04-20

Ирина резко открыла глаза.

Из груди вырвался приглушённый вскрик — такой, когда кричать вроде бы надо, но сил хватает только на выдох.

— Фух… блять… опять.

Кошмар был повторяющийся, почти уютный.

Она сидела за родной второй партой. Класс пах мелом, старым деревом и чуть подгоревшим спиртом из лаборатории. На доске — формула, длинная, как змея, с хвостом и кучей скобок. Символы смотрели на неё с укором, как живые.

Она помнила это ощущение. Сейчас учитель назовёт её фамилию.

А в голове — пусто. Абсолютно. Ни одной мысли. Только липкий стыд под рёбрами.

— Господи, мне тридцать, — пробормотала Ирина, садясь на кровати. — Почему, сука, школа?

Она сползла с дивана и пошла курить.

Балконная дверь скрипнула знакомо, почти родственно. Мороз из приоткрытого окна обжёг лицо. Снег внизу лежал плотным ковром, светились редкие окна дома напротив. Внизу — занесённая снегом детская площадка. Вдох. Выдо-о-ох.

Сигарета в руках. Лёгкий тремор.

Щёлк.

Первая затяжка — горькая, бодрящая.

И вот тут — накатило.

Не страх. Хуже.

Тяжёлое, вязкое ощущение, будто где-то в темноте кто-то огромный и очень старый медленно поднял голову — и посмотрел прямо на неё.

Ирина опустила взгляд на телефон.

04:20.

— Ёб… опять?! — тоскливо выдохнула она.

Запах изменился.

Сырая земля.

Ржавчина.

Сладковато-гнилое — как забытая еда в закрытом контейнере.

Балкон под ногами стал мягким.

Не бетон.

Мох.

Влажный. Живой. Слегка тёплый.

Впереди стояли дети. Много. Они были слишком тихие. Слишком ровные. Слишком послушные.

Маленький сухой мужик с палкой обернулся. Глаза — цепкие, внимательные, немигающие.

— Не отставайте, — сказал он спокойно. — Самое красивое место ещё впереди.

— Блядь… ну нет… пожалуйста… — почти прошептала Ирина.

Горло сжало, будто туда залили мёд.

Цифры на телефоне продолжали гореть: 04:20.

Мох под ногами запульсировал — медленно, ритмично, как огромное сердце.

Щёлк.

Сон 1 — Турист

Горы.

Урал.

Лето.

Тропа узкая. Мох под кедами пружинит и чавкает, будто наступаешь на мокрую губку. Воздух холодный и влажный, режет горло.

Дети идут впереди ровной цепочкой. Никто не плачет. Никто не оборачивается.

Мужик идёт рядом с Ириной, почти в ногу.

— Видишь, как правильно идут? — говорит он негромко. — Молодцы.

Он смотрит на детей с восторгом. Потом резко — на Ирину. Взгляд хищный, оценивающий.

— Ты девчушка ещё. Молодая. Глупая. Не понимаешь.

Он улыбается — с верой. С болью.

— Страна у нас большая. Богатая. Врагов — тьма. Они всегда приходят. И будут приходить. А это — наша земля. Святая.

Он стучит палкой по камню.

— Горы — граница. Живая. И она требует жертвы.

— Но это же дети… — шепчет Ирина.

— Дети, — спокойно кивает он. — Тем надёжнее. Они — часовые. Навсегда.

Он смотрит на неё с религиозным восторгом.

— Думаешь, мне легко? Мой грех. Я его отмолю. А детей… детей ещё нарожают. Вот ты, например…

Он делает шаг к ней.

Ирина отпрыгивает — и проваливается.

04:20.

Сон 2 — Людоед

Коридор общежития.

Пол тёплый. Липкий. Линолеум пузырится, будто под ним что-то живёт. Лампа мигает, гудит.

Запах — жирный бульон, сладкая гниль, металл и ваниль.

Парень стоит у кастрюли. Молодой. Сутулый. Кривые зубы. Бегающие глаза. Уши лопухами. Ногти обгрызены до мяса, под ними чёрная кайма.

Он мешает ложкой. Медленно. С наслаждением.

— Слышишь? — спрашивает он.

Тихий шёпот. Тысячи тонких голосов.

— Это пауки, — улыбается он. — Они всегда со мной. Я их друг. Мы — одно.

Он наклоняется ближе.

— Пауки создали этот мир. Архитекторы. Люди — это просто мясо. Корм. Такова селяви, — он загоготал.

Он зачерпывает. В густой массе что-то белое — то ли рис, то ли зуб.

— Ешь, — ласково говорит он. — Войди в Сеть.

Шёпот становится громче. Он уже внутри головы. Ирину скручивает от брезгливости и жути.

04:20.

Сон 3 — Проповедник

Тьма.

Нет тела. Нет стен.

Есть только голос. Спокойный. Логичный.

— Все умрут, — говорит он. — Это не трагедия. Это факт. Придут болезни и старость. Будут болеть колени, зубы, печень и даже ногти. Зачем тебе боль?

— Жизнь бессмысленна. Поэтому я помогаю. Объясняю. Сделай правильный выбор. Миру ты не нужна. Не нужны люди. Мир совершенен.

— Ты не выбирала родиться, — продолжает голос. — Но можешь выбрать, когда закончить. Это твоя свобода.

Давление на грудь усиливается.

— Умри сейчас. Красиво.

— Нет… — шепчет Ирина.

04:20.

Сон 4 — Экскаваторный ёж

Ночь. Дорога.

Фары режут темноту, как ножи по мясу.

Запах сырой глины. Свежей ямы.

Ирина сидит сзади. Сумка давит на колени. Ремень безопасности впивается в грудь.

Водитель огромный. Рыхлый. Шея утонула в плечах. Руки — мясистые. Говорит тонким, почти писклявым голосом.

— Решка, — говорит он, подбрасывая монету. — Орёл — довезу. Решка — не повезло.

Монета падает.

— Я люблю деньги. И баб.

Он смотрит в зеркало. Взгляд липкий.

— Когда боятся — они красивее.

Машина сворачивает. Фары выхватывают яму. Лопату. Верёвку. Узел.

— Тихо… — шепчет он.

Ремень резко затягивается. Его рука ложится Ирине на горло. Тёплая. Влажная.

— Мне так нравится.

Давление усиливается. Воздуха нет. В глазах темнеет.

— Ты красивая, — говорит он искренне.

04:20.

Сон 5 — Лечебница

Внутри было холодно. Пахло антисептиком, старой бумагой и чем-то ещё — застоявшимся, почти сладковатым. Свет люминесцентных ламп был резким и безжалостным, он не освещал, а вымывал цвета. Полы блестели от частой уборки, и шаги Ирины отдавались слишком громко, словно лечебница прислушивалась к каждому движению.

Ирина знала: она здесь стажёр. Никто не произносил этого вслух, но это ощущение было таким же естественным, как белый халат на плечах. Халат сидел чуть великовато, в кармане лежал тонкий блокнот и ручка, которая писала с задержкой, будто сомневалась, стоит ли фиксировать увиденное.

Её встретил главврач.

Он выглядел слишком спокойным для этого места. Среднего возраста, аккуратно причёсанный, с идеально выглаженным халатом. Его лицо сохраняло вежливое, почти тёплое выражение, но глаза были неподвижны и внимательны, словно он смотрел не на человека, а на диагноз.

— Вы вовремя, — сказал он тихо. — Для первого дня это важно.

Он не назвал своего имени. Ирина не стала спрашивать.

Они пошли по коридору. Двери тянулись одна за другой, одинаковые, с маленькими смотровыми окошками из мутного стекла. За некоторыми из них что-то двигалось. Иногда — тень, иногда — глаз. Где-то в глубине раздался крик, короткий и сорванный, но главврач даже не повернул головы.

— Со временем вы перестанете обращать на это внимание, — сказал он, словно между делом.

Архив находился в глубине здания. Тяжёлая дверь, металлический замок, холодный воздух внутри. Шкафы стояли до самого потолка, папки были расставлены с пугающей аккуратностью. На корешках — имена, годы, диагнозы. Красные штампы повторялись снова и снова:

ОПАСЕН, НЕ КОНТАКТИРОВАТЬ!

— Здесь хранятся дела пациентов, — сказал главврач. — Их истории.

Он позволил Ирине открыть одну из папок.

На первой странице была фотография. Спокойное лицо, почти обычное. Под снимком — сухое перечисление преступлений, без эмоций и оценок, словно речь шла о погоде. В другой папке — детские рисунки, которые со временем превращались в схемы и пометки. В третьей — подробные описания, слишком детальные, чтобы быть просто медицинскими.

Ирине стало не по себе. Ей показалось, что эти дела не столько изучали, сколько бережно собирали.

Она закрыла папку и заметила часы на стене.

04:20.

Ирина! Ирина! Ирка! Просыпайся! Ты чего! Засоня!

Ира моргнула. Сначала мир был расплывчатым: свет, форма лица, голос — одновременно знакомые и чужие. Сердце стучало слишком быстро, дыхание сбивалось. Но постепенно она узнаёт его. Радость, что кошмары наконец закончились, растекалась по телу тёплым потоком. Опустошение ещё висело, но теперь уже не давило — просто тихо растворялось.

— Доброе утро… — сказал голос, лёгкая насмешка скользнула по нему.

— Доброе… — автоматически прошептала Ирина, и тут же, с нарастающей тревогой, спросила: — А сколько… время?