1. "Виолетта"

Виолетта.

Предисловие.

Судьба-Злодейка.

Судьба, эта старая проказница, подкинула Сергею Петровичу вместо долгожданного наследника и продолжателя фамилии в лучших традициях русского боярства (ну, или хотя бы цехового старосты) – дочь. Виолетту. Сергей Петрович, мужчина волевой, как уральский валенок, и упрямый, как ишак, данность принял. Раз уж так вышло, решил он, пусть из девочки выйдет хоть какая-то польза. И принялся лепить из дочери этакого «сына-заместителя».

Виолетта росла под двойным прессом: папины уроки воли («Не ной!», «Держи удар!», «Решай сама!») и мамины наставления о святости семейного очага, безграничном уважении к мужчине (любому, даже если он плюет мимо раковины) и ангельском терпении. Получился удивительный гибрид: красавица с глазами, как сибирские озера, умница, способная одним взглядом согнать зарвавшегося подрядчика с объекта, и руками, умеющими не только теста для пирогов намесить, но и гвоздь в стену вбить так, что потом только ломом. И все это – с нежностью, которой хватило бы на лазарет раненых котят, и заботой, способной согреть мамонтенка.

Естественно, первый же мужчина, Олег, встретившийся на пути этой недюжинной женской силы, воспринял ее как данность. Ну, подарок судьбы! Сильная? Отлично, пусть тащит на себе дом, детей, карьеру в муниципалитете и его, Олега, с его вечными «деловыми поездочками» и «встречами с инвесторами», больше смахивавшими на загулы с барышнями легкого поведения.

Виолетта, свято чтя мамины заветы, терпела. Как скала. Как гималайская вершина. Пятнадцать лет. Пока однажды, глядя на то, как Олег в сотый раз «забыл» про родительское собрание старшего, а младший спрашивал, почему папа так редко бывает дома (и так часто пахнет чужими духами), в ней что-то не дрогнуло, а грохнуло. Словно ледник откололся.

«Терпение лопнуло, – констатировала она про себя с папиной прямотой. – Как капроновый чулок на скале». Карьеру? Бросила. Все нажитое непосильным трудом? Оставила. Детей? Забрала. Город? Сменила. Словно героиня дешевого сериала, только без слезливой музыки и с куда более тяжелыми чемоданами. Главное – дети. А зыбкое «семейное счастье» в виде Олега и его «инвесторов» пусть себе плавает дальше, как айсберг в теплых водах.

Но вот незадача. Сердце-то, эта штука мятежная, вопреки всем папиным урокам воли и маминым заветам терпения, желало счастья. А именно: мужской ласки. Нежности. И, будем откровенны, нормального, человеческого, огненного секса. Которого с Олегом не было даже в лучшие времена (если таковые вообще были).

И Судьба-злодейка, потирая руки, подсунула… Его.

Алексей. От одного его вида у Виолетты внутри что-то перевернулось, как утюг, забытый на шелковом платье. Он был… ну, совершенство. Аполлон, сошедший со страниц журнала, но с глазами, в которых теплилось что-то бесконечно доброе и понимающее. Красота? Изысканная. Нежность? Он обращался с ней, как с фарфоровой статуэткой эпохи Минь. А страсть… О, эта страсть! Она была как извержение вулкана после тысячелетней спячки. Как пожар в нефтехранилище. Алексей открыл ей целую вселенную ощущений, о существовании которой она даже не подозревала. Она, Виолетта, сильная, волевая, познавшая горечь и тяготы, вдруг почувствовала себя легкой, как пушинка, и безумно желанной. Каждое прикосновение – электрический разряд. Каждый поцелуй – путешествие на край света. Он шептал слова, от которых таял лед в ее душе, и делал такое… что она готова была подписаться под любым манифестом о вечной любви.

Страсть, эта хитрая колдунья, затмила все. Разум? Где-то далеко, под слоем лавы. Опыт? Растворился в дыму. Даже дети, ее якоря, на время стали чуть более размытыми силуэтами на горизонте ее личного Эдема. Она парила. Высоко. Очень высоко.

Пока однажды, в промежутке между одним восхитительным падением в объятия и другим, не менее восхитительным, она не задала простой вопрос, как глоток ледяной воды: «А где ты пропадал вчера вечером?»

Алексей, поправляя безупречно сидящую на нем рубашку (он всегда был безупречен, черт возьми), ответил с обезоруживающей прямотой: «Дома. С семьей. Жена ждала ужина».

Ледяная вода превратилась в цунами. Семья. Жена. Оказывается, весь этот космос страсти, нежности и открытий существовал в режиме «выходного дня» и «командировок». Она была… дополнением. Очень ярким, очень страстным, но дополнением к его основной, правильной жизни.

Папины уроки воли вступили в свои права мгновенно. Ни слез, ни истерик (хотя внутри все кричало). Только ледяное: «Ясно. Всего доброго, Алексей». Мамины заветы терпения и уважения к мужчине на этот раз были демонстративно выброшены в мусорный бак истории вместе с его номером телефона.

И вот она снова. Виолетта. Сильная женщина. Работа (пришлось начинать почти с нуля в новом городе, но куда деваться?). Дети (подростки, бунтующие, но любящие). Быт, вечный, как восход солнца. И тишина. Громкая, оглушающая тишина по вечерам, когда дела сделаны, уроки проверены, и можно сесть с чашкой чая у окна.

Счастья? Нет. Мужской ласки? Только в воспоминаниях, которые теперь щиплют, как крапива. Но мечты… Мечты остались. Глупые, упрямые, как она сама. О простом человеческом счастье. О мужчине, для которого она будет не «сыном-заместителем», не «терпеливой ломовой лошадью», не «тайной страстью», а просто Виолеттой. Женщиной. Со всей ее силой, нежностью, страстью и… да, с двумя сыновьями и багажом изрядных глупостей.

«Ну что ж, – думала она, глядя на спящий город, – Судьба-злодейка, ты, конечно, дама с юмором. Подсунула огонь, а потом – раз! – и чайник ледяной воды на голову. Но знаешь что? Я еще не сыграла свою главную партию. И дети мои – не Олега. И где-то там, наверное, бродит мужчина, который не боится ни моей силы, ни моей глупости, ни даже моих двух будущих богатырей. А пока… пока чайник кипит. Жизнь, в общем, тоже».

И она допивала чай, с легкой усмешкой глядя на свое отражение в темном окне. Сильная женщина. Глупая женщина. Живая женщина. История продолжается. Ирония судьбы – ее неизменная спутница, а страсть… ну, страсть она теперь знала в лицо. И научилась с ней обращаться. Почти.

Глава первая:

Геометрия Желания.

Тишина по вечерам стала для Виолетты не врагом, а союзником. В ней рождались миры. Миры, где не было счетов за свет, бунтующих подростков и одиночества, настырного, как комар в спальне. Миры, где главенствовало Оно. То самое, с большой буквы. Страсть. Не слепящее пламя, что сжигает всё дотла, как было с бывшим. А та, что тлеет в очаге, равномерно согревая, не угасая ни на миг.

Она мечтала о Мужчине. Не о полубоге с обложки, не об «идеальном партнере» по меркам "половых гигантов". Нет. О Человеке. С мозгом, с юмором, с руками, умеющим и гвоздь забить, и по спине провести так, чтобы мурашки пробежали до самых пяток. О том, кто даст ей всё: каменную стену надежности, теплую печку заботы, шелковую ленту ласки... и огонь. Неистовый, требовательный, изобретательный огонь страсти, который не гасится бытом, а разгорается от него сильнее.

И вот, в этой тишине, Виолетта позволяла себе роскошь фантазировать. Откровенно. Дерзко. Переступая те самые границы, о которых вслух не говорят, но в темноте спальни тело знает их наизусть.

Она представляла его руки. Сильные, с чуть шершавыми подушечками пальцев. Не просто ласкающие, а владеющие. Знающие каждую извилину ее позвоночника, каждую родинку на бедре. Руки, которые могли одним движением прижать ее к стене на кухне, пока кастрюля булькает на плите, заглушая ее приглушенный стон. Руки, уверенно раздвигающие ее бедра, пока она все еще в юбке-карандаш и чулках, только что пришедшая с работы. Грубость? Нет. Уверенность. Уверенность, которая растворяла последние остатки ее воли, превращая ее в податливый воск, готовый принять любую форму, которую он захочет придать.

Она мечтала о его губах. Не только о нежных поцелуях в шею под утро. О губах, опускающихся ниже. Гораздо ниже. Медленно, мучительно медленно, исследующим каждую складку, каждый бугорок сокровенной плоти. О языке – настойчивом, жгучем, влажном – творящем такую алхимию наслаждения, что мир сужался до точки между ее ног. Она представляла, как кричит, закусывая губу, как пальцы впиваются в простыни, как все ее тело выгибается в немой мольбе о продолжении... или о пощаде. Но пощады не будет. Потому что он знает, какую силу над ней имеет эта мучительная нежность.

Она фантазировала о его желании. Неуемном, животном. О том, как он срывает с нее одежду не в порыве страсти, а с преднамеренной медлительностью, наслаждаясь ее дрожью, ее учащенным дыханием. Как в его взгляде мелькает что-то животное, почти дикое. Он смотрит на неё так, будто видит впервые — и будто всегда знал, что это будет именно она. – сильную, с изгибами, оставленными жизнью и материнством, и от этого в тысячу раз более желанную. Он не идеализировал ее, он хотел. Именно эту. Здесь и сейчас.

Она грезила о контроле, который она ему отдает. Добровольно. Радостно. О моменте, когда он приказывает ей шепотом, горячим, как прикосновение раскаленного металла к коже: "Не двигайся". И она замирает, вся – ожидание, вся – напряжение струны перед щипком. И он пользуется этим. Его пальцы, его губы, его язык становятся орудиями неземной пытки и блаженства. Он связывает ее запястья широким шелковым шарфом (не больно, но нерушимо), и она понимает, что полностью в его власти. И это – не страх. Это освобождение. Освобождение от необходимости быть сильной, решать, контролировать. Она может просто чувствовать. Чувствовать, как он входит в нее сзади, глубоко, властно, заполняя все пустоты, его руки сжимают ее грудь, его зубы впиваются в место соединения шеи и плеча, оставляя метку. Она грезила о двойном проникновении – его пальца, скользящих внутри с хитрой изворотливостью, и его члена, наполняющего ее до предела, создающего невыносимое, божественное давление, от которого сознание уплывает, и остается только животный вопль наслаждения, рвущийся из горла.

Она представляла места. Не только кровать. Лестница в полутемном ресторане, где он, прикрывая ее телом, позволяет своей руке скользнуть под юбку, туда, где уже жарко и влажно, и находит ту самую точку, заставляя ее сдерживать стоны, кусая его плечо. Душ, где вода льется на них, а он прижимает ее к прохладной кафельной стене, поднимает ее ногу и входит резко, глубоко, вода смешивается с ее соками, а его губы выпивают ее крики. Рабочий стол в его кабинете поздно вечером, когда бумаги летят на пол, а он сажает ее на край, раздвигает ее ноги и опускается перед ней на колени, его взгляд, полный обожания и голода, прикован к самому сокровенному, а потом... потом только влажный жар, языки пламени и падение в бездну.

Она мечтала о звуках. О его низком стоне, когда она, взяв инициативу (да, она тоже умеет!), опускается на него сверху, медленно, принимая его весь, глядя ему в глаза, и начинает двигаться с той самой силой, которую вложил в нее отец, но направленной теперь на дарование наслаждения. О хриплом шепоте: "Ты вся моя. Вся. И я возьму тебя, когда захочу, как захочу". О сдавленном рыке, когда он теряет контроль, и его толчки становятся глубже, жестче, быстрее, выбивая из нее крики, которые она уже не в силах сдержать.

Эта страсть в ее мечтах была не отдельно. Она была сплетена с надежностью. Он – тот, кто утром разбудит ее поцелуем и скажет: "Не волнуйся за детей, я их в школу отвезу". Тот, кто принесет ей аспирин и чай, когда голова болит. Тот, кто будет спорить с ней о политике и смеяться над ее сарказмом. Но когда дверь их спальни закрывается... он сбрасывает маску добропорядочности. Он становится Хозяином ее Удовольствия. Темным принцем ее самых потаённых фантазий. Он знает ее тело лучше, чем она сама, и использует это знание безжалостно и щедро, доводя до края, заставляя молить о кульминации, а потом удерживая на самом гребне волны наслаждения, пока она не взмолится по-настоящему, пока слезы не выступят на глазах от невыносимой сладости мучения. И только тогда он позволяет ей рухнуть в бездну, падая следом, прижимая к себе, покрывая ее лицо, шею, грудь лихорадочными поцелуями, шепча что-то невнятное, благодарное, дикое.

Эта мечтательная страсть была физиологична. Она чувствовала ее внизу живота – тупое, сладкое напряжение, когда она представляла его вес на себе. На сосках, затвердевавших под тканью блузки от одной мысли о его грубоватых ладонях. В теплой влаге, появлявшейся между бедер при воспоминании (пусть и вымышленном) о его языке. Любой, кто хоть раз испытывал вожделение, должен был почувствовать отклик в своем теле. Электрический разряд по коже. Учащенный пульс. Ту самую влажную теплоту или напряженную твердость там, где тело помнит язык желания.

Виолетта сидела у окна, чай остывал. На губах играла та самая усмешка – смесь иронии над собой и жгучего предвкушения. Она больше не боялась своих желаний. Она знала им цену. И знала, что заслуживает всего: и крепости стен, и нежности рассвета, и пожара. Такого пожара, чтобы дух захватывало, чтобы ноги подкашивались, чтобы соседи стучали в стену, а она, сильная, волевая Вера, могла только беззвучно шевелить губами в немом экстазе, пока ее новый Мир – надежный, заботливый, безумно страстный – не входил в нее снова и снова, доказывая, что счастье возможно. И оно жаркое. Очень жаркое.

Судьба-злодейка? Пусть попробует подсунуть теперь что-то не то. Виолетта знала, чего хочет. И готова была ждать. Или искать. Но уже с совершенно новой картой желаний, нарисованной по самым дерзким, самым запретным меридианам удовольствия. Граница была пройдена. Обратной дороги не было. Только вперед. К огню.

Утро ворвалось в спальню настырными лучами, выдергивая Виолетту из глубокого, но беспокойного сна. Не из объятий – из плена собственных фантазий, еще влажных и липких, как паутина.

Она лежала неподвижно. Тело, минуту назад в грезах выгибавшееся под властью сильных рук, сейчас ощущалось тяжелым, чужим. Внизу живота, где ночью тлел сладкий жар, зияла пустота – тупая, знакомая. Призрачность. Вот точное слово. Все эти огни, прикосновения, власть, отданная волевым шепотом в темноте... рассыпались, как пепел, под холодным светом нового дня. Мурашки от вчерашнего воображаемого языка по коже сменились ознобом одиночества. Тот самый "комар" вернулся и теперь назойливо звенел прямо в ушах.

Виолетта потянулась к холодной простыне рядом. Просто холодная простыня. Никакого тепла надежного тела, никакого отпечатка чужого веса. Только складки ткани и пылинки, танцующие в солнечном луче. Она сжала ладонью пустое место, вцепившись пальцами в ткань, пока суставы не побелели. Глубокий вдох. Выдох. Горькая усмешка скривила губы – смесь иронии над собой и щемящего, почти физического ощущения потери. Потери того, чего никогда и не было.

"Карта желаний," – прошептала она в тишину, глядя на потолок. Дерзкие меридианы удовольствия, начертанные вчера в воображении, сейчас казались детскими каракулями на песке перед приливом. Красиво. Ярко. Совершенно нереально. Граница была пройдена? Да. Но вперед вела не дорога к огню, а бесконечная тропа будней – счетов, бунтующих детей, тишины по вечерам, где фантазии начинали выцветать от постоянного использования.

Она зажмурилась, пытаясь ухватить обрывок ночного жара, тень тех рук... Но остались только солнечные пятна под веками и глухая усталость от вечного ожидания пожара, который никак не хотел разгораться. Огонь в очаге надежности? Пока только тлеющие угольки фантазий, и то на исходе. Вперед? Да. Но уже без прежней дерзкой уверенности. С новой, горьковатой остротой желания, похожей на лезвие хорошо отточенного ножа, которое режет понапрасну.

Глава вторая:

Поворот.

Прошел год. Год тяжелой работы (своя маленькая студия дизайна, клиенты пока как грибы после дождя – редкие, но меткие). Год бесконечных родительских чатов, выпавших молочных зубов у младшего и первых по-настоящему серьезных драм у старшего. Год тишины по вечерам, где фантазии стали чуть тусклее, а желание – острее, как хорошо отточенный нож.

И вот он. Обычный вторник. Дождь стучал по крыше кафе, где Виолетта ждала опоздавшего клиента, разглядывая узоры на вспотевшем стекле. В дверь ворвался вихрь холодного воздуха, брызг и… он. Не Аполлон. Не Темный Принц из фантазий. Ничего общего.

Денис. Не высокий, не статный, скорее крепко сбитый, как дубовая колода. Лицо – доброе, с морщинками у глаз от смеха и парой шрамов, намекающих на историю. Глаза – серые, ясные, как осеннее небо после грозы. Пришел по рекомендации – нужно было переделать квартиру после потопа у соседей сверху. Клиент.

Они говорили о смете, о материалах, о сроках. Его голос был низким, спокойным, как гул далекого поезда. Он слушал внимательно, задавал умные вопросы, шутил без пошлости. И все. Ни искры. Ни намека на вулкан. Виолетта мысленно поставила галочку: «Надежный. Добрый. Скучный?» И почти выдохнула с облегчением. Хорошо, что нет этой опасной химии, – подумала она. Слишком много ожогов.

Работа по проекту закипела. Денис оказался не скандалистом и мастером на все руки – там, где ее подрядчики кряхтели и драли цены, он не барагозил как многие, а молча брал инструмент и делал сам: быстро, аккуратно, с каким-то врожденным пониманием пространства. Как-то раз, когда ее свалил грипп, привез суп (домашний, наваристый) и лекарства, оставил у двери, даже не заходя, чтобы «не заразиться и не мешать».

Надежность. Забота. Ласка в мелочах. Все было. Кроме главного. Кроме Огня. Виолетта ловила себя на мысли, что смотрит на его сильные, умелые руки и… ничего. Ни трепета. Ни влажного тепла между бедер. Ну что ж, – философски думала она, – три из четырех – уже роскошь. Страсть, видно, не для меня. Или не с ним.

Переломный момент наступил в пятницу. Работа на объекте затянулась, подрядчики взбрыкнули и разъехались. А было необходимо нанести последние финальные штрихи. Виолетта не боялась запачкать свои руки, дети у бабушки можно и задержаться, навести последний лоск, поставить точку с этим почти полугодовым проектом. Они остались вдвоем в почти готовой, пахнущей свежей краской и деревом квартире. За окном бушевала настоящая буря. И в этот момент судьба-плутовкп решила сделать реверанс.

Свет несколько раз мигнул и погас. Остались только аварийные фонарики на их телефонах, бросающие длинные, пляшущие тени по стенам.

– Ну что, – сказал Денис, его голос в темноте звучал иначе – глубже, ближе, – сидеть в темноте или рискнуть доехать по домам?

– Рискнем сидеть, – усмехнулась Виолетта. – В такую погоду только дурак за руль полезет.

Они устроились на полу, прислонившись спиной к новой, еще не покрытой тканью стене, разделив термос с остывшим чаем. Говорили о ерунде. О детях (у него – дочь-подросток, «монстр в юбке», как он с любовью говорил). О глупостях молодости. О том, как странно устроена жизнь. Темнота и грохот бури за окном стирали привычные границы. Шутки становились смелее. Расстояние между ними – меньше.

И вдруг он замолчал. Виолетта почувствовала, как он повернулся к ней. Даже в полумраке она ощутила тяжесть его взгляда. Не доброго. Не спокойного. Голодного. Как у зверя, вышедшего на охоту.

– Виолетта, – его голос был шепотом, но он резал тишину, как нож. – Я больше не могу притворяться.

Она замерла. – Притворяться в чем?

– Что я просто твой заказчик. Что мне все равно, как пахнут твои волосы, когда ты наклоняешься над чертежом. Что я не слышу, как срывается твой голос, когда злишься на телефон и подрядчиков. Что не представляю, какая у тебя кожа на сгибе локтя... или ниже. Гораздо ниже.

Его слова падали, как раскаленные угли. Не поэтические. Грубые. Откровенные. От них перехватило дыхание.

– Денис, я...

– Молчи, – приказал он, и в его тоне прозвучала та самая властная нота, о которой она только мечтала. – Я видел, как ты смотришь на меня иногда. Как оцениваешь. И отводишь глаза. Боишься? Или просто не веришь, что в этом, – он ударил себя кулаком в грудь, – может быть не только забота и опора, но и пожар?

Он двинулся. Не быстро. Медленно, неотвратимо. Его пальцы, сильные, шершавые от работы, обхватили ее лицо. Не нежно. Твердо. Заставив смотреть на него. В серых глазах бушевала своя буря. Искры. Настоящие.

– Я не Ангел, – прошипел он. – Я не буду тебе лгать. Я не идеален. Но то, что я хочу сейчас... это ты. Всю. Не для выходных. Не для тайны. Навсегда. И я не стану тебя беречь, как фарфор. Я буду брать. Потому что ты сильная. Потому что выдержишь. Потому что заслужила не только чай и суп, но и это.

Его губы нашли ее губы. Это был не поцелуй. Это было завоевание. Грубое, требовательное, безжалостное. Его язык вторгся в ее рот, утверждая право. Его руки скользнули вниз, срывая с нее кардиган, сжимая талию, прижимая ее к холодной стене всем весом своего тела. Она вскрикнула, но звук был поглощен его ртом. И в этом крике был не протест. Освобождение.

То, что случилось дальше, не вписывалось ни в одну ее мечту. Мечты были тусклыми картинками по сравнению с реальностью его желания.

Он не связывал ее шелком. Он прижал ее руки выше головы к стене одной своей левой лапой, а другой рвал пуговицы на ее блузке. Грубо. Нетерпеливо. Зубы впились в ее шею не как поцелуй, а как метка собственника. Она выгнулась, чувствуя, как влага мгновенно заливает ее белье, как внутри все сжимается в жгучем предвкушении.

– Видишь? – он хрипло прошептал ей на ухо, его рука резко рванула вниз юбку, пальцы впились в голую плоть ягодиц. – Ты уже готова. Вся горишь. Для меня. И это только начало.

Он не вел ее к кровати. Он взял ее тут, на полу, на груде упаковочной пленки от мебели. Скрипучей, холодной. Его пальцы, грубые и умелые, рванули с неё последние преграды. Никакой нежности. Только уверенность. Грубый палец нашел её точку — точно, безошибочно, будто знал её тело раньше. Она закричала, дергаясь в его железной хватке.

– Да... вот так... – его голос был стоном торжества. – Вся мокрая. Вся моя. Сейчас я тебе покажу, что такое настоящий пожар.

Он вошел в нее не медленно, а единым, мощным толчком, заполняя до предела, заставляя ее глаза закатиться от шока и невероятного, почти болезненного наполнения. И начал двигаться. Не романтично. По-зверски. Глубоко, жестко, с такой силой, что ее тело подбрасывало на скользкой пленке, а голова билась о стену. Но он не останавливался. Его руки держали ее бедра, диктуя ритм. Его губы кусали ее плечи, грудь. Он овладевал. Без компромиссов. Без нежностей. Отдавая всю свою накопленную, выстраданную страсть.

И это было... грандиозно. Непохоже ни на что. Грубость оборачивалась невероятной искренностью. Власть – доверием, которое она ему отдала мгновенно и полностью. Боль от его силы смешивалась с волнами такого бешеного наслаждения, что она не кричала – выла. Дико, без стыда, отдаваясь потоку. Он доводил ее до края снова и снова, меняя угол, глубину, ритм, то замедляясь до мучительной неспешности, то ускоряясь до бешеной скачки, читая ее тело как открытую книгу.

Он знал, когда нужно шлепнуть ее по бедру, чтобы волна накатила с новой силой. Знает, когда прошептать ей на ухо грязные, невероятные слова, от которых внутри все сжималось в экстазе. Знает, когда сжать ее горло, не перекрывая дыхания, а лишь усиливая ощущение полной власти, полной принадлежности. И когда она, наконец, рухнула в пучину такого оргазма, что мир взорвался белым светом, он не отпустил ее. Он держал, прижимая к себе, его собственное тело содрогалось в финальных мощных толчках, его рык сливался с воем бури за окном.

Они лежали на полу, на смятой целлофановой пленке, дыша навзрыд. Дождь стучал по стеклам. Света все не было. Виолетта дрожала, но не от холода. От разряда. От шока. От абсолютной, немыслимой реальности произошедшего.

Денис первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, но в нем снова появились знакомые нотки – теплые, с юмором:

– Ну что, дизайнер? Стена выдержала? – Он провел ладонью по ее мокрому от пота, дрожащему плечу. – Или все-таки надо переделывать?

Она засмеялась. Сначала тихо, потом все громче. Истерично. Счастливо. Это был смех освобождения, узнавания, безумной радости.

– Переделывать, – выдохнула она. – Надо все переделывать. Начиная с... концепции. Он нашел ее губы в темноте. Теперь это был поцелуй. Нежный. Обещающий. Бесконечно знающий.

– Концепция простая, – прошептал он. – Я. Ты. Дети (мои, твои – какая разница?). Этот дом. И пожар. Постоянный. Безопасный. И очень, очень жаркий. Согласна?

Она не ответила словами. Ее ответом стали ее губы, ее руки, вцепившиеся в него, ее тело, снова зажигающееся под его прикосновением. Буря за окном стихла. Но их буря только начиналась.

Эпилог, который не снился.

Прошло еще три года. Виолетта сидела на террасе их общего дома (спроектированного ею, построенного под его чутким руководством). Пила утренний кофе. На лужайке Денис гонялся под вопли и смех с ее двумя сорванцами и его уже не такой монструозной дочкой. Солнце пригревало. Было тихо. Было надежно.

Дверь террасы открылась. Он вошел, весь в солнечных зайчиках и запахе свежескошенной травы. Подошел, обнял сзади. Его губы коснулись ее шеи. Нежно. Но в этом прикосновении была память о буре. О власти. О том огне, который не погас, а лишь ушел глубже, став фундаментом их жизни.

– Мамка! – донеслось с лужайки. – Папка Денис выпил весь наш сок! Спаси! Приниси ещё сока!

– Слышала? – усмехнулся он ей в ухо, его рука скользнула под халат, грубо сжав грудь, его палец нашел уже влажный сосок. – "Папка". Официально.

Виолетта зажмурилась, прижимаясь к его сильной, надежной руке. Внизу живота пробежал знакомый жар. Не фантомный. Очень реальный.

– Они подождут, – прошептала она, поворачиваясь к нему, ловя его губы в поцелуе, уже полном обещания. – У "папки Дениса"...

– ...срочные дела с мамкой, – закончил он, уже подхватывая ее на руки с той самой, знакомой, непоколебимой силой, и неся обратно в дом. В их крепость. В их очаг, где тлел вечный пожар.

– Детки непоседки, сок под столом в беседке, смотрите внимательно, там ещё гора конфет и пирожное... – громко крикнул он во двор, и тихо добавил – А "Папка и Мамка" в ближайшее время будут заняты... – и снова громко в глубину сада – Ешьте сладкое вам до вечера точно хватит.

И Судьба-злодейка, глядя на эту картину, только раздраженно фыркнула и отправилась искать другую жертву. Виолетта получила все. Даже то, о чем боялась мечтать. Особенно то. И огонь этот был надежнее любого камня. Потому что горел изнутри. Вдвоем.