1636. Гайд по выживанию

1635 год, лето. Я шёл по набережной канала, смотрел на тёмную воду цвета крепко заваренного чая, и в голове у меня крутилась мысль. Не о том, как осчастливить жителей этого «страдающего средневековья», и не о том, как развести местных на фьючерсы. Да, я в курсе что на дворе «раннее новое время», просто завернул для красного словца, не важно. Важно то, что местные сами могли осчастливить и развести кого угодно. За последний год мне не раз пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. Думал я о том, что весь этот Амстердам – одна большая ошибка. Точнее, коллекция ошибок.

Начать с того, что вода в каналах была тёмно-бурой. Это была не грязь или отходы, каналы регулярно промывались приливами внутреннего моря Зейдерзе. Вода была окрашена гуминовыми кислотами, органикой, поступающей из бесконечных торфяных польдеров. Город был построен там, где нормальный человек на стал бы строить и сарай. На болоте.

Затем – дома. Они выстроились вдоль воды идеальными рядами, высокие, невероятно узкие и чопорные. Я искал сравнение и нашёл его – они были похожи на важных господ в строгих кафтанах, вытянувшихся в струнку для торжественного шествия. Ирония, однако, крылась не в фасадах, а в фундаментах.

Дома стояли на сваях из норвежской сосны, вбитых на 15-20 метров в зыбкий, насыщенный водой грунт. Весь город был гигантской конструкцией на ходулях. Я смотрел на эти дома и думал о том, что скрыто от глаз. О том, как в сырости тихо поскрипывают и подгнивают опоры. О постоянной, невидимой борьбе с проседанием. Окна и двери в домах время от времени перекашивало, и жители мирились с этим также, как с очередной зимой. В этом было нечто общее с моим положением, мой внутренний горизонт тоже постоянно заваливало.

Абсурд произошедшего со мной резонировал с абсурдом этого города. Они построили его здесь не вопреки, а как раз потому, что здесь было болото. Хочешь построить что-то стоящее – начни с осушения болот и забивания свай. Разные эпохи, один принцип – взять самое неподходящее, самое гиблое место и силой воли, кровью и золотом заставить его сиять. Может именно из-за этой шаткости и постоянной борьбы с водой люди здесь становятся такими упёртыми. Расслабишься – утонешь, в прямом смысле этого слова.

Мысль была красивой, но её перебил резкий запах селёдки из соседней лавки. В кармане моей куртки лежал список поручений. Их я выписал себе сам, как управляющий конторы в отсутствие хозяина. Первым пунктом в нём значилась покупка «Навигационных таблиц Рейнера Потапиуса, издание 1634 года». Без них я не смог бы оформить морские страховки наших грузов на приемлемых условиях. Я свернул с набережной на узкую улочку, ведущую к книжной лавке.

Дверь лавки скрипнула под моей рукой. Я переступил порог, и глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к полумраку. После ослепительного света полуденного солнца лавка казалась пещерой, наполненной шелестом бумаги и тихим поскрипыванием деревянных полов.

Ян ван дер Линде, хозяин, не поднял головы. Он сидел за прилавком, сгорбившись над раскрытой книгой, и щурился сквозь очки, пытаясь разобрать текст при слабом свете. Солнечный луч, пробивающийся сквозь одно из окон, падал прямо на его лысину, отчего она блестела, как отполированная монета. Рядом, на краю прилавка, горела свеча для чтения. Её дрожащий огонёк отбрасывал на стену уродливую тень от медной астролябии.

– А, ещё один любитель мудрости! – Ван дер Линде наконец поднял голову. Его очки блеснули, поймав свет. На мгновение я увидел в них своё искажённое отражение. – Что вам будет угодно, местер? Карты? Книги? Или, может, последнюю работу местера Декарта?

– Декарта? – я провёл пальцами по корешку ближайшей книги. Кожа была шершавой, потрёпанной и прочной, как у старых сапог.

– Да, его труды пользуются большим спросом. Моё мнение – бредятина чистой воды, – буркнул он, шлёпнув книгой по стойке. – Он опять выдумал что-то. Представьте себе, теперь он говорит, что глаз это просто стекло, как в подзорной трубе, но заполненное жидкостью.

В лавке находился знакомый мне доктор Ван дер Вейден, местный лекарь с вечно кислой миной. Он схватил книгу, открыл её на заложенной странице и ткнул толстым пальцем так, что бумага чуть смялась.

– Да сам-то он когда-нибудь видел человека изнутри? – голос доктора сорвался на раздражённый фальцет. – Вот здесь, смотрите, его рассуждения про шишковидную железу. Мол, именно там сидит душа. Так всё-таки душа есть? Или её нет? Реши уже, черт возьми!

Он хлопнул книгой по прилавку, не сильно, но достаточно, чтобы чернильница подпрыгнула и несколько капель упали на дерево. Ван дер Линде поморщился, быстро вытер пятно рукавом.

– Он философ, а не бургомистр, – отозвался ван дер Линде. – Ему не нужно ничего «решать». Ему нужно, чтобы книги покупали.

Доктор фыркнул, откинулся назад и скрестил руки на груди так, что старый камзол натянулся на животе.

– Да пускай себе продаёт свои книги, я и сам не против прочесть что-нибудь умное на латыни или на французском. Но хоть бы он сам верил в то, что пишет, – он снова схватил книгу, полистал её нервно, будто искал ещё одно доказательство. – В прошлый раз он тут рассказывал, что весь мир это одна большая машина. А когда я спросил, где же тогда место Богу, он ответил, что бог это главный часовщик, – доктор передразнил Декарта, поднимая палец к потолку. – «Он завёл мир и ушёл пить кофе!».

– Ну и что в этом плохого? – усмехнулся ван дер Линде в ответ. – Выходит, хоть кто-то умеет заваривать кофе как следует.

Я решил, что пора вмешаться, пока они совсем не увлеклись.

– Дайте мне «Навигационные таблицы Рейнера Потапиуса, издание 1634 года», будьте добры, – я положил на прилавок монеты.

Ван дер Линде ловко подцепил их корзинкой на палке – новомодной штукой, которую все теперь использовали, чтобы не касаться денег руками.

– Неужели правда, что Декарт живёт здесь? – спросил я, пока он заворачивал таблицы в бумагу.

– А где же ему быть по вашему? Декарт настоящий философ, быстро понял что к чему. Не стал дожидаться пока католики его осудят как Галилея, и приехал сюда. При дворе статхаудера его уважают. Скорее всего сидит в «Кафе де ла Короны», – ван дер Линде махнул рукой. – Он там каждый вторник и четверг. Приходит, заказывает кофе, садится в угол и что-то читает. Иногда с ним спорят заезжие студенты из Лейдена, но он их быстро отправляет читать свою «Геометрию».

– И часто вы с ним общаетесь?

– Когда как, – пожал плечами хозяин. – Заходит, покупает бумагу. В прошлый раз просил самую белую, без водяных знаков, говорит, формулы на ней лучше смотрятся.

– Да он просто сумасшедший, – фыркнул доктор. – Умный сумасшедший.

– Умный – это точно, – согласился ван дер Линде. – Хотя и странный, да. Вчера опять приходил и бормотал про какие-то «координаты». Говорит, что скоро все будут рисовать формулы, как карты. Я ему говорю: «Местер, вы бы лучше про тюльпаны что-нибудь написали – хоть денег заработаете». А он отвечает: «Тюльпаны – это спекуляция, а математика – это вечность», что-то в этом роде.

– Мой зять оформил кучу контрактов на эти чертовы тюльпаны, – доктор поднял обе руки, словно призывая Декарта в свидетели. – Говорит, скоро станет богачом. А я ему: «Сынок, если Декарт прав и весь мир – машина, то эта ваша машина уж очень сильно разогналась, скоро того и гляди, развалится».

В этот момент в лавку вошёл высокий мужчина в чёрном плаще. Лицо бледное, длинный нос с горбинкой, взгляд такой, будто он только что решил какую-то сложную задачу и не очень доволен полученным ответом.

– Добрый день, местер Ян, – сказал он по французски, снимая перчатки.

– Местер Декарт! – Ван дер Линде сразу расплылся в улыбке. – Мы как раз о вас говорили. Вот, клиенты интересуются вашей новой книгой.

Декарт кивнул в нашу сторону, бросил взгляд на прилавок.

– Надеюсь, не слишком критикуете?

– Да мы просто обсуждаем вашу теорию про глаз, – сказал доктор. – Вот вы говорите, что это просто оптика. А как же душа?

Декарт вздохнул, как будто этот вопрос он слышал уже сотню раз.

– Душа, местер доктор, не в глазе. Она в шишковидной железе.

– А где доказательства? Сколько желез вы препарировали?

– Доказательства? – Декарт усмехнулся. – Я же не мясник. Я философ. Мои доказательства заключены в логике.

– Логика логикой, но лягушек то вы всё равно режете, – не унимался доктор.

– Режу, – согласился Декарт. – Но только для того, чтобы понять, как работает машина. А душа, – он сделал паузу. – Душа это отдельный вопрос.

– То есть вы и сами не знаете? – подколол доктор.

– Я знаю, что сомневаюсь, – ответил Декарт. – А это, согласитесь, уже что-то.

Он взял со стола книгу, полистал, кивнул:

– Местер Ян, не забудьте заказать мне ещё бумаги.

– Будет сделано, местер Декарт, – поклонился ван дер Линде.

Декарт вышел, оставив за собой лёгкий запах табака и чернил.

– Ну и тип, – подвёл итог доктор.

– Зато философ, – добавил ван дер Линде.

– Философ-то он философ, – согласился доктор. – Но если он прав и весь мир машина, то кто её чинить будет, когда она сломается, если все пьют кофе?

Я вышел из лавки, прижимая к боку тяжёлый том таблиц. Мысль о машине и часовщике ещё висела в голове, как дым от погасшей свечи. Но на набережной вдоль земли стелился самый настоящий дым, и пах он тлеющим можжевельником и полынью. По указу коллегии бургомистров улицы окуривали против заразы.

Путь до конторы лежал через площадь. Я остановился у Стадхёйса, где всегда вывешивали объявления. На стене, как обычно, был прикреплён свежий лист, бумага была ещё влажной от клея. Список больных и умерших за предыдущий день, чёткий канцелярский почерк, пять строчек. Ткач с Йордана, грузчик с верфи, жена бочара и её двое детей. Ещё три имени внизу были выведены косо и с ошибками, явно записанные со слов – иностранные моряки. Городская бюрократия аккуратно фиксировала убыль населения. Прохожие бросали на лист беглый взгляд и шли дальше.

Я свернул на свою улицу. В голове висели два образа – ясный, холодный взгляд Декарта, человека из учебника, и эта яркая, разбеленная дымом повседневность. Никакой связи между ними не было.

Внутри конторы царила тишина. Столы клерков были пусты, стулья аккуратно задвинуты. В неподвижном воздухе в солнечных лучах неторопливо парили пылинки.

Якоб ван Дейк, мой босс, сидел в кресле у окна. Он сидел неподвижно, вытянув ноги, глядя куда-то поверх крыш, заложив руки за голову. Сейчас он выглядел как самый обычный тридцатилетний человек. На нём был походный камзол, на сапогах – светло-серая высохшая грязь полей. Он даже не обернулся на скрип двери, только его взгляд медленно, с усилием, будто отрываясь от какой-то мысли, переместился на меня.

– Потапиус, – сказал я, ставя тяжёлую книгу на стол. Звук получился неожиданно громким.

Он кивнул, почти незаметно.

– Видел Декарта в лавке, – добавил я, чтобы нарушить тишину.

– Да? – голос у Якоба был глухой, без интереса. – И что он?

– Спорил с доктором о том где находится душа.

Якоб медленно повернулся, подтянул ноги, сгорбился и потёр лицо ладонями. Когда он убрал руки, на лице была только усталость.

– На ферме, – сказал он отстранённо, глядя в пол, – душа находится в пояснице, которая к вечеру болит от работы. А ещё в глазах жены, когда она спрашивает, когда мы сможем вернуться в город, а ты не знаешь что ответить, – он махнул рукой, не докончив. – Списки умерших вывесили?

– Да. Восемь имён, знакомых нет.

– С окраин?

Я кивнул.

– А ты как? – спросил Якоб.

– Нормально. Ем дома, готовлю сам, лишний раз стараюсь не выходить. Протираю уксусом, всё что можно протереть. Ещё вот, – я показал ему амулетик, кожаный мешочек с очень сложным запахом полыни, мяты, камфоры и бог знает чего ещё. – Уксус четырёх разбойников. Говорят, отгоняет заразу.

– Веришь, что это работает?

– На сто процентов. Блохи и крысы убегают от меня, как от прокажённого, а то, что заразу разносят миазмы, это чушь. Истинно вам говорю. А у вас там как дела?

– Хорошо. Пьер и Элиза передают тебе привет, волнуются. Пьер говорит, что нашёл своё настоящее призвание, постоянно что-то мастерит из дерева.

Якоб помолчал, потом резко, как будто стряхнув с себя слабость, провёл рукой по лицу и сел прямо.

– Ладно. Хватит ныть. Покажи книги.

Он встал, потянулся так, что хрустнули кости, и прошёл к своему массивному дубовому столу. В его движениях появилась привычная спокойная уверенность. Следующие полчаса прошли в сухом, лишённом эмоций разборе текущих дел. Он листал приходно-расходные книги, водил пальцем по колонкам цифр, задавал короткие вопросы.

– Хм. Морская страховка подорожала в полтора раза, – констатировал он, не выражая удивления. – А поставки польского зерна?

– Задерживаются, – сказал я. – Из-за чумы.

– Значит, цены будут расти дальше.

– Уже растут.

Якоб откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и уставился в потолок. В его глазах мелькали цифры, проценты, тонны.

– Мне надо сходить на биржу, послушать, о чем там болтают. Чума-чумой, но деньги не ждут, – он поднялся, потянулся за своим дорожным плащом. – Ты со мной?

– Пожалуй, я лучше останусь здесь. Жду ответа от страховщиков. Да и вот это вот всё, – я кивнул в сторону улицы.

Он понял.

– Верно. Держись подальше от толпы. Я ненадолго.

Якоб ван Дейк направился к двери, поправив плащ на плечах.

– И, Бертран, – он обернулся уже в дверях. – Если увидишь того философа ещё раз, спроси его. Если мир это машина, то для чего в ней чума? Мне интересно.

Дверь закрылась. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой, заряженной как воздух перед грозой.

Я остался один. Солнечный луч теперь освещал стол Якоба, заваленный бумагами. Мои мысли, наконец, смогли переключиться с философов и списков умерших на то, что действительно грело душу в последние недели. На мой склад. Не «наш». Мой личный. На краю города, в портовом квартале, в старом, но крепком амбаре лежало пятьдесят тонн ржи. Пока корабли из Гамбурга стояли на карантине в порту, спрос на зерно в Амстердаме взлетел до небес. Цена за месяц выросла втрое и продолжала расти.

Это были мои сваи, которые я вбил в зыбкую почву страха и дефицита. Пока город замирал, боялся, хоронил своих бедняков, моё личное состояние тихо, неприлично быстро увеличивалось. Каждый новый день карантина, каждая новая строка в списке у стены Стадхёйса – всё это работало на меня.

Я вернулся к своему столу, взял перо, но писать не стал. Просто смотрел на свет, играющий на медном набалдашнике чернильницы. Странно, год назад я вспомнил всё про тюльпановую лихорадку, но не знал ничего об эпидемии чумы. В мире, где до десяти лет доживала лишь половина рождённых, чума была не трагедией, а просто неприятным событием. Но она же была и моей возможностью. Возможностью зарабатывать деньги, не прикладывая к этому почти никаких усилий. Возможностью сосредоточиться на том, что меня сейчас интересовало по настоящему. Возможностью выбраться из этой вечной сырости, из положения управляющего, из тени. Построить что-то своё.

Я открыл приложение к основным «Навигационным таблицам» Потапиуса. Скучные колонки цифр, широты и долготы портов и ориентиров, расстояния между ними, примечания. Формулы для безопасного плавания в знакомом, предсказуемом мире. Никакой формулы для чумы, для паники, для ажиотажного спроса. Никаких координат для моей личной авантюры.

Часы на башне Вестеркерк пробили два удара, тяжёлых и медленных, будто отлитых из свинца. Их гул ещё висел в сыром воздухе, когда с улицы донёсся знакомый, но сейчас какой-то сбивчивый шаг. Дверь в контору с силой хлопнула о стену. Запыхавшийся Якоб ван Дейк замер на пороге, его лицо было землистым. Плащ висел на одном плече, шляпа зажата в руке, как смятый лист бумаги.

Он молча прошёл внутрь, не глядя на меня, бросил шляпу на стол, она скользнула и упала на пол. Он не стал поднимать. Сорвал с себя плащ, запутался в подкладке, невнятно выругался сквозь зубы и швырнул его на ближайший стул.

– Якоб? – тихо спросил я.

Он обернулся. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были слишком широко открыты, зрачки расширены. Он дышал ртом, как человек, пробежавший длинную дистанцию.

– Вы что, напились? – уточнил я, потому что искал хоть какое-то объяснение.

Он отрицательно покачал головой. Потом провёл рукой по волосам, оставив их всклокоченными, и эта мелкая деталь, неприбранные волосы у всегда аккуратного Якоба, испугала меня больше, чем хлопок двери.

– Ван Дорст, – выдохнул он наконец.

Я молчал, давая ему собраться с мыслями.

– Питер ван Дорст. Тот, с кем мы неделю назад говорили у меня в кабинете о партии сукна.

Я помнил его. Толстый рыжеватый мужчина с громким смехом. Он смеялся и говорил, что чума боится тех, у кого полные погреба и кошелёк.

– Его увезли сегодня утром, – голос Якоба сорвался. – В Пестхёйс.

Он произнёс это слово чётко, по слогам. «Чумной дом». Это был не абстрактный «список у Стадхёйса», не «имена с окраин». Конкретный человек со знакомым лицом. Тот самый, который был здесь, смеялся в этой комнате семь дней назад. Теперь он в бараке за городом, куда свозят тех, кого коснулась старуха с косой.

Якоб уставился в пустоту перед собой, но видел, должно быть, что-то совсем другое.

– На бирже только об этом и говорят. Шепчутся, как будто он не заболел, а совершил что-то постыдное, – он закашлялся, сухим, надсадным кашлем, и потёр грудь. – Чёрт, я ему в пятницу руку жал. Он чихал тогда, помнишь? Говорил что из-за сена.

Он наконец опустился в своё кресло. Оно жалобно скрипнуло под его весом. Он сидел, сгорбившись, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях. Сильные руки с крестьянскими крупными кистями. Сейчас они слегка дрожали.

В конторе стало тихо, словно после зачитанного приговора. Солнечный луч, игравший на медном набалдашнике, вдруг показался неуместно ярким и живым.

– Случайность, – произнёс Якоб вдруг, подняв голову. В его глазах загорелся странный, лихорадочный огонёк. – Всё вокруг одна сплошная случайность. Мы думаем, что всё рассчитали, а потом один человек чихает. И всё. Конец. Больше никакого смысла. Просто случайность.

Он замолчал. И в этой тишине его взвинченное, почти истерическое спокойствие было страшнее любой паники. Якоб сидел, не шевелясь, но от него исходило напряжение, словно жар от раскалённых углей. Он смотрел внутрь себя, просчитывая какую-то свою страшную арифметику.

– Это было в прошлую пятницу, – сказал он наконец ровным голосом. – Перед самым моим отъездом к семье. Он сидел здесь, в этом кабинете, вместе с нами. Мы пили вино. Он постоянно чихал и говорил, что это от сена, которое сушат в полях возле города.

Он медленно поднял голову.

– Потом я поехал домой, на ферму, к Элизе и её отцу. Дышал на них тем воздухом, что был в этой комнате. Мог принести заразу в свой дом на плаще, в волосах. Это же так передаётся? Через миазмы, через дыхание?

Здесь нужно было что-то сказать. Быстро, чётко и с уверенностью, которой у меня на самом деле не было. Но кое-что я всё-таки помнил – обрывки лекций, статьи в интернете.

– Якоб, послушайте, – я пододвинул стул и сел напротив, стараясь поймать его блуждающий взгляд. – Это не так работает. Есть две формы чумы – бубонная и лёгочная. С лёгочной всё «просто», если это слово уместно. Заразиться можно только от больного человека. Кашляющего, не чихающего. Выворачивающего лёгкие в кашле, сгорающего от лихорадки. С бубонной формой сложнее.

Он медленно перевёл на меня глаза, в которых читался немой вопрос: «Откуда ты знаешь?»

– Заразу разносят блохи, – сказал я твёрдо. – Крысиные блохи. Они кусают больную крысу, или больного человека, потом перепрыгивают на другого и кусают его. Вся зараза в их укусе, – я сделал паузу, давая ему усвоить информацию. – Ван Дорст неделю назад выглядел нормально и смеялся. Мы не могли от него заразиться.

Якоб слушал, впитывая каждое слово, как губка. Его разум, привыкший к контрактам и логистике, цеплялся за эту логику, как за спасительную соломинку.

– Но одежда, вещи.

– Если на вашем плаще не спала целая колония заражённых блох, которые потом перепрыгнули на Элизу – нет. Маловероятно. Крайне маловероятно. Вы же не были в доме ван Дорста, не рылись в его постели и вещах. Вы сидели в кабинете, пили вино, потом уехали. Дом и контора постоянно окуриваются, я за этим слежу. Здесь воняет полынью и дымом как в аду. Блохи любят тепло и укромные уголки, а не дым и поездку на лошади по открытой дороге.

Он слушал. Страх не ушёл, но в глазах у него загорелся огонёк надежды.

– Но мой кашель.

– Кашель может быть от дыма, или от волнения, да мало ли отчего, – я сделал паузу. – Вы сами как себя чувствуете? Есть жар, или слабость? Шишки под мышками или на шее?

Он медленно, будто боясь нащупать что-то ужасное, провёл ладонями по шее, подмышкам. Потом отрицательно мотнул головой.

– Нет. Просто устал. От дороги и от этой новости.

– Вот видите. Скорее всего, все нормально, семья в безопасности. Самый разумный шаг сейчас – не впадать в панику, а действовать спокойно.

Якоб тяжело вздохнул. Страх в его глазах отступил, уступив место глубокой усталости и медленно тлеющей тревоге.

– Значит, просто ждать и наблюдать? – спросил он. – Сколько? Сорок дней, как в порту?

– Ван Дорсту хватило недели. Я точно не помню, через сколько проявляются симптомы, но, кажется, от двух дней до недели. Если за это время не появятся бубоны, жар или кашель, можно будет выдыхать.

– Хорошо, возьмём десять дней. Если больше, я просто сойду с ума, – проговорил Якоб. – Запрёмся здесь.

Меня будто холодной водой окатило.

– Послушайте, Якоб, – я замялся, ища аргументы. Мои мысли лихорадочно метнулись к складу, к зерну, к необходимости заниматься делами. – Это невозможно. Контора. Дела. Страховки.

– Дела подождут, – отрезал он, уже идя к двери. – Все подождёт. Или ты думаешь, я позволю тебе сейчас болтаться по городу и таскать заразу туда-сюда? Мы теперь повязаны. Или выживаем вместе, или... – он не договорил, но щелчок тяжёлого засова прозвучал весомее любого слова.

Я замер. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Первой реакцией был прилив ярости – чёрт возьми, моё зерно, мои планы, всё летит под откос из-за его истерики. Я посмотрел на дверь, на его сведённые скулы. И понял, что он действительно может запереть нас здесь. И сделает это.

Он подошёл ближе, понизив голос.

– Слушай, – он встал посреди комнаты. – Или ты остаёшься здесь на эти десять дней. Мы сидим, едим запасы, пьём вино и ждём. Если не свалимся – я сажусь на лошадь и еду к Элизе. Десять дней. Не ради меня, ради Элизы. Чтобы я мог через десять дней поехать домой, не чувствуя себя убийцей, и больше не возвращаться. А ты потом будешь свободен как ветер. Контору я закрою до конца эпидемии. Все дела подождут. Дом будет в твоём распоряжении. Но на эти десять дней мне нужен кто-то, кто просто не даст мне сойти с ума. Или, – его голос стал тише. – Ты говоришь «нет» и уходишь прямо сейчас. Но если так, значит, для тебя моя жена, которая считала тебя своим братом – никто. И мы с тобой после этого – чужие люди. Навсегда. Выбирай.

Он замолчал, дав мне прочувствовать вес каждого слова.