107 дней морозной мглы

Наступили последние дни осени. Деревья сбросили листву и стояли, оголив стволы, мрачно и величественно возвышаясь над проселочной дорогой. Проливные дожди, которые шли почти всю неделю, наконец закончились.

Утром ударил первый мороз, покрыв изморозью остатки пожухлой травы. К полудню выпал снег.

Деревянные колеса телеги медленно катились по колее, а под ними скрипуче хрустела наледь. Конь впереди отбивал копытами ритм неспешной поступи, втаптывая закоченелые куски грязи в землю.

На повозке в развалку сидел молодой мужчина и задумчиво жевал соломинку, вглядываясь вдаль ясными голубыми глазами, непринужденно держа удила в одной руке. На вид ему еще не было и двадцати лет. Длинные завитки густых светлых волос обрамляли мягкий овал лица. Даже под теплым тулупом было видно, как хорошо сложено его тело. Высокий, крепкий и мускулистый, он был подстать любому богатырю. Юношу звали Сивер. Это имя дали ему неспроста. Так нарекла его мать в честь холодного северного ветра, который не переставая дул в ночь его рождения. Возможно, поэтому он так любил зиму и не боялся холодов.

Начинало вечереть и тускнеющий свет делал мрачной и угрюмой пасмурную серость вокруг. Но юноша не спешил подгонять лошадь. Повода торопиться домой не было, ведь там его никто не ждал. Родных у него почти не осталось. Смерть забрала всю семью, скосив их тяжелой болезнью пару зим назад, пощадив только его дядю.

Из торговой части Старгорода прямиком от главных ворот вела дорога на юг, которая на выезде расходилась на три стороны: на восток в дремучие леса, на юг к болотистым топям и на запад к деревушке Пересса где жил юноша. Миновав указатель на развилке парень повернул на запад и двигался в привычном направлении, между небольшим лесом с одной стороны и широкой рекой Истрежей с другой. Лето выдалось неурожайным, и местные охотники перебили всех крупных хищников и дичь в округе, что делало местные пути безопасными.

Сивер ехал с ярмарки, которую каждый год проводили в честь празднования дня Сварога Кователя. В народе поговаривали, что как только первый снег касался земли, божественный кузнец своим молотом начинал ковать ледяные мосты на реках, покрывая их толщей льда. Отмечая начало зимы, люди посвящали один из торговых дней Сворожкам.

Уже много лет юноша, как потомственный рыболов, продолжал дело своего отца и был одним из лучших в своем ремесле. Односельчане поговаривали между собой, что он любимец бога Дуная, который милостив к нему, поэтому и рыба плывет в его сети сама. Парень он был холостой и видный, поэтому повитухи судачили, что из-за редкой красоты и светлых очей речное божество выбрало его в суженые для своей дочери русалки.

Даже когда у других рыбаков в садках были одни ерши да уклейка, его улов был полон из осетров, стерляди, судаков и щуки, что вызывало зависть деревенских мужиков. Славился своей удачей он не только в своем селе, но и в Старгороде. Поэтому нужды держать скотину и хозяйство у Сивера не было. Его товар всегда пользовался спросом и на обмен, и на продажу.

Единственная животина, которую он любил и оберегал, жила у него во дворе - гнедая лошадь по кличке Сома. Вот уже пять лет она служила ему верой и правдой. Но не только ей доставалось внимание парня. Пользуясь добрым нравом хозяина, частыми гостями были у него и соседские коты, которые так и норовили стащить свежепойманную рыбу. Но парень всегда сам угощал их, не жалея рыбью мелочь, которую порой специально ловил для пушистых попрошаек. В благодарность голодяи разгоняли всех грызунов из его скромного жилища.

На этот раз не только сбыт рыбы был поводом посетить ярмарку. Он всей душой любил такие поездки за возможность побродить по торговым рядам. Сворожкин день ему нравился особенно. Ведь именно тогда, восхваляя и задабривая Сворога, коробейники продавали самый наваристый бульон и жирных жареных петухов, которыми он досыта объедался, а после запивал в корчме пряным сбитнем.

Вдоволь нагулявшись, со спокойным сердцем, юноша возвращался домой. Его изба стояла у самой реки, на окраине поселения. Каждый раз, проезжая по околице, он радушно приветствовал соседей, разглядывая резные палисады. Девушки, выглядывая из окон, провожали его томным взглядом и вздохами. Уж больно завидный жених жил рядом с ними.

Село было хоть и не велико, но плотно застроено и огорожено высоким частоколом. Десять дворов со своими хозяйствами тянулись вдоль берега, а ближе к центру располагались кузня, мельница с пекарней и большой амбар.

Все односельчане хорошо знали друг друга, что и немудрено. Самый большой дом занимал глава Даромысл. К слову, он был самым богатым по сравнению с другими жителями. Дородный мужчина невысокого роста, с животом, как мешок с пшеницей, с виду суров и прижимист, но семья его была в достатке даже в самый голодный год. Двадцать голов скотины, гуси, куры ютились в хлеву, что стоял рядом, и приносили ему неплохой доход. Вместе с женой он воспитывал двух дочерей - Забаву и Отраду, готовых на выданье.

Чуть поодаль, в домах поменьше, жили пекарь и мельник. Два родных брата - Миролад и Миролюб, похожие друг на друга как две капли воды. Рыжие и высокие балагуры, но заядлые выпивохи.

Дальше стоял двор кузнеца Звенислава. Слава о его искусных мечах, ушла далеко за пределы Старгорода. К нему приезжали купцы из соседних городов и даже из далеких стран

Изба торговца Домажира тоже была богата убранством. Он нажился золотом и не терпел нужды, не без помощи молвы об умелом мастере из Перессы и его клинках и крепких латах. Главе семейства помогала и следила за хозяйством жена Красомира, пока отец ездил продавать товар на ярмарки.

В конце села был расположен дом пастуха Людомира, вся семья которого работала на Даромысла. Он гонял овец и коров на пастбище летом и убирал хлев зимой, а его жена Улада и дочь Добродея обряжали скот и сбивали масло.

На окраине жил охотник Люборад с дочерью Жданой. Их мать умерла от мора, что напал на деревню пару лет назад. Поэтому мужчина днями напролет проводил в лесу, добывая пушнину и мясо, забываясь в своих мыслях.

Лесник Златозар с женой Гостимирой и тремя детьми поселились рядом в пустующем доме, приехав из другого села с северного берега, на которое напали и разорили разбойники. Отец семейства тоже промышлял добычей, расставляя силки и ловушки на мелкую дичь, а также заготавливая дрова на зиму. С ними еще жила старая знахарка, появление которой как нельзя кстати пришлось после чумной напасти. Многих жителей она подлечила и спасла от хвори.

В самом конце поселения стояло два дома рыбаков. В одном коротал свои дни Сивер, а в другом его дядя Перислав. Их семьи тоже ушли в Навь на ту сторону реки Смородина, разделяющей бытие живых и мертвых, через Калинов мост, покинув этот мир в тот злополучный год.

Все жители крепко дружили и помогали друг другу, словно были одной семьей.

Вдоль всех домов дорога была покрыта деревянным настилом из бревен, который каждый год обновлялся Златозаром, как только древесина уходила в землю после весенней распутицы. Позади домов на окраине виднелись восточные ворота Перессы, которые уже давно не использовались жителями, отчего петли на створках заржавели и замуровали выход. Много лет назад через село проходил сквозной путь с восточных земель в Старгород, но с появлением разбойников все повозки начали объезжать участок у реки с юга и проезжая дорога со временем запустела.

Цокот копыт замедлился и телега притормозила. Сивер приехал к своему дому, свернув во двор.

— Дядя Перислав, на улице уже не зги не видать! Сейчас только запутаешь свой новый невод. Хватит ворожить над ним. Иди домой, а завтра вместе подготовим снасти к весне! — крикнул парень в сторону еле видного силуэта мужчины у реки и ловко спрыгнул с повозки.

— Дело говоришь, племяш. Сейчас разложу челноки да тесемки по корзинам и домой. Так увлекся, что даже печку не топил еще. Там небось колотун, — донесся голос с берега.

— Разводи огонь и приходи ко мне, пока твоя изба не прогреется. У меня еще с утра угли тлеют. Вдвоём теплей и веселей. Я тебе гостинец со Старгорода привез, может не остыл еще, а пахнет то как вкусно. Если задержишься, останутся только кости! — засмеявшись, крикнул Сивер, заводя лошадь в хлев, развязывая на ходу уздечку.

Подсыпав овса в кормушку, он нежно потрепал Сому за ухо. Ее короткая шерсть лоснилась и блестела теплым мягким комком, ложась в руку.

— Отдыхай, егоза моя, — сказал он и погладил ее бархатный влажный нос.

Кобыла начала хрустеть и причавкивать зерном, а парень снял с нее упряжь и, уставший, но довольный, пошел с корзинами в руках к избе.

Дом его был с виду не богат. Вход с крыльцом и парой ступенек с простыми перилами сразу выдавали скромный уклад жизни его хозяина.

Зайдя в просторные сени и поставив на лавку плетенку с мешками крупы, он стряхнул с себя шелуху от колосков, мучную пыль и открыл вторую дверь.

В горнице была сплошная темень. Только тусклый свет проникая в окошко освещал каменную печь в углу и стол рядом с ней. Сделав шаг за порог, Сивер понял, что в его доме не теплее, чем у дяди.

— Так и заколеть можно. Надо бы и мне дровишек подкинуть, — сказал в слух парень и деловито пошел через всю комнату, чтобы поставить корзину на лавку.

Взяв с пола пару березовых поленьев, он вдохнул запах свежей, чуть сладковатой коры и открыл заслонку в топку, чтобы подкинуть чурки в еле тлеющие угольки. В те времена, чтобы дом был теплым, приходилось постоянно поддерживать огонь в печи. Береста сразу затрещала и вспыхнула прозрачными языками пламени. Поднеся тонкую лучину к огню, он зажег ее, а после и фитили в чугунных светильниках, наполненных жиром, которые стояли по углам. Бревенчатые стены сруба горницы сразу озарило мягким теплым светом. Внутри все было просто и неброско. В небольшом помещении располагалась печь с лежанкой, стол, пара лавок и короб для одежды да большая кадка с водой. Высоко под потолком приколочены полки для обеденной утвари, на которых аккуратными рядами стояли миски и горшки. На крюках у входа висели рыбацкие снасти, садки, сети и удилища. На бревенчатом полу не было половиков, а на столе скатерти, как и других убранств. Все выдавало холостяцкий быт Сивера.

Парень выглянул в окно, которое выходило на дорогу, чтобы посмотреть, не идет ли его дядя. Но увидел только столб сизого дыма из трубы на крыше избы Перислава. Не обнаружив гостя, он выложил на стол кочетов и кувшин с медовухой, которые купил у коробейников в городе, и, подхватив корзину подмышку, понес ее в кладовку. Между полок на веревках красовались гроздья нанизанных на нитки сушеных грибов, ягод и вяленого мяса. У входа висело ожерелье из крупных луковиц. Бережно отодвинув с деревянной доски копченую рыбу, которая источала аромат дыма от ольховых веток, он положил рядом котомку с горохом, лепешки и мед. Затем, высыпав в миску лесные орехи, юноша скинул с рук на пол мешок с репой. Сделав шаг назад, Сивер окинул оценивающим взглядом свое хранилище припасов.

— Вот это другое дело, — довольно сказал он себе под нос и закрыл дверь.

В сенях послышался скрип и тут же на пороге появился Перислав.

— Ну что, касатик, чем ты меня решил попотчевать сегодня? — спросил он и сразу направился к столу, стряхивая свежевыпавший снег с сапог.

В руках он держал снятый тулуп, который кинул на лавку у входа. Осмотревшись, его глаза остановились на жбане с хмельным напитком и на его лице тут же расплылась счастливая улыбка.

— Говорила же твоя мать: негоже этой сладкой водицей баловаться. До добра не доведет. Вон Миролад и Миролюб тому худой пример, вечно то проспят, то переломают чего после своих гулянок. Но не пропадать же добру. Давай за стол садиться.

За сытным ужином и разговорами мужчины не заметили, как пролетел час, а потом и второй.

Щеки Перислава разгорелись ярким румянцем от угощений и жара от печи, который заполнил избу. Он увлеченно рассказывал истории, как вдвоем с отцом Сивера тащили налима со дна Истрежи. По его словам рыбина в десять метров длинной держала в страхе всю округу, а однажды чудище утащило даже лошадь, которая оступилась на переправе.

Парень удивленно поднимал брови, делая круглые от изумления глаза, притворяясь, что верит каждому слову.

За окном уже совсем стемнело, а мороз крепчал, оставляя затейливые узоры на стеклах окон. Перислав встал из-за стола и, пошатываясь, отправился к себе домой, напевая себе под нос какую-то веселую песню. Сивер, накинув тужурку пошел вслед за ним, набрать дров из поленницы у хлева.

— Ох, дядя, не зря моя мама говорила, что от хмеля добра не жди. Голова завтра будет болеть. Песни петь уже не будешь! — задорно крикнул парень вслед мужчине и проводил его взглядом, пока тот не дошел до избы.

На дворе порывами начинал набирать силу северный ветер, разгоняя и закручивая позёмок. На стене хлева побрякивали, соприкасаясь между собой, висящие под навесом снасти. Дверь то и дело постукивала и скрипела от усиливающейся вьюги. Погода предвещала ночную стужу и метель. Небо заволокли густые плотные облака, из-за чего стало еще темнее, что хоть глаз коли. Река, которая начиналась аккурат за его двором, слилась с горизонтом в единую и непроглядную черную мглу.

Сивер присел на корточки и начал быстро складывать полено за поленом себе на левую руку, вжав от озноба шею в плечи. В этот момент он услышал, как лошадь начала тревожно ржать и истошно фыркать. Обычно это было знаком того, что где-то рядом появился хищник. Парень тут же бросил дрова на землю и направился в хлев к Соме, чтобы ее успокоить.

Облака немного растянулись по небу, и из-за них показалась полная луна, озаряя все вокруг своим тусклым светом. Снег начал искриться и переливаться, отбрасывая яркие блики. Холод от каждого вздоха пробирал до самого нутра.

Юноша подошел к воротам сарая, которые смотрели прямо на берег. Одна створка была приоткрыта, хотя он точно помнил, что запирал ее. Лошадь продолжала нервничать, перебирая ногами, и топтала перед собой землю копытами.

В щель прохудившейся крыши проникали лучи лунного света, освещая путь. Парень сделал пару шагов вперед.

— Тихо, тихо, золотиночка. Успокойся. Кто тебя напугал? Сейчас мы с ним разберемся. Может, это ветер тебя так встревожил? Обещаю, завтра же я залатаю эти дыры. Как раз обменял сегодня рыбы на щепу с осины. А то ты тут у меня продрогнешь совсем на таком морозе, — не успел парень договорить, как увидел очертания зверя, шмыгнувшего в угол.

Лошадь снова заржала, встав на дыбы, и начала брыкаться. Сивер попятился назад, вглядываясь в потемки и пытаясь правой рукой нащупать вилы у стены. В этот момент из темноты на пятачок, освещенный лунным светом, сквозь брешь в потолке, вышла лисица. Она оскалилась, показав клыки, и, присев на задние лапы, начала рычать, глядя прямо в глаза парню. Зверь замер, не шевелясь, а его шерсть ощетинилась, встав дыбом. Ладонь юноши наконец-то наткнулась на деревянный черенок. Он тут же схватил его и замахнулся, готовясь нанести удар.

Лисица резко рванула вперед, пытаясь прошмыгнуть между ног в открытые ворота. Сивер от неожиданности растерялся. Отходя, он споткнулся, случайно наступив рыжей гостье на хвост. Животное взвизгнуло и вцепилось своими острыми зубами в его ногу чуть выше лодыжки, прокусив ткань портков. Парень тут же огрел ее по спине вилами. Лиса подпрыгнула, издав протяжный вопль, и стрелой вылетела на улицу. Прихрамывая, он выбежал вслед за ней. Но луна снова скрылась в облаках, окутав все вокруг беспроглядной тьмой.

Сетуя на свою оплошность, Сивер надежно закрыл ставни хлева, несколько раз проверив себя. Затем собрал дрова, разбросанные по земле у поленницы, и направился в избу.

Подкинув чурки в огонь, юноша расслабился, услышав приятный треск древесины. Скинув сапоги и сняв портянки, он задрал штанину, чтобы осмотреть место укуса. На коже были отчетливо видны две неглубокие посиневшие ранки от зубов. Зверь не хотел причинить вред, он всего лишь пытался напугать врага, чтобы тот дал ему возможность скрыться.

Порывшись в кладовке, парень нашел нужные травы, после чего растолок их в ступе до порошка. Присыпав рану полученной смесью, Сивер плотно замотал тряпками место укуса и, забравшись на печь, укутался в стеганое покрывало. Тепло и усталость его мгновенно разморили и он тотчас уснул.

Жар заставил пробудиться Сивера посреди ночи. Все кости и мышцы ломала дикая боль, лоб горел, а белье было насквозь мокрое от пота. Нога в том месте, где укусила лисица, ныла и пульсировала. Он попытался спуститься с лежанки, чтобы дойти к окошку, рядом с которым стоял кувшин с холодной водой. Жажда пересушила горло, а лицо горело, как от огня. Как только он коснулся пола, ноги тут же подкосились, и он рухнул навзничь, свернув всю посуду со стола.

Тело его не слушалось, но мысли были ясными. Распластавшись, он лежал и смотрел, как из перевёрнутого кувшина по стене ручейком стекает вода. Лишь только последние капли упали из опустевшего сосуда, Сивер услышал за окном на улице чьи-то легкие шаги, хрустящие по недавно выпавшему снегу.

Сердце бешено заколотилось. Юноша обрадовался, подумав, что это Перислав от бессонницы, решил зайти к нему за полночь. Но тут же вспомнил о вечерних посиделках и начал судорожно перебирать в голове варианты, кто это может быть. Кем бы ни оказался нежданный гость - разбойником или зверем, в любом случае, в таком положении ему было несдобровать.

От любой попытки пошевелиться сил становилось все меньше, а сознание мутнело. Его все крепче обволакивала дрема.

Шаги затихли под самым окном. Кто-то, постояв пару мгновений, прислушиваясь к шорохам внутри избы, начал нашептывать слова. Едва разбирая слова Сивер слышал человеческую речь, похожую на заговор знахарки Хавроньи. Женский голос пел:

«Хворь и недуг прочь уйди,

Силы Велес подари!

Боль и жар сниму рукой.

Разум свой ты успокой»

Луна вышла из проплывающих туч, и в мутном окошке, покрытом инеем, показалось лицо, обрамленное прядями длинных распущенных темных волос. Юноша закрыл глаза и погрузился в небытие, потеряв сознание.