12 вполне ударных романов

— Ты всё ещё в офисе? — удивился в трубке голос Спинелли. — Мадонна! Горишь на работе?

Редактор только крякнул в ответ.

Шеф был прав — негоже засиживаться допоздна над рукописями, тем более накануне праздника. Но лоток входящей корреспонденции с самого утра был переполнен — неизвестные авторы к середине зимы становятся особенно активны, надеясь, должно быть, на рождественское чудо… Весь день редакционный принтер клацал и сопел в кабинете секретаря, и редактор слушал через стенку эти завывания, щелчки странице‑подборщика, шлепки отпечатанных страниц… постепенно сходя с ума от этих звуков.

Читать — самое мучительное занятие на свете!

Он мечтал однажды убедить Спинелли — бессмысленно впустую переводить стопки бумаги. Агентство и так уже имеет пул вполне крепких авторов, и лучше бы редакторам сосредоточиться на работе исключительно с ними, а всех прочих — гнать взашей. Пусть бешеный принтер печатает прямиком в мусорную корзину…

Но Спинелли был непреклонен, утверждая — великие имена порой появляются просто так, словно из ниоткуда…

В отличии от шефа, редактор давно уже отчаялся. Иногда ему казалось, что на самом деле шеф имеет ввиду нечто совсем иное — вдруг кто-то из нынешних знаменитостей рассорится с «Астмодеусом», разорвёт с ними контракт и навсегда переедет сюда, в провинциальный Турин, угодив прямо в объятия агентства.

Такое ведь уже случалось однажды… Они успели хорошо подзаработать и сделать агентству имя, пока «Астмодеус» раскачивался и решал, стоит ли выделки какая‑то по счёту овчинка.

— Чёртовы макаки-писаки, — привычно пошутил Спинелли… видимо, желая его подбодрить накануне праздника.

Эта фраза была из добрых старых времён — их личный пароль. Тогда они вдвоём в отчаянной спешке прибыли в Калькутту — стремясь заполучить модного в новом свете автора–индуса и прослышав, что «Астмодеус» почему-то тянет с заключением контракта. Они оба — молодой, полный надежд редактор, и владелец только что открывшегося, но амбициозного литературного агентства — стояли на выходе из аэропорта, глядя на толстенный телеграфный кабель, что тянулся, провисая, от одного покосившегося столба к другому. На кабеле рядком расселась стайка макак. Толкаясь и препираясь друг с другом, они всё равно умудрялись при этом сидеть на цепких корточках, обхватив кабель коричневыми редковолосыми ступнями и свесив по обе стороны длинные, похожие на верёвочные петли, хвосты.

Одна из макак вдруг лихо пописала себе через голову — прямо на загривок другой… и та, другая, возмутившись, азартно ответила ей тем же…

Редактор снова, как в тот первый раз, едва не расхохотался, но успел вовремя взять себя в руки — в агентстве Спинелли не приветствовалось, когда над авторами потешается кто-то, помимо хозяина. Такие вот странные выверты корпоративной этики. Спинелли мог бы спустить ему, своей правой руке, пару безобидных шуток…, но лимит этого года давно был исчерпан.

— Завязывай-ка ты с этим, — словно подслушав его мысли, велел Спинелли. — Рождество же на носу! Даже если сам Гомер, потирая очки, притащит тебе свои вирши — это подождёт до будущего года.

Услыхав в одной фразе и имя Гомера, и шутку про зрение, редактор непроизвольно содрогнулся.

Спинелли всегда с особой гордостью подчёркивал, что не разбирается в художественной литературе и даже не прикасается к книгам. Счастливый человек!

За окном валил и валил снег… да такой, что хлопья налипали на стёкла.

Редактор положил трубку, потом распахнул створку прямо в вечер — автомобили на Виа По тесно стояли в чёрно-белом этом мельтешении, бесцельно слепя друг друга фарами. Уже никто никому не сигналил — в таком ватном снегопаде даже звуки вязли. Нечего было и надеяться, что курьер из ресторанчика доберётся сюда вовремя. Если вообще доберётся… Это могло стать проблемой — редактор пропустил обед, рассчитывая закончить пораньше… А теперь ему предстоит тот ещё квест — отыскать в ополоумевшем от внезапного снегопада Турине заведение, где удастся поужинать.

Спустившись в холл, он надвинул шляпу и вышел из здания агентства на проспект, мимоходом кивнув портье, что придержал ему дверь… Мадонна, ну и бородища! Настоящая лопата, а не борода!

Увязая ногами в снежной каше, что погребла под собой тротуар, редактор двинулся в сторону Пьяцца Кастелло вдоль длинной колонны неподвижных тарахтящих такси.

Ветер с реки тащил и тащил тонны мокрого снега, задувая прямиком за поднятый воротник. Погода совсем распоясалась — мраморные ступени фонтанов Доры и По тонули в снегу.

Миновав всего несколько кварталов, он чертовски продрог и чувствовал уже самый настоящий волчий голод, но и «Фрателли», и «Остерия» были переполнены народом, и портье перед их высокими дверьми только руками разводили виновато.

Большинство маленьких семейных кафе тоже оказались закрыты — жалюзи задвинуты, двери заметены снегом. Редактор шёл мимо них, раздражаясь всё сильнее и сильнее. На углу Монтебелло его вдруг окликнули из‑за снегопада: «Ужин, горячий ужин, эй, вы там!»*, и он непременно перешёл бы на другую сторону улицы после подобной фамильярности… если б не был сейчас настолько голоден. Редактор нехотя пошёл на зов, прикрываясь рукавом пальто от встречных плевков снега. Перед ним приглашающе распахнули дверь, и он остолбенел на миг — этот портье был точной копией того бородача, что ранее встретился ему в дверях офиса. Точно такая же борода — плоская косматая лопата, на которой торопливо таяли снежинки. Он по инерции шагнул через порог, и дверь закрылась за ним, раздражающе блямкнув подвешенными у притолоки колокольчиками. Невежливый бородатый портье остался караулить снаружи, будто арестованного — демонстративно навалившись необъятной спиной на дверь.

Редактор огляделся, всего лишь раздосадованный столь необычным приёмом, но отнюдь не напуганный — в заведении ужинала вполне приличная публика, от камина шло плотное сухое тепло, да и из кухни пахло вроде сносно.

— Синьор, прошу вас сюда… Садитесь поближе к огню и подальше от двери!

Ну, хоть кто‑то с ним вежлив…

Он уселся за указанный столик, вытянув ноги в насквозь промокших туфлях к самой решетке камина, за которой весело потрескивало пламя.

Тотчас принесли меню, почему-то в виде прошитой скобками рукописи. Наверное, Спинелли был прав, и он уже совсем сдвинулся на этой работе, раз ему мерещится такое… Но нет — названия блюд и их схематичные изображения были оттиснуты на одной стороне листа, другую же сторону и впрямь покрывали бесконечные простыни диалогов… Он невольно зацепился взглядом за эти строчки, в которых щебетали две барышни, одна из которых одета в нежно‑васильковое платье, а другая, вроде бы, собиралась замуж…

— Синьор… — позвали его.

Редактор ошарашенно поднял глаза — официантка, усадившая его, так и стояла рядом. Совсем молоденькая, но при этом довольно полненькая синьорина. Ярко-фиолетовые её волосы клоками торчали из‑под косынки в разные стороны — ни дать, ни взять взорванная нейтронная звезда…

Ноготки, которыми она ловко поддевала странички, были окрашены тем же цветом.

Невероятно… Неужели вся молодежь Турина разом подалась в неформалы, раз даже во вполне приличные заведения берут таких намалёванных?

— Что это такое? — вслух спросил он, из последних сил стараясь, чтобы голос не выдал накопившегося раздражения.

— Вы про наше меню, синьор? — прощебетала официантка.

Прощебетала… мадонна, что это с ним. Только что прочитанная фраза — банальная до судорог на языке, и прилипчивая к тому же. Определенно, это будет самое скверное Рождество из всех…

— Да, я именно о нём! — недовольно кивнул редактор. — Не о ваших же взрывных локонах…

— О! — она виновато улыбнулась, быстро заправив обратно под косынку выбившиеся вихры. — Не обращайте внимания, синьор. Хозяин заведения… как бы это сказать… слишком озабочен сохранением… м-м-м… северных лесов.

Она была явно неместной, хоть и говорила по-итальянски почти без акцента — лишь немного запиналась, вспоминая какое‑нибудь редкое, необиходное слово:

— Вот Хозяин и распорядился печатать меню только на уже использованной бумаге. Её, кстати, поставляют нам из какой-то… редакции неподалеку. Они же печатают только на одной стороне, вторую почему-то оставляют чистой… Зато наши посетители теперь могут ужинать и читать одновременно! Хозяин говорит, что таким образом даёт… отвергнутым рукописям… право на жизнь.

— Что за идиотская идея?! — не поверил редактор.

Официантка лишь пожала плечами, отчего передник ещё туже натянулся на её плотненьких боках.

— Вы правы, синьор… Этим страницам место в настоящей книге, а не…

— Вот уж не думаю! — взвился он, потеряв всякое терпение. — Им место исключительно на помойке, насколько я успел понять…

На них оглянулись с окрестных столиков, и ему пришлось прикусить язык…

Снова блямкнули колокольчики на двери — бородатый портье боком втиснулся внутрь, впустив за собой целый сполох мокрого снега. Не застёгнутая шуба, подпоясанная, однако, каким‑то совершенно диким кушаком — мела полами по полу. С рук портье свешивались две сетки, битком набитые приплюснутыми оранжевыми мячиками. Бородач бесцеремонно протопал в сторону кухни, едва не задев редактора одной из сеток. В носу сразу же защипало от резкого мандаринового аромата. Должно быть, фрукты только что доставил курьер.

«Мадонна, да зачем им столько мандаринов? — изумился он, когда сетки с бильярдным стуком упали около барной стойки. — Да ещё замороженных… Что за варварский обычай у этих приезжих?»

— А я читаю эти странички, когда нет посетителей… — снова подпорхнула к нему официантка, едва бородач ушёл обратно в пургу и плотно затворил дверь.

Редактор поморщился — звук её голоса начисто слился со звоном от гирлянды пляшущих на двери колокольчиков, и он почувствовал вдруг странное дребезжание на собственной душе.

— Ну, конечно читаете… — насмешливо воскликнул он, злясь на себя за эту мимолетную сентиментальность. — Ведь на героине платьице… как там… нежно-василькового цвета? Очень миленько!

— Дело не только в этом, — возразила официантка… пожалуй, слишком запальчиво, но он снова не придал этому значения. — Это лишь первая страница рукописи, синьор. Да, пусть на ней сейчас перечислены супы…, но если вы прочтёте чуть дальше, пролистав хотя бы до раздела холодных закусок, то увидите: на обороте написана хорошая история, и наряд главной героини тут совсем ни при чём.

Редактор вдруг ощутил острую потребность оглянуться.

Так и есть… На него осуждающе смотрели… дюжина пар глаз — примерно столько посетителей осаждало соседние столики. Престарелая синьора, два поджарых господина в почти одинаковых клетчатых френчах… молодой человек, нахохлившийся за столиком около самой двери. Остальных он не успел разглядеть — официантка перехватила его внимание, перелистнув страницы перед ним:

— Вы готовы сделать заказ, синьор? Блюдо дня?

— И что это будет? — подозрительно осведомился он.

— Сегодня это инсталлато русса… Мы называем его «оливье».

— Так это французский ресторан? — прищурился он.

За соседними столиками сдержанно рассмеялись… и ему показалось даже — сквозь звуки вьюги захохотал и тот бородач снаружи, что опять взялся подпирать дверь.

— Ну, что вы… — официантка тоже улыбнулась, смешно тряхнув фиолетовыми прядями, которым никак не сиделось под косынкой. — Французский ресторанчик на Виа По? Да он бы разорился, едва открывшись… Нет, синьор — здесь подают исключительно экзотические русские блюда. И уверяю вас, оливье — гордость нашего заведения. Да, это холодное блюдо, и им не согреться, если вы здорово продрогли, но зато аперитив будет подогретым! Вы не только вкусно поужинаете, но и хорошо проведете время за чтением…, а может и задумаетесь над некоторыми из этих историй…

— О, Миа… — только и сказал он. — Русские блюда… Только не говорите, что у вас в меню нет горячего минестро!

— Нет, синьор… — она удручённо развела руками.

— Оливье… Мадонна! Что это вообще такое? Звучит как самое наифранцузейшее…

— Это салат, синьор, — ответила официантка столь поспешно, будто опасалась, что с его языка сорвется непростительная грубость. — Холодный и хрустящий, как снег под полозьями…

— Хорошо-хорошо, пусть будет оливье — только избавьте меня от всего этого! — отмахнулся он. — Я не в восторге от Рождества, и уж совсем не фанат Баббо Натале, чтобы слушать о его санях…

— О, за это вы можете быть спокойны, — понимающе улыбнулась она. — Мы тут ничего такого не празднуем. Хозяин считает своё заведение исключительно русским местом и знать не желает ни про какое Рождество. А до Нового года… до КапоДанно… — почти целая неделя!

— К чёрту тогда Рождество! — пожелал он ей вслед и вызывающе обернулся на остальных.

Она кивнула, ещё раз улыбнулась ему и отошла куда‑то за край перголы, густо украшенной еловыми лапами — слишком пушистыми, чтобы оказаться искусственными. Тоненько брякнули слюдяные шишки на кончиках игл, когда официантка задела их оттопыренным локотком.

Повисло молчание. Было слышно, как кто-то нервно перевернул страницу в тишине.

— Слышали? — задиристо сказал редактор, обратившись к ближайшей паре любопытствующих глаз. — Они тут не празднуют Рождества и не готовят минестро! Как вам? Холодный салат — в такой-то снег! Что дальше? Предложат мороженое вошедшему с холода человеку?! А?

Щёголеусый молодчик, что пялился на него — поспешно отвёл взгляд и уставился себе в тарелку… и тогда редактор победно откинулся на стуле.

— Не удивительно, что этих русских, говорят, невозможно победить… — закончил он свою мысль.

Официантка принесла заказ почти тотчас, слишком уж быстро для такого сложносочиненного салата… Не иначе, как держала где-то наготове накрытую бумажным колпаком тарелку. Редактор с изумлением посмотрел на пологую горку разноцветных, нарезанных кубиками овощей под белым тягучим соусом. Будто заснеженный рудный холм высился перед ним на тарелке… и веточки укропа торчали отовсюду, как чахлый хвойный лес на склоне.

— И всё-таки… — снова принялась щебетать официантка, сервируя столовые приборы, раскладывая салфетки и поджигая Вин Брюле от тонкой длинной спички. — Как же это печально — рукописи, которые никто не читает…

— Печально то, что они ещё и не горят! — огрызнулся он, косясь на огонек, что призрачно затрепетал по краю бокала. — Итальянскими законами рукописи запрещено жечь в черте города! Но всё не так безобидно, как вы думаете — их приходится читать…

— О! Правда? Если так, то я очень рада…

— А я вот — совсем не рад! — грубовато отрезал он. — Ведь читаю я…

— Вы, синьор? — непонятливо удивилась официантка. — Почему же именно вы?

— Потому, что это моя чёртова работа! — взорвался он. — Подумайте-ка сами: разве на Виа По, да и вообще в Турине, есть ещё хоть одно крупное литературное агентство? Где вы берёте этот бумажный мусор? Вряд ли возите из Пьемонта, иначе прихватили бы с собой и повара, умеющего готовить минестро…

— Так вы — синьор Спинелли? — она всплеснула руками, и вихрь изумленных вздохов разом прошёлся по соседним столикам.

— Ого! — редактор ухмыльнулся на это. — Увы вам всем, но нет — я всего лишь работаю на него. Один из многих… Но вы, о юная синьорина — обнаруживаете странную осведомлённость. Надеюсь, вы то сами не их этих? — он с отвращением отодвинул локтем меню-рукопись.

— Из этих, синьор?

— Из макак-писак, губящих и ваши северные леса, и мою бедную жизнь в придачу… — всё‑таки сорвалось у него с языка.

Пока длилась их нечаянная перепалка, редактор со всё более крепнущим отвращением размазывал вилкой овощной холм по тарелке. На вкус этот инсталлато русса оказался точно таким же омерзительным, каким и был с виду — всё вперемешку, солёное и варёное. Какое‑то гастрономическое безумие, даже язык временами пощипывало…

— Я не умею сочинять истории, — с сожалением ответила официантка. — Но зато я хорошо умею их слушать… А вы, синьор? Вы совсем не любите читать, раз без конца поминаете чёрта, говоря о своей работе?

— Не люблю… — согласился редактор, испытывая какую-то странную потребность в откровенности. — Причём — очень и очень давно не люблю… И, если уж на то пошло — мне и ни к чему любить тексты, чтобы знать в них толк… Вы не согласны? Так знайте — все достойные внимания книги уже написаны. Мадонна, да их написано столько, что одному человеку и за всю жизнь не перечитать. Но… ха-ха, печатный станок, к сожалению, изобрели, а потому… он должен работать вечно! И нам, по ту сторону станка — остаётся лишь напрасно тратить жизнь, ломать глаза о все эти… васильковые платья…

Его уже несло, но почему-то он никак не мог остановиться. Должно быть, это огненный Вин Брюле после сырого снежного ветра так развязал язык. В сочетании с этим странным салатом, который не насыщал, лишь бесцельно размазываясь на языке…

— И как можно испортить жизнь чтением? — не унималась она.

— Я же это и объясняю вам, юная особа… — довольно развязно ответил редактор, отхлебнув ещё из восхитительно‑горячего бокала. — Вот, представьте себе, что когда-то с неба падали сплошные драгоценные камни вместо снега. Люди привыкли подставлять небу ладони и набивать карманы. Многие даже заводили шкафы, чтобы выставлять эти драгоценности на всеобщее обозрение. Но постепенно этот чудесный снегопад сошёл на нет… и вот, поглядите — всю мою жизнь с неба падает одна только замороженная водица… — редактор сделал очередное раздражённое движение вилкой, подцепив салатную кляксу, но передумал и плюхнул её обратно в тарелку. — Понимаете?

— М-м-м… не совсем… — призналась официантка.

— Я объясняю вам, как устроен издательский бизнес. Иные из этих ледышек-пустышек ещё можно втюхать какому‑нибудь простаку под видом модного самоцвета, но основная масса изданного — просто расплывается мокрым пятном на перчатке, если взять в руки…

— Что за дешёвый эвфемизм? — закричал кто-то из зала, не выдержав. — Вы же говорите о книгах! О книгах!

Редактор оглянулся — теперь на него смотрели все без исключения, уже не скрываясь.

— Вовсе нет! — отрубил он. — Лишь о рукописях вроде этих… которые никогда не станут книгами.

— Так вы там, у Спинелли — считаете себя торговцами тающим снегом? –пророкотал басом один из посетителей, одетый в чудовищный, горчичного цвета блейзер, от одного вида которого у редактора сухо запершило в горле. — Да вы просто жулики, коли так…

— Возмутительно! — подтвердила дама с высокой причёской, даже привстав от негодования.

— Какого же черта?! — как-то чересчур уж пламенно вопросил долговязый недоросль в тонком пальто, накинутом поверх совсем нешироких плеч. — По-вашему, все современные авторы — никуда не годятся? Нет же, господин хороший, пусть мы и стоим на плечах великанов прошлого, но мы способны и сами…

— Да ни на что вы не способны! — отрезал редактор, обращаясь к долговязому юнцу, но говоря разом со всей компанией. — Быть с усами — лично вы, слишком молодой человек, и то толком не способны…

Тот покрылся весь багровыми от возмущения пятнами и неслышно сел.

— Я понял, что тут происходит! — грозно объявил редактор. — Я же случайно забрёл на сборище макак‑писак… ох… извините меня, грубияна — в клуб отвергнутых мной авторов! Так? Поэтому вы и сидите сейчас здесь, почитываете друг друга… нет, даже не друг друга, а скорее — самих себя! Так знайте — эти странички на обратной стороне меню единственные печатные площади, что вам светят когда-либо…

Услышав такое, они разом осели по своим местам — словно пена поверх кружки лагера, на которую сильно подули.

Нет… Его личное Рождество всё‑таки налаживалось. Ему всё‑таки удалось приструнить хоть нескольких макак… Редактор хотел победно расхохотаться, но заметил вдруг, что в помещении стало как‑то сумрачно: и яркая лампа под потолком, и светильники над столиками теперь еле-еле тлели красноватыми нитями. Это снова не удивило его, скорее раздосадовало — наверное, весь Турин сейчас зажигает свет в своих домах и включает духовки на полную мощность.

— И, кстати, — он решительно положил вилку поверх салфетки, которая из белоснежной, какой была вначале, превратилась в желтовато-серую, цвета букинистических разворотов. — Этот ваш… оливье — тоже никуда не годится. У него странный привкус — как будто сплошная химия, совершенно несъедобно. Что и неудивительно — это наверняка французский рецепт, а что хорошего можно ожидать от французов?

По крайней мере здесь, в Турине — эта фраза должна была снять всеобщее напряжение…

— Мы и не ждём от них ничего хорошего, — парировала официантка… она то терялась целиком в тусклых сумерках зала, то проявляясь вновь — одними своими фиолетовыми волосами. — Мы ведь ещё помним, как воевали с ними, жгли собственную столицу! Но мы признаем и достоинства наций и, скажу вам по секрету, синьор — наша душа способна вместить весь мир, так она широка…

— Поздравляю вас! — ядовито сказал редактор, едва справившись с отрыжкой.

— Мне, вот — очень нравится французская музыка… — сказала невидимая официантка. — И французские романы тоже ничего…

— Ну, конечно… Романы… — пропыхтел редактор, отдуваясь.

Он чувствовал себя так, будто основательно переел, хотя и сделал лишь несколько брезгливых глотков. Оливье… Ну, что это за проклятое богом и людьми блюдо?!

Маятная тяжесть расплывалась и расплывалась в голове. Редактор потёр виски, собираясь с силами перед тем, как встать и уйти прочь отсюда.

— Куда это вы собрались? — спросила официантка, на мгновение снова проявляясь перед ним.

— Мне что-то… нехорошо. — ответил он.

— Лучше сядьте-ка поудобнее, пока сослепу не расквасили себе нос обо что‑нибудь, как тот Гомер, что околачивался вокруг вашего офиса… — пошутила официантка, и несколько посетителей засмеялись над этой немудрёной шуткой.

— Что со мной?

— Это — самое интересное! — тут же сказал она. — Видите ли, ваш оливье, синьор…

— Будь он проклят… — просипел он, уже догадываясь, в чём тут дело.

— Вы сами виноваты! — с упрёком сказала она. — Даже не попытались понять, что кладете себе в рот — так были заняты, обличая этих бедных людей. Наверное, вы и их рукописи читали столь же невнимательно, как наше меню?

Она зашелестела бумагой — где-то в зыбкой темноте прямо перед ним… Редактор сделал слабую попытку вглядеться туда, но всё вокруг стремительно меркло, он не различал теперь даже цвета её ногтей, не то что буквы в меню.

— Вот же… здесь так и написано… секретные ингредиенты для блюда дня — Клозатрем… осторожно, вызывает временный паралич зрительного нерва! Тут довольно крупный шрифт, чтоб вы знали… Да, вы угодили в ловушку, но мы были с вами честны… А вот ещё одна сноска — напитки содержат тиопентал натрия… Вы ведь достаточно начитаны, вам не нужно пояснять, что это такое?

— Сыворотка правды?! Будьте и вы прокляты, — просипел он, шаря по скатерти в поисках вилки или ножа. — Вы меня отравили, крашеная чертовка! За что?

— За что? Вот как? Так вы не прочли даже вывеску над входом? Ну, это уж совсем зря! «Слезы автора» — вот, что начертано на ней… Но я отвечу вам — эти лоро, добрые господа, что сидят тут, вчера сожгли каждый по странице своих рукописей, высыпали пепел в бокал спуманте и выпили его. Догадываетесь, о чём они загадали…

Он протяжно заскрипел зубами…

— О, не вините их, синьор — они так долго осаждали двери вашего агентства… единственного в Турине… что совсем отчаялись. Так уж случилось, что хозяин этого заведения специализируется на подобных сокровенных просьбах. Это тоже довольно непростая работа, я вам скажу…

— Убить литературного редактора? Что за нелепое желание? Да какой больной ублюдок способен такое загадать… в Рождество?

— Но вас никто не собирается убивать, — кротко возразила она. — Ни на ваш ченоне, ни на новогодние застолья в наших краях — не приглашают по доброй воле Старуху, что скитается с косой по округе. Но эти синьоры и очаровательные… синьорины… хотят, чтоб вы их выслушали. Чтобы прочли их истории и…

— Похвалил их? Да, во имя Мадонны… Я прямо сейчас могу рассыпаться в похвалах, если дело только в этом…

— Нет же, не сможете… иначе зачем было тогда приправлять тиопенталом ваши кушанья? Поймите же, если б эти господа мечтали о неискренней похвале, то просто оплатили бы рецензии вам или вашему хозяину, синьору Спинелли.

— Пожалуй, им так и следовало поступить… — прохрипел он, и голоса посетителей в багровой темноте вокруг снова протестующе зароптали.

— Никаких взяток… никакого обмана и никаких убийств. В такие ночи должны твориться только хорошие чудеса, — твёрдо сказала официантка. — Я признаюсь вам, синьор, что до последнего момента была против вашего пленения здесь. Как только вы переступили порог, я всей душой желала, чтоб вы вовремя спохватились — вокруг ведь была начертана целая туча предостережений. Но вы, похоже, действительно возненавидели буквы, раз так старательно обходите их вниманием.

— Но вам-то, с вашим хозяином — вам-то они наверняка хорошо заплатили, раз вы всё-таки пошли на такое…

Вокруг снова засмеялись — сначала нервно, будто бы оскорблённо даже… потом всё более и более раскрепощаясь… Редактор уже различал на слух, как гоготал тип в горчичном блейзере… как всхлипывала дама, придерживая распадающиеся от смеха локоны, и надрывался юноша в тонком пальто… как одинаковыми голосами ухали те двое, в клетчатых френчах. Весь этот дьявольский ресторанчик потешался над ним, а он только и мог — слепо оглядываться на их смутные кривляющиеся силуэты. Но продолжал упрямо шарить руками по скатерти…

— Нет-нет, синьор… — наконец справилась она со смехом. — Извините, но… задержать здесь именно вас — это даже не их идея. Так решил хозяин этого заведения. Он сначала хотел изловить тут самого синьора Спинелли, но потом стало известно, что синьор Спинелли совершенно безнадёжен — он не читает книг и вряд ли в них разбирается. Я сама выбрала эти романы среди наших меню, сама разыскала их авторов. Огласила условия — всем им пришлось сначала побывать на вашем месте — те, кто желал правды, добровольно отведали нашего оливье и, временно погрузившись в точно такую же тьму, слушали истории друг друга…

— Да неужели?! — прохрипел он. — Какое поразительно единодушие…

— А кто не захотел рисковать или мучиться, — прервала она, — не захотел сидеть в темноте и говорить горькой или сладкой правды — тот просто ушёл, оставив свое сокровенное желание другим. Паралич зрительного нерва после такой дозы держится чуть меньше недели, успокойтесь. Именно столько осталось до настоящего Нового года. А до той поры — пусть длится ваше Рождество, и все учреждения на Виа По, да и по всему Турину, будут закрыты. Так что — у нас с вами несколько дней… Да и идти вам всё равно некуда — снаружи метель, вы наверняка сослепу свалитесь в реку, если пойдёте по Виа По не в ту сторону… Не беспокойтесь, вам сейчас принесут самое мягкое и удобное кресло. У нас здесь хороший камин, а если пожелаете — я сама приготовлю вам минестро… Что скажете? В таких условиях вполне можно послушать, как вам читают вслух двенадцать вполне неплохих романов?

— Господь, да почему же целых двенадцать?! — вне себя от ярости завопил он.

На секунду это сбило её с толку.

— Даже не знаю… Наверное, так положено… это же всё-таки будет Новогодняя ночь… — подумав, решила она. — Но, обещаю вам — с двенадцатым ударом часов на ратуше Турина всё закончится. Каждый из присутсвующих здесь получит, что хотел — эти господа наконец увидят редактора, внимающего им, говорящего всю правду настолько искренне, насколько вы, синьор, восприимчивы к тиопенталу натрия… А вы получите назад свое зрение… и, кто знает — может, найдёте для синьора Спинелли новых авторов? Сделаете целых двенадцать добрых… ну, по крайней мере — честных дел. И все будут довольны!

— Все довольны? — взревел он. — Вы так считаете?

— Просто представьте, что вокруг вас собрались благодарные ученики. Представьте, что проводите единственный в целом мире абсолютно правдивый литературный семинар… И перестаньте уже мять скатерть, синьор… Нож, который вы ищете — я давно уже убрала куда подальше…

— Я всё еще могу послать вас к черту! — упрямо процедил он. — Могу зажать уши руками, спрятать голову между колен и сидеть так до тех пор, пока по Виа По не пойдут снегоуборочные машины. Что вы на это скажете, чертова вы фея Бефана, переевшая майонеза?!

На целую минуту в зале воцарилась особенная тишина… лютая и ледяная. Было слышно, как позвякивают колокольцы на притолоке у двери, да шуршат страницы, которые перелистывало сквозняками…

— Знаете… мне это уже надоело… — проговорила она холодным, враз зазвеневшим, будто сосульки на карнизах зимнего Турина, голосом.

И редактор враз ощутил пронизывающий холод — у него тут же противно застучали зубы.

— Я хотела с вами по–хорошему, но если по-хорошему вы не понимаете…

Задребезжало стекло, застучали ледышки… что-то проволоклось по полу и с костяным звуком грохнуло на стол перед ним — будто целая сетка твёрдых бильярдных шаров.

— Моя семья хорошо знает, что значит зимовать среди сугробов, и никогда не гнала волхвов от своего дома! И если вы, вздорный упрямый хлыщ, ещё хоть раз призовете меня или моего деда на ваш, итальянский манер… или хотя бы поднесёте свои руки к ушам, пока эти люди будут вам читать — я клянусь, что забью вас до полусмерти вот этой авоськой с мандаринами!

С Рождеством всех прочитавших! Пусть встретятся вам только внимательные редакторы!