***

Ярок и зыбок, и ощущается он,

как сфинкс, талант от боли,оценённой

утраты, увеличивается вдвое в размерах.

Что это человечье в облаках небо

из чувств, отвергнутых камертоном

за неровный вкус, иль тот же одинокий

странник Грига?

В империи, когда уж властвовать ей старо,

играть совсем не модно,

и красный цвет дежурный эпатажем

от бывших войн, и камергеры

станут выключать на стрелках, светофорах

эти неровные для глаз огни.

Со стороны народа-сильна-слаба, и вечно

противоположна, берёт без спроса, и

вечно судится,как старый цирковой лев иль конь.

Но как же это выглядит нелепо,

когда власть любовью не богата-

в миру, где только сон считается

от неё щитом.

Смещены с опор и двери, и посланцы мира,

и воин стал не из рабочих,

храмы так и не становились для него,

в которых пахло б только домом.

Калифом, театром, благо.

Рабочий бы изжил себя, свою масть,

да, только атлас из швов его не принимает.

Судья над всем наш внутренний талант.

И нет такой надежды в нём,

что б не возвращала к дому.

Вера в бога слишком для вечности мала;

от того, что слишком огромна для человека.

Преступника публично осудили. Почти распяли.

Он был почти со всеми знаком в этом необычном зале.

Но крест нести не дали.

И... отпустили на поруки им.

Люди больше не носили на вырост казённые шинели,

они незнанье человека создали святым.