1066. Точка невозврата. Книга 2

— ЩИТЫ! — раздался рёв слева. Голос Годрика, казалось, вышел из самой земли.

Этот крик потонул в утробном гуле тысяч вздохов и лязга дерева о дерево. Стена сомкнулась ещё плотнее.

Щиты, вытянутые вперёд, сцепились краями, скользнули один за другой, образуя тяжёлую, ребристую ленту, идущую вдоль склона. Артём, зажатый на левом фланге между широкоплечим немолодым хускерлом и парнем с редкой рыжей бородой, машинально подстроил свой щит под соседний, чтобы не оставить щели.

Внизу, у подножия, норманнские лучники вытянулись в длинную, неровную линию. Часть стояла на одном колене, часть — на обеих ногах, но у всех одно и то же движение: натянуть тетиву до уха, чуть прищуриться, поднять кончик стрелы.

Над шеренгами лучников колыхнулся лес поднятых наконечников. Воздух звенел от напряжения, и в этой тишине замерло тёмное облако невыпущенных стрел.

Воздух над холмом Сенлак дрогнул, сжался, словно гигантское лёгкое, втянув в себя последние судорожные вдохи тысяч людей. В следующий миг тишину разорвал ядовитый свист — сотни стрел прочертили низкое осеннее небо.

Одна из них прошла так близко от уха Артёма, что он почувствовал движение воздуха на коже. Он инстинктивно втянул голову в плечи, хотя знал главное правило: услышал стрелу — значит, она уже пролетела мимо.

— Держать! — крикнул Годрик. — Не смотреть вниз! Глядеть в щиты!

«Лучники начинают пристрелку, — почти автоматически всплыло в голове Артёма, словно он снова перебирал в памяти страницы старинных хроник и тактических схем. — Первые залпы — по площадям, повышенная дуга, чтобы накрыть строй…».

Тогда это были аккуратные диаграммы, чёрные стрелочки на пергаменте, траектории, подписанные латинскими цифрами. Теперь — реальный свист, хищный и яростный. Накатило сразу, всей массой: воздух словно сжался и загудел, и тут же стена вокруг Артёма задрожала под ударами. Щиты завибрировали, будто по ним начали бить гигантским молотом. Глухое «бум-бум-бум» слилось в один ритм, и казалось, что сам холм стонет под этим гулом.

Рядом в щит рыжебородого Вульфстана воткнулась тяжёлая стрела с широким пером, вошедшая в доску, как в мясо. Вульфстан фыркнул, мотнул головой, стряхивая с подбородка кусочек дерева.

Другая стрела, рикошетом ударившись о кромку щита, цапнула Артёма по шлему. Железо звякнуло так резко, что в глазах брызнули искры. В нос ударил запах свежерасколотого дерева.

— Твоё везение, Арт, — бросил рыжий, не поворачивая головы. — Ещё чуть — и был бы без уха.

— Какое везение, — выдохнул Артём, чувствуя, как по спине стекает липкий пот. — Они пока только пристреливаются.

Он почти не слышал собственного голоса: так громко стучало в ушах сердце. Третья волна стрел накрыла их почти сразу, без паузы. Теперь свист был ниже и гуще; стрелы летели по более крутой дуге. Несколько щитов в строю дрогнули: кого-то пробили, кого-то задело по ногам. Слева заорал человек, вопль перешёл в сиплый кашель.

Артём вспомнил другие линии и стрелки. Тогда он изучал записи о боевых порядках норманнов: фаза стрелков, фаза пехоты, фаза конницы.

«Вот она, фаза стрелков, — отметил он с мрачной иронией. — Сбывается».

Новая порция стрел ударила по щитам, как град по кровле старого дома. Где-то справа один из воинов не выдержал, приподнял щит, чтобы заглянуть вниз. Кто-то сразу же резко и зло рявкнул на него. Артём не расслышал слов, но смысл уловил. Короткий, отчаянный человеческий порыв: хоть на мгновение увидеть тех, кто тебя убивает.

Он не смотрел вниз. Смотрел в потемневшую перед глазами узкую полосу мира: деревянный щит впереди, край шлема хускерла справа, рука рыжебородого слева, мертво стиснутая на рукояти меча.

Над головой низко висели облака, тяжёлые, свинцовые — такие же, как в осенние дни над этими холмами в его веке.

Но там, в другом времени, был покой и тишина. Здесь — свист стрел и смерть.

— Натянуть! — пронёсся с норманнского фланга резкий голос командора лучников. Артём понял слово больше по интонации. Оркестровая команда перед апогеем.

— Сейчас пойдут по ногам, — хрипло произнёс он, не удержавшись.

— Что? — переспросил рыжий, лишь уголком рта, не отрывая взгляда от невидимого фронта перед собой.

— Стрелы. Ниже… — Он не успел договорить.

Очередная волна стрел действительно пошла ниже. Часть ударила в верхние кромки щитов с глухим стуком, часть с яростным визгом просвистела под ними, целясь в ноги и голени. Даже сквозь монолит стены, сквозь гул сражения прорвались короткие, чавкающие звуки — так кожа и мясо принимали в себя холодную сталь.

Кто-то упал, дёргаясь в агонии, ударившись шлемом о чужой сапог. Кто-то сел, сползая по щиту, и его пальцы в отчаянии шарили по древку стрелы, торчащей из бедра, словно пытаясь вырвать чудовищный сорняк.

Артём инстинктивно прижал щит плотнее, чуть согнув ноги. Его икры уже горели от напряжения, спина ныла тонкой, тянущей болью. А под ногами была лишь сырая, липкая глина, которая норовила засосать его обувь.

— Левый фланг, держать линию! — голос Годрика пронёсся вдоль строя откуда-то чуть дальше, но казалось, будто он кричит прямо в ухо Артёму. — Плотнее щиты! Плотнее!

Левый фланг. Их фланг.

Артём чувствовал, как внутри поднимается странное, звонкое чувство — что-то среднее между страхом и гордостью. Это место, этот участок строя, где его поставили… его идея.

Теперь, под свистом стрел, Артём чувствовал под ладонью ту самую плотность. Меч рыжего давил ему в плечо, а хускерл справа словно сросся с его локтем. Никаких «дыр». Они стояли, как сплошной, вздрагивающий под ударами живой забор.

И в какой-то момент свист над головой стал реже. Стрелы всё ещё летели, но не таким сплошным роем. Лес норманнских луков внизу дрогнул. Часть лучников, выпустив последние стрелы, отступала назад — за спины тяжёлой пехоты.

— Готовьтесь! — Годрик будто ощутил эту перемену одновременно с Артёмом. — Идут!

И точно: за лучниками из норманнского строя выползала новая волна. Тяжёлые щиты, более вытянутые и узкие, чем у англов и саксов, тёмные кольчуги, над ними — остроконечные шлемы с носовыми пластинами. Длинные копья, плащи, сшитые так, что их подол не мешал шагу. Над головами затрепетали штандарты: кресты, цветные полосы, фигуры, в которых Артём узнавал гербы, виденные раньше только на картинках или в музеях.

Копейщики и мечники шли вперёд. Щиты норманнов складывались в нечто вроде своей стены, но иной — не сплошной, а более подвижной, рассчитанной скорее на наступление, чем на оборону.

Артём смотрел, как они поднимаются по склону, и чувствовал, как в груди растёт холодное оцепенение. Шаг, ещё шаг, ещё один — и вот они скоро войдут в зону «короткого броска». Там начнётся настоящая, плотная свалка — то, о чём он много раз читал в хрониках и трактатах, но ни разу не думал, что окажется внутри.

Он поймал себя на том, что машинально, словно решая задачу, просчитывает переменные: темп их шага и оставшиеся ярды дистанции.

Позади вражеских линий глухо и неровно рокотала норманнская конница. Лошади взбирались тяжело, с надрывным, нервным храпом. Наверняка тяжелогрузные кони ненавидели этот скользкий склон: копыта вгрызались во влажный дёрн, вырывая комья глины вместе с травой. Грохот пока не пугал — он был лишь предвестником грядущей волны.

— Смотри не под копыта, а на край щита, — проворчал сосед справа, будто читая его мысли. — Лошадь на стену не прыгнет, если стоим плотно. Главное — глаза не закрывай, когда ударят.

— Я помню, — прохрипел Артём.

Норманнские пехотинцы подошли достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть их лица: искажённые, сосредоточенные, жёсткие — и всё же человеческие. Кто-то шёл, приоткрыв рот, кто-то стиснул зубы до белизны в челюстях. На одной щеке виднелась свежая царапина, на другой поблёскивал пот. Враги кричали каждый на свой лад, а кто-то просто выл. Гул их голосов сливался в единое злобное гудение, накатывающее вверх по склону.

— Держать стену! — Годрик был уже рядом. Боковым зрением Артём уловил его мощную фигуру с развевающимся за спиной плащом. — Ни шагу вперёд. Они придут сами. Мы — стена!

— Стена, — повторил кто-то в глубине строя.

— Стена! — эхом отозвались другие

Артём почувствовал, как это слово пробирает строй насквозь. «Стена» здесь не была метафорой — это была единственная преграда между ними и колышущейся внизу массой нападавших. Единственное, что защищало шатры с женщинами у них за спинами.

Норманны вошли в зону поражения. Из-за щитов первого ряда защитников полетели короткие дротики, но ни один не достиг цели. В ответ по высокой дуге в неподвижный строй англосаксов ударили копья норманнов.

— Ниже! — рявкнул хускерл справа.

Артём вжал голову в плечи. Одно копьё с хищным воем пронеслось над самой кромкой щита и с хрустом вонзилось в кого-то сзади, вырвав короткий, захлебнувшийся вскрик. Второе — тяжёлое, с широким листовидным наконечником — на излёте впечаталось в щит соседа.

Удар был такой силы, что щит воина отбросило назад. Его тяжёлый кованый край с размаху пришёлся прямо по эфесу меча Артёма. Сработал эффект рычага: рукоять рванулась в руке, и суставы пальцев, сжимавших оружие, отозвались сухим хрустом. От предплечья до самого локтя прошила острая, горячая вспышка боли — будто по кости ударили кастетом. Ладонь мгновенно онемела, пальцы едва не разжались, а перед глазами поплыли багровые пятна. Стена щитов, призванная защищать, в этой тесноте сама превращалась в дробящий механизм.

Но строй устоял. Копья, пробившие доски, застревали и гнулись. Кто-то, злобно ругнувшись, отталкивал мешающее древко ногой.

— Дальше не пройдут! — хускерл выпрямился, перехватывая рукоять щита поудобнее.

Норманнская пехота вскрыла тишину яростным воем и врезалась в «стену щитов», как штормовая волна в каменный мол. На мгновение всё потонуло в протяжном, натужном «у-ух!» — словно воздух вокруг холма сжали до предела, пытаясь переломить хребет самой реальности.

Строй дрогнул. Доски выгнулись под колоссальным напором тел. Артём почувствовал это каждой клеткой: снизу чья-то кованая кромка впилась ему в голень, а сверху железный обод соседского щита с размаху приложил по рёбрам, вышибая дыхание.

В его собственный щит, едва не вывернув кисть, упёрся чужой — чёрный, обтянутый грубой кожей, с выцарапанным знаком, который сознание не успело распознать. Мир сузился до щели между верхними кромками досок. Вся великая битва теперь сводилась к полоске лица в паре дюймов от его собственного: залитые потом лбы, лихорадочный блеск глаз и зубы, оскаленные в яростном крике. В лицо ударила удушливая вонь немытых тел и страха.

Хускерл издал низкий горловой рёв. Он вскинул меч и, словно перерубая тугой канат, всадил клинок над кромкой первого норманнского щита. Дерево заверещало, брызнула светлая щепа. Сталь пробила толстую доску насквозь и, судя по резкому, оборвавшемуся крику, нашла плоть.

Артём увидел, как по его собственному щиту полосой сползает кровь — густая, тёмная, словно перебродившее вино, пролитое на дубовый стол. Вой вокруг на миг усилился: удар, ответный хруст, чей-то торжествующий клич и чей-то захлебывающийся хрип.

— Давай, Арт! — рявкнул хускерл, с силой вырывая меч из податливого дерева. — Здесь не праздник, здесь работа!

Артём втянул голову в плечи и, повинуясь инстинкту, толкнул щит навстречу врагу. В тот же миг по кромке жахнуло чем-то тяжёлым. Норманн напротив, навалившись на свой щит всей массой, пытался проломить строй. Из-под его шлема сочился пот, по щеке тянулась дорожка грязи, смешанной с кровью — своей или чужой, разобрать было невозможно.

«Не реконструкция», — промелькнуло в голове. Это не фестиваль, где после условного удара поднимаешь ладонь и выходишь из строя. Эти люди не снимут вечером кольчуги, чтобы пойти пить эль. Для них здесь и сейчас решалось всё — право на единственный завтрашний день.

Он осознал это не разумом — тело приняло правду само. Чужой вес, давящий на щит, был настоящим, отчаянным, пахнущим страхом и кислым потом. Норманн не «отыгрывал сцену» — он пытался вырвать себе жизнь из глотки Артёма.

Впервые в жизни Артём стоял плечом к плечу не с любителями в арендованном снаряжении, а с людьми, для которых любая ошибка была фатальной. В их движениях не осталось места игре, только тяжёлый, животный труд: хриплый вдох, судорожный выдох, шаг, толчок, удар.

Волна нападающих на мгновение откатилась, чтобы тут же с утробным воем навалиться снова. Щиты заскрипели железными ободами, точно челюсти зверя. В щели между досками блеснула сталь — узкий и острый клинок попытался проскользнуть внутрь, целясь Артёму прямо в незащищённый живот.

— Вверх! — сосед справа коротким дробящим ударом подбил щит Артёма, перекрывая опасный зазор своим. Сталь норманна с визгом прочертила дерево, не дойдя до плоти считанные дюймы. — Не зевай, юноша, выпотрошат!

Артём дёрнул головой, сам не понимая, кому кивает — соседу или самой смерти. Сердце колотилось где-то в гортани, тяжёлыми толчками выбивая из ушей все звуки, кроме собственного хриплого дыхания. Но вместе со страхом в нём вскипало что-то злое и упрямое. Он вспомнил все их расчёты, всю логику этого фланга: он обязан выстоять. Не ради подвига или будущих песен — просто удержать этот проклятый кусок дерева в нужной точке пространства.

Внезапно рыжий сосед слева принял удар в шлем, и монолит «стены» дал трещину. Произошёл сбой в ритме строя. В щель тут же, как в проран плотины, хлынул рослый норманн. Его лицо впечаталось в память Артёма мгновенным снимком: квадратная челюсть, безумные тёмные глаза и ноздри, раздувающиеся, как у загнанного зверя. Норманн рванулся вперёд, пытаясь плечом расширить брешь; в этом рывке его щит ушёл чуть ниже, обнажая горло.

Время замедлилось, превратившись в тягучую, осязаемую субстанцию. Всё, чему Артём учился в своём времени на фехтовальных тренировках, всплыло в теле, минуя сознание. Он шагнул вперёд и в сторону: короткий, вбитый в подкорку маневр, чтобы уйти с линии атаки. Щит довернулся под нужным углом, принимая и уводя выпад врага в пустоту. Меч, до этого момента казавшийся лишним грузом, вдруг стал естественным продолжением руки.

Лезвие скользнуло в уязвимый зазор между краем шлема и воротом кольчуги — туда, куда он целился сотни раз, атакуя учебный манекен. Только сейчас манекена не было. Была живая шея: тёплая и пульсирующая.

Артём почти не почувствовал сопротивления. Был только короткий, упругий толчок, словно он пробил плотный кожаный бурдюк с водой. А затем из этого бурдюка хлынуло. Кровь была пугающе горячей; она мгновенно облепила кисть, запястье, просочилась под пальцы, делая рукоять меча осклизлой. В нос ударил густой, тошнотворный запах.

Норманн упал не сразу. Сначала его глаза расширились, и в них застыло немое удивление факту, что его жизнь только что закончилась. Рот открылся, но вместо крика вырвался лишь глухой, булькающий хрип. Тело вдруг обмякло, превратившись в тяжёлую, безжизненную массу, и эта внезапная тяжесть потянула меч вниз. Артём с коротким рыком выдернул клинок, и вместе с ним брызнула новая порция крови.

Мир словно дёрнулся. Все книжные схемы, все графики и рисунки в голове, весь аккуратный пласт «теории» треснул и рассыпался. Между стрелочками на диаграмме и этим теплом, обжигающим руку, больше не было перегородки.

Он убил человека.

Не «персонажа», не «фигуру противника», не аватара в игре. Мужчину, который шёл по склону, кричал, держал щит, дышал. И теперь этот мужчина стал тяжёлым телом под ногами, одним из тех, что уже начали выстилать склон.

— Думать потом будешь! — сосед справа словно выдернул его из липкого оцепенения. — Сейчас руби и стой!

Кто-то сзади толкнул Артёма вперёд, прикрывая возникающую брешь. Щиты вновь сомкнулись. В лицо ударил запах сразу всего: пота, крови, мокрой шерсти, кожи, железа, земли. В ушах звенело от удара меча о меч. Этот звон отзывался в локте, позвоночнике, затылке.

На них налетела новая волна норманнов. Теперь уже копейщики пытаясь развязать бой в свободном пространстве. Там, где щиты прижимались не так плотно, копья находили щели, тыкали в ноги, в бока, подмышки. Вся стена щитов дышала, как живое существо; то сжималась, то чуть расходилась, но не позволяла проломить себя клином.

Артём чувствовал, как его собственная рука тяжелеет. Мышцы предплечья дрожали от постоянного напряжения: держать щит, парировать удары, время от времени отвечать. Он давно сбился с дыхания. Вместо ровного и ритмичного шло рваное, порой с хрипом и кашлем.

— Дыши часто… поверхностно… так легче, — справа, не поворачивая головы, прошипел сквозь зубы рыжий сосед.

Артём попытался послушаться. Несколько быстрых, неглубоких вдохов через рот — и в самом деле стало чуть легче, грудь перестала рваться изнутри, дыхание вошло в какой-то более устойчивый ритм. Он заметил, что его сосед справа дышит так же, экономно и коротко.

Сквозь общий шум до него донеслись обрывки команд Годрика:

— …не гнаться! Стоять!

— Держать стену! Стоять на месте!

Он почти не различал отдельных слов, но суть была ясна: не рвать строй. Не поддаваться на искушение, которое вот-вот появится. Это уже чувствовалось по тому, как часть норманнов после наката начала отступать небольшими группами.

Он узнал приём норманнов. Ложное отступление. Одна из уловок, о которых он рассказывал королю и военачальникам на совете этой ночью. Он говорил им: «Когда они побегут — не верьте. Они хотят… разорвать линию. Нельзя бежать за ними. Нельзя, понимаете?»

Теперь это «нельзя» было разлито в воздухе, как запах дыма.

Часть норманнских пехотинцев действительно начала пятиться вниз, отступая под прикрытием щитов. Несколько саксов, не удержавшись, сделали по шагу вперёд, высоко поднимая мечи. Их руки сами искали добычу. Вульфхер, стоявший в стене где-то неподалёку, тут же набросился на них.

— Назад, собаки! — его крик прорезал общий гул, как бич. — Ко всем чертям вас! Хотите сдохнуть под копытами? Держите стену, выродки!

Годрик мгновенно подхватил:

— Стоять! Держать стену! Не рвать строй! — Его голос не был высоким, но в нём звенела такая сталь, что даже самые горячие головы вмиг остановились и резко вернулись на место.

Артём на секунду поймал взгляд одного из выскочивших. В молодом лице, измазанном грязью и кровью, боролись сразу два чувства: обида и облегчение. Как будто его оттащили от пропасти, в которую он только что собрался шагнуть, уверенный, что летит к славе.

Левый фланг, усиленный по совету Артёма, стоял плотнее, чем центр. Норманны несколько раз пытались зайти здесь клином: группами по пятеро, по шестеро, с более тяжёлыми щитами и длинными мечами. Но каждый раз они натыкались на сплошную деревянно-железную плоть, в которую было очень сложно врезаться.

Защитники работали как единый живой механизм. Передний ряд держал щиты, второй — высовывал над ними копья, как иглы дикобраза. Когда норманны пытались зайти внахлёст, эти копья, торчащие из-за стенки, находили их бока, бедра, шеи. Движения были короткими, экономными, как у людей, которые кололи дрова всю жизнь и знали, сколько силы нужно потратить на каждый удар.

— Видишь? — тяжелобронированный воин справа ухмыльнулся в полоборота, отбив очередной удар меча. — Твой хитрый совет. Работает, Арт.

Артём только кивнул. Внутри него всё разошлось между страхом, усталостью и странным, резким ощущением того, что его слова вчера, сказанные хриплым, ломким голосом чужака, здесь и сейчас превращаются в то, что не даёт им умереть.

Нормандская конница раз за разом пыталась одолеть склон. Грохот копыт нарастал, превращаясь в низкую вибрацию, от которой зудел затылок. В небо то и дело взметались ошмётки влажного дёрна и выпачканные грязью пучки травы. Из-за края холма теперь были видны лишь оскаленные лошадиные морды и верхние части тел всадников — тусклые стальные колпаки шлемов, шеи, залитые потом, и штандарты с крестами, яростно хлещущие по воздуху.

Коням был ненавистен этот подъем. Они спотыкались, скользили на размятой сотнями ног траве, превратившейся в скользкое мыло. Там, где земля стала совсем вязкой, копыта зарывались, как в сырое тесто.

Один рыцарь, вскинув копьё для удара, вдруг потерял опору. Его конь истошно заржал, полыхнув белками глаз, поскользнулся и рухнул боком, с чавкающим звуком вминая всадника в жижу. Длинное ясеневое копьё вылетело из рук и, описав дугу, вонзилось в землю в нескольких шагах от стены щитов, мелко дрожа, как хлипкое деревце. Рыцарь закричал — пронзительно, отчаянно, и в этом крике не было ничего, кроме голого, животного ужаса.

Защитники в строю ответили злорадным хохотом, кто-то выкрикнул грязное ругательство. Но Годрик, не давая строю рассыпаться, перекрыл общий шум властным ревом:

— Не сметь выходить за конями! Пусть дохнут в грязи! Стоять! Держать стену!

Норманнская конница еще несколько раз пыталась пойти в атаку — то на левом фланге, то ближе к центру. Но крутые склоны брали своё: всадники теряли темп, кони скользили, кто-то падал и оказывался под копытами своих же. До самой «стены» добирались лишь одиночки, но и они, видя перед собой монолитную преграду, не решались врубиться в неё с ходу.

Артём через узкую щель увидел, как одна лошадь, почти достигнув их уровня, резко вкопалась в землю, запрокинув голову. В её вытаращенных глазах отражалась не тактика боя, а чистый животный ужас: впереди была не равнина для скачки, а ощетинившийся копьями человеческий риф. Рыцарь в исступлении вонзал шпоры в бока, что-то крича, но лошадь лишь испуганно пятилась, мотая мордой.

— Зверь умнее хозяина, — пробормотал хускерл.

— Они… меняются… — выдохнул Артём, глядя ниже по склону.

Его взгляд зацепился за перемены в стане врага: норманны, не сумев пробить фланг и увязнув в центре, начали перегруппировку прямо в толчее. Пехота подалась назад, освобождая место, и вперед снова потянулись лучники. Но теперь они не задирали луки для навесной стрельбы — они выходили на прямую дистанцию, готовясь бить в упор, выцеливая малейшие щели в рядах защитников. Именно в эту секунду Артём понял: норманны адаптируются. Это не бездумная лавина. Они почувствовали, что левый фланг держится крепче, чем ожидали, и теперь искали другие пути.

В это же время строй защитников Англии ощутимо сжался. То и дело кто-то падал, сражённый ударом меча или случайной стрелой. На месте павшего тут же возникал новый боец, смыкая ряды. Но этот смертельный танец «шаг вперёд — закрыть брешь» не мог длиться вечно: в тылу тоже были раненые, и резервы постепенно таяли.

Артём почувствовал, как изменилось давление на щит: на смену равномерному натиску пришли резкие, рваные толчки. Это значило, что норманны в его секторе перестали давить монолитной массой и перешли к тактике двоек — они прощупывали строй, нанося удары снова и снова. В такой суматохе было гораздо проще совершить роковую ошибку или пропустить чей-то выпад.

Он изо всех сил пытался копировать движения опытных бойцов. Когда хускарл слева чуть наклонял щит — Артём повторял маневр. Когда сосед справа задирал кромку выше — Артём тянул свой щит следом. Когда кто-то из заднего ряда просовывал копьё над его плечом — он машинально пригибал голову. Он ловил эти сигналы периферийным зрением, стремясь стать частью единого живого организма, а не оставаться в нём чужеродной занозой.

И именно в тот момент, когда он наконец поймал этот ритм, случилось то, чего он подсознательно боялся с самого начала.

Строй резко подался назад. Кто-то оступился, увлекая за собой соседей. Один из воинов во втором ряду, прямо за спиной хускарла, подвернул ногу — Артём услышал его короткий, захлебнувшийся вскрик. Человек рухнул на колени, и его щит пополз вниз. Те, кто стояли рядом, инстинктивно качнулись к нему, пытаясь закрыть брешь. Линия дрогнула и сжалась, как мех гармошки.

Этого мига хватило нападавшим.

Тяжёлый, скользящий удар пришёл снизу. Артём не успел его заметить — только почувствовал, как что-то широкое и жёсткое с силой полоснуло по левому боку, вгрызаясь в кольчугу. Звук был мерзким, трескучим, будто ножом полоснули по натянутой железной цепи.

Боль пришла не сразу, а накатила жарким пламенем. Сначала был лишь тупой толчок, от которого подкосились ноги. Затем по всей левой стороне тела, от рёбер до таза, разлилась обжигающая полоса. Казалось, к коже приложили раскалённый добела прут.

Он рефлекторно рванул ртом воздух, но вдох вышел судорожным и коротким. Грудную клетку словно сдавило железным обручем. Хотя кольчуга выдержала, приняв на себя сталь, вдавленный в плоть металл оставил длинный, саднящий след.

Он был ранен. Организм осознал это раньше разума. По телу прошла мелкая дрожь, мышцы на секунду обмякли, а кисть едва не выпустила рукоять меча.

— Стоять! — кто-то сзади мощно подпёр его щитом в спину. — Не вздумай падать, чужак!

Артём хотел огрызнуться, но рот наполнился солоноватым вкусом крови — он прикусил щёку в момент удара. Небо над холмом на миг ослепительно вспыхнуло, будто облака разошлись, но он тут же понял: это просто темнеет в глазах от боли.

Кольчуга спасла от смертельной раны — он чувствовал это каждой клеткой. Где-то на периферии сознания мелькнула нелепая мысль, точь-в-точь как при запуске дебаггера, когда критический баг внезапно не воспроизводится в проде:

«Пронесло».

Но «пронесло» так, что каждый вдох превратился в испытание. Артём еще раз осторожно втянул воздух, стараясь сделать выдох максимально плавным. Боль не утихла, но хотя бы перестала расти.

— Арт! — Вульфстан на мгновение повернул голову, его взгляд быстро просканировал лицо парня. — Жив?

— Да. Пока да.

— Тогда стой, — отрезал Вульфстан. — Раны потом зализывать будешь. Щит держи!

Артём кивнул, сам удивляясь тому, что голова ещё слушается. Рука, державшая щит, мелко дрожала, но он до белизны стиснул пальцы. Так бывает в три часа ночи, когда правишь последний баг перед релизом: пальцы гудят от усталости, но ты продолжаешь долбить по клавишам, потому что иного выхода нет.

Знание о ранении отступило на второй план. На первом осталась лишь линия. Щиты. Ритм чужих движений. Он отчаянно пытался копировать их, словно студент, втиснувшийся в середину оркестра в разгар симфонии и пытающийся попасть в общий такт.

Каждый раз, когда Вульфстан делал короткий выпад, Артём тоже выдвигал меч — не так уверенно, но стараясь «поддержать волну». Когда сосед слева поднимал щит, прикрывая голову, Артём синхронно тянул свой выше. На мгновения ему действительно казалось, что он срастается с этой живой, дрожащей, но непоколебимой стеной.

— Они ломаются! — крикнул кто-то позади, и в этом крике звенела внезапная, почти безумная радость.

Впереди несколько групп норманнов снова начали пятиться, прикрываясь щитами.

Двое молодых воинов в строю, забыв приказы, сделали шаг вперёд. Ещё один. У кого-то прорезался почти победный торжествующий вопль. Меч, вскинутый над головой, хищно поблёскивал, мокрый от крови.

— Стоять! — голос Годрика взорвался над строем, словно удар грома. — Держать стену! Не рвать строй!

Он вылетел вперёд. Его широкий щит с оскаленной волчьей мордой стал преградой между ними и заманчиво отступающими спинами врагов.

— Хочешь угодить в ловушку и сдохнуть в канаве? — рявкнул он прямо в лицо ближайшему. — В строй, выродок!

— Но они же бегут!.. — начал тот.

— Они тебя ждут внизу! — выкрикнул Артём, сам не ожидая от себя такой прыти. Голос прозвучал хрипло, но властно. — Там кони! Тебя там растопчут!

Этого короткого довода, понятного человеку из любого века, оказалось достаточно.

— В строй! — добил Годрик, и парень нехотя втиснулся на своё место.

Хитрость с притворным отступлением в этот раз не сработала. Защитники, предупреждённые заранее и скованные железными окриками командиров, держались насмерть. Левый фланг стоял монолитом: сцепленные щиты, ощетинившийся частокол копий, плечо, подпирающее плечо. Они превратились в кость, о которую один за другим обламывались норманнские зубы.

Конница Вильгельма, готовая захлопнуть ловушку стремительным броском, так и не смогла «взлететь» на склон. Атаки захлёбывались, увязая в кровавом месиве, как колёса телеги в осенней колее. Люди и кони валились вповалку; хруст костей и предсмертное ржание тонули в утробном рыке сражения.

Артём поймал себя на том, что пытается охватить взглядом всё побоище целиком — так, как привык видеть на цифровых картах и схемах стратегий. Он заметил, что ближе к центру враг сменил тактику. Норманны больше не бросались в лоб на верную смерть, а растекались по склону ядовитой ртутью, выщупывая малейшую слабину. Их движения стали хищными, расчетливыми. Кто-то из их предводителей явно осознал: здесь, на левом фланге, легкой победы не будет — только изнурительная, вязкая мясорубка, где каждый дюйм земли придётся заливать кровью.

У него мелькнула тревожная мысль: «Если они продолжат обход…» Но додумать он не успел.

В зазор между щитами — брешь, возникшую всего на пару ударов сердца — вломился тяжёлый силуэт. Противник, точно стенобитное орудие, протаранил строй, сминая защиту и втаптывая щит одного из защитников в грязь. Прямо перед Артёмом, на расстоянии одного выпада, вырос норманн. Его огромный каплевидный щит был обтянут угольно-чёрной кожей, на которой скалился зверь — то ли волк, то ли пёс с неестественно вытянутой мордой.

В этом месиве из жирной грязи и хриплых криков, Артём увидел глаза норманна: колючий прищур и ледяной расчет мясника. опытный убийца, готовый выпустить Артёму кишки при малейшем промедлении.

Меч норманна обрушился на клинок Артёма с такой мощью, что сталь не звякнула, а надрывно загудела. Удар отозвался в локте и плече дробящей вибрацией, будто по костям со всего маху хватили кувалдой. Пальцы обожгло вспышкой боли, и рукоять едва не вывернуло из онемевшей ладони.

Но вместе с этой болью в нём встрепенулась иная память, не знавшая запаха крови. Университетский спортзал, пропахший резиной и потом. Инструктор, мерно стучащий палкой по полу и вбивающий в головы учеников: «Не принимай удар в статике! Проваливай его! Смещайся! Шаг, уход, ответ. Всегда. Шаг, уход, ответ».

Его тело вспомнило это так чётко, что сознание не успело вмешаться. Пока норманн, полагаясь на массу и силу, давил мечом сверху, Артём сделал короткий шаг в сторону, доворачивая корпус. Он позволил чужому удару соскользнуть по клинку, а не врезаться в него. Тяжёлый меч противника, не встретив жёсткого сопротивления, по инерции ухнул в пустоту.

В ту же секунду, прежде чем норманн успел вернуть оружие, возникла крошечная, почти неуловимая пауза. Щит противника, вскинутый слишком высоко, на долю мгновения отстал от движения тела. Под ним, в районе живота и бедра, мелькнуло узкое пространство — уязвимость, которую в спортивном зале Артём отметил бы как «окно для выпада».

Ноги сами толкнули его вперёд. Меч пошёл по пологой траектории, в точности как в отработанном сотни раз упражнении. Лезвие скользнуло под кромку щита, по касательной, и нашло ткань, кожу, плоть.

Выученная связка — шаг в сторону и укол в незащищённую зону — сработала идеально. Только здесь не было привычного выкрика «есть!», хлопка по корпусу и расхода на исходные позиции. Здесь был мокрый, хлюпающий звук, с которым сталь вошла в тело. Норманн взревел, но крик тут же захлебнулся, превратившись в хриплый стон. Он попытался навалиться всей массой, чтобы придавить Артёма щитом, но тело уже не слушалось его.

Артём рывком выдернул меч, боясь, что клинок застрянет. На стали осталась не только кровь — что-то более густое и тёмное потянулось за острием вязкой нитью. Жалкое, отчаянное бормотание вырвалось изо рта норманна, когда он начал оседать в грязь. Его чёрный щит на миг заслонил обзор, тяжело ударил по щиту Артёма, а затем повалился вниз вместе с хозяином.

— Вот так, — выдохнул хускерл справа, мгновенно перекрывая своим щитом образовавшуюся брешь. — Доброе начало.

Первая волна боя начала незаметно откатываться. Норманны не бежали — они отходили шаг за шагом, прикрываясь щитами, утаскивая своих раненых и бросая мёртвых. Лучники врага вновь выдвинулись вперёд, но теперь били реже, экономя стрелы.

Гул сражения не стих, но изменил тон. Крики стали тише, в них поубавилось ярости, но прибавилось предсмертного хрипа. Стоны раненых, прежде заглушаемые рёвом толпы, теперь проступали сквозь общий шум, как новая надрывная нота в оркестре. Где-то рядом кто-то плакал — негромко, навзрыд, не стесняясь своей боли. Кто-то монотонно, раз за разом, выкрикивал одно и то же имя.

Артём стоял, всё еще вцепившись в рукоять щита, хотя давление на него почти исчезло. Пальцы побелели от чудовищного напряжения, колени мелко дрожали. Мир вокруг чуть плавал — не от вида крови, а от запредельной усталости и пережитого шока.

Повсюду неровными грядами лежали тела, похожие на выброшенный штормом плавник. Одни замерли навсегда, уставившись мутными глазами в тусклое осеннее небо. Другие слабо шевелились, пытаясь дотянуться до меча или нащупать чужую мертвую руку. Кто-то прижимал ладони к пробитому животу, кто-то — к разорванному горлу, из которого толчками сочилась густая кровь. Вперемешку с людьми лежали лошади — огромные, внезапно ставшие беззащитными, с распоротыми боками и переломанными ногами.

Земля под ногами превратилась в топкое месиво из грязи и крови. Подошвы сапог прилипали к этому ковру, как к клейкой ленте.

Левый фланг всё ещё держался. Это не было чудом — это была стальная воля. Там, где враг рассчитывал пробить брешь, строй оставался монолитным. Измотанные, залитые кровью и потом люди продолжали смыкать щиты, образуя несокрушимую линию. Копья, пусть и реже, чем поутру, всё так же торчали из-за них, ощетинившись навстречу смерти.

Годрик шёл вдоль потрёпанного ряда бойцов, заметно прихрамывая. Его плечо сочилось кровью, но по тому, как крепко он сжимал рукоять меча, было ясно: для него это лишь досадная царапина. Он останавливался у каждого пробела, оглядывал его быстрым, звериным взглядом и короткими властными жестами подзывал воинов из тыла.

— Ты — сюда. Живо в дыру! Закрыть строй, или я сам отправлю вас к дьяволу! — Голос военачальника сел от крика, но по-прежнему оставался твёрдым, как закалённая сталь.

Поравнявшись с Артёмом, Годрик замер. Его взгляд скользнул по лицу, по шлему и запекшейся полосе крови, тянувшейся вдоль левого бока.

— Держишься, воин? — спросил он без лишних предисловий.

— Пока да, — выдохнул Артём, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. Сказать «нормально» язык не повернулся.

— Твой совет… — Годрик на миг перевёл взгляд на вбитый в склон, словно железный клин, левый фланг. — Видишь? Многие мои люди живы. Мы всё ещё стоим здесь только благодаря твоим… видениям.

Артём молча кивнул, не доверяя собственному голосу. В горле встал ком — не от едкого дыма или запаха бойни, а от удушливой смеси облегчения и первобытного ужаса. Он видел этих людей вчера у костра: они хохотали, спорили, делили жареное мясо. Теперь часть из них превратилась в груды тряпья и плоти у его ног. Другие стояли рядом, и эти живые дышали сейчас в том числе и благодаря ему.

Это знание ложилось на плечи тяжелее кованой кольчуги, но сквозь него пробивалось нечто иное. Словно редкий луч, прошивший тучи над Гастингс-Кантри-Парк — такой же хрупкий, почти нереальный, но отчаянно необходимый.

— Но это только начало, — оборвал его мысли Годрик, и голос военачальника снова обрел стальную жёсткость. — Они вернутся. И не раз. Готовься, чужак. Первая схватка — лишь первый вдох битвы. Настоящая работа начнётся, когда ты перестанешь чувствовать вкус воздуха.

Артём кивнул снова. Левый бок изнуряюще ныл, каждая мышца казалась изломанной. Но он поднял щит выше, поправил хват меча и, стерев тыльной стороной ладони пот вперемешку с грязью, посмотрел вниз. Туда, где у подножия холма норманны уже сбивались в новые черные клинья.

Где-то вдалеке завывал над морем ветер. Тот же самый осенний ветер, что привычно гулял по улицам современного Гастингса, теперь выл над горой трупов. Для Артёма, чья жизнь ещё вчера была безопасным циклом между офисом и домом, всё изменилось бесповоротно. Мир уютных британских домов, надёжного электричества и понятных правил рассыпался в прах. Здесь не было службы спасения или кнопки «отмена», только тяжёлый меч в руке и чужая кровь, медленно засыхающая под ногтями.