунг: «Смерть Жизни!». Парнишка моложе Карла, одетый в рваную, заляпанную кровью рясу, с вареным цыпленком в руке, лихо перепрыгнул к ним с соседнего вагона и подобрался к моряку, предлагая сделку: половину цыпленка за остаток вина. В другой руке милое дитя держало громадный мясницкий тесак. Оно уже было изрядно навеселе.

Поезд замедлил ход.

Впереди поднялся на ноги какой-то старик в студенческой фуражке, надетой на седые космы. Старик с размаху воткнул в крышу вагона казацкую пику и теперь держался за нее. На древке пики над головой старика трепетала рваная черная рубашка с намалеванным на ней восходящим желтым солнцем. Когда поезд затормозил, старик упал, но снова поднялся — лишь для того, чтобы снова упасть и покатиться к краю крыши. Пика осталась там, где он ее воткнул. Фуражка слетела со старика. Тот начал хохотать. Был он вусмерть пьян. Вагон дернуло. Старик свалился с поезда. Карл лихо отдал честь падающей под колеса фигуре.

Поезд входил на поворот. Состав изогнулся дугой. Теперь Карлу был виден первый вагон, где ехал сам батька Нестор Махно. Перед вагоном и за ним были прицеплены две платформы, на которых были установлены пушки. Сталь и медь тускло поблескивали под лучами солнца, время от времени пробивающегося меж облаков. Сразу за паровозом была прицеплена платформа, на которой, сбившись, стояли перепуганные лошади, вместо попон покрытые еврейскими молитвенными полотенцами. Махновские герои сидели вокруг вождя, свесив ноги по обе стороны вагона. Однако между ними и Махно оставалось свободное пространство. Никто не осмеливался сесть близко. Карлу махновская гвардия представлялась в виде одних ног. Ноги в кавалерийских сапогах, ноги в обмотках, сделанных из женских шелковых платьев, или из красного плюша, или из зеленого сукна, сорванного с бильярдного стола, или из желтых шелковых скатертей с еще сохранившимися на них бархатными кистями. Ноги в поношенных опорках, ноги в добротных башмаках, ноги в сандалиях, ноги обутые и ноги голые, ноги расчесанные, ноги красные, ноги заскорузлые, ноги грязные. От махновского вагона не доносилось никаких песен. Похоже было, что батька с паладинами слишком пьяны, чтобы петь.

На крыше штабного вагона было закреплено огромное, сияющее черным лаком ландо. Дверь ландо была украшена позолоченным гербом какого-то убиенного аристократа. Внутренность экипажа была обита богатой темно-красной марокканской кожей. На каждом из четырех углов ландо реяло на ветру черное знамя Анархии. По углам крыши вагона были установлены отполированные до блеска пулеметы. За каждым пулеметом притулился человек в белой казацкой фуражке и черном кожаном пальто. Пулеметчики не были пьяны. Махно, похоже, тоже не был пьян. Он развалился среди кожаных подушек ландо, задрав ноги в лакированных черных сапогах на сиденье кучера. На губах у него блуждала неопределенная улыбка. Махно развлекался тем, что подбрасывал револьвер высоко в воздух, ловил его и снова подбрасывал.

Нестор Махно умирает, внезапно понял Карл. Перед ним был маленький человечек, больной на вид. Лицо батьки было серой маской смерти. Черная казацкая фуражка и расшитый мундир только подчеркивали бледность кожи. Ко лбу прилипла прядь волос, придававшая ему некоторое сходство с Наполеоном. Только глаза еще жили. Даже отсюда, с того места, где сидел Карл, он различал эти глаза. Дикие, несчастные и злобные.

Нестор Махно все подбрасывал револьвер и ловил его, снова подбрасывал и ловил — и так до бесконечности.

Карл увидел, что они подъезжают к станции.

Перрон был пуст. Если и были на станции пассажиры, ожидающие поезда, сейчас они куда-то попрятались. Люди всегда прятались, когда мимо проходила махновская армия. Карл ухмыльнулся себе под нос. Сейчас не то время, когда кроткий может выжить.

Поезд еще замедлил движение. Неужто батька решил зачем-то остановиться здесь? А затем, совершенно некстати, на перроне появился начальник станции. Одет он был в форму железнодорожного служащего, в правой руке у него был зеленый флажок. Надо же, какой болван, подумал Карл. Вокруг мир рушится, а ему на все насрать. Думает только о железнодорожном расписании.

Железнодорожник поднял левую руку и неуверенно помахал, приветствуя поезд. На лице у него словно приклеилась жалкая умоляющая улыбка.

Паровоз и первые вагоны уже приближались к перрону. Карл увидел, как Нестор Махно в очередной раз поймал свой револьвер и снял его с предохранителя. Затем, в тот момент, когда ландо поравнялось с начальником станции, Махно небрежно выстрелил, не целясь. Похоже, он даже не удостоил начальника станции взглядом. Возможно, у батьки и не было намерения убивать этого человека. Но начальник станции упал, осев на подгибающихся ногах, да так и застыл, прислонившись к стене вокзала. Все тело его содрогалось. Он выронил свой флажок и схватился за горло. Грудь у него тяжело вздымалась, на губах выступила кровь.

Карл расхохотался. Он развернул свой пулемет и нажал на гашетку. Пулемет запел боевую песню. Пули хлестнули по стенам и заставили тело начальника станции в течение нескольких секунд исполнять странный танец. Проносясь мимо, Карл увидел, что на лице покойника застыла все та же умоляющая улыбка. Он снова нажал на гашетку и хлестнул по окнам вокзала. Стекла разлетелись вдребезги. Табличка с названием станции повисла на одном гвозде. Кто-то внутри вокзала закричал.

Называлась станция «Помочная».

Карл обернулся к жирному грузину, который открыл новую бутылку водки и шумно пил большими глотками. Грузин, похоже, и не заметил действий Карла. Карл хлопнул его по плечу.

— Эй, генацвале, где это мы? «Помочная» — что это за жопа?

Грузин пожал плечами и сунул Карлу бутылку. Он был слишком пьян, чтобы понять обращенный к нему вопрос.

Станция осталась позади и вскоре исчезла из вида.

Татуированный моряк, обнимая рукой с зажатым в ней маузером курносую девицу со спутанными волосами, взял у грузина бутылку и засунул ее в рот девице.

— Пей давай! — сказал он.

Бросил взгляд на Карла:

— Ну что, салага?

Карл собрался было вновь задать свой вопрос, на этот раз моряку, но поезд неожиданно вошел в туннель. Густой паровозный дым заполнил легкие и заставил слезиться глаза. Некоторое время никто ничего не видел. Отовсюду слышались кашель и ругань.

— Да так, ничего, — отозвался Карл.[3]

* * *

— Ты все еще немножко бледноват, — говорит Карлов дружок, захватывая пальцами свою собственную черную кожу. — Может быть, еще раз тебе устроить купание?

Карл качает головой.

— Тогда это будет довольно трудно отмыть. Ты же понимаешь, рано или поздно я должен уйти отсюда. А если я выйду черный, то это будет как-то неприлично.

— Это будет неприлично для тебя, если ты сам сочтешь это неприличным. Брось. В конце концов, не один же ты такой черный?

Карл хихикает.

— Бьюсь об заклад, ты говоришь это всем своим мальчикам.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (9)

Вам говорят, что жить Вам осталось самое большее год. Как вы проведете этот год:

а) развлекаясь в свое удовольствие;

b) посвятив себя добрым делам;

c) устроите себе медленный спокойный уход, тихо и скромно наслаждаясь самыми простыми и незамысловатыми житейскими радостями;

d) попытаетесь, наконец, сделать то, к мыслям о чем Вы постоянно возвращались всю свою жизнь;

e) все свои сбережения и силы бросите на то, что бы попытаться найти лекарство, которое исцелило бы Вас от Вашего недуга.

Или же просто покончите с собой, и хрен с ним со всем?

Глава 10. Нью-Йорк. «Сухой» закон 1929: Познание

Застигнутый в море сильнейшим штормом с грозой, «Экрон», самый большой и совершенный дирижабль в мире, принадлежащий армии США, разбился недалеко от плавучего маяка Баренгат вчера в 12 часов 30 минут. На борту в момент крушения находилось 77 человек, в том числе и армейские офицеры. Среди последних был контр-адмирал Уильям Э. Моффетт, руководитель Бюро Аэронавтики.

Сегодня к пяти утра из 77 человек были спасены лишь четверо. К этому времени обломки дирижабля отнесло куда-то в ночь от немецкого танкера «Феб», который первым сообщил о катастрофе. Северо-западный ветер порывами до 45 миль в час, отгонял обломки от берега, крайне осложняя спасательные операции.

По отрывочным и часто противоречивым сообщениям, полученным к настоящему времени с «Феба», нельзя сделать уверенного предположения о причине катастрофы. Однако в настоящее время большинство экспертов сходится на том, что гибель гигантского дирижабля была вызвана ударом молнии.

«Нью-Йорк Таймс», 4 апреля 1933 года.

* * *

— Ты, я смотрю, собрался впасть в депрессию после всего хорошего, что у нас было, — говорит Карлов приятель. — Как насчет кофе? Или ты хочешь, чтобы я еще послал за шампанским?

Он ухмыляется, делая широкий жест.

— Имя яда мне назови.

Карл хмурится и грызет ноготь. Глаза его смотрят в пол. Карлу не хочется глядеть на чернокожего.

— Ну ладно, если не шампанское, то что еще? Ну скажи, как мне тебя развеселить?

— Отвали, — говорит Карл.

— Ну ты что, Карл, дорогой!

— Отвали, тебе говорят!

— Ну, и что ты с этого выиграешь? Тебе все равно лучше не будет.

— Тебе-то что за дело? Тоже нашелся благодетель. Или ты всерьез считаешь, что творишь добро?

— Что у тебя за дурацкие мысли? Неужто ты не чувствуешь себя чем-то большим, нежели тем, чем ты был, когда вошел сюда со мной? Более истинным, более реальным?

— Может быть, и чувствую. Это-то меня и беспокоит.

— Выходит, ты не любишь реальности?

— Возможно, что и не люблю.

— Ну, друг, это твоя проблема, а не моя.

— Да, не твоя.

— Вот я и говорю, это твоя проблема.

— Да.

— Ну ладно, хватит киснуть! Как ты собираешься начинать новую жизнь, если не можешь даже чуть-чуть улыбнуться!

— Я не твой раб, — говорит Карл, — и не собираюсь плясать под твою дудку.

— А кто говорит, что ты должен это делать? Я? — черный смеется. — Я разве тебе это говорил?

— Я думал, это было сделкой.

— Сделкой? Что-то ты туманно выражаешься. А я-то считал, что ты попросту хотел повеселиться.

* * *

Карлу пятнадцать лет. Почти взрослый.

* * *

— Слушай, иди в задницу, — говорит он. — Оставь меня в покое.

— Мой опыт подсказывает мне, — чернокожий присаживается рядом на кровать, — что люди всегда говорят «иди в задницу», когда им кажется, что им уделяют недостаточно внимания.

— Может быть, ты и прав.

— Дорогуша, я редко ошибаюсь. — Чернокожий снова обнимает Карла за плечи.

* * *

Карлу пятнадцать лет. Все замечательно. Будущее перед ним как на ладони.

В школе у него тоже все тип-топ.

* * *

— Ой, Иисусе!

Карл начинает постанывать.

— Ну, вот видишь. А ты говорил, — бормочет приятель.

* * *

Карлу пятнадцать лет. Маме сорок. Папе сорок пять. В жизни папа преуспел: совсем недавно стал президентом одной из крупнейших в стране инвестиционных компаний. Когда Карлу исполнилось пятнадцать лет, отец преподнес ему как основной подарок ко дню рождения расширение его прав и свобод, для начала посмотрев сквозь пальцы, когда Карл взял материнскую машину.

Для своего возраста Карл был крупным мальчиком и выглядел старше пятнадцати. В новом смокинге, с волосами, блестящими от масла, он смотрелся на добрых двадцать лет. Наверное, поэтому Нэнси Голдман так легко приняла его приглашение.

Когда они вышли из кинематографа («Бродвейские золотодобытчики»), Карл начал насвистывать мелодию из фильма, собираясь с мужеством предложить Нэнси то, о чем он думал весь вечер.

Нэнси взяла его под руку и сделала за него первый, самый трудный, ход.

— Ну, а теперь что? — спросила она.

— Слушай, я знаю на 56-й авеню бутлегерский бар.

Карл повел ее прямо через улицу наперерез дорожному движению. Стемнело, и по всей 42-й стрит зажглись фонари.

— Ну, так как, Нэнси?

Они подошли к машине Карла. Это был новенький «форд-купе». У папы был «кадиллак-лимузин», который Карл надеялся получить в подарок к своему шестнадцатилетию. Карл открыл перед Нэнси дверцу.

— Бар? Я не знаю, Карл… — она замешкалась, прежде чем забраться в машину. Он жадно посмотрел на ее икры. У Нэнси была короткая пышная юбочка. Из тех, знаете, сквозь которые все видно.

— Да ладно, Нэнси, чего ты, в самом-то деле… Можно подумать, ты только и делаешь, что ходишь по барам, и уже смертельно от них устала. Или это так и есть?

Она засмеялась.

— Нет! А это не опасно? Ну, там, гангстеры, бутлегеры, стрельба и все такое прочее.

— Это тишайшее и скучнейшее место в мире. Но там можно достать выпивку. — Карл надеялся, что ему удастся влить в нее спиртное, а затем, глядишь, девушка позволит ему что-то еще, кроме как обнять и поцеловать на прощание. Что до этого «еще», то у самого Карла о нем были довольно смутные представления. — Если ты, конечно, хочешь.

— Ну ладно, если ты настаиваешь…

Карл заметил, что Нэнси возбуждена.

Всю дорогу до 56-й стрит она сидела рядом с Карлом и без умолку трещала, главным образом о только что просмотренном фильме. По мнению Карла, она бессознательно подражала Энн Пеннингтон. Ладно. Он не против. Припарковывая машину, Карл ухмыльнулся себе под нос. Взяв с заднего сиденья шляпу и вечернее пальто, он вышел, обошел машину и открыл дверцу, выпуская Нэнси. В самом деле, очаровашка. И еще теплая такая.

Они перебежали 7-ю авеню, а затем их чуть не сбил с ног человек в соломенной шляпе, который на ходу невнятно пробормотал извинение. Карл отметил про себя, что вроде бы не сезон уже сейчас для соломенной шляпы. Он пожал плечами на извинения незнакомца, а затем, повинуясь импульсу, наклонился и поцеловал Нэнси в щеку. Она не только не стала сопротивляться, но чмокнула его в ответ и залилась своим милым звонким смехом.

— Тебе никто никогда не говорил, что ты похож на Руди Волли? — спросила она.

— Куча народа. — Он сделал страшную гримасу, подражая комику, и она снова засмеялась.

Подошли к неоновой вывеске, которая то вспыхивала, то гасла. На вывеске была розовая пирамида, танцующая девушка (сине-зеленая) и белый верблюд. Называлось заведение «Касабланка».

— Проходи, — сказал Карл, открывая перед ней дверь.

— Это ресторан?

— Подожди, увидишь.

Они повесили шляпы и пальто у входа, а затем хмурый маленький официант провел их к столику на некотором удалении от эстрады, где выступала певица, до жути похожая на Дженет Гейнор. Даже песня, которую она пела, была из репертуара Дженет.

— Ну, а дальше что? — спросила Нэнси. У нее был капризный, разочарованный вид.

Официант принес меню и с поклоном подал его. Приятель Карла Пол научил его, что надо говорить официанту. Собственно, Пол и рекомендовал ему это заведение.

— Будьте добры, какие-нибудь ЛЕГКИЕ напитки, — сказал Карл.

— Разумеется, сэр, что вам будет угодно?

— Э-э… Ну, из ЛЕГКИХ, что позабористей. — Карл выразительно посмотрел на официанта.

— Да, сэр. — Официант удалился.

Карл взял Нэнси за руку. Она ответила ему слабым пожатием и улыбнулась.

— Что ты будешь есть?

— Ну, что-нибудь. Бифштекс Дианы. Я безумно люблю бифштекс Дианы.

— Я тоже.

Под столом его колено коснулось колена Нэнси, и она не убрала ногу. Конечно, оставалась вероятность того, что девушка приняла его колено за ножку стола или за что-нибудь в том же роде. Впрочем, взглянув на Карла, она выпятила подбородок. Карл догадался: Нэнси знает о том, что это ЕГО колено. Карл сглотнул.

Вернулся официант с напитками. Они заказали два бифштекса Дианы и «все такое прочее». Карл поднял бокал. Они чокнулись и одновременно пригубили.

— Ну и сока они сюда лимонного вбухали, — сказала Нэнси. — Впрочем, я догадываюсь, зачем. На случай внезапной проверки.

— Точно, — проговорил Карл, поправляя галстук.

Он увидел отца. Отец тоже увидел Карла. Карл думал, как его отец ко всему этому отнесется. Оркестр заиграл что-то новенькое, пара крайне малоодетых леди начала отплясывать на сцене чарльстон. Карл украдкой поглядел на отца. Леди, сидящая с отцом, не была матерью Карла. Если говорить честно, эта леди была слишком молода, чтобы вообще быть чьей-либо матерью, даже обильная косметика не могла скрыть ее молодости. Отец встал и подошел к столику, где сидели Карл с Нэнси. Мистер Глогауэр кивнул Нэнси и пристально посмотрел на сына.

— Живо убирайся отсюда и не вздумай сболтнуть матери, что видел меня тут. Кто тебе рассказал об этом заведении? — Отец вынужден был громко говорить, почти кричать, потому что оркестр жарил во всю мощь. Многие из сидящих в зале хлопали в ладоши в такт музыке.

— Никто. Я давно знал об этом месте, папа.

— Что? И ты здесь уже не первый раз? А знаешь, какая у этого заведения репутация? Здесь полным-полно гангстеров, женщин легкого поведения и всевозможного сброда.

Карл бросил взгляд на юную подружку отца.

— Эта молодая леди — дочь моего компаньона, — сказал мистер Глогауэр. — Я привел ее сюда, потому что она попросила меня показать ей ночную жизнь Нью-Йорка. Но пятнадцатилетнему сопляку здесь не место!

Нэнси встала.

— Я думаю, что кто-нибудь поможет мне вызвать кэб, — сказала она. Помолчала, затем взяла свой бокал и выплеснула его содержимое.

Карл поймал ее уже у гардероба.

— Подожди, Нэнси, я знаю другое место, — проговорил он.

Она остановилась, надела шляпку и презрительно посмотрела на Карла. Затем лицо ее смягчилось.

— Мы могли бы пойти ко мне, а? Папы и мамы дома нет.

— О, великолепно!

По дороге к дому Нэнси обняла его за шею, куснула за ухо и взъерошила волосы.

— Ты ведь в душе еще мальчик, а? — спросила она.

Колени у Карла задрожали. Он понял, на что она намекает.

Выходя из машины, Карл уже знал, что на всю жизнь запомнит этот сентябрьский день.

* * *

— Спасибо. — Карл берет чашку кофе, которую протягивает ему чернокожий друг. — Я долго спал?

— Не очень.

Карл вспоминает все, что с ним произошло. Сейчас он предпочел бы, чтобы этого с ним никогда не происходило. Он вел себя — тьфу, вспомнить противно! Как распоследняя потаскушка. В следующий раз он поведет себя иначе. Ну и что с того, что это гомосексуальные отношения? В конце концов, нормальная штука. И мы оба — нормальные люди. Но все-таки эти отношения не похожи на другие. Карл посмотрел на своего друга. Тот сидел обнаженный и лениво побалтывал ногой, куря сигарету. Тело его воистину было прекрасным. Друг был воплощением мужественности. Созерцание этого тела заставило Карла и самого себя ощутить мужественным. Это было странно. Карл думал, что должно быть наоборот. Карлу вспомнилось, что он чувствовал в присутствии отца, когда тот бывал дома.

— Тебе снилось что-нибудь? — спросил чернокожий.

— Я не помню.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (10)

Вы со своей семьей живете в городе в маленькой квартирке, относительно недалеко от работы.

Вы узнаете, что Ваша мать очень больна и нуждается в присмотре.

Вам совершенно не улыбается селить ее у себя. Вы и так живете в стесненных условиях. Кроме того, мать — довольно тяжелый человек. Вам уже доводилось замечать, что дети в ее присутствии нервничают, а жена напрягается. Дом, в котором живет Ваша мать, значительно больше, но место, где находится дом, Вам решительно не нравится. Оно наводит на Вас уныние. Кроме того, оттуда далеко до работы. Однако же Вы всегда клялись матери, что не отправите ее в дом престарелых. Вы понимаете, что там она будет чувствовать себя несчастной. Но любое другое решение автоматически приводит к тому, что Ваша семейная жизнь радикально меняется.

Как Вы поступите? Продадите дом матери и на вырученные деньги купите более просторную квартиру в вашем районе? Или же отправитесь все вместе куда-нибудь в новое место, возможно, в другой город, где будете пытаться найти новую работу?

Или Вы решите, в конце концов, что для всех будет лучше, если мать отправится в дом для престарелых?

Глава 11. Экскурсия по Шанхаю. 1932: Вопросы дипломатии

Мало что может быть ужаснее, чем то, что мне довелось видеть сегодня в Шанхае. За всю жизнь я не видел ничего подобного. Районы Дзябэй и Гонки, где шли самые ожесточенные бои, ныне представляют собой развалины, подобные тем, что Западный фронт оставил во Франции. Японцы полностью сравняли с землей несколько квадратных миль. Они забрали с собой не только мебель, ценности и домашнюю утварь жителей, но буквально каждый гвоздь, каждую оконную раму, каждый винт, каждый болт, каждую железку, каждый ключ — в общем, весь металл. Затем дома разрушили, после чего район был подожжен. Теперь никто не живет в этих обгорелых руинах. Здесь невозможно жить. Японцы, однако, сохранили уличное освещение, поэтому по ночам сквозь черное пожарище, полностью обезлюдевшее, протягиваются освещенные линии проспектов и улиц, будто светящиеся пальцы, вцепившиеся в землю.

Эту оккупированную японцами территорию отделяет от международной зоны так называемый Садовый мостик. По обеим сторонам от мостика — колючая проволока и мешки с песком. С одной стороны мост охраняется японцами, причем своих людей для охраны выделяют армия, морской флот и полиция. На другом конце моста стоят английские часовые. Мне доводилось видеть, как высокие английские парни белели от ярости, когда японцы всего лишь в нескольких шагах избивали кули или стариков. Японцы безраздельно властвуют на захваченной ими территории. Китайцы, проходя мимо японских часовых, обязаны церемонно кланяться и снимать шляпы. Однако японцы, которые просто так, от нечего делать, могут заколоть человека, идущего по мосту, заявляют (причем серьезно), что они здесь, в Китае, оказывают помощь китайскому народу — своему исконному другу!

Чтобы вы не подумали, что я преувеличиваю, предлагаю вашему вниманию следующий репортаж агентства «Рейтер» из Шанхая, датированный 30 марта 1938 года.

«То, что случилось сегодня утром на мосту через поток Сучу, заставило сжаться сердца даже хладнокровных британских штабных генералов… Японские солдаты набросились и стали избивать китайского старика, которому случилось оказаться на мосту, а затем сбросили его вниз, в воду. Все это происходило на глазах британских часовых из Дурхемса, которые в этот день несли службу по охране моста. Британские солдаты, которые не могли оставить свой пост, вынуждены были беспомощно смотреть, как тонет несчастный старик, в то время как японская солдатня беззаботно смеялась и осыпала тонущего издевательствами».

«Внутри Азии». Джон Гунтер, «Хэмиш Гамильтон», 1939.

* * *

— Мы столь яростно и столь глупо защищаемся от внешнего мира, — говорит друг Карла. — Ну, давай поднимем железные шторы наших защит. Мы тотчас же обнаружим, что жить стало гораздо легче.

— Что-то я не чувствую, что мне гораздо легче жить.

— Но это появляется не сразу. В конце концов, к свободе тоже надо привыкнуть.

— О какой свободе ты говоришь? Я не чувствую себя свободным.

— Покамест не чувствуешь.

— Такой штуки, как свобода, просто нет.

— Ты ошибаешься. Свобода есть! Не волнуйся, я понимаю, новые идеи всегда трудно сразу принять.

— Твои идеи не кажутся мне шибко новыми.

— Ты их еще попросту не понял, вот и все.

* * *

Карлу шестнадцать лет. Шанхай — самый большой город в Китае. Один из самых завораживающих и романтических городов в мире. Мать и отец Карла приехали сюда два года назад. В Шанхае нет налогов. У причала стоят большие торговые корабли. В нескольких милях от берега на рейде — военные корабли. В Шанхае все может случиться.

* * *

— Интересно, почему это люди всегда нуждаются в философии, чтобы оправдать свои плотские стремления? — презрительно говорит Карл. — Взять хотя бы секс любого вида. Ну что в нем освобождающего?

— Да не в сексе дело. Секс — это только частность.

* * *

Черный дым клубится над северной частью города. Люди ахают, охают, жалуются, причитают.

* * *

— Ага, я понял, ты говоришь о власти.

— Ну, ну, Карл, дорогой! Не так сразу! Полегче, полегче.

* * *

Карлу Глогауэру шестнадцать лет. Будучи немцем по рождению, он отдан в британскую школу, потому что та считается лучше.

* * *

— Кого ты любишь больше, — спрашивает Карл, — мужчин или женщин?

— Я всех люблю, Карл.

* * *

Карлу шестнадцать лет. Его матери сорок два. Отцу пятьдесят. Они живут в лучшем районе Шанхая и наслаждаются многими благами, которых не могли бы себе позволить в Мюнхене. Пообедав с отцом в Немецком клубе, Карл, сытый и довольный, выходит сквозь вращающиеся стеклянные двери навстречу солнцу и шуму Бунда, главной шанхайской улицы, сердца города. Широкий бульвар упирается в порт. Знакомый вид. Скопление джонок, пароходов, даже несколько яхт с жесткими белыми парусами, идущих из бухты в море. Надевая на голову шляпу цвета кофе с молоком, Карл с неудовольствием замечает, что на манжете правого рукава — темное жирное пятно. Кончиками пальцев он поправляет шляпу, слегка поворачивая ее. Затем взгляд Карла скользит вдоль Бунда — не идет ли мать. Они договорились встретиться в три часа. Мать должна отвезти его домой на своей машине. Карл высматривает ее автомобиль среди множества других в оживленном потоке транспорта, но не видит. Мимо проносятся трамваи, автобусы, грузовики, легковые автомобили, проезжают рикши, проходят люди, запряженные в тележки, — кого только не встретишь на Бунде! Но материнского роллс-ройса не видно. Впрочем, Карл не сердится. Он не прочь постоять и поглазеть. Шанхай, наверное, единственное место в мире, на которое можно смотреть бесконечно. Здесь, на Бунде, можно встретить представителей любой расы. Китайцы бесконечно разнообразны: чертовски элегантные бизнесмены в европейских костюмах, мандарины в развевающихся шелках, певички в коротеньких юбочках, какие-то броско одетые подозрительные личности, смахивающие на гангстеров, моряки, солдаты, кули в набедренных повязках — и это только китайцы. Кроме китайцев, в Шанхае тьма-тьмущая индусов — торговцев и клерков. И это еще не все. Перед Карлом проходят французские промышленники с супругами, немецкие корабельные маклеры, голландские, шведские, английские и американские фабриканты, те, кто работает на этих фабрикантов… Вся эта бесконечно разнообразная масса людей движется по тротуарам Бунда. Слышится гомон голосов на всевозможных языках. Ко всему примешивается густой шанхайский запах — смесь человеческого пота и машинного масла, пряностей и лекарств, сладковатый запах опиума, запахи готовящейся пищи и курящихся благовоний. То и дело слышны клаксоны машин. Их звуки сливаются с воплями попрошаек. Уличные торговцы, расхваливая товары, вплетают свои голоса в эту какофонию. Шанхай, одним словом.

Карл улыбнулся. Если бы не проблемы с японцами в их секторе международной зоны, Шанхай был бы для молодого человека лучшим городом на свете. К услугам каждого — кинотеатры, театры и клубы, бордели и танцевальные залы, что вытянулись вдоль Сычуаньской улицы. В бесчисленных лавочках и магазинах можно купить все что угодно, все, что только можно вообразить и пожелать. Кусок яшмы, отрез шелка, вышивки, тончайший фарфор, импортные товары из Парижа, Нью-Йорка и Лондона, ребенка любого возраста и пола, понюшку опиума, лимузин с пуленепробиваемыми стеклами, самую экзотическую пищу, новейшие книги на любых языках, наставления во всех религиях или аспектах мистицизма. В городе были бедняки. Карл слышал, что в среднем каждый год на улицах Шанхая умирают от голода 29 тысяч человек. Но это была цена, которую приходилось платить за многообразие, изобилие и процветание. За два года пребывания в этом городе Карл приобщился лишь к ничтожной толике тех радостей, которые мог подарить Шанхай; по мере того как Карл приближался к зрелости, открывающиеся перед ним возможности становились все более и более захватывающими. Нигде в мире нельзя пройти лучшей школы жизни, нежели в Шанхае.

Наконец Карл видит роллс-ройс. Машет рукой. Автомобиль подъезжает к тротуару и останавливается. На матери — одна из самых экстравагантных шляп. Она опускает стекло и машет в ответ. Карл сбегает со ступенек Немецкого клуба и прокладывает себе путь через толпу, бесконечным потоком идущую по тротуару. Китайский шофер, чье имя Карл никак не может запомнить и которого всегда называет Ханк, выходит и открывает дверцу, приветствуя молодого господина. Карл одаряет его приветливой улыбкой. Забирается в роллс-ройс и устраивается рядом с матерью, легонько чмокнув ее в щеку.

— Какие у тебя приятные духи! — говорит он. Карл уже давно научился льстить ей, но мать не замечает и всегда довольна. У них хорошие отношения. Редко случается, чтобы Карлу не нравилось то, что она носит, делает или говорит. В конце концов, она его мать. А он ее сын.

— О, Карл, ужаш что сегодня было! — Фрау Глогауэр была мадьярка и говорила по-немецки точно так же, как она говорила по-французски или по-английски — с мягким забавным акцентом. Здесь она была очень популярна среди джентльменов, принадлежащих к высшему европейскому городскому обществу. — Представляешь, собралась сегодня за покупками, но не успела. Уличное движение! Сплошные пробки! Я поэтому и опоздала, дорогой.

— Всего лишь на пять минут, мама. — Карл посмотрел на свои швейцарские часы. — Ты же знаешь, я всегда даю тебе по крайней мере полчаса. Может быть, ты хочешь закончить с покупками, прежде чем мы отправимся домой?

Семья Карла живет в фешенебельном районе во французской части города на западе Шанхая, недалеко от ипподрома, в большом доме, выстроенном в викторианском готическом стиле. Дом этот отец Карла очень удачно перекупил у американца, что жил здесь раньше.

Мать качает головой.

— Nem. Нет. Меня бесит, когда что-нибудь идет вопреки задуманному. Раш не получилось сегодня — значит, не получилось. Я мечтаю лишь об одном: чтобы японцы поскорее навели порядок. Нельзя же, чтобы кучка бандитов приносила столько беспокойства честным людям. Я уверена: если бы мы предоштавили японцам поступать так, как они считают нужным, нашему городу была бы от этого только польза. Мы должны перестать им мешать.

— Если япошкам дать волю, то вскоре тут не останется никого, кто смог бы насладиться порядком, — сухо проговорил Карл. — Вынужден признаться, что менее всего я бы хотел иметь дело с япошками. Слишком уж у них жесткие методы.

— Да разве эти китаезы понимают другие методы?

Мать ненавидела, когда ей перечили. Она пожала плечами и, демонстративно отвернувшись, стала смотреть в окно.

— Ладно, ладно, может быть, ты и в самом деле права, — сдался Карл.

— Ну вот, сам полюбуйся, — сказала она, указывая на улицу.

Карл был вынужден признать, что в ее словах была доля истины. Транспорта сегодня не больше, чем всегда; тем не менее, машины двигаются медленно, так как поминутно вынуждены тормозить перед пешеходами, которые перебегают улицу. Карл отметил для себя, что пешеходов сегодня больше, чем обычно в этот час. Вид большинства Карлу не нравился. Какие-то зловещие создания в сером грязном рванье, с повязками на головах.

— Сплошной хаос! — продолжала мать. — Приходится делать крюк через полгорода, чтобы попасть домой.

— Я думаю, это беженцы из японской зоны, — сказал Карл. — Кстати, в этом ты можешь винить только японцев.

— Лично я виню китайцев. — Она стояла на своем. — Так всегда — если какая-нибудь пакошть — ищи китайца. Самый бестолковый и ленивый народ на земле!

Карл засмеялся.

— И коварный! Все они страшные интриганы, в этом я с тобой согласен. Но вместе с тем подумай: чем стал бы Шанхай без них?

— Городом, где царит порядок, — сказала мать. Она заставила себя улыбнуться, как бы извиняясь за свою несдержанность. — Порядок и шистота. Ты же знаешь, что именно китайцы содержат все эти притоны, борцовские школы, танцульки…

— Вот об этом я и говорю!

Оба рассмеялись.

Машина продвинулась вперед еще на несколько дюймов. Шофер нажал на клаксон.

Фрау Глогауэр зашипела в безнадежном отчаянии и откинулась на спинку. Ее наманикюренные пальцы нервно барабанили по подлокотнику сиденья.

Карл потянул к себе переговорную трубу.

— Может, попытаемся поехать другим путем, Ханк? Мне кажется, здесь будем ждать до второго пришествия.

Китаец в своей опрятной серой униформе кивнул, но не пошевелился. Дорога перед роллс-ройсом заблокирована повозками и рикшами. Назад тоже не подать — там стоял почти вплотную огромный грузовик.

— Мы могли бы пройти пешком, — сказал Карл.

Мать, казалось, не слышала его. Она нервно облизала губы. Секунду спустя схватила свою сумочку и открыла косметичку, глядя в зеркальце внутри. Подправила тени на веках. Этот жест означал: «отстаньте». Карл уставился в окно. Ему были видны громады небоскребов, выстроившихся вдоль Бунда. Недалеко же они уехали. Карл рассматривал магазины с обеих сторон от роллс-ройса. Несмотря на то, что народу было необычайно много, люди, казалось, меньше всего думали о делах. Карлу попался на глаза толстый индус в льняном одеянии и белом тюрбане, остановившийся перед лавчонкой, торгующей газетами десятка стран. Изучая газеты, индус почесывал нос. Наконец он выудил из кучи дешевый американский журнал и бросил продавцу монетку. Вынеся свое брюхо из магазина, индус быстро пошел прочь. Наблюдавшему за ним Карлу показалось, что совершилась какая-то таинственная сделка. Но, впрочем, любая сделка в Шанхае выглядит таинственной.

Роллс проехал еще несколько футов. Затем шофер увидел отходящую от Бунда маленькую улочку и попытался свернуть туда, но на пути оказался фургон мусорщика — «медовоз», как называли такие фургоны китайцы. Вместо того чтобы пропустить машину, водитель «медовоза» сделал вид, что не замечает роллс-ройс. Одно колесо фургона заехало на тротуар, тем не менее он прорвался вперед, не уступив автомобилю ни пяди. Наконец роллсу удалось вырваться и въехать на эту улочку, которая была столь узка, что, казалось, огромный «фантом» вот-вот застрянет.

— Ну, наконец-то мы движемся! — сказала фрау Глогауэр, убирая косметичку назад и щелчком закрывая сумочку. — Куда мы едем?

— Похоже, придется совершить кругосветное путешествие, — сказал Карл. — Единственное, что я знаю наверняка, — впереди река. А это что, мост? — Карл наклонился вперед, вглядываясь. — Стало быть, мы едем на север… О, Боже мой!

— Что там?

— Они, должно быть, спалили его. Дым. А я думал, это были тучи.

— Ты хочешь сказать, что здесь небезопасно? — спросила мать, хватая Карла за руку.

Он покачал головой.

— Понятия не имею. Мы сейчас рядом с японской зоной. Может, стоит вернуться и позвонить отцу?

Мать молчала. Она любила принимать решения. Но политикой никогда не интересовалась, находя ее скучной. Поэтому сейчас для решения ей не хватало информации.

— Да, я думаю, нам так и надо поступить, — нерешительно сказала она. — А тут была стрельба?

— Там что-то взрывают. — Карл внезапно ощутил жуткую ненависть к японцам. — Дай им волю, и они разрушат весь Шанхай. — Карл потянул на себя переговорную трубу. — Давай, Ханк, двигай назад, на Бунд. И побыстрее.

Они еще раз свернули, и внезапно улочка уперлась в небольшую площадь. На площади было полно народу. Многие брели по обеим сторонам улочки. Внезапно Карл увидел, что прохожие останавливаются и начинают пятиться. На автомобиль двигалась пятящаяся толпа с площади. Толпа расступалась, образуя проход, будто незримая сила делила ее на две части. Вдруг впереди появился китайский юноша, бегущий по этому проходу. Он бежал по проезжей части, прямо навстречу роллс-ройсу.

Следом за юношей бежали трое маленьких японских полицейских с дубинками и пистолетами в руках. Китаец, похоже, не заметил машины, которая неожиданно выехала из узкой улочки, и с размаху налетел на нее, будто мотылек на стекло. Упал назад, а затем попытался подняться на ноги. Было видно, что он почти ничего не соображает. Карл гадал, что бы это могло означать.

Японские полицейские очутились возле юноши и начали избивать его дубинками.

Карл закрутил ручку, начал было опускать окно.

— Эй!

Мать Карла уткнулась лицом в его плечо. Он заметил следы ее пудры на своем воротнике.

— О Карл!

Он обхватил за плечи теплое тело матери. Запах ее духов усилился. Карл видел, что лицо и спина китайского парнишки в крови. Ханк подал машину назад, пытаясь выехать из улочки. Из-за реки послышался грохот. Над домами поднялось облако взрыва. Белый дым резко выделялся на фоне черного маслянистого дыма, стелющегося над Дзябэй. Это выглядело нереально, если вспомнить, сколь беззаботен остальной город, особенно в деловой его части, город небоскребов, «Нью-Йорк Востока».

Дубинки продолжали подниматься и опускаться. Мать скулила у Карла на плече. Тот отвернулся от невыносимого зрелища. Ханк осторожно двигал машину назад. В стекло роллс-ройса постучали. Карл обернулся. Снаружи стоял один из японских полицейских, кланяясь, улыбаясь и салютуя окровавленной дубинкой. Он быстро что-то тараторил извиняющимся голосом по-японски, широко при этом улыбаясь и помахивая рукой с зажатой дубинкой, будто бы говоря: даже в городе с идеальным порядком такое случается. Карл нагнулся и поднял до отказа стекло, а роллс-ройс начал отъезжать. Каким-то невероятным образом Ханку удалось развернуться. Они поехали по тому пути, который привел их сюда. Карл не оборачивался.

Когда снова выехали на Бунд, мать всхлипнула, выпрямилась и полезла в сумочку за носовым платком.

— О, до чего штрашный был китаец, — вздохнула она. — А эти полисмены! Они, должно быть, были пьяны!

Карл был рад, что она сама изобрела объяснение увиденному.

— Да, конечно, — отозвался он. — Они были пьяны.

Машина влилась в основной поток и тут же остановилась. Пробка.

* * *

— Знаешь, — говорит Карл, — мир, в котором нет женщин, кажется мне почему-то куда более надежным. Нет, ты только не пойми меня превратно. Я признаю за женщинами очарование и некоторые другие достоинства. Но, понимаешь, я буквально сейчас вдруг понял, в чем состоит главная притягательность гомосексуального мира.

— Ты не боишься, что вместо одного ограниченного мира ухватишься за другой? — возразил друг Карла. — Я ведь говорил, что пытаюсь расширить твое сознание.

— А что если человек не готов к тому, чтобы сознание его было расширено? Ну, я имею в виду, что способность воспринимать новое ограниченна. Это должно происходить постепенно. Ну, как бы поточнее выразиться… То отверстие, в которое входит новое, — оно у меня довольно узкое.

Карлом владеет эйфория. Он блаженно улыбается.

— О чем ты говоришь? Ты ведь человек, а не коза, — говорит чернокожий. В голосе у него слышатся легкие нотки стыдливости.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (11)

Ваша знакомая забеременела.

Вы почти уверены, что Вы — отец.

Девушка не знает, хочет ребенка или нет. Поэтому она просит Вас помочь ей принять решение.

Как Вы поступите?

Посоветуете ей сделать аборт?

Попробуете убедить ее сохранить ребенка?

Если она предпочтет сохранить ребенка, предложите ли Вы свою помощь?

Или будете отрицать, что ребенок Ваш, а потом постараетесь не встречаться с этой девицей?

Если она решится на аборт, и при этом все нужно будет сохранить в тайне, предложите ли Вы ей оплатить услуги врача?

Или заявите, что все это ее дело, и откажетесь дальше обсуждать этот вопрос?

Глава 12. Воспоминания о Берлине. 1935: Пыль

Вчера в Марселе был убит югославский король Александр. Господин Барту, министр иностранных дел Франции, прибывший в порт для встречи короля, также был убит.

Убийца спрыгнул на капот автомашины, в которой ехали король, только что сошедший в Марселе на берег, а также господин Барту, генерал Жорж и адмирал Бертло. Вскочив на капот, убийца произвел серию выстрелов. Сопровождавшие короля и министра иностранных дел генерал и адмирал получили ранения. Убийца, предположительно хорват, застрелен охраной.

Король Александр направлялся в Париж. Ожидалось, что это будет поездка огромной политической значимости. Во время посещения Парижа король должен был попытаться при посредничестве Франции укрепить отношения между Югославией, союзницей Франции, и Италией. Отношения эти должны были, в свою очередь, способствовать сближению двух великих держав, Франции и Италии.

«Таймс», 10 октября 1934 года.

Сегодня в своем первом публичном выступлении президент Рузвельт, признав наличие серьезной военной опасности, огласил тезисы нового политического курса Соединенных Штатов. В основу его положены, как сформулировал президент, «принципы невмешательства и свободы»…

Началось общее наступление итальянских армий из Эритреи. Сегодня на рассвете 20 тысяч человек четырьмя маршевыми колоннами пересекли реку Мареб, являющуюся границей Эфиопии. Впереди наступающих колонн шли легкие танки. Воздушное пространство над границей полностью контролировалось итальянской авиацией. Возможные ответные действия не ожидавшего нападения противника были предотвращены дальнобойной артиллерией. Уже сегодня итальянская авиация бомбила Адуа и Адди-Грат…

«Нью-Йорк Таймс» за 2 и 3 октября 1935 года.

Итальянское правительство способно почти на любое предательство.

Адольф Гитлер, 9 августа 1943 года.

* * *

Карл смотрит в затуманенные глаза друга.

— Ты очень бледный, — говорит он.

— Ну и что?

Карл вытирает губы.

— Это не твое дело, — говорит чернокожий. — Я бы выпил. А ты?

Чернокожий идет к столу с напитками.

— Тебе чего?

— Я не хочу напиваться. Лимонаду, наверное.

— Бокал вина?

— Подходит.

Карл принимает из рук приятеля бокал красного вина. Подносит к глазам и смотрит сквозь вино на луну.

— Мне хотелось бы помочь тебе, — говорит Карл.

— Не беспокойся об этом.

— Ну, как знаешь. — Карл присаживается на край кровати, покачивает ногами и попивает вино. — Ты считаешь, что у меня нет воображения?

— Я так не считаю. Но из твоего воображения ничего путного мне не сделать.

— Может быть, поэтому из меня не вышло художника?

— Воображение бывает разное.

— Да. Это забавная штука. Главная сила человека, и вместе с тем — его основная слабость. Воображение поначалу помогает выжить, но когда оно берет власть над тобой, то убивает. Как клыки мамонта, которые растут себе, растут, загибаясь, пока не упираются мамонту в глаза. Мое мнение таково, что воображению в наши дни придается слишком большое значение.

— По-моему, ты несешь чушь, — говорит чернокожий. Он и в самом деле бледен. Наверное, все дело в лунном свете, думает Карл.

— Может быть, и чушь, — соглашается Карл.

— Воображение помогает человеку стать тем, чем он хочет быть. Воображение дает нам все, что делает нас людьми.

— И оно же рождает страхи, людоедов и бесов, уничтожающих нас. Беспричинный ужас — это тоже плод воображения. И бессмысленная жестокость. У каких еще животных имеются страхи, подобные нашим?

Чернокожий пристально смотрит на Карла. На несколько мгновений глаза его словно загораются дьявольским огнем. Но, возможно, это просто игра лунного света.

* * *

Карлу семнадцать лет. Он — одураченная жертва дуче. Бежал из Берлина и принял итальянское подданство, в результате чего угодил в армию. В эти дни в Европе невозможно выиграть на ипподроме жизни. Плохо. Больно…

Жарко.

* * *

— Значит, ты признаешь, что боишься? — спрашивает Карла его друг.

— Конечно. Во мне живет страх, во мне живет чувство вины, во мне живет чувство неудовлетворенности…

— Забудь свою вину и свои страхи, и ты будешь удовлетворен.

— А буду ли я при этом человеком?

— Так чего же ты, в конце концов, боишься?

* * *

Карлу семнадцать лет. Где его мать, он не знает. Где отец, тоже не знает. Дядя, итальянский подданный, усыновил его в 1934 году. Почти немедленно Карла призвали в армию. Он был безработным. В армию пошел под новой фамилией дяди — Джомбини, но все знали, что на самом деле он еврей.

Карл заподозрил, что, должно быть, их отправляют в Эфиопию, когда всем ребятам в бараках выдали тропическое обмундирование. Карл не один так считал. Почти все были уверены в этом.

И вот теперь, после бесконечного плавания и бесконечных переходов, он здесь — лежит в пыли возле горячей глинобитной хижины в грязной дыре под названием Адуа. Вокруг слышны разрывы бомб, артиллерийская канонада, а он лежит. Винтовка исчезла, в желудке допотопное копье, тело наполнено болью, а голова — сожалениями. Мимо бегут его товарищи, очумело паля во все, что движется. Карл не пытается звать на помощь. Он знает, что за потерю винтовки — ее отнял одетый в белое бритый человек с коричневой кожей — ему не миновать наказания. Карл даже не успел никого убить.

Поначалу он ел себя поедом за то, что уехал из Берлина. Как бы то ни было, а жизнь его, в конце концов, могла в Германии сложиться иначе. Но после того, как был разгромлен их магазин, родители запаниковали и Карлу пришлось уехать. Живя в Риме, он так и не привык к итальянской пище. И теперь лежал и вспоминал берлинские рестораны, мечтая отведать нормальной еды прежде, чем покинуть сей мир. А еще Карл сожалел, что не удалось сделать карьеру в армии, хотя знал: любой парень с головой на плечах в военное время может шутя сделать себе отличную карьеру.

Неподалеку разорвалась бомба. Взрывная волна слегка пошевелила тело Карла. Пыль застлала все вокруг. Вопли, выстрелы, рев самолетов, визг осколков и бомб удалялись. От пыли страшно запершило в горле, и Карл прикладывал все силы, чтобы удержаться от кашля и не сделать и так невыносимую боль в животе совершенно безумной. Но в конце концов он закашлялся, и копье задрожало — резкая черная прямая линия на фоне пыли. Все остальное смутно проступало сквозь пыль; лишь копье хорошо было видно.

Карл лежал и смотрел на древко копья, заставляя глаза фокусироваться на нем. Больше он ни на что не был способен.

Вообще-то предполагается, что, когда вы умираете, уже не до построения планов на будущее. Но Карл чувствовал себя обманутым. Он вовремя убрался из Берлина. Если говорить честно, он правильно сделал. Все его друзья, оставшиеся там, сейчас, небось, в лагерях или усланы в какую-нибудь жуткую навозную кучу где-нибудь в Северной Африке. Что ни говори, а Италия была все-таки не самым плохим выходом. Антисемитизм здесь не получил такого распространения, как в Германии. Те олухи, которых понесло в Америку или Британию, тоже в любой момент могут стать жертвами погромов. С другой стороны, были еще скандинавские страны. Может, стоило попытать счастья в Швеции, где столько народу говорит по-немецки. Там бы он не чувствовал себя слишком уж чужим. Спазм боли скрутил Карла. Ощущение было такое, будто внутренности наматываются на огромную вилку. Никогда Карл не думал, что можно так ощущать собственные внутренности. Сейчас он буквально видел их все: легкие, сердце, разорванный желудок, ярды и ярды кишок, так похожих на розовые, зеленые и желтые сосиски, свернувшиеся внутри него; мочевой пузырь, яички, пенис, мускулы сильных молодых ног, пальцы, губы, глаза, нос, уши… Черная линия копья начала расплываться. Карл усилием воли снова сфокусировался на ней… Кровь, которая прекратила свое нормальное течение по венам и артериям и вместо этого толчками вырывается из раны в том месте, где древко вошло в живот, бездарно изливаясь в пыль. Останься он в Германии, ничего подобного не произошло бы. Надо было только пережить первое тяжелое время, и сейчас бы все проблемы уже утряслись. Гитлер оставил бы в покое евреев — он и его сподвижники неминуемо должны были сосредоточить все свое внимание на России. Там были коммунисты, главные враги. Где-то в паху, ниже вонзившегося копья, зародилась смешная легкая дрожь, будто мотылек пытался выбраться наружу, используя пах как взлетную площадку. Карл чувствовал, как мотылек щекочет лапками, бьет крылышками, пытаясь выбраться. Он даже приподнялся, чтобы увидеть мотылька, но тут же откинулся назад. Очень хотелось пить. Линия древка копья почти исчезла. Карл не стал больше фокусироваться на ней.

Звуки в отдалении, казалось, объединились и теперь звучали в сложном ритме, который странно гармонировал с биением сердца. Карл прислушался и узнал ритм, а затем и мелодию. Это была популярная американская песенка из фильма. Фильм Карл смотрел еще в Берлине. Приставучая песенка. Он напевал ее даже спустя шесть месяцев после того, как покинул Германию. Когда это было? Четыре года тому назад? А может быть, и раньше. Карл жалел, что ему так и не удалось трахнуть женщину. Вся проблема в том, что он всегда чувствовал отвращение к шлюхам. Уважающий себя человек не пойдет к шлюхам. Впрочем, сейчас Карл был согласен и на шлюху. Все-таки любопытно, на что это похоже. Одна вон в прошлом году на вокзале предлагала ему…

А фильм назывался «Нежная музыка», вспомнил вдруг он. Карл никак не мог запомнить все английские слова. В конце концов, там, где не помнил, он подставил немецкие и так напевал себе целый день под нос.

There’s tavern in the town, in the town,

When atroola setzen dahn, setzen dahn,

Und der she sitzt on a luvaduvadee,

Und never never sinka see.

So fairdewell mein on tooday… [4]

Когда-то Карл мечтал стать великим оперным певцом. А еще он мечтал стать великим писателем. Талант и потенциал — это у него имелось, не вопрос. Вопрос был лишь в выборе. Он даже мог бы стать великим генералом.

Множество Карлов-состоявшихся шли перед ним в пыльной мгле.

А затем он умер.

* * *

— Ты мог бы стать всем, чем бы ты хотел быть.

Приятель покусывает Карла за плечо.

— Или ничем. Разве мог бы я стать женщиной и дать жизнь пяти ребятишкам? — Карл изворачивается и в ответ кусает чернокожего.

Тот подскакивает. Стремительное движение. На мгновение в полумраке Карлу кажется, что его друг женщина, белая женщина. А потом вдруг женщина превращается в какого-то зверя с оскаленными зубами. Чернокожий яростно сверкнул на него белками глаз.

— Никогда со мной больше такого не вытворяй!

А Карл вытирает губы, поворачивается спиной к своему другу. Отлично. Как бы то ни было, а на вкус ты неплох.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (12)

Вы священник и всецело преданы вере. Самая мысль о насилии для Вас непереносима. Вы — воплощенное миролюбие.

Однажды утром, нарезая хлеб в маленькой пристройке, примыкающей к церкви, Вы слышите крики и ругань, доносящиеся из самой церкви. Бежите туда. Хлебный нож по-прежнему в Ваших руках.

Вражеский солдат, один из тех оккупантов, что захватили Вашу страну, насилует девочку лет тринадцати. Сбил ее с ног и срывает одежду. Еще мгновение, и он войдет в нее. Она визжит, он рычит. Вы узнаете в девочке одну из прихожанок. Несомненно, она забежала в церковь, надеясь на Вашу помощь. Вы кричите, но солдат не обращает внимания. Умоляете его — бесполезно.

Если Вы сейчас зарежете солдата ножом, это спасет девочку от позора. Возможно, Вы даже спасете ее жизнь. Никто не видел, как этот солдат вошел в церковь, а спрятать тело не составит труда.

Если Вы просто собьете или стащите его с жертвы (предположим, что такое возможно), это, скорее всего, будет иметь ужасающие последствия для Вас, Вашей церкви и общины. В других городах подобное уже случалось. Но все-таки Вы хотите спасти девочку.

Как бы Вы поступили?

Глава 13. Вечеринка в Освенциме. 1944: Скрипка

Война в Европе шла к концу. Тем не менее в воздухе пахло кровью. Стало ясно, что фашисты потерпели поражение, однако их лидеры все еще оставались в живых. Даже теперь было непонятно, представится ли выжившим нацистам еще одна возможность захватить власть, или их удастся быстро и навсегда обезвредить, объявив военными преступниками. Это казалось простым лишь на первый взгляд. Даже с совершенно явными военными преступниками, такими как Геринг, Розенберг и другие, возникали сложности. Были ли они в самом деле виновниками чудовищных преступлений или просто выполняли приказы?

Передо мной двенадцать досье из небольших, забытых богом французских деревушек, а также из некоторых других мест, более известных. Это основанные на показаниях очевидцев бесстрастные отчеты о событиях, произошедших во время немецкой оккупации. Массовые убийства людей в Дэн Ле Пляж 26 июня 1944 года, уничтожение деревни Манле 31 июля 1944 года, пытки и казни в гестаповских застенках в Каннах — и так далее, и так далее… Иногда удавалось обнаружить и обнародовать имена местных нацистов, ответственных за свершенное, но чаще всего виновников как бы «не было». Весь ужас этих холодных перечислений становится понятен при взгляде на фотографии, приложенные к досье. Фотографии эти трудно описывать. Здесь можно привести лишь две или три, самые невинные. Нацистам нравилось фотографироваться рядом с агонизирующими жертвами пыток. То, что являли фотографии, было не просто преступлением, а страшной деградацией человека. Все самые ужасающие инстинкты, которые дремлют в нашем подсознании, вдруг вышли на поверхность. И это было отнюдь не возвращением к дикости, ибо дикарям вовсе не свойственна подобная холодная бесчувственная жестокость в сочетании с полнейшим бесстыдством и академической образованностью.

Досье, что лежат передо мной, — французские. Но то же самое повторялось в каждой стране, оккупированной немцами, а также в странах-союзницах Германии. Аресты, депортация, допросы и экзекуции проводились с нарочитой, предельной жестокостью, всегда с оттенком какого-то утонченного сладострастия. Все эти методы, как, кстати, и концентрационные лагеря, были нацелены на уничтожение веры в демократические ценности, на полное и безоговорочное подчинение нацистскому террору.

На какое-то время это удалось. Те, кто никогда не жил под властью нацистов, даже удивляются, почему тем, кто попал под эту власть, удалось продержаться так долго. И не скоро еще — по крайней мере, явно не в ближайшее время — из душ людей будет искоренен страх перед нацистским чудовищем. Война с нацизмом закончится лишь тогда, когда миллионы людей в европейских странах, перенесших оккупацию, вновь не поверят, что демократические правительства могут защитить их права и что нарушители этих прав понесли заслуженное наказание. Одну страшную вещь нацистам все-таки удалось сделать. Им удалось внедрить в сознание европейцев понятие «недочеловек» (Untermensch). Людям, находившимся на оккупированных территориях, теперь предстоит пройти своего рода обряд экзорцизма, чтобы изгнать внутреннего «недочеловека». Только после этого Европа сможет обрести мир.

«Пикчур Пост», 23 июня 1945 года.

* * *

— Никогда больше так не шути со мной, ты, маленький белый ублюдок!

Карл вытягивает руки.

— Я теперь черный ублюдок.

— Ну, мы это вскоре исправим.

— О, проклятье! Мне будет жаль, — говорит Карл. — А может, не надо?

— Ладно, — угрюмо говорит его друг. — Похоже, ты и в самом деле помаленьку расстаешься со своими старыми привычками.

* * *

Карлу восемнадцать лет. Он счастлив, как, впрочем, и все остальные музыканты оркестра. Когда в свое время Карл не хотел учиться музыке, мать говорила: учись, мол, учись, никогда не знаешь, что в жизни пригодится. Она была права. В бараке восхитительно тепло. Карл надеется, что танцы продлятся всю ночь.

* * *

— Пойдем в постельку, — говорит Карл, — ну, пожалуйста…

— Я-то думал, что ты простой неиспорченный смазливый парнишка, — говорит чернокожий. — Это меня в тебе поначалу и привлекло. Увы, я ошибся, признаю.

* * *

Карлу восемнадцать лет. Он играет Иоганна Штрауса. Как прекрасно! Как любила Штрауса его мать! В глазах у Карла слезы. О, если бы этот танец длился вечно! Освенцимский вальс.

* * *

— Ну что я могу поделать? Я был не в себе, — говорит Карл, — когда ты меня встретил. Думаешь, с чего я потащился в испанский сад?

— Все-таки, — говорит его черный приятель, — мы с тобой до сих пор почти ничего не знаем друг о друге.

* * *

Карлу восемнадцать. Недавно его матери сделали укол, и она умерла. Отец, по их с матерью предположению, был убит в Испании. Карл сидит за ширмой вместе со всем оркестром и играет на скрипке.

Играть на скрипке — это его работа здесь, в Аушвице. Хорошая работенка, непыльная. Карл безумно рад, что удалось ее получить. Другим куда меньше везет. К тому же на улице такая холодина. Актовый зал в большом бараке был жарко натоплен для рождественских танцев. Здесь была вся охрана и все свободные от службы офицеры со своими подружками или женами. Они веселились, несмотря на то, что пайки были безбожно урезаны.

Карл видел их всех сквозь щелочку в ширме, вместе с оркестром, наверное, в десятый или пятнадцатый раз за вечер играя «Голубой Дунай». И кружились, кружились коричневые и серые мундиры, кружились, развеваясь, юбки. Каблуки ритмично притопывали по некрашеным доскам пола. Пиво лилось рекой. Все шутили, смеялись, пели, веселились. А за кожаным поднимающимся экраном, одолженным у соседей, все играл и играл оркестр.

На Карле два свитера и толстые вельветовые штаны. Но, честно говоря, второй свитер не нужен — так жарко в бараке. Нет, что ни говори, сейчас Карлу живется в лагере куда лучше, чем поначалу, когда их с матерью привезли сюда. Впрочем, их сразу разлучили. Сначала было жутковато видеть лица соседей по бараку, старожилов лагеря. Понятно, что пройдет совсем немного времени, и ты станешь подобен им, потеряешь всякое достоинство. Поначалу Карлу пришлось туго. Ни дня не проходило без унижений. Но затем ангел-хранитель вспомнил о нем и подкинул хорошую идею. Будучи весьма посредственным скрипачом, Карл зарегистрировался как профессионал. И уловка сработала.

Конечно, за время жизни в лагере Карл изрядно потерял в весе, чего и следовало ожидать. В конце концов, этой зимой никто здесь не жировал. Зато ему удалось сохранить достоинство и жизнь. И в ближайшее время изменений в его положении не предвиделось. Охранникам нравилось, как он играет. Баха и Моцарта они, честно говоря, недолюбливали, впрочем, как и он. Карл всегда любил легкие веселые мелодии.

Карл закрыл глаза. Он продолжал играть вслепую. И блаженно улыбался.

Когда он открыл глаза, оркестранты не улыбались. Они все смотрели на него, на Карла. Карл снова закрыл глаза.

* * *

— Уж не хочешь ли сказать, что в жизни ты победитель? — спрашивает Карла приятель.

— Нет. По всему видно, что я неудачник. Да, впрочем, как все мы. Или не так?

— Ой ли? Если тебя соответствующим образом подбодрить, ты мог бы стать победителем. Ну, скажем, под моим руководством.

— Ну, я не знаю. Ты, наверное, заметил, что я подвержен депрессиям.

— Я о том и говорю. Просто тебя никто никогда не подбадривал. Я люблю тебя, Карл.

— Любишь для себя? Любишь свою любовь?

— Конечно. Кстати, я пользуюсь влиянием. Я мог бы устроить тебя на высокооплачиваемую работу. Ты бы разбогател.

— Не откажусь.

— Если я дам тебе кучу денег, что ты будешь делать?

— Не знаю. А что, надо отдать ее тебе назад?

— Да я не о деньгах, понимаешь ли. Я к тому, если бы у тебя была высокооплачиваемая работа.

— Яхту бы, наверное, купил. Обошел бы вокруг света. Всегда мечтал это сделать. Когда я был значительно моложе, мне довелось побывать в Париже.

— Ну и как тебе Париж?

— Недурственно.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (13)

У Вас есть собака, которую Вам «ненадолго» оставил приятель несколько лет тому назад: попросил присмотреть за ней и исчез.

Теперь собака состарилась. Вы не чувствуете к ней особой симпатии. Зубы у нее сточились, она издает особые хрипящие звуки, есть проблемы с едой и туалетом. Иногда лапы плохо повинуются ей, так что Вам приходится поднимать и спускать пса по лестнице.

Да и собака-то так себе, что по внешности, что по поведению. У животного начисто отсутствует то, что Вы всегда считали собачьим благородством. Это нервное, трусливое создание, которое то и дело заливается истерическим лаем.

Когда лапы перестали подчиняться собаке, Вы решили отнести ее в ветеринарную клинику.

Собака прожила уже несколько лет сверх нормы, говорят Вам. Она почти ничего не видит и практически глуха.

Вам подворачивается сейчас удобный случай попросить ветеринара усыпить животное. Однако собака, похоже, не больна. Если не считать небольших неудобств с тасканием ее по лестнице, с ней можно жить. Ветеринар говорит, что такое состояние продлится год-другой. Вам становится дурно при одной только мысли, что придется присутствовать при агонии животного, когда ему придет время умирать. Может, лучше попросить ветеринара усыпить собаку прямо сейчас?

Какое решение Вы примете?

Глава 14. Дорога на Тель-Авив. 1947: Засады

Атийя: «Я хотел бы сделать три комментария. Во-первых, касательно утверждения Рейда о том, что Палестина в свое время принадлежала туркам. Замечу, что, признавая турецкий сюзеренитет, арабы вовсе не были на положении подчиненных, а оставались народом, пользовавшимся в империи равными с турками правами. Второе, на чем хотелось бы остановиться, это неправильная аналогия: я имею в виду то место, где Кроссман говорит, что евреи по природе своей несчастливы, приводя в пример историю заселения заокеанских территорий, когда, по его словам, евреи каждый раз приходили к шапочному разбору. Кроссман, говоря об этом, имел в виду Австралию. Замечу, что палестинских арабов не стоит ставить на одну доску с австралийскими аборигенами. Когда-то палестинские арабы входили в высоко цивилизованную общность, именуемую „исламским миром“. Да и теперь, после того, как началось то, что вы называете „заморским переселением“, арабский мир вновь очнулся от вековой спячки, за короткое время совершив громадный прыжок в интеллектуальном и духовном развитии. Так что сравнение арабского окружения с австралийскими аборигенами мне кажется совершенно неудачным».

Кроссман: «Том, каковы, по вашему мнению, были главные ошибки британской политики, приведшие к нынешней — я думаю, мы все с этим согласимся — невыносимой ситуации?»

Рейд: «Британское правительство во время Первой мировой войны поддержало арабов, поднявших восстание против турок. Мы гарантировали соблюдение интересов арабов в Декларации Мак-Магона, а затем, даже не поставив их в известность, пригласили евреев приезжать сюда и восстанавливать свой исторический дом. Это было порочным решением. В этом корень всех бед. Насколько я могу судить, британское правительство полагало, что прибывающие евреи постепенно образуют национальное большинство. На мой взгляд, это была довольно грязная игра».

«Пикчур Пост», «Палестина: можно ли разрубить этот гордиев узел?» Дискуссия между Эдвардом Атийя, арабским представителем, Томасом Рейдом, членом парламента, Кроссманом, членом парламента, и Мартином Бубером, профессором социологии из Иерусалимского университета.

12 июля 1947 года.

* * *

— А что для тебя значат деньги, Карл?

— Ну, я думаю, в первую очередь защищенность. Безопасность.

— Можно купить себе безопасность. Дом, пищу, разные удобства. Власть над другими, а?

— Ну, насчет власти я не уверен. А как это связано с безопасностью?

— Ну, как-нибудь да связано.

* * *

Карлу девятнадцать. Он думает о мести и об отстаивании своих прав. У него есть винтовка «Ли Энфилд», несколько ручных гранат, штык и длинный нож. На Карле рубашка цвета хаки и выцветшие голубые джинсы. На голове бурнус. Он стоит на высоте, господствующей над вьющейся дорогой на Тель-Авив. Осанка горделивая, за спиной — солнечный диск.

* * *

— В конце концов, имея деньги, ты можешь сохранить себя, не так ли? — говорит Карл с усмешечкой.

— Да, да, знакомо. Моя хата с краю. Политика вооруженного нейтралитета. Ты что, Карл, вырос в пригороде?

— Между прочим, да. И, кстати, никогда не видел там ничего похожего. Впрочем, ты уж извини, я не знаю, как обстоят дела у вас, в Нигерии.

* * *

Карлу девятнадцать. У Карла есть девушка, которая осталась в Джоппе. Вместе с ним на высоте пятеро его друзей. Карл замечает приближающееся облако пыли. Должно быть, тот самый джип. Краем бурнуса он вытирает лицо.

* * *

— То же самое, — говорит чернокожий, — в Нигерии, у нас, уверяю тебя, Карл, дорогой, то же самое.

* * *

Карлу девятнадцать лет. Его мать отправили в газовую камеру. Отец окончил свои дни так же. По крайней мере, Карл располагал именно такой информацией. Ему же повезло. В 1942 году вместе с пронырливым дядюшкой он пробрался в Палестину. Очень скоро Карл убедился в беззаконности британского правления и присоединился к Иргун Цва’и Лейми. Вместе с другими Карл поклялся убивать англичан, мужчин, женщин или детей, до тех пор, пока британская шваль не уберется из Палестины. Терпение евреев лопнуло. Отныне на каждый погром — ответный погром. Другого пути нет.

Карл прищурился. Сквозь ткань, прикрывающую лицо от пыли, дышалось с трудом. Воздух был сухой и пыльный, ни ветерка. У Карла не было ни малейших сомнений насчет этого одинокого джипа, катящегося по дороге из Абида в Тель-Авив. Джип был британский. Карл сделал знак своему другу Давиду, лицо которого тоже было закрыто тканью — только сверкали темные глаза. Давид протянул Карлу бинокль. Тот посмотрел в бинокль, подкрутил, наводя резкость, и увидел, что в джипе двое солдат, сержант и капрал. Отлично.

Чуть дальше по дороге, в тени нескольких чахлых пальм, ждали остальные. Карл подал им сигнал. Затем осмотрел холмы в бинокль, чтобы убедиться, что никого больше поблизости нет. В этом деле даже вонючий козопас был бы нежелательным свидетелем. В особенности если он араб. Высохшие, будто пергаментные холмы были безлюдны.

Уже ясно слышался звук двигателя, натужно воющего на подъеме.

Карл вынул из-за пояса гранату.

Остальные покинули укрытие под пальмами и проскользнули в канаву, тянущуюся недалеко от дороги, где и залегли, готовые к бою. Карл посмотрел на Давида. В черных глазах парнишки читалась тревога. Карл сделал Давиду знак следовать за ним. Затем вытащил из гранаты чеку. Давид повторил движение Карла, так же вытащив гранату и вырвав чеку.

Карл почувствовал, как начинают дрожать ноги. Подкатила дурнота. Должно быть, жара. Джип уже почти поравнялся с ним. Карл вскочил, встал поудобнее и метнул гранату. Она полетела по пологой изящной дуге. Превосходный бросок. Граната попала прямо на заднее сиденье джипа. Солдаты удивленно смотрели на нее. Затем стали смотреть назад. На Карла. Джип несся с прежней скоростью. И вдруг взорвался.

Вторая граната, брошенная Давидом и упавшая на дорогу позади останков джипа, была уже не нужна.

Обоих солдат взрывной волной выбросило из машины. Они были живы, хотя переломали все кости и истекали кровью. Один пытался расстегнуть кобуру. Карл неспеша подошел к нему, держа наизготовку «Ли Энфилд». Небрежным движением ноги выбил пистолет из руки сержанта, в то время как тот тщетно пытался снять его с предохранителя. Лицо сержанта было залито кровью. На кроваво-красной маске сверкали два голубых глаза. Разбитые губы шевельнулись, но не промолвили ни слова. Лежащий неподалеку капрал зашевелился, ему удалось сесть.

К Карлу подошли остальные члены группы.

— Рад, что вы живы, — проговорил Карл на своем гортанном английском.

— А-а-а! — зарычал капрал. — Грязные арабские ублюдки!

Он придерживал сломанную правую руку.

— Мы евреи, — проговорил Давид.

— Я вам не верю, — сказал капрал.

— И мы собираемся тебя повесить, — сказал Карл, указывая на видневшиеся неподалеку пальмы.

Давид подошел поближе к джипу. Вся задняя часть машины была разворочена. Одно из колес отлетело. Однако двигатель все еще работал, отчаянно грохоча каким-то металлическим обломком. Давид сунул руку в кабину и выключил двигатель. Пахло пролитым бензином.

— С этой развалюхи нам проку мало, — сказал Давид.

— Что, мать твою, все это означает? — в ужасе пробормотал капрал. — Что все это означает, чтоб тебе пусто было?

— Это послание, — сказал Карл. — От нас к вам.

* * *

— Короче, я решил, — говорит приятель, заботливо массируя Карлу ягодицы, — когда я поеду на родину, возьму тебя с собой. Тебе там понравится. Такое я предлагаю далеко не каждому.

Карл не отвечает. Ему лень отвечать. Он не помнит, чтобы когда-либо был столь расслаблен.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (14)

Вы влюблены в девушку, которая немного младше Вас. Это дочь одного из друзей Вашего отца. Она живет со своими родителями в сельской местности. Вы пользуетесь любой возможностью, чтобы повидаться с нею. Пару раз водили ее на приемы и один раз в кино, но до сих пор не уверены в том, как она к Вам относится. Вам все больше хочется заняться с ней сексом. Но она очень молода, и Вам совершенно не улыбается выступить в роли соблазнителя. Вас абсолютно устроило бы, если бы она сделала первый шаг. Но она просто показывает, что Вы ей нравитесь и, возможно, ждет первого шага от Вас. Как-то раз Вам доводится оказаться в тех краях, где она живет. Вы решаете нанести ей визит и спросить у родителей, нельзя ли у них переночевать, так как уже очень поздно. Вы почти уверены, что наконец-то представится возможность заняться с ней сексом.

Вы являетесь в дом. Дверь открывает мать девушки, привлекательная женщина сорока с небольшим лет. Судя по всему, она очень рада вашему появлению. Вы рассказываете ей заготовленную заранее историю. «Да, конечно, Вы можете остаться, — отвечает она, — и жить здесь столь долго, сколько заблагорассудится». Однако, к сожалению, Вам не удастся повидать отца: он уехал по делам на несколько дней. Сама девушка в настоящее время тоже отсутствует. По словам матери, она «с одним из своих друзей». Вы чувствуете разочарование.

За обедом хозяйка дома выпивает довольно много вина и недвусмысленно дает понять, что находит Вас очень привлекательным. После обеда вы вместе сидите на диване, и вдруг оказывается, что Вы держите ее за руки.

Вас обуревают противоречивые чувства. Мать девушки весьма недурна собой. Вы не прочь заняться с ней любовью, но пугает ее опытность. Далее. Вы понимаете, что если переспите с ней, это настолько усложнит всю ситуацию, что вряд ли Вам представится в дальнейшем возможность заняться любовью с дочерью, а та вполне может в скором времени Вам отдаться. Кроме того, совсем не хочется терять расположение матери девушки.

Как Вы поступите? Встанете с дивана и, сославшись на усталость, отправитесь спать? Или предоставите хозяйке инициативу, а в последний момент заявите, что очень пьяны? Или отговоритесь недомоганием? Или же Вы поддадитесь сиюминутной похоти и переспите с этой женщиной, невзирая на неотвратимые последствия? И даже станете надеяться, что дочь, узнав об этом, будет столь заинтригована, что в свою очередь тоже захочет переспать с Вами (говорят, такое случается)? Или Вы быстро, по возможности, покинете дом, решив никогда больше не видеться ни с одним из членов этой семьи?

Глава 15. Будапештский набат. 1956: Уход из дома

«В холмистой местности, называемой Троодос, в западной части Кипра, задание выполнял 45-й расчет спецподразделения королевских военно-морских сил совместно с двумя отрядами гордоновских егерей. Спецназ прибыл на Кипр в сентябре прошлого года. В настоящее время его штаб-квартира находится в Платрах, неподалеку от Троодоса. Командующий спецназом лейтенант-полковник Н. Х. Тейлор вспоминает: „В начале ноября у нас произошло первое столкновение с киприотами. Мы ранили и взяли в плен монаха Киренийского епископства, высланного оттуда с архиепископом. Монах пытался прорваться через кордон с важными документами… На тот момент нами было уничтожено два человека… Семь раз наши солдаты попадали в засады. Наши потери: один убитый и семеро раненых“. Следует отметить, что на сегодняшний день количество погибших на Кипре бойцов британского спецназа значительно возросло».

«Пикчур Пост», 7 апреля 1956 года.

«Моя дочь была среди тех десяти человек, что вошли в Дом Радио. Их попросили подождать на балконе, пока внутри проходило обсуждение. Студенты, ожидающие внизу, подумали, что их посланцев выставили вон, и попытались прорваться внутрь здания. Полиция открыла огонь. Я не видела, как упала моя дочь. Мне сказали, что люди из службы безопасности унесли ее куда-то. Возможно, она еще жива. Наверное, смерть была бы для нее лучшим исходом».

«Пикчур Пост», «Венгерская женщина», 5 ноября 1956 года.

«На этой неделе „Пикчур Пост“ публикует эксклюзивный, предельно драматический отчет о войне в Египте — первый документальный материал о жизни по ту сторону египетской границы после захвата Порт-Саида. История о том, как наш корреспондент Уильям Ричардсон и фотограф Макс Шеллер получили эти материалы, сама по себе является замечательным документом кампании. Когда в Порт-Саиде еще пылали пожары, Ричардсон уже находился на английской передовой в Эль-Каб, наблюдая, как египтяне окапываются в ста ярдах к югу. Три недели спустя он стоял на том же месте — теперь здесь были египетские позиции — наблюдал за соотечественниками через границу и брал интервью у бригадира Анина Хелмини, одного из самых блестящих и одаренных нассеровских генералов. Однако для того, чтобы получить эти материалы, Ричардсону пришлось покрыть куда больше ста ярдов. Расстояние, которое он преодолел, оказалось в 5600 раз длиннее. Ричардсон был вынужден лететь из Порт-Саида на Кипр, а оттуда — в Афины и Рим. Только после этого египетское посольство предоставило Ричардсону визу, разрешавшую ему находиться в Порт-Саиде и беспрепятственно пересекать линию фронта. Через месяц он был аккредитован сразу тремя ведущими силами этой кампании — Англией, Египтом и ООН…»

«Пикчур Пост», 17 декабря 1956 года.

* * *

— Неужели ты получаешь удовольствие лишь от того, что доставляешь его мне? — спрашивает Карл.

— Нет, конечно.

— А то я удивляюсь. Вроде бы тебе от этого радости мало. В физическом смысле, разумеется.

— Умственное удовольствие ничуть не хуже. Все зависит от того, как на это посмотреть.

Карл переворачивается.

— Что-то все-таки в тебе есть этакое давящее, — говорит он. — Что-то сродни смерти.

— Ну что, научился хамить, да? Ведь еще совсем недавно был самым заурядным лондонским парнишкой. А теперь ведешь себя как самая ядовитая из всех маленьких продажных сучек, каких я только знал.

— А, может быть, мне нравится эта роль.

* * *

Карлу двадцать лет. Карл вдыхает запах возможной свободы. Он чувствует, что наконец-то сможет улизнуть. Карл выжил в войну, пережил коммунистический переворот. Теперь появляется возможность уйти. Карл молится, чтобы не случилось ничего, что в очередной раз может спутать его планы…

* * *

— А может быть, и не нравится. Когда я говорю, что ты можешь себе позволить все, что ни пожелаешь, я, как ты понимаешь, не имею в виду бра или там ковбойский ремень. — Чернокожий с гримасой отвращения отворачивается.

— Ты говорил, что все надо попробовать. Или не так?

— А что? Я думаю, что и так уже выгляжу достаточно женственным. Несколько гормональных вливаний, силикон в грудь — и вперед. Я бы стал хищной, развратной тропической красоткой. Ты бы меня тогда еще больше любил?

* * *

Карлу двадцать лет. Он сообразителен. Карл достает и рвет свою партийную книжку. Настало время перемен.

* * *

— Кончай! — приказывает Карлу дружок. — Или мое терпение лопнет. Ты можешь катиться.

— Ну, так кто из нас, выходит, узколобый?

* * *

Карлу двадцать лет. Его родители, мать и отец, были убиты во время довоенных погромов. Карлу удалось выжить в Будапеште, сменив имя и скрываясь до тех пор, пока война не окончилась. Когда к власти пришло новое правительство, Карл вступил в коммунистическую партию, но своим друзьям об этом не сказал. Это было бы глупо, поскольку его теперешняя работа частично состояла из выполнения тайных поручений русских, хозяйничающих в Комитете госбезопасности на Вестбанхоф.

Сейчас Карл напрягал все силы, пробираясь к австрийской границе. Во время последней студенческой антисоветской и антикоммунистической демонстрации Карл присоединился к студентам и мгновенно прослыл среди них завзятым патриотом. Когда сюда придут русские, — а они обязательно придут, — он будет уже в Вене, чтобы перебраться оттуда в Америку. А у венгров о нем останется лишь светлая память. Его сочтут погибшим, одним из многих, жертвой русского империализма.

Сегодня с утра он провел несколько бесед в отеле, где останавливались туристы. Туристы сообщили ему, что от отеля сегодня должно уйти несколько машин в Австрию. Машины будут ждать возле большого подвесного моста, неподалеку от отеля, и отправятся в полдень. Карл представился туристам как «известный патриот», за которым в настоящее время охотится служба безопасности. На туристов это произвело впечатление. Они обещали ему помочь.

На улице Ленина было относительно спокойно. Вчерашние бои превратили ее в руины. Карл пробирался сквозь завалы. В тот момент, когда он нырнул под упавшее дерево, появился русский танк. Гусеницы танка протестующе скрежетали, перемалывая преграды одну за другой.

Карл вышел к реке. По бульвару бежало несколько человек, однако преследователей видно не было. Карл решил, что, пожалуй, можно продолжить путь. Отсюда уже виден мост. Осталось пройти самую малость.

Внезапно в нескольких кварталах к востоку раздался пушечный выстрел, а затем одновременный вопль по меньшей мере сотни глоток. Вслед за этим до Карла донесся сухой треск пулеметов и топот бегущих ног. На улице показались бойцы освободительного движения. Их было около пятидесяти, большинство вооружено винтовками, некоторые — автоматами. Они выскочили на бульвар, подобно вспугнутым кошкам, несколько мгновений озирались, а затем помчались к мосту. Карл мысленно послал им вслед проклятие. Нет чтобы выбрать какое-нибудь другое направление!

Однако делать нечего. Карл решился последовать за ними, держась на значительном отдалении.

На мосту Карл заметил несколько танков. Он изо всех сил надеялся, что эти танки выведены из строя. С моста в Дунай падали тела. Хорошо бы, если бы это были тела русских. Карл поискал глазами машины. Новенький зеленый «Ситроен», как сказал ему один из туристов, и «Фольксваген». Стоя на месте, Карл что было сил вглядывался во тьму впереди. Однако бойцы освободительного движения заслоняли всю улицу. Ничего не было видно. Наконец Карл решился и тоже побежал.

И тут вновь ударила самоходка. На этот раз где-то впереди. На залп самоходки отозвались башенные орудия танков. Бойцы освободительного движения попадали на землю. Некоторые, отстреливаясь, поползли в сторону ближайших дверей. Карл упал, отполз в укрытие и начал осматриваться, как бы подобраться к реке. Он прикинул, что вполне в состоянии доплыть до противоположного берега. Карл взглянул на Дунай. Мог бы и Дунай переплыть. Карл во что бы то ни стало хотел жить.

По улице, навстречу Карлу, двигались танки. Он лежал на тротуаре рядом с решеткой какого-то сквера. Карл тщетно пытался пролезть под решеткой. В конце концов он решил просто лежать неподвижно, надеясь, что его сочтут мертвым.

Еще один винтовочный выстрел. Автоматная очередь. Русские автоматы огрызаются в ответ. Пронзительный вопль. Сдавленный вскрик.

Карл открыл глаза. Один из танков горел. Пламя лизало пятнистую броню, краска плавилась. Красная звезда на броне, казалось, истекала кровью. Танкист попытался выбраться из горящей машины. Бойцы освободительного движения буквально разорвали его на части выстрелами. С лязгом и ревом приближались другие танки. Бой смещался вниз по улице. Карл посмотрел на часы. До отхода машин оставалось не более пяти минут.

Карл опасливо поднялся на ноги.

Из танкового люка, из-за тела механика, появилась голова другого русского. Плоские черты лица искажены ужасной гримасой. Русский явно был тяжело ранен. Он заметил Карла. Карл поднял руки, показывая, что он не вооружен. Улыбнулся своей самой доброжелательной улыбкой.

Русский навел на него пистолет. Карл лихорадочно соображал, что делать.

Он ощутил удар, когда пуля разнесла ему череп. Он повалился на землю, да так и остался сидеть, прислонившись к решетке сквера. Карлу так и не удалось еще раз увидеть Дунай.

* * *

— Ты, кажется, думаешь, что я пытаюсь разложить твою мораль или что-то в этом духе. Знаешь что, ты не с того конца копаешь. Я просто толкую с тобой о расширении диапазона твоих возможностей. Я не знаю, Карл, что из тебя можно сделать.

— Тогда мы в равном положении.

— Я мог бы изменить свое отношение к тебе. Сожалею, но мне ничего другого не остается. Если я и смогу принять тебя таким, каков ты есть, то только на очень жестких условиях. Мне совершенно не хочется, чтобы ты меня смущал.

— Я тоже к этому стремлюсь.

— Ну, тогда не дерзи.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (15)

Вы живете в бедной стране, хотя сами сравнительно обеспечены.

В стране голод, и многие люди умирают от истощения. Вы хотите им помочь. Вы можете позволить себе передать односельчанам примерно 50 фунтов. Но в деревне живет по крайней мере 200 человек. Если разделить между ними эти деньги, то полученная доля позволит каждому продержаться еще четыре дня.

Как бы вы предпочли поступить — отдать эти деньги при условии, что они будут распределены среди наиболее нуждающихся, или же вы предпочтете, чтобы деньги были потрачены на детей, либо сами выберете горстку людей, которые, по вашему мнению, беднее остальных? Или же вы просто передадите своим односельчанам деньги и предложите им делить их, как заблагорассудится?

Глава 16. Лагерь в Кении. 1959: Дым

«Перед вами мрачная статистика: более тысячи африканцев повешено за серьезные преступления. 9252 сторонника движения „мау мау“ брошены за решетку за серьезные правонарушения. 44 тысячи задержанных сторонников движения „мау мау“, виновных в менее серьезных нарушениях, находятся в исправительных лагерях. В этих лагерях из приверженцев „мау мау“ делают добропорядочных граждан… Для того, чтобы вернуть этих людей цивилизованному обществу, необходимо радикальное изменение их мышления… Возможно, „промывание мозгов“ — слишком сильное слово для организованного процесса, имеющего целью обучить человека цивилизованному поведению и гражданским обязанностям, равно как и правам, положенным каждому гражданину…

Солдаты и полиция, в конце концов, выиграли долгую битву против плохо вооруженных людей, воюющих за то, что, как они полагали, являлось возвышенной и благородной целью. В настоящее время большинство адептов „мау мау“ убито или находится в исправительных лагерях. Идет битва за возвращение приверженцев „мау мау“ в лоно цивилизации.

Но битва за уничтожение причин, социальных и экономических, порождающих ненависть к белым, вызвавшим к жизни движение „мау мау“, будет длиться еще долгие годы. Однако нужно сказать, что начало ей положено, и начало это внушает надежду. Визит в нашу страну принцессы Маргариты отметил не только конец бесконечно долгого кошмара, но и начало новой эры многорасовой интеграции в одной из африканских жемчужин — прекрасной Кении».

«Пикчур Пост», 22 октября 1956 года.

«Если с самого начала 50-х годов основное внимание к себе привлекали Малайская и Корейская кампании, то действия британской армии не выставлялись напоказ. В Кении банды последователей „мау мау“, состоящие в основном из представителей племени кикуйю, нашли себе прибежище в непроходимых тропических лесах, откуда они совершали набеги на европейские и африканские поселения. Среди кикуйю свирепствовал голод. Их недовольство роковым образом было использовано африканскими политиками, стремящимися к независимости Кении. В течение восьми лет, с 1952 по 1960 год, британские батальоны, артиллерийские батареи и инженерные войска при поддержке отрядов из местного населения, полиции и локального правительства сумели сломить хребет движению „мау мау“. Следует заметить, что наиболее активную роль в борьбе против движения „мау мау“ играли африканцы и выходцы из стран Азии. Только когда с движением „мау мау“ было покончено, стало возможным обсуждение вопроса о предоставлении Кении независимости».

«История британской армии» под редакцией бригадира Питера Янга и лейтенант-полковника Дж. П. Лоуфорда, глава 32 «После войны», написанная бригадиром Энтони Х. Фарраром-Хокли; издательство Артура Баркера, 1970.

* * *

— Ты прав, нет такой штуки, как невинность, — говорит Карл.

— Абсолютно. Это такая же абстракция, как «законность», «справедливость» или «добродетель» — или как, скажем, в твоем случае, «моральность».

— Точно. Нет никакой справедливости!

— И морали!

Оба смеются.

— Я никогда не замечал, что у тебя голубые глаза, — удивленно говорит Карл.

— Они голубые только при определенном освещении. Смотри, я поворачиваю голову. Видишь?

— Все еще голубые.

— Ну, а вот так? Зеленые? Или карие?

— Голубые.

* * *

Карл достиг совершеннолетия. Ему двадцать один год. Он сверхсрочник. Заключил контракт еще на семь лет. Все равно ведь такой жизни, как здесь, нигде не найдешь!

* * *

— Это ты мне уже говорил, — беспокойно перебивает его друг. — Ну, а теперь?

— Ну, я думаю, что с натяжкой можно сказать, что они чуть-чуть зеленоватые, — снисходительно говорит Карл.

— Это ты от зависти говоришь. У самого-то таких нету.

— Поцелуй меня.

* * *

Двадцать один год. И перед тобой весь мир. Кипр, Аден, Сингапур.

В общем, вперед, туда, куда пошлет тебя Армия Ее Величества. Карл уже сержант. И вскоре сможет сдать экзамен на офицера. Он уже вполне приноровился командовать.

* * *

— Куда?

— Ой, щекотно.

* * *

Карлу двадцать один год.

Его матери сорок пять. Отцу сорок семь. Родители Карла живут в Хендоне, Миддлсекс, арендуя половину дома, который отец Карла, всю жизнь трудившийся, не покладая рук, начал выкупать перед самой войной. Отец Карла занят в оборонной промышленности и потому не был мобилизован в армию (он был инженером-металлургом). В 1939 году отец Карла предусмотрительно изменил свою фамилию на Гувер, отчасти потому, что настоящая его фамилия звучала слишком уж по-немецки, отчасти потому, что она звучала слишком по-еврейски (это на тот случай, если бы немцы выиграли войну, что в 1939 году не представлялось невозможным). Хотя на самом деле фамилия вовсе не была еврейской. Отец Карла упорно отрицал это. Это была старая австрийская фамилия, напоминающая прозвание одного из самых древних и почтенных венских домов. Впрочем, отец Карла знал это лишь со слов своего отца. Кстати, имя Карл тоже получил в честь своего деда. А имя отца Карла было английское — Арнольд.

В армию Карл пошел в 1954 году. С тех пор он уже успел вдосталь нахлебаться армейской жизни. В течение последних двух лет Карл находится здесь, в Кении, разбираясь с этой заварушкой, движением «мау мау». Движение оказалось чертовски живучим. Кажется, с ним никогда не покончить. В остальном же здесь, в Кении, отлично. Особенно в увольнительной. С терроризмом здесь в основном покончено. Во всяком случае, теперь здесь не так опасно, как было еще совсем недавно. В Найроби у Карла есть подружка, индуска. Карл наведывается к ней так часто, как только выдается случай. Подружка у него что надо. Трахать ее одно удовольствие. Чертовски горячая маленькая сучка. Правда, Карл подозревает, что в последний раз лобковыми вшами его одарила именно она, а не кто-нибудь другой. Впрочем, черт его знает. Со вшами всегда так. Никогда не угадаешь, где их подцепил. Так что Карл великодушно предоставил маленькой шлюшке право воспользоваться «презумпцией невиновности». А в целом девочка что надо. Одна задница чего стоит! А сиськи! Только подумаешь о них — и то уже трясет. Обалдеть!

Джип затормозил у ворот исправительного лагеря. Начинался новый рабочий день. Карл входил в специальный отряд, работающий в тесном контакте с кенийской полицией в здешнем районе, где все еще оставались приверженцы «мау мау». По большому счету, Карл подозревал, что работает на разведку. Подумать только, и эти черномазые ублюдки болтают о самоуправлении. Смехота! Про себя Карл был убежден, что быть Кении вечно под британской опекой. Карл бросил взгляд на находящихся за колючей проволокой людей и вновь подумал о самоуправлении. Невольно улыбнулся. Научитесь сперва вести себя как положено, скоты неумытые, тогда, может быть, предоставим вам самоуправление. Впрочем, куда вы денетесь. Будет вам независимость. Через два миллиона, мать их за ногу, лет, гы-гы-гы!

Карл почесал под мышкой и ухмыльнулся. Ворота открылись. Джип, подскакивая на колдобинах, въехал по ухабистой грунтовой дороге на территорию лагеря.

Заключенные кикуйю стояли, сидели или слонялись вокруг, тупо глядя на джип, остановившийся у главного строения. Несколько поодаль, рассевшись в кружок на земле, сотня туземцев внимала полковнику Уиберли, производящему ежедневную процедуру по промыванию мозгов. (Было бы что промывать, подумал Карл. Сам-то он прекрасно понимал, что стоит отпустить на волю этих каналий, пусть они и прикидываются сейчас правовернейшимии цивилизованнейшими, как через неделю-другую половина из них снова окажется здесь, с костью ближнего своего в зубах.) Карл с омерзением глядел на заключенных. Ну, обезьяны обезьянами, в своих фланелевых шортах и аляповатых рубашках. А морды, морды-то! Ишь, пялятся. И лыбятся, мать их за ногу. От полного отсутствия мозгов лыбятся, дебилы. Карл поприветствовал своего знакомого, Петерсона, стоящего на часах снаружи административной хижины. Карл уже буквально ощущал себя офицером.


— Доброе утро, сержант! — сказал Петерсон ему в спину. Ублюдок!

Сегодня дежурил капрал Андерсон, как обычно, красный и потный. У Андерсона всегда такой вид, будто его в самый последний момент оторвали от мастурбации.

— Капрал Андерсон! Вам известно, что вы распоследний говнюк? — сказал Карл вместо приветствия. Капрал Андерсон радостно оскалился. — Ну, чего новенького?

— Эй, Блими, разжился бы ты, что ли, лампочкой поярче, а то ни хрена не видно.

— Я напишу заявку, сержант.

— И поторопись. Ну что, старый Лайлу готов говорить?

— Утром я еще там не был, сержант. Лейтенант…

— Ну что еще с этим траханным лейтенантом?

— Его там нет, сержант. Вот и все.

— Дрочит, небось, где-нибудь в кустах, — пробормотал Карл сам себе, садясь на место. Все как всегда. Ничто не сдвинулось с места. Нужно выяснить, что этому Лайлу известно о нападении на ферму Куанда на прошлой неделе. Лайлу был в этом набеге. Это как пить дать. Его там приметили. А еще он частенько подрабатывал на ферме. Сам Лайлу заявляет, что в это время находился в собственной деревне, но врет, старый стервец. Что ему было делать в деревне? Дрочил он там, что ли? Да и в лагере он уже не первый раз. Известный «мау мау», мать его за ногу, трахни его слон. А еще он убийца. А не убийца, так знает, где находится убийца, что, впрочем, одно и то же, ядрит их тут всех.

— Я думаю, что, пожалуй, пора мне с ним перекинуться словечком, — сказал Карл, прихлебывая чай, который принес ему капрал. — И если эта старая сука не откроет сегодня свою траханную пасть, я вдруг стану для него исключительно неприятен. Всю его траханную душу выну. Что, капрал, не веришь?

— Верю, сержант, — отозвался капрал. Толстые губы капрала зашевелились, глазки забегали, будто Карл снова прервал ему дрочку.

— У, глаза бы мои тебя не видели, — автоматически бросил ему Карл.

— Так точно, сержант.

Карл не удержался от смеха. Юморист, чтоб ему пусто было.

— Ладно, подними свою задницу, поди и скажи, чтобы этого черного ублюдка привели в специальную комнату. Понял?

— Да, сержант, — капрал Андресон вышел. Карл слышал, как он разговаривает с охранниками. Мгновение спустя Андерсон появился снова.

— Он подготовлен, сержант.

— Благодарю вас, капрал! — отчеканил Карл. Он сунул сигареты и коробок спичек в нагрудный карман рубашки, взял стек и, пройдя по грязному земляному полу, вошел во внутреннюю дверь.

— О! — сказал он, прежде чем войти туда. — Слушай, капрал. Если наш добрый лейтенант прекратит дрочить и наконец соизволит позвонить, кликни меня, ладно?

— Есть, сержант! Так точно!

— И не задирай нос, пока меня не будет. Понял?

— Так точно, сержант!


Карл думал о маленькой индусской шлюшке в Найроби. Эх, кажется, все бы отдал, чтобы прямо сейчас оказаться там, стащить с нее трусы, раздвинуть ноги и засадить ей по самое не могу. Но служба есть служба.

Насвистывая, Карл прошел через короткий темный коридор в специальную комнату. Духота здесь стояла хуже, чем у этих сраных туземцев в хижинах. И воняло, будто от сотни траханных кикуйю.

Карл отдал охраннику, стоящему у дверей спецпомещения, офицерский салют. Это был особый залихватский салют, когда кончик стека легонько прикладывается к козырьку фуражки.

Покончив с формальностями, Карл вошел в спецпомещение и включил свет.

Лайлу сидел на скамье. В обе стороны как-то странно торчали его тощие колени. Глаза у черномазой твари были большими и белыми. На жиденькой бороденке — струйка слюны.


— Хелло, мистер Лайлу, — проговорил Карл с холодной усмешкой. — Как поживаете? Как самочувствие? Хорошая сегодня погода, не правда ли? Что? Чуть жарковато? Сожалею, но мы не можем открыть вам окно, потому что, видите ли, нет у нас здесь окна. Светомаскировка, знаете ли. Впрочем, вы можете подать жалобу. Вы желаете подать на меня жалобу, мистер Лайлу?

Лайлу помотал своей черной головой.

— У вас есть права, Лайлу, вы же это знаете. У вас есть целая куча прав. Или вы не слушали лекцию? Да нет, что я говорю. Конечно же, слушали. И не один раз слушали. Много раз. Вы у нас клиент постоянный, мистер Лайлу, мы вас знаем и любим. За постоянных клиентов мы держимся, знаете ли.

Лайлу не ответил. Карл подошел к нему вплотную и остановился, глядя на него сверху вниз. Лайлу не поднимал головы. Карл взял того за ухо и вывернул его так, что губы Лайлу плотно сжались.

— Ба! Что я вижу! Мой фирменный знак. Вот этот маленький шрам. Ведь это не ритуальный шрам, мистер Лайлу, а? И не шрам посвященных «мау мау»? Нет! Это фирменный знак сержанта Говера. Это оставленный его рукой шрам. Верно я говорю?

— Да, босс, — сказал Лайлу. — Да.

— Хорошо, — Карл отступил назад и прислонился к двери. — Давайте поговорим неформально, мистер Лайлу. Вы ведь знаете свои права, верно?

— Да, босс. Хорошо.

Карл снова с ухмылкой посмотрел на Лайлу сверху вниз.

— Ты был на прошлой неделе на ферме Куанда?

— Нет, босс.

— А я тебе говорю, был! — Карл начал учащенно дышать, крепко сжимая обеими руками стек. — Ну, так был или не был?

— Нет, босс. Лайлу не «мау мау», босс. Лайлу хороший бой, босс.

— Лайлу — сраный лжец. — Карл даже не успел подумать. Правая рука отреагировала сама. Удар пришелся Лайлу по макушке. Лайлу взвизгнул.

— Не бойся, Лайлу, это не повторится. Ты ведь знаешь, Лайлу, это не мой стиль работы.

— Не ваш, босс.

— Точно не мой?

— Не ваш, босс.

— Хорошо.

Карл вытащил пачку «Плейерса» и достал сигарету. Сунув сигарету в рот, он затолкал пачку назад в карман. Достал спички и не спеша прикурил. Положил коробок в карман. Глубоко затянулся.

— Куришь, Лайлу?

Лайлу весь трясся.

— Нет, босс, пожалуйста.

— Ну что, Лайлу, страшно? Да не отпирайся, вижу, что того и гляди обосрешься. Ну, так и не стесняйся. Возьми и посри. Вон там горшок. Цивилизованный человек срет в горшок. Ну, чего смотришь? Давай, снимай штаны, Лайлу.

— Пожалуйста, босс!

Карл теперь двигался стремительно, как пантера. Это всегда было его сильной стороной — стремительность движений. Р-раз — и одним рывком он сдернул шорты кикуйю до колен, обнажив жалкие морщинистые гениталии.

— Ну, Лайлу, сам посрешь или тебе помочь? Слушай, может мне тебя того, шомполом прочистить, а, Лайлу?

* * *

— Вот так куда лучше, — говорит Карл.

— Ну, ты ненасытен! — восхищенно говорит его дружок. — Чего-чего, а этого у тебя не отнять. Даже при всех твоих закидонах.

— Который час? — спрашивает Карл. — У меня часы встали.

— Да где-то раннее утро, — отвечает друг Карла.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (16)

Вы и ваша сестра захвачены врагами. Враги ужасно жестоки.

Врагам нужна информация, касающаяся ваших друзей. Они говорят, что вся ответственность за безопасность сестры лежит на вас. Если вы скажете им все, что их интересует, сестру освободят. В противном случае ее будут унижать, терроризировать и мучить, как только можно.

Вы понимаете, что если ваши друзья попадут к ним в руки, живыми им оттуда не выбраться. Впрочем, и вам никто не может гарантировать безопасности в данном случае.

Так кого же вы решитесь предать?

Глава 17. Прощай, Сон Лон. 1968: Дети

«Забудем на минуту о громадном значении Южного Вьетнама сегодня и о наших действиях там. Как человеку, претендующему на роль профессионального историка, мне нередко приходилось размышлять вот над чем — в истории Вьетнама, в истории всей Юго-Восточной Азии, равно как и в американской политике, проводимой в этом регионе, как в зеркале отражаются все основные проблемы, потрясавшие мир в течение последних 25 лет. И, действительно, двадцатипятилетний отрезок новейшей вьетнамской истории включает в себя французское колониальное правление (типичный пример колониальной политики), конец колониального периода, выход на мировую арену, борьбу национализма и коммунизма. В этом же зеркале отражаются наши отношения с Советским Союзом и коммунистическим Китаем, а также отношения этих двух сверхдержав между собой. В этом же зеркале нашло отражение и наше отношение к европейской колониальной политике (пример тому — Франция) и, начиная, по крайней мере, с 1954 года, отношение к Вьетнаму — по вопросам предоставления суверенитета и национального самоопределения…

…Во всей Юго-Восточной Азии сегодня нам в целом доверяют — поездка Дрю Мидлтона лишь подтвердила это. Затраченные усилия не пропали впустую. Но это не значит, что доверие к нам будет сохраняться вечно. Хочу заметить, что оно будет подорвано, если мы, как это прекрасно выразил в своей речи президент Джонсон, допустим в Южном Вьетнаме приход к власти коммунистов или же уйдем из этой страны, „прикрываясь разговорами о разумном компромиссе“. Если же, напротив, мы и дальше будем следовать нынешним курсом — ограниченное военное вмешательство, а также использование всех мирных способов для поиска мирных решений, — перспектива мирной и стабильной Юго-Восточной Азии станет более реальной и отчетливой, чем когда-либо, начиная с тех времен, когда народы этого региона сбросили с себя колониальное иго».

Уильям П. Банди, «Путь во Вьетнам»

Речь, прочитанная на Конгрессе Национальной студенческой ассоциации в Мерилендском университете. 15 августа 1967 года.

Информационная служба Соединенных Штатов, Американское посольство, Лондон, август 1967 года.

«Мы все были взвинчены до предела. В результате, когда мы вошли туда, стрельба началась подобно цепной реакции. Почти все мы решили, что столкнулись с вьетнамскими солдатами. Однако оказалось, что это не так… Когда мы вошли в эту деревню, большинство, я бы сказал, потеряло над собой контроль…»

Рядовой Деннис Конти.

«Они продолжали идти на нас… Слышно было, как маленькая девочка все повторяла: „Нет, нет…“. Внезапно „джи-ай“ открыли огонь и скосили их».

Репортер Рон Хэберли.

«Похоже, „джи-ай“ смутно представляли себе, что надо делать; перестрелять их, наверное, показалось хорошей идеей. „Джи-ай“ так и поступили. Старая женщина, которая сражалась столь упорно, возможно, была партизанкой. А может быть, среди убитых была ее дочь».

Репортер Джей Робертс, «Бойня в Май Лай, и что было потом»

Сеймур М. Херш, «Харперс мэгэзин», май 1970 года.

«Мистер Дэниел Эллсберг будет завтра препровожден в Бостон, в город, где он проживает. Дэниел Эллсберг был арестован в пятницу. Он обвиняется в незаконном владении секретными документами, ввиду чего был выдан ордер на его арест. С 16 июня, после того как репортер „Нью-Йорк Таймс“ упомянул, что он располагает копиями пентагоновских документов, мистер Эллсберг и его жена скрывались. Пентагон собирается передать материалы, касающиеся наших действий во Вьетнаме, в Конгресс для конфиденциального использования. В субботу департамент юстиции пытался убедить Верховный суд в том, что публикация подобных документов может подвергнуть угрозе жизнь наших солдат в Южном Вьетнаме…»

«Гардианс», 28 июня 1971 года.

* * *

— Тебе не пора? — спрашивает Карла друг. — А то, по правде говоря, я уже беспокоюсь. Кроме того, я думаю, мне надо бы поспать.

— Да нет еще, — отвечает Карл.

— Знаешь, ты, пожалуй, иди. А то я что-то неважно себя чувствую. Так уж вышло.

— Ты какой-то бледный. — Карл смотрит на лицо чернокожего. Если судить по его, Карла, коже, чернокожий и вправду бледен.

* * *

Карлу двадцать два. Последние несколько месяцев он служит в армии. Уже пять месяцев как он во Вьетнаме. Хотя за все это время ему довелось видеть лишь одного вьетконговца, Карл чувствует себя усталым от постоянного напряжения и страха. Подобно остальным, Карл старается этого не показывать, пытаясь непрерывно шутить. Жара, едкий пот, джунгли, грязь, насекомые, убожество, нищета, смерть, и ни единого вьетконговца. А ведь известно, что эта местность буквально кишит ими.

* * *

— Я немного отдохну, и все будет в порядке, — говорит Карлу его друг. — Ты меня, мягко говоря, изнурил.

Карл вытягивает указательный палец и проводит по губам друга.

— Ну, не мог же я тебя уж ТАК изнурить.

* * *

Их двадцать два. Все держатся из последних сил. Уже несколько недель пищей им служат лишь сухие пайки. Карл забыл, когда в последний раз менял одежду. В окрестных джунглях все время что-то потрескивает. Но там никого не оказывается. Карлу все почему-то напоминает виденный им фильм Джона Уэйна. Грязь, дерьмо, палящая жара, затем вдруг бой, яростный и мгновенный. Победа. Крутой капитан в конце концов доказывает всему миру, что он имеет право на суровость со своими людьми. Склоненные головы над мертвыми товарищами. Почти никто не в состоянии удержаться от слез… Карл возвращается к действительности. Видать, они пока лишь в начале фильма. Вокруг только грязь, дерьмо и жара.

* * *

Губы Карлова друга приоткрываются. Карл не замечал раньше, что у того довольно скверные зубы.

— Просто позволь мне немного отдохнуть.

* * *

Карлу двадцать два года. Его матери сорок пять. Отцу сорок четыре. Отец держит скобяную лавку в Фениксе, штат Аризона. Мать Карла домохозяйка.

Наконец-то Карл в серьезном деле. Он чувствует, что если выживет в этом задании, то все будет позади, а впереди замаячит возвращение домой. Он снова, как и раньше, будет помогать отцу в лавке. В настоящий момент это было все, о чем Карл мечтал.

Плечом к плечу со своими товарищами он сидел в трясущейся кабине вертушки, которая должна была доставить их к месту операции. Карл пытался было читать затрепанный комикс, который взял с собой, но обнаружил, что ему никак не сосредоточиться. Сидящие в вертолете люди почти все время молчали, лишь изредка перебрасываясь отдельными словами.

Руки у Карла вспотели. От винтовки и от стенок и поручней вертолета на руках появился темный налет. На страницах книжки остались темные отпечатки. Карл засунул книгу под рубашку, застегнулся. Билл Лейнстер, один из трех чернокожих во взводе, протянул ему джойнт. Карл закурил. Травка совершенно не забрала его. Карл перекинул ремень М-16 на шею — так удобнее. Карл был весь обвешан всевозможным снаряжением. Снаряжения было столько, что Карл поневоле мечтал — скорей бы бой. По крайней мере, можно будет избавиться хоть от части этого веса, который приходится переть на себе.

Он недоумевал, что такого особенного они могут встретить в Сон Лон? Утром деревушка уже подвергалась артобстрелу. Кроме того, туда были высланы бронетранспортеры. Первый взвод уже, наверное, там. Карл во втором взводе. Всего взводов было четыре. Карл прикидывал, что они поспеют в самый разгар событий.

Звук вертолетного двигателя изменился, и Карл понял, что они идут на снижение. Ему показалось, что он слышит стрельбу. Карл обтер потные руки о штаны и покрепче схватился за свою М-16. Все в кабине начали вставать, готовясь к высадке. Лица солдат были непроницаемыми, почти бесстрастными. Карл надеялся, что у него сейчас такое же лицо.

— После того, что они сотворили с Голдбергом, — прорычал Билл Лейнстер, — лично я собираюсь настругать кучу ушей.

Карл ухмыльнулся. Легкий толчок отметил момент посадки. Сержант Гроссман открыл люк. Теперь Карл совершенно явственно слышал стрельбу, но не видел ничего, кроме пары деревьев, маячивших неподалеку.

— О’кей, парни, вылезайте, — угрюмо проговорил сержант Гроссман. Он дал несколько коротких очередей в сторону ближайших деревьев и выпрыгнул наружу. Карл выпрыгнул пятым. Здесь уже находились восемь других вертолетов. Все вокруг буквально утопало в грязи. Карл увидел четыре больших бронетранспортера, ведущих яростный огонь по какой-то цели в небе. На посадку заходили еще две гигантские черные машины. Звук вертолетных двигателей почти заглушал стрельбу. Было похоже, что первый взвод все еще в зоне высадки. Карл увидел, как сержант Гроссман бежит к тому месту, где со своими людьми стоял лейтенант Шнейдер. Несколько секунд они о чем-то говорили, затем Гроссман побежал обратно. Взвод Шнейдера двинулся в сторону джунглей. Выждав минуту или две, Гроссман приказал выдвигаться вперед, войдя в джунгли, слева от того места, где в джунгли проник взвод Шнейдера. Карл предположил, что здешние вьетконговцы либо убиты, либо отступили назад, к деревушке. Со стороны врага огня не было заметно, но Карл по-прежнему держался настороже. Вьетконговцы могли быть где-то поблизости и атаковать в любой момент и с любой стороны. На мгновение Карл возмечтал о пиве «Coors». Не о любом пиве, а именно о «Coors». В запотевшем от холода бокале. А можно не «Coors», а «Kool». «Kool» можно было заказать в том самом баре, в Даунтауне, где отец каждую субботу надирался со своими друзьями. Туда Карл первым делом и двинет, когда окажется дома. Огонь впереди стал сильнее. Должно быть, первый взвод столкнулся с вьетконговцами. Карл вглядывался в джунгли, но по-прежнему ничего не видел. Сержант Гроссман дал знак двигаться вперед, соблюдая повышенную осторожность. Книжка с комиксами ерзала под рубахой, в районе желудка. Карл жалел, что потащил ее с собой. Он оглянулся на Билла Лейнстера. У Лейнстера был единственный на весь взвод гранатомет. Карл подумал, что Лейнстеру было бы лучше находиться впереди, вместе с пулеметчиком и сержантом. С другой стороны, они шли сейчас с неприкрытым тылом и неприкрытыми флангами. Насколько Карлу известно, технически это вполне осуществимо, но почему-то никто этим не занялся. Карл чувствовал, что в любой момент в него могут выстрелить из-за деревьев. Он начал внимательно рассматривать землю, опасаясь мин, стараясь осторожно ступать шаг в шаг с теми, кто шел впереди. Сержант Гроссман замер, и тотчас же все остановились. В просвете между деревьями виднелась кирпичная кладка. Взвод добрался до Сон Лон. Слышалась ожесточенная стрельба и канонада.

Внезапно Карл весь подобрался. Как-то вдруг он почувствовал, что в этом задании должен выложиться до конца. Все тело его напряглось.

Они вошли в деревню.

Первое, что бросилось в глаза, — тела вьетконговцев в черных шелковых одеждах и соломенных шляпах. Главным образом это были мужчины средних лет, а также несколько женщин. Судя по всему, с оружием у них было негусто. Возможно, винтовки, которые трупы еще сжимали в руках, достались от первого взвода.

Две или три хижины уже вовсю пылали, забросанные гранатами, а затем политые пулеметным огнем. Пара красных кирпичных строений тоже носила на себе явственные отпечатки недавнего боя. Перед одним из кирпичных строений лежало окровавленное тело мальчишки лет восьми-девяти. Это было самое мерзкое в этой войне. Желтые использовали таких мальчишек, чтобы отвлечь огонь или даже бросать во врагов гранаты. Слева послышалась стрельба. Карл повернулся и резко пригнулся, вскинув винтовку. Однако атаки не последовало. Взвод осторожно продвигался по деревне. Лейнстер по команде Гроссмана зарядил гранатомет и начал поливать огнем хижины и дома, уничтожая все подряд, на случай, если внутри еще укрывались вьетконговцы. Как-то подозрительно тихо, подумал Карл, недоумевая. Чего ждут желтые? Может быть, в этой деревушке их куда меньше, чем предполагал капитан Хеффер? А, может, они ушли на рисовые поля, что находились слева и справа от деревни?

У Карла прямо руки чесались выстрелить во что-нибудь. Ну, хоть бы один вьетконговец появился!

Взвод вышел на деревенскую площадь. Лейтенант Шнейдер со своими людьми был уже там, собрав в центре жителей. По площади было разбросано множество тел, главным образом женщин и детей. Карл уже привык к виду трупов, но ему никогда не доводилось видеть их столь много. Карл испытывал отвращение к вьетнамцам. Они и в самом деле были неполноценными людьми. Настоящие бесчувственные скоты. И вели себя точно так же, как в свое время японцы во время войны или потом китайцы в Корее. Спрашивается, какого хрена за них нужно сражаться?

От группы согнанных в кучу людей отделился мальчишка и побежал вперед. В руке у него была бутылка с колой. Мальчишка протягивал ее ближайшему солдату. Солдата звали Генри Табори. Карл его знал.

Табори попятился от бегущего на него пацана и от бедра выстрелил из своей М-16. М-16 была поставлена на автоматическую стрельбу. Мальчишка получил всю очередь, сделал несколько неверных шагов назад и упал прямо на остальных желтых. Кое-кто из женщин и стариков начал вопить. Другие упали на колени, заламывая руки. Карлу доводилось видеть фотографии подобных сцен. Лейтенант Шнейдер пожал плечами и отвернулся. Табори вставил в винтовку новый магазин. К тому времени пятеро остальных уже вовсю палили в желтых. Тела раскрывались кровавыми цветами. Из дергающихся тел толчками выливалась кровь. Во все стороны разлетались осколки раздробленных костей.

Карл заметил сержанта Гроссмана, наблюдающего за побоищем. Лицо у Гроссмана было задумчивым. Наконец Гроссман сказал:

— О’кей, Лейнстер. Скорми-ка им свое угощение. — Сержант кивнул на хижины, которые еще не были подожжены. Лейнстер зарядил гранатомет и начал методично посылать гранату за гранатой во все двери. Из хижин начали выскакивать желтые. Гроссман тут же укладывал их на землю. Стоящий рядом с ним пулеметчик тоже присоединился к забаве. Мало-помалу остальные ребята из взвода Карла открыли пальбу. Карл опустился на колено, плотнее прижал приклад винтовки к плечу, перевел М-16 на автоматическую стрельбу и послал семнадцать пуль в какого-то старика, старую развалину, выползшую из хижины, с воздетыми вверх руками и окровавленными ногами. Карл вставил свежий магазин. В этот раз ему удалось подстрелить женщину. Та, падая, придавила ребенка. Зачем плодить сирот? Карл подошел ближе и всадил в младенца полмагазина. К этому времени все хижины и дома в деревне горели, но желтые, как тараканы, продолжали выскакивать и выскакивать наружу. Карл убил еще несколько человек. Впечатление было такое, что запас желтых в хижинах неисчерпаем.

Гроссман рявкнул, чтобы они прекратили огонь, а затем повел взвод с площади по грязной деревенской улице.

— Давайте, парни, гоните их к чертям из хижин, — сказал Гроссман ребятам. — Собирайте всех этих ублюдков в кучу.

Карл вместе с негром по имени Келлер вбежали в одну из хижин и пинками и прикладами выгнали хоронящуюся там семью на улицу. Всего в хижине было двое стариков, старуха, две молодые девчонки, парнишка и женщина с младенцем. Выгнав их на улицу, Карл с Келлером потащили их к остальным. А затем, не дожидаясь приказа Гроссмана, вскинули винтовки и отправили всех желтых к праотцам.

Кое-кто из женщин, а также девчонок и ребят постарше, пытались вставать между солдатами и теми, кто помладше. Впрочем, это мало помогало. Ребята из взвода стреляли до тех пор, пока все не были мертвы. Лейнстер начал хихикать. Вскоре веселье охватило весь взвод. Оставив за собой груды тел, Карл с товарищами пошел прочь. Некоторые из парней покачивались на ходу.

— Да, славно поработали. Сколько тараканов заморили, — заметил Келлер, вытирая лоб какой-то тряпкой.

Карл оглянулся. Он заметил, как из горы трупов выбирается фигура. Это была девчонка лет тринадцати, одетая в черную кофту и черные штаны. Вид у нее был совершенно очумелый. Совсем от страха спятила. Ее глаза встретились со взглядом Карла. Карл отвел взгляд, но по-прежнему перед ним стояли ее глаза. Выругавшись, он резко повернулся, упал на колено, тщательно прицелился и метким выстрелом разнес ей голову. Подумалось: сегодня они все должны умереть. Да и вообще, спрашивается, зачем им жить? Он, Карл, оказывает им благодеяние, избавляя их от беспросветной нищеты. Кроме того, совершенно незачем оставлять свидетелей. Карл встал и поглубже надвинул каску. В конце концов, не он все это заварил. Ему сказано, что он должен стрелять во вьетконговцев, вот он в них и стреляет. Да и в любом случае сделанного не воротишь.

Они вышли из деревни и пошли по дороге. В канаве между дорогой и рисовым полем они заметили целую толпу женщин и детей. Карл первым начал стрелять в них. К нему присоединился Лейнстер со своим гранатометом. На этот раз только Карл и Лейнстер не поленились открыть огонь. Когда все было кончено, наверное, с минуту все старались не смотреть друг на друга. Затем Гроссман сказал:

— Ну, что сопли распустили? Это вьетконговская деревня. Если бы мы их не остановили, они бы выросли и сделались партизанами.

Лейнстер фыркнул.

— Ага.

— Я знаю, что говорю, — сказал сержант Гроссман. Он оглядел рисовые поля, будто бы адресуясь к сотням вьетконговцев, которые, по мнению сержанта, должны были здесь скрываться. — Я знаю, что говорю. У нас нет другого выхода. Мы должны были пустить их всех в расход.

На противоположной стороне рисового поля появилась еще одна группа людей. Среди них было два гранатометчика, которые наугад палили по полям, поднимая целые фонтаны грязи, вперемешку с рисовыми саженцами.

Карл посмотрел на тела в канаве. Гранаты сделали свое дело. Тела были превращены в кровавое месиво.

Взвод направился назад, в деревню. Была обнаружена хижина, а в ней три старухи. Хижина и старухи были отправлены в расход. Был обнаружен двухлетний желтомазый маленький вопящий ублюдок. Он тоже был пущен в расход. Была обнаружена девчонка лет пятнадцати. После того, как Лейнстер и еще один парень из взвода по имени Эйткин сорвали с нее одежду и изнасиловали, она тоже была пущена в расход. Карл не стал ее трахать, потому что от жары и усталости у него не стояло. Однако своего он не упустил. Верная М-16 не подвела, разнеся все девчонкины прелести в клочья.

— О Господи праведный Иисусе Христе! — осклабился Карл после того, как они с Лейнстером на мгновение остановились передохнуть. — Ну и денек!

Оба захохотали. После чего снова вернулись к работе. Были обнаружены два буйвола и тут же пущены в расход. Затем была выявлена вражеская корова. Корову тоже пустили в расход. Причем забавно: Лейнстер сразил ее из гранатомета, проделав в корове дырку.

— Гляди-ка, какая дефектная корова! — изумился Карл.

Карл и Лейнстер продолжали охотиться. Они следили, не появится ли что-нибудь движущееся. Карлу повсюду чудились лица. Лица живых. Именно лица живых, а не лица трупов были демонами, которых надо было во что бы то ни стало изгнать. Хрена они до него доберутся. Карл ударом ноги расшвыривал трупы женщин, добираясь до младенцев. Младенцев он насаживал на штыки. Потом они с Лейнстером сходили в джунгли, где нашли несколько раненых мальчишек. Мальчишки пытались от них уковылять, но тщетно. Карл с Лейнстером пустили их в расход.

Затем Карл с Лейнстером вернулись в деревню, где увидели лейтенанта Шнейдера, о чем-то толкующего с капитаном Хеффером.

Оба — и лейтенант, и капитан — чему-то страшно смеялись. Портки у капитана Хеффера были по яйца в грязи. Похоже, капитан всласть набегался по рисовым полям. Над головой слышался гул вертушек. Где-то раз в две-три минуты откуда-то доносилась стрельба. Карл злился. Злился оттого, что больше некого было пускать в расход. На мгновение ему захотелось пустить в расход лейтенанта Шнейдера и капитана Хеффера. Если бы они обернулись и взглянули на него — лица! проклятые лица повсюду! — он наверняка бы так и поступил.

Однако Лейнстер хлопнул его по плечу, похоже, поняв, о чем Карл думает, и ткнул пальцем себе за плечо, показывая на стоящую с края деревни хижину. Часть пути Лейнстер прошел вместе с Карлом, но затем вдруг почувствовал смертельную усталость. Теперь Карл мечтал об одном: чтобы бой поскорее закончился. Карл заметил на земле уцелевшую бутылку с колой. Он потянулся и взял ее, прежде чем до него дошло, что бутылка могла быть миной-ловушкой. Долго, бесконечно долго Карл смотрел на бутылку. Страх боролся в нем с невыносимой жаждой.

Он побрел по улице между рядами разрушенных хижин, переступая через распростертые тела. Интересно, почему все-таки не появились вьетконговцы? Это была ошибка с их стороны. А он-то, Карл, уже было совсем настроился идти в бой. Винтовочная стрельба откуда-то не затихала ни на миг.

Карл обнаружил, что, сам того не заметив, вышел из деревни. Подумал: лучше бы вернуться к остальным. Все-таки надо соблюдать воинскую дисциплину. Иначе во всем этом нет никакого смысла. Карл попробовал идти назад, но не смог. Уронил винтовку. Наклонился, чтобы поднять ее. По обе стороны от него сверкали под солнцем рисовые поля. Карл потянулся к винтовке, но случайно толкнул ее ботинком. Винтовка упала в канаву. Карл полез в канаву за винтовкой. Нашел ее. Винтовка была вся в грязи. Карл понимал, что теперь придется угрохать черт знает сколько времени, чтобы привести оружие в порядок. Вдруг до него дошло, что он плачет. Он сидел на краю канавы и сотрясался от рыданий.

Немного позднее его обнаружил Гроссман.

Гроссман присел на корточки на краю канавы и хлопнул Карла по плечу.

— В чем дело, парень?

Карл не мог ему ответить.

— Ладно, сынок, пошли, — ласково сказал ему Гроссман. Он вытащил из канавы перемазанную грязью Карлову винтовку и перебросил ее через плечо. — Нам здесь осталось доделать лишь кое-какие мелочи. — Он помог Карлу подняться на ноги.

Карл сделал глубокий судорожный вдох, как маленький ребенок после рыдания.

— Не беспокойся, парень, — сказал Гроссман, — ну, пожалуйста…

Казалось, он умоляет Карла, будто бы Карл напоминал ему о чем-то, о чем сам сержант Гроссман не хотел бы вспоминать.

— Ну вот, молодец. Успокоился. А то совсем раскис. Как-то это не по-мужски, — покровительственно проговорил Гроссман и потрепал Карла по плечу. Однако в голосе сержанта тоже чувствовалась нервическая нотка.

— Простите, — наконец выдавил Карл, когда они двинулись назад в деревню.

— Никто тебя ни в чем не винит, — сказал сержант. — Никто никого ни в чем не винит. Что было, то было. Вот и все.

— Простите меня, — снова выдавил Карл.

* * *

— «Но рано или поздно нам, хотим мы того или нет, приходится кого-то обвинять. Нам нужна жертва. Козел отпущения — путь к прогрессу. Так что всегда кто-то вынужден страдать. Ну-с, лейтенант, не соблаговолите ли вы рассказать суду, как у вас обстоят дела с правами человека? Мы ждем, лейтенант. Почему у вас, лейтенант, все получается так просто, а у нас нет? Отвечайте, лейтенант. Отвечайте коротко и ясно. Нас интересует, лейтенант, почему вы счастливее нас».

— О чем это ты, черт возьми, бормочешь? — говорит друг Карла, открывая глаза и зевая.

— Да ничего я не говорил, — отвечает Карл. — Тебе это, наверное, приснилось. Ну, как ты себя чувствуешь, лучше?

— Не уверен.

— Попробуй не обращать на это внимания.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (17)

Вы пересекаете пустыню на автомобиле.

Однако случилось непредвиденное. Ваша машина перевернулась, а ваш друг, вместе с которым вы путешествуете, тяжело ранен. Почти наверняка он умрет.

Как вы поступите? Останетесь с ним в надежде, что появятся спасатели?

Или же оставите его, отдав остатки воды, обеспечив всем, что помогло бы ему продержаться, а сами отправитесь искать помощи, отлично зная при этом, что он, возможно, будет мертв к тому времени, когда вы вернетесь с подмогой?

Или же вы сочтете, что поскольку вашему другу почти наверняка крышка, имеет смысл отправиться дальше одному, взяв всю пищу и воду, увеличивая тем самым собственные шансы на спасение?

Или же вы останетесь со своим другом в тени искореженного автомобильного кузова, выбрав разумный компромисс: не покидать друга, пока он не умрет, но вместе с тем и не переводить на него впустую воду?

Глава 18. Лондонская жизнь. 1990: Город теней

Одним из самых удачных ответов ныне здравствующих государственных мужей может считаться тот, когда широко известный министр рекомендовал встревоженному репортеру: «Побольше изучайте крупномасштабные карты». Опасность, которая кажется столь неотвратимой, столь зловещей, когда мы читаем об этом в газетной статье или слышим в выступлении оратора, кажется успокоительно далекой, если посмотреть на все сквозь координатную сетку крупномасштабной карты.

«Армия Ее Величества: индийские колониальные войска»

Комментированный реестр Уолтера Ричардса

«Дж. С. Вертью и Ко», 1890 год.

Если бы SNCC употребила выражение «негритянская власть» или «цветная власть», белые бы так и продолжали спокойно спать. Но «ЧЕРНАЯ ВЛАСТЬ»! ЧЕРНАЯ! Одно слово чего стоит! ЧЕРНАЯ! И тут же перед глазами встает видение кишащих аллигаторами болот, над которыми нависли громадные доисторические деревья, заросшие мхом, а из глубины болот среди пузырей всплывает черный монстр. И отцы говорят дочерям, чтобы они были дома в девять, а не в девять тридцать. И еще одно видение — банды черных, рыщущих по улицам, насилующих каждую белую, поджигающих, крадущих, убивающих. «ЧЕРНАЯ ВЛАСТЬ»! О Боже мой! Ниггеры начали мстить белым! Они не забыли четырнадцатилетнего Эммита Тилла, брошенного в Таллахачи-ривер (ведь мы с тобой оба там были, Билли Джо) с привязанным мельничным жерновом. Черные не забыли деревьев, чьи ветви клонились под весом черных тел, качающихся на веревках имени мистера Линча. Они не забыли черных женщин на проселочных дорогах, затащенных в машины и изнасилованных, а затем выброшенных прочь с колоколами смерти, все еще звучащими в их ушах, и с ягодицами, все еще помнящими ваш противоестественный секс. Черные не забыли, а теперь они восхотели власти. «ЧЕРНОЙ ВЛАСТИ»!

«Берегись, белый! „ЧЕРНАЯ ВЛАСТЬ“ идет по твою мать».

Дж. Лестер. «Эллисон и Басби», 1970.

* * *

— Светает, — говорит Карл. — Ну наконец-то! Я подыхаю от голода.

— Ты прекрасен, — говорит Карлу его друг. — Я хочу, чтобы ты был таким всегда.

— Ась?..

— Всегда, говорю.

— Давай позавтракаем. Сколько времени? Как ты думаешь, в этом отеле в это время уже обслуживают?

— Здесь тебя обслуживают в любое время. Тебе дают все, что ты хочешь, и когда ты хочешь.

— Вот что значит хороший сервис.

— Карл?

— Что?

— Пожалуйста, останься со мной.

— Я думаю, что съел бы что-нибудь этакое, простое. Вареные яйца и тост. О Господи! Слышишь, как у меня в желудке урчит? Это от голода.

* * *

Карлу пятьдесят один год. Он один. Повсюду во все стороны до горизонта простираются руины. Черные, серые, кирпично-красные. Мир умер.

Друг Карла хватает его за запястья. Сильно хватает. Карлу больно. Карл пытается освободиться. Морщится. Боль струится сквозь тело, смущая дух.

Пятидесятилетний старик. Старый пятидесятилетний осел. За каким чертом он выжил? Какое право имел он выжить, когда остальные канули в небытие? Нет справедливости…

* * *

— Карл, ну ты же обещал мне ночью.

— Я уже почти забыл, что было ночью. Несколько суматошная ночка была, а?

— Карл, не шути так!

Карл улыбается. Карл любуется своим прекрасным черным телом. Поворачивает руку перед собой так и эдак. Первые лучи восходящего солнца играют на темной лоснящейся коже.

— Недурственно, — говорит Карл.

— И это после всего, что я сделал для тебя? — Друг Карла почти рыдает.

— Справедливости в мире нет, — изрекает Карл. — Или есть, но чуть-чуть. А может быть, так: тебе приходится вложить титанический труд, чтобы выработать всего лишь несколько гран справедливости. Путь к справедливости, как мне думается, нужно буквально вымащивать золотом, а?

— Но ведь это единственное, о чем я прошу! — Голос друга опустился до свистящего шепота. На лице зловещий оскал. Гнилые зубы плотно сжаты. Глаза налились кровью.

— Карл! Карл! Карл!

— При дневном свете ты выглядишь даже хуже, — говорит Карл. — Впрочем, давай-ка позавтракаем. Закажем завтрак в номер, а за едой и поговорим.

* * *

Карлу скоро стукнет пятьдесят один. Его мать уже давно умерла от рака. Отец погиб восемь лет тому назад. Он был убит во время Вулверхемптоновских беспорядков в 1982 году. Кажется, Карлу в дальнейшем придется вести жизнь безработного.

Он будет сидеть возле разбитого окна в своей комнате на первом этаже дома, стоящего на Лэдбрук Гроув, что в Лондоне. Он будет сидеть и смотреть на загаженную улицу. На улице не будет никого, кроме крыс и кошек. Карл будет одним из горстки уцелевших человеческих существ, что еще остались в Лондоне, главным образом в Сутворке, возле реки.

Но и войнам когда-то придет конец. Наступит мир.

Мир для Карла, во всяком случае. Карл к этому времени уже два года будет каннибалом с тех пор как он вернулся домой после того, как принимал участие в разрушении Гонконга, а затем служил наемником в Париже, где и пристрастился ко вкусу человеческого мяса. Человеческое мясо. Все, что угодно, но только не кошки и не крысы. К тому времени, о котором идет речь, Карл уже потеряет всякое желание убивать тех немногих себе подобных, что еще остались и сейчас охотятся среди городских руин.

Карл будет сидеть возле окна. Все остальные двери и окна он заколотит и забаррикадирует на случай нападения, хотя в это время уже не будет никаких нападений. Карл оставит лишь одно широкое окно, поскольку из этого окна прекрасно просматривается Лэдбрук Гроув.

Чтобы согреться, он будет жечь книги в большом камине. К тому времени, о котором идет речь, Карл давным-давно бросит читать книги, потому что от книг лишь одно расстройство. К тому времени, о котором идет рассказ, Карл по возможности будет стараться как можно меньше думать. Он будет стремиться превратиться лишь в часть того, что когда-то составляло целое. К части этого канувшего в небытие целого Карл будет стремиться свести свое «я».

Краем глаза он то и дело будет замечать проплывающие тени, которые он будет принимать за людей. А некоторые — даже за своих старых друзей, пришедших сюда в надежде разыскать своего Карла. Но тени будут оставаться лишь тенями, а может быть, это будут вовсе не тени, может быть, это будут крысы или кошки. Но, скорее всего, это будут только тени. Тени эти будут страшно волновать Карла. В них он будет видеть призраков своих нерожденных детей. В них он будет видеть женщин, которых никогда не любил. Людей, которых он никогда не знал.

Карл будет скрести и чесать свое истощавшее больное тело. К тому времени, о котором идет рассказ, скорость умирания тела увеличится, ибо имевшиеся к этому времени у Карла запасы консервов кончатся, а витаминных таблеток, которыми он поддерживал до недавнего времени свое существование, он уже не сможет найти.

Смерти Карл бояться не будет.

Он не поймет смерти, равно как до конца своих дней не поймет жизни.

Одна мысль будет тянуть за собой другую.

Ничто не будет иметь для Карла большую или меньшую ценность по сравнению с другими. Все для Карла станет равнозначным. В душе у Карла воцарится некий особенный мир. Карлу суждено будет познать некую особую безопасность и стабильность. Больше не будет ничего принципиально нового. То, что будет, будет продолжаться. Не будет становиться ни лучше, ни хуже по мере того, как день будет сменяться новым днем. Все сольется. Не станет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.

* * *

А потом Карл будет лежать неподвижно, подобно ящерице, на столе. Рядом с ним будет лежать забытая винтовка. Карл будет смотреть в окно на руины. Карлу будет казаться, что руины были всегда. Что всю жизнь, сколько он себя помнит, были эти руины. Что руины эти, подобно ему, Карлу, вечны.

* * *

Они завтракают.

— Прекрасное утро, — говорит Карл.

— Я очень богат, — шепчет друг. — Я могу дать тебе все, что ты пожелаешь. Женщин, других мужчин, кого угодно. Власть. Любое твое желание будет удовлетворено. А я буду тем, кем скажешь, только позволь быть при тебе. Я обещаю. Я буду твоим слугой. Я буду как джинн из лампы, охраняющий каждый удар твоего сердца. Это правда, Карл! — В воспаленных глазах друга Карла горит лихорадочный огонь похоти.

— Я не уверен, что в настоящий момент мне чего-то хочется. — Карл допивает кофе.

— Останься со мной, Карл.

Карлу жалко друга. Он кладет на стол салфетку.

— Ладно, я скажу тебе, что мы сегодня будем делать. Мы снова отправимся в испанский сад. Как насчет этого?

— Если ты так хочешь, конечно.

— В каком-то смысле я тебе очень многим обязан, — говорит Карл.


КАК БЫ ВЫ ПОСТУПИЛИ? (18)

Ваш доктор посоветовал вам госпитализировать вашего отца. Отец жаловался на боль в груди, желудке и горле. В госпитале отцу сказали, что у него разновидность ревматизма, и назначили какое-то лечение.

Лечащий врач вашего отца просит вас прийти к нему.

Врач говорит, что на самом деле у вашего отца рак и что операция бесполезна. Рак дал метастазы в легкие, желудок и горло. Отцу осталось жить самое большее год.

Врач говорит, что вам решать — говорить об этом вашему отцу или нет. Лично он на себя эту ответственность принимать не желает.

Ваш отец любит жизнь и боится смерти.

Скажете ли вы отцу всю правду?

Скажете ли вы ему лишь часть правды, заявив, что у него есть шанс вылечиться?

Или же вы сочтете, что отцу лучше ничего не знать для его же блага?

Глава 19. В испанском саду. 1971: Счастливый день

Сегодня прокурору удалось выиграть поединок. Капитан Эрнест Л. Медина обвиняется в убийстве. Однако смертную казнь решено заменить более мягким приговором.

«Интернейшнл Гералд Трибьюн», 26–27 июня 1971 года.

* * *

Карл и его друг стояли бок о бок, глядя на Лондон. Был прекрасный теплый день. Карл вдыхал аромат цветов, запахи магазина внизу, запах выхлопных газов от проносящихся по улице машин. Он чувствовал себя удовлетворенным.

Бледно-голубые глаза его друга были встревожены. Друг заметно похудел. Шелковый костюм был ему теперь явно велик. На пальцах у друга было несколько перстней. Когда друг нервно постукивал пальцами по перилам, казалось, в нем только и осталось живого, что унизанные кольцами пальцы.

— Ты уверен, что понимаешь, что делаешь, Карл? — спросил друг.

— Думаю, да. Если честно, лучше это сделать прямо сейчас. Больше это продолжаться не может.

— Я бы столько мог для тебя еще сделать. Знай ты, кто я на самом деле, ты бы поверил мне.

— Да. Я видел твои фотографии. Я не хотел показывать тебе, что я это знаю, раньше времени. Впрочем, поначалу я тебя не узнал.

— Я предлагал тебе империю, а ты выбрал капустную грядку.

Карл ухмыльнулся.

— Таков уж мой стиль, босс.

— Ты всегда можешь передумать.

— Я знаю. Спасибо.

Друг Карла все не решался попрощаться. Но у него был слишком несчастный вид, Карлу стало его жалко. Особенно когда он уговаривал Карла передумать.

Карл поправил шляпу на голове. Шляпу он купил для себя, проходя по магазину, прежде чем подняться сюда.

— Думаю, мне имеет смысл пойти вниз и где-нибудь подобрать себе новый костюм, — сказал он. — Adios!

Черный кивнул и молча отвернулся.

— Береги себя, — проговорил Карл. — И постарайся выспаться.

Пружинистым шагом он прошагал через Вудленд-гарден к выходу. Две средних лет леди были там, как обычно. Из лифта вышел толстый турист и налетел на Карла. Турист обругал его и тут же извинился, сделав это почти одновременно. Видно было, что он смущен.

— Не беспокойтесь, босс! — сказал Карл, сверкнув улыбкой. — Все о’кей.

Он опустился на лифте вниз, как обычно, на третьем этаже пересел в другой лифт, на котором спустился на первый этаж. Там он купил газету и просмотрел список забегов на сегодня.

Мужчина средних лет с седыми ухоженными усами, в опрятном костюме и в котелке, благоухающий дорогим табаком, спросил: «На кого вы хотите ставить?»

Видно было, что интерес мужчины неподделен. В руке у него также была газета, тоже открытая на странице со списком заездов.

— Как насчет пари?

— У меня сегодня чутье на выигрыши. — Карл провел тонким коричневым пальцем по списку. — Как насчет Русской Рулетки? В два тридцать? Э-э… Эпсом.

— Превосходно. Премного благодарен.

— Все будет хорошо.

Понтер добродушно засмеялся и хлопнул Карла по спине.

— И тебе того же желаю. Привет!

Карл махнул ему и вышел из магазина. Пересек Хай-стрит и пошел по Черч-стрит, наслаждаясь утром. Возле Ноттинг-хилл он остановился и подумал: а не пойти ли прямо в Лэдбрук Гроув. В голове у него уже сложился образ того костюма, который ему был нужен.

Загрузка...