1750

На часах 17:50. Я лежу в своей палате и думаю о завтрашнем дне. Каким он будет? Солнечным и печальным? Или же дождливым и счастливым? Я родила дочь. Уже сейчас я могу сказать, что мы с ней до безумия похожи. Но даже этот факт не дает мне полюбить ее. Ее плач так и сводит меня с ума, а ведь я даже еще не покинула родильный дом. Я слышу ее за стенами, как же это раздражает.

За окном до безумия тошнотворный туман, даже если постараться, ничего не разглядишь, а если попытаешься зайти в него, так, поди, и пропадешь без вести. Глядя в непроходимую стену сумрака, я думаю, как назвать ее. Почему-то во время беременности я совершенно забыла про то, что ей нужно дать имя. Имя нужно выбрать особенное, хоть я ее и недолюбливаю, но даже кличку хомяку можно выбирать не один день. Имя — это начало личности человека, то, что будет тебя сопровождать до самого конца, порой оно может сказать даже больше, чем нужно.

18:00 — раздается новый плач. Тоже девочка. Через какое-то время в палате я уже не одна. Женщина с темными волосами лежит на соседней койке. На ее лице светится улыбка, чуть нервная, с частичкой облегчения и предвкушения чего-то неизведанного. В первые минуты у меня было точно такое же лицо.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону, и её волосы спадают так, что почти касаются пола. Женщина еле заметно кивает мне в знак приветствия. Мы с ней ничуть не подруги, но оказались в одной ситуации и даже родили в один день с разницей в несколько минут. Я киваю в ответ и вновь смотрю в окно. Интересно, я смогу докинуть своего ребенка до окна со своего места? Думаю, упав с этого этажа, она вряд ли выживет. Я откинула непрошенное желание и обратилась к женщине:

— Ты уже знаешь как назовешь ее?

Вновь тишина. Она продолжала улыбаться, теперь я уже не знала, как описать такое лица. Ее карие глаза явно выражали печаль, улыбка была нервной, но почему-то мне казалось, что про себя она что-то напевает. Женщина порой водила кистью руки, как дирижер своей палочкой, и качала ногой под одеялом, точно слышала какую-то песню. Я даже невольно прислушалась, не играет ли взаправду какая-то мелодия. Тишина. Кроме отдаленного плача детей и шума ветра за окнами других звуков не присутствовало.

— Варя, — наконец послышался довольно высокий, но с этим хриплый голос женщины, — а ты какое имя дала своей?

Я опять-таки задумалась. С ответом я не спешила. В моей голове кружились тысячи имён, но ни одно из них не казалось мне подходящим. Они сплетались в причудливые узоры, иногда образуя изящные завитки, а порой распадались, и я отбрасывала те, что не вызывали у меня симпатии.

Тут в палату зашли медсестры, и уже через мгновения мы держали в руках своих дочерей. Я с иронией смотрела на нежеланную копию себя. Когда медсестра ушла за некоторыми вещами, я взглянула на Варю. Младенец с темными волосами, точно как у матери, не переставал плакать. Уже не так, как я слышала в первые минуты за стенами. Более спокойно. Моя же спала. Я еще раз посмотрела на расслабленное лицо дочери и объявила через чур громко:

— Лилия, — женщина повернулась явно уже позабыв о своем вопросе, тихонько убаюкивая Варю, — Лиля…

Повторила я уже тише.

— Думаешь они примут это имя?

— Да, все будет хорошо. А если и нет, поменяем, не страшно, — я чуть повернула Лилю на бог и начала всматриваться в надпись у нее за ухом. «№11». С возрастом волосы скроют это число...

Наконец успокоив свою дочь, женщина чуть приподнялась, кормя ее грудью, и, оперевшись о стену, удобно уселась. Теперь она тихонько напевала песню, которую до этого явно пела про себя, как я и предполагала. Это было что-то наподобие колыбели, но из ее уст это звучало как «я почти смирилась».

— Значит Варвара и Лилия… Думаю они подружатся, — объявила женщина.