1757 Бедовая троица, смородинные будни - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Хрулёв Александр Валентинович (самиздат)

От воплощения Господня году в 1757 Россия, пожиная плоды многолетнего мира, богатела и расстраивалась.

Взявшая державу на волне чаяний о восстановлении российского над Россией владычества, государыня Елисавет Петровна вполне оправдывала ожидания сторонников своих. Окружение императрицы в большинстве составляли русские дворяне: Шуваловы, Бутурлины, Долгорукие, Воронцовы. Сосланный при Анне Иоанновне Пётр Бестужев-Рюмин вызван был из ссылки и назначен вице-канцлером по иностранным делам. Особое место при ея Величества персоне занимала семья Разумовских.

Подобно всем обычным женщинам, во́йны царица не жаловала. Оттого и предложения о посылке войск в ту либо же иную область при дворе ея нечасто произносились. Ничем не обоснованное шведское нашествие новое правительство поначалу решить попыталось миром, путём посредничества французского посла де ла Шетарди, или, как его звали в России, Шетардия. Однако, по прошествии недолгого времени, в виду мешкотности и безывгодности трёхсторонних переговоров, ея Величество повелела фельдмаршалу Ласси разбить шведов, что тот и выполнил, а затем погнал захватчиков на север по всей Финляндии. Посла же Шетардия послали. Во Францию.

Более того поступать военной рукой с соседями российская монархиня не желала. Когда возникли трения с Турцией о городе Браилове, государыня, дабы отношения не ухудшать, решение приняла уступить.

В Правительствующем Сенате обычными стали вопросы внутренннего обустройства, как-то, развития новых промыслов и совершенствования исконных. В промышленности и торговле поощряться стали свои российские гости, а не иноземные негоцианты. Заводчикам: братьям Демидовым, Якову Евреинову, Афанасию Гончарову, Семёну Мыльникову, Василию Короткию — пожалованы были потомственное дворянство, кавалерии, а также и откупы с обязательствами приносить ежегодно в казну определённую сумму сборов. Из Оренбургского края губернатор Неплюев репортовал, что рачением властей, а к тому ж радением купца Алексея Кекина, вывоз российских товаров многократно превышает ввоз иноземных.

В питерской Де-сианс Академии против засилия иноземных профессоров восстал Андрей Нартов, служивший ещё Петру Великому токарем. При пособлении элоквенции профессора Василия Тредиаковского и адьюнкта Михайлы Ломоносова появились в стенах цитадели науки и русские учёные мужи. Один из них, студент Степан Крашенинников, преодолев все помехи, чинимые немецкими профессорами Гмелиным и Миллером, прошёл всю Сибирь, доплыл на утлом судёнышке до Камчатки и в течение пяти лет исследовал животный и растительный миры края. Приобретения его научные толь обширны и разнообразны были, что даже иноземные учёные мужи признали его заслуги.

В Москве для обучения русских недорослей в придачу к Славяно-греко-латинской академии основаны были Лечебная школа при Генеральной гошпитали, несколько цифирных школ, гимназия, а затем и высшее наук училище — Университет.

Все сии блага, а к ним и многое другое, дал России долголетний мир. Однако ж, на седмом надесят году правления императрица Елизавета, своему миролюбивому нраву изменив, примкнула к союзу Австрии и Франции против короля Фридриха II и послала войска в Пруссию.

Счастливее крестьян деревни Ульево, что под Рузой, нет никого в волости. Да что «в волости» — во всей России не сыщется мужиков более довольных!

Причин тому две.

Барыня местная, княгиня Урусова — сущий ангел. К людям подходит учтиво, во все дела вникает, без нужды голоса не повышает... И вовсе никогда и ни на кого не повышает княгиня Наталья Никитишна голоса. А красива-то! Не могут налюбоваться на свою помещицу деревенские, не могут до конца поверить своему счастью.

Вторая же причина нескончаемого удовольствия ульевских — это долговременое отсутствие барина. Лет около двух тому князь Урусов отбыл в Москву и в поместье не вернулся. Люди баяли, мол, уехали в Питер, а там и дале, в иноземные края, по сугубой казённой надобности. И, уж, как спокойно в деревне без него! Ни тебе травли зайцев по засеянным полям, ни мордобоя мужикам, ни приставаний к бабам и девкам! Перед княгиней Натальей, что и говрить, нехорошо, однако все крестьяне молятся, дабы чрезвычайные дела задержали спруга её в отлучке подоле. А то, и вовсе... Или такого везенья не бывает?

Пока же князя Николая нет, а помещица неизменно добра, жизнь в Ульеве — одно удовольствие. Барщина нетяжка, оброк терпимый — хоть весь день хохочи от радости!

Последние, однако, два дня стало больше меж мужиками разговоров. Затем пересуды дошли до старосты. Тот побегал по деревне, порасспрашивал — и поспешил на доклад к барыне.

Текущих дел вовсе не касаясь, старик объявил главное:

— В лесу кто-то есть!

— Ну-у, эку новость сообщил! — поддела его вышедшая в аванзалу1 приживалка Таисия Григорьевна. — В лесу-он много, кого есть: и птицы, и зайцы, и лисица с волком...

— Кто же там завёлся, а, Петрович? — спросила Наталья Никитишна. — С чего ты переполошился?

— Человек есть! Чужой кто-то, — выпалил староста. — Мужики видели ночью свет и дым над деревьями.

— Свят, свят!.. — закрестилась Таисия Григорьевна. — Никак, Егор Матвеич2 у нас объявился! Что же делать будем?..

— Озорничал ли кто в округе? — спросила помещица. — Либо ж, статочно, пропало у кого что?

— Оно, ваша милость, нигде никакой шкоды не было, — ответствовал староста. — Однако, решили мы с мужиками нынче ж вечером идти туды, и всех, кого сыщем, выловить и пред ваши светлые очи представить.

— Постой, Петрович, к чему спешка? — остановила барыня ретивого старика.

Повернувшись затем к приживалке, она вымолвила:

— Я о чём подумала, мон кур: это ж, верно, Николя! Когда Петрович сказывал, у меня сердце ёкнуло: он! Вернуться вернулся, а домой идти эзитэ3. Теперь же пойду и приведу его! Не пожалуете ли за компанию?

Таисия Григорьевна посмотрела на подругу с сочувствием. Около уже двух лет прошло с тех пор, как князь Николай Урусов внезапно ушёл ночью из дому, оставив супруге лишь коротенькое невразумительное письмо, а Наталия Никитишна всё не могла смириться с его исчезновением, корила себя за несуществующие проступки и ежеденно ожидала возвращения мужа домой.

— Как же, мон кур, непременно я с вами! — заверила приживалка. — А Петрович, нут-ка, нас проводит. Да ещё двоих мужиков с собой взять не мешает, а то кто его знает, кто там? Может статься, князь Николай, а может, и...

Княгиня порывисто поднялась с кресел и наказала старосте:

— Возьми двоих кого покрепче и ожидайте нас во дворе!

Быстрыми шагами направившись из аванзалы в дом, она на ходу бросила старшей подруге:

— Я, Таисия Григорьевна, лишь насчёт ужина распоряжусь, душегрею накину — и тотчас во двор! Коли со мной пожалуете, извольте поскорее!

Старостой и мужиками сопровождаемые, дамы продвигались в сумерках по лесу, освещая себе путь фонарями. Тропинка едва проглядывала под ногами. Приживалка подскользнулась и, едва устояв на ногах, обратилась к своей барской барыне4:

— Пелагея, обойди их светлость с той стороны и поддерживай, а то скользко-то как!

Она поисказа глазами и возвысила голос:

— Пелагея, где ты? Эй, где моя Пелагея?!

— Да Бог с нею, мон кур, найдётся ваша Пелагея, никуда не денется! Нечего меня поддерживать, поспешимте-ка лучше вперёд, — заметила на ходу Наталья Никитишна.

Наконец, они вышли на полянку, в середине коей горел костёр.

— Гляди-ка, и верно кто-то есть! — воскликнула Таисия Григорьевна. — Небось, отбежали за кусты и оттель на нас эзитэ!

Повернувшись к старосте, она спросила:

— Ты собак не привёл с собой?

— Какие собаки, что вы, душенька? — Воскликнула княгиня. — Собаки Николя любят!

Возвысив голос, она прокричала в лес:

— Николя, рэнтрэр аля мезон5! Это я, твоя Натали! Иди домой, Николя!

Из-за деревьев показалась барская барыня приживалки. Впереди себя она толкала красного от смущения высокого крепкого парня, одетого по-мещански.

— Гляди-ка, Пелагея поймала! — обрадовалась старшая дама. — Ну, ты у меня звезда-девка, Пелагеюшка! Так ты нарочно там, позади, забежала вперёд, да и обошла его! Ух, и доглядлива! Сто мужиков за пояс заткнёшь!

Заметно погрустнев, княгиня Урусова сверху оглядела до низу пришельца и со строгостию в серебряном голоске спросила:

— Кто же ты таков и что тут делаешь? Разве не знаешь, что сей лес чужой? Костры здесь жечь не велено!

Парень молчал, смущённо потупясь.

— Скажи, а ты здесь... один? Больше товарищей... никого? — в голосе барыни слышалась надежда.

Приживалкина прислужница, переминаясь с ноги на ногу и, крепко ухватясь одной рукой за пояс незнакомца, свободной делала знаки, прося позволения высказаться.

— Говори! — велела приживалка. — Верно же, мон кур? Пелагея моя нибуть-чего6 сказать имеет.

Наталья Никитишна кивнула.

— Один он тут, ваша светлость! — начала женщина. — Я тихо подошла и посмотрела. Он один у костра грелся. Боле никого не виделось. Нам сей молодец знакомый. Энто Никифор из Москвы. Он у Ильинских ворот балагурными7 картинками торгует.

— И что же ты тут делаешь, Никифор? — вопросила барыня. — Москва-то, она эвон, как далёко, а ты здесь. Бежишь ли от кого, либо гонишь кого?

Обращаяясь к приживалке, она заметила:

— А у Фео нашего, мон кур, побратима тоже зовут Никифором. Эка бизария!

— Он и есть, ваша светлость! — заметила осмелевшая Пелагея. — Сей Никифор — вашей матушки дворецкого Матвея друг!

— Надо же, какая бизария! — оживилась княгиня. — Друг нашего Фео здесь, у меня! И какая надобность привела тебя сюда, Никифор?

Строгость в голосе исчезла. Наталья Никитишна с улыбкой ожидала ответа.

— Ну-у, пособлять... — смущённо пролепетал, наконец, при- шелец, «окая» по-волжски.

— Кому пособлять, в чём?

— Вам... — прошептал парень.

— Мне?! А разве я тебя просила? Или Фео... Матвей тебе сказал, что мне надобна помощь?

Никифор помотал голавой и пробубнил:

— Нет, Мотвей о вас сказывал токмо, што вы кросивые. И добрые. А зотем слух был, будто ваш супружник, князь... отлучились из дому. И мне подумолось, што вам однем трудно... Мало ли...

— Ничего не понимаю!

Княгиня вздохнула, помолчала и продолжила:

— Как же ты из лесу пособлял бы? В лесу, дружок, много не пособишь. К тому ж, вестимо ль тебе: люди тебя сегодня ночью ловить собирались. Что бы учинили с тобой, когда поймали б? Ты о том не подумал?

Наталья Никитишна оглядела присутствующих. Мужики стояли с каменными лицами. Пелагея осуждающе покачивала головой. Таисия Григорьевна, напротив, едва сдерживала смех. Барыня распорядилась:

— Петрович, потушите огонь, а то мало ли... Довольно нам на сегодня происшествий. А там, уж, ступайте домой. А ты, — она повернулась к Никифору, — желал пособлять, так пойдём, пособишь. Дома на столе ужин стынет, вот, с ним и пособишь. Мы, видишь, гостя ожидали, а он... припоздал. Зато тебя Господь послал. Так ты нам в доме про всё и расскажешь. Про то, какая мне помощь нужна, и кто такой слух пускал.

III

Ошибалась княгиня, когда «происшествием» полагала поимку в лесу увальня Никифора. Нет, подлинное событие ждало её, купно с другими Ульева обитателями, впереди.

К поместью подойдя, узрели они толпу дворовых, отгонявших от дома странного человека в одном лишь нижнем белье и босого. Тот то набегал на толпу, то, спасаясь от грабель и лопат разозлённых людей, отбегал, но неизменно настырно крутился близ барского дома, выкрикивая нечто непонятное, как бы, желая докричаться до живущих в поместье.

Подойдя ближе, Наталья Никитишна спросила:

— Кто ты таков, человек, и чего тебе здесь надобно?

Странного вида нимало не смущаясь, незнакомец ширко распахнул руки, затем поклонился, помахав перед собой правой рукой, и начал что-то часто лопотать на непонятном наречии.

— Зовут его фон Циновиц, родом из Саксонии, ехал в Петербург устраиваться на службу, но был ограблен разбойниками в лесу, — перевела княгиня для Таисии Григорьевны.

— А не с немцами ли у нас нынче война-то идёт? — заметила приживалка. — Кто ж его возьмёт на службу даже-он и в Питере?

— Что вы, мон кур! Война у нас с Пруссией! — ответствовала Наталья Никитишна. — Саксония — вовсе инаковая держава!

— Нут-ка и шёл бы себе на войну, коли России послужить желает, — на сдавалась старшая. — в Ульеве-то чего забыл?

— Как же, душенька мон кур, он к нам, как к благородным людям, за помощью обратился! — удивилась барыня непонят- ливости своей подруги.

— Мы-то — да, благородные. В твоём поместье живём, от государыни поставлены землю соблюдать, за крестьянами смотрим. А про его благородство где ж написано-то? Пришёл мало не голиком неведомо, откуда, лопочет что-то по-своему — и мы должны ему во всём верить? — недоумевала Таисия Григорьевна. — Мнится мне, свет-мон кур, надобно дать ему гривенный на одёжу, да и пускай идёт в деревню ищет себе наслега8.

— Как же, мон кур, не благородно это. Кавалер из далёких земель идёт, с ним несчастье приключилось, а мы ему: «Ступай в деревню!»

Наталья Никитишна посмотрела на старшую подругу, однако понимания в выражении её лица не нашла.

Пришлый «фон», между тем, воспользовавшись ослаблением бдительности дворни, споро подбежал к крыльцу дома, протянул оттуда в полупоклоне руку барыне, приглашая взойти, и сызнова что-то залопотал по-своему, пожирая хозяйку глазами и улыбаясь во весь рот.

— Экой прыткий! — ахнула приживалка. — такому пальчик лишь покажи — он всю руку отхватит!

— Что вы, мон кур! У них, верно, так принято: на ступенях подавать даме руку, чтобы поддержать. А у нас и стол накрыт, и платье есть старое мужнино. Неужто обеднеем, коли примем гостя? — княгиня уже направлялась к дому.

— Голый, невесть откуда — и со своим норовом в чужой дом? Изрядный же гость! Такого только прими... — покачала головой Таисия Григорьевна.

За столом в платье переодетый князя Урусова пришелец пышно и словообильно благодарил хозяйку за оказанный приём, много говорил о войне, о том, что её нужно поскорее остановить, что возможно это посредством мудрых решений российской государыни.

— Спросите его, мон кур, что же за разбойников он усретил? В округе-то, слыхалось мне, спокойно... — попросила старшая дама.

Поговорив немного с гостем, Наталья Никитишна ответила:

— Сказывает, то не здесь было, а подале.

— Вон, оно как! Что ж, сколько шёл — и не случалось по дороге ни поместий, ни людских дворов, чтоб хоть какую-то одежонку подзанять? — продолжала допытываться приживалка.

— Ах, душенька, Таисия Григорьевна, давайте оставим этот дискур. Ему, статочно, тяжело о таком говорить, — ответствовала княгиня.

С другой стороны стола послышалось робкое мычание. Никифор, доселе лишь молча поедавший угощение, решился высказаться.

— С вашего пермисьёну9, хозяйка ваша светлость, надобно вашему гостю евитца в Сыскной приказ и там о своём приключении объёвить. У нас мало дело знокомый в Сыскном имеется, так завтре ж могу их милость сопроводить и всё на словах знокомцу пересказать. Ноймём в деревне телегу и поедем. К ночи будем в Москве, а с утра в Сыскной.

— Славно дело, Никифор! Верно сказал! — обрадовалась Таисия Григорьевна. — Желал барыне пособить — так и вышло по-твоему. Ко времени твоя служба, молодец, ко времени!

Сидевшая рядом Пелагея тоже одобряюще закивала головой.

Пришельца приглашение к знакомцу из Сыскного застало врасплох. Судя по виду, положением гостя помещицы был он вполне доволен, и спешить куда-то не располагал. Однако, показывая понимание необходимости сообщения важного дела властям, изобразил рвение хотя б и тот же час поспешать в Москву: «Я10, я, уи11, уи, девуар де нобль12!»

Остаток вечера прошёл в распределении спальных мест. Никифору выделили пустовавшую подклеть в пристройке для прислуги. Фона поместили в гостевой горнице хозяйского дома.

В десять часов княгиня пожелала всем доброй ночи и вышла из аудиенц-камеры. Явилась девка и проводила немца в отведённый покой. Лишь приживалка со своей барской барыней осталась на месте.

Потушив почти все свечи, оставив одну, они лениво перекидывались картами и тихо беседовали. А когда погас и последний фитиль, возобновлять огня не стали, а задремали на креслах. И чего к себе не идут? Вовсе сон сморил? Либо ожидают чего-то? Чего ж можно ожидать в полночь в сельской глуши? Ужели не окончились происшествия в Ульеве? Толико за день произошло — не довольно ли для одного поместья?

Оправдались ожидания. Нелучшие.

Вдоль стены в сторону хозяйской опочивальни неслышно крадётся белёсая, еле видная тень. Послышался тихий стук. Затем дверь толкнули. Опять стук и человеческий шёпот.

— Чего ты здесь позабыл, батюшка?

Откуда ни возьмись, зажёгся свет, и тень обернулась пришлым немцем в одном белье. Обернувшись, фон увидел двух женщин со свечами и взиравшими на него без улыбки. В самое то же время дверь открылась, и вышедшая Наталья Никитишна спросила:

— Кто здесь шумит? Что за компания осередь ночи?

Увидев гостя перед самой своей опочивальней, княгиня спросила у него что-то. Тот ответил в своём обыкновении с размахиванием рук, со смешком и стараясь при том приблизиться к собеседнице.

Хозяйка несколько смутилась, и с запинкой поведала:

— Говорит, во всей Европе у… благородных людей так принято: коли не спится, беседовать друг с дружкой прямо в чём есть, в ночном одеянии...

Таисия Григорьевна, втиснувшись меж ней и фоном, велела:

— Так вы скажите, свет, что мы тут люди тёмные, живём по старинке. Нам такие обычаи неизвестны. Коли ему непременно желается по-европейски, так скатертью дорога в ту сторону. Вольному — воля...

Однако не успела Наталья Никитишна что-то вымолвить, как фон снова затрещал:

— Оль-ля-ля!.. — и что-то ещё.

Поклонившись сначала хозяйке, затем приживалке, он споро отправился в сторону отведённой ему светлицы.

Спать, тем не менее, Таисия Григорьевна отправилась лишь с рассветом.

На следующее утро Никифор завтракал вместе с дворовыми, когда в столовую явился, вдруг, пришлый немец, сопровождаемый Пелагеей.

Показав спутнику на свободное место у стола, женщина подошла к старосте и пошептала ему что-то на ухо. Затем она подошла к Никифору и подала ему узелок.

— Тут денег немного, а то ж у тебя, небось, все карманы пусты. С... энтим, — она кивнула на немца, — не выдумай играть ни во что, ни даже в хрюшки! Он и там предложит ставки ставить. А как согласишься — без гроша в Москву явишься.

Никифор кивнул. Затем он спросил:

— А чего, Пелагея Климентьвна, барыня их сегодня не пригласили за свой стол?

— Нездоровы с утра. До обеда выходить не станут. Моя барыня тоже не желают. Оттого в доме завтрак не накрывали, — ответила женщина. Затем она вернулась к напутствиям:

— Знакомым всем кланяйся. Матвея сустретишь — сказывай, мол, барыня ждут, когда приедет о матушкином здоровье доложить. Пущай на большой телеге приезжает, мы ему тут гостинцев припасли, а то в Москве ж всё дорого!..

... Едва телега отъехала от деревни, как Фон вытащил откуда ни возьмись карты и, перемешивая их в руках, предложил:

— Никифо́р, Москва — дольго! Фаро13? Ломбер14? Фофан15?

Московский увалень ещё не успел сообразить, как отвечать, а пришлец уже раскидывал на двоих.

— Никифо́р — банк16, — распорядился немец и пододвинул к молодому человеку стопку карт «рубашками» вверх. Показав на себя, он продолжил объяснение:

— Муа17 — понтёр18.

Возница обернулся и, усмехнувшись, поддел парня:

— В барские игры решил поиграть?

— Нет, мусью, не умею, — отказался Никифор.

«Мусью», не принимая отказа, начал сдавать. Телега выехала на Волоцкую дорогу. Парень спрыгнул и пошёл рядом с лошадьми. Своевольный попутчик огорчённо вздохнул и собрал карты.

К вечеру доехали до Звенигорода. Возница предполагал проехать город и заночевать в одной из деревень поближе к Москве. Однако, Фон восстал.

— Мюжьик! — кричал он. — Ночь тут!

Видя, что телега не останавливается, своевольный иноземец решительно спрыгнул с неё, и направился в сторону придорожного гербера19.

— Вот!.. Каков гусь, а? — рассердился возница. — Без порток в поместье явился, а всё барина из себя корчит!.. Нут-ка, поехали-ка дале без него! Когда-он седок без уважения, так-от и везти-то его должности-он нету!

— Нет, друг, — остановил мужика Никифор. — коли мы его тут оставим, он вернётся в поместье и сызнова станет барыне твоей досаждать. Потерпим-ка мы, довезём его до Москвы! А там я его своему знакомцу из Сыскного сдам, и пущай он в приказе барина покорчит! А мы посмотрим!

Представив, как Фон ломает из себя благородного в Сыскном среди подьячих, возница рассмеялся и, несколько оттаяв, отъехал в сторонку от дороги: перед ночёвкой надобно было распрячь лошадь. Уводя савраску на водопой, он предложил через плечо:

— Ну, давай на ночь располагаться. Я на телеге лягу. А ты поди, сена принеси, да и полезай под телегу!

Парень принёс две охапки — для себя и для немца, чтобы поспал, когда вернётся. Они поужинали, поговорили немного и легли.

… Гулящий попутчик припёрся лишь на рассвете.

— Никифо́р, — кричал он, — мюжьик!

Перепуганный со сна, парень выкатился из-под телеги и сел, пытаясь продрать ещё не открытые глаза. Возница вскочил и тропливо огляделся. Никакой тревоги не наблюдалось. Лошадь мирно паслась неподалёку. Фон широко улыбался и размахивал полуштофом.

Мужик, проглотив крепкое словцо, отказался от вина и пошёл запрягать. Никифор тоже отклонил руку с бутылью и стал перекладывать сено на телегу. Коли с самым рассветом тронуться, так и доехать пораньше получится.

Немец плюхнулся в телегу и из свёртка, который держал в другой руке, вынул две куриные ножки. Одну он протянул вознице, другую — парню. Те поблагодарили и приступили к завтраку.

Лошадка после ночного отдыха тянула вполне споро. Курочка оказалась вполне даже проваренной. Фон, узря повеселевшие лица попутчиков, захохотал и вдругорядь стал пихать им вино. Мужик раздражённо отмахнулся:

— Ты что, барин! Мне-от за савраской-он следить да, вишь, дорогу-он править! Мне ж, слышь, ни капли не можно!

Никифор, желая разрядить обстановку, взял полуштоф и отхлебнул.

— Доволен, коволер? Зокусили, выпили. На том блогодорим. Теперь угомонись подремли — чай, не спал всю ночь!

Не собирался утихать подогретый винными парами гуляка. Он сделал добрый глоток из бутыли и опять протянул её московскому увальню. Вопреки внутреннему голосу, вопившему уже, что пора отказываться, парень допил то, что оставалось, и зарыл стекляшку в соломе телеги: пригодится ещё мужику. Повернувшись к Фону, он обнаружил разложенные карты.

— Никифор, фаро! Лерне20! — пригаласил попутчик.

И какой нечистый подтолкнул молодца протянуть руку к стопке, положенной перед ним?!

Через минуту немец захохотал, откинулся на спину на телеге и пояснил:

— Ньет удача́!

Затем он потребовал ещё одной сдачи и сызнова проиграл. С досадой на лице он схватил руку Никифора и исследовал рукав. Не найдя ничего подозрительного, фон позвал:

— Мюжьик! Фофан — одьин раз!

Молодой человек спрыгнул с телеги и взял у возницы вожжи. Тот повернулся к немцу. Невдолге опять послышался недовольный вздох проигравшего иноземца. И опять разпоряжение:

— Никифо́р! Вьен21!

И вдругорядь:

— Мьюжьик!

— Нет, барин, я за дорогой смотрю, с Никифором играй! — ответил возница.

— Никифо́р, — Фон постучал пальцем по картам, — одьин капейка. Интерес22!

Что толкнуло московского увальня развязать узелок и достать небольшую денежку? Немец проиграл и на сей раз. С нарастающей досадой он потребовал:

— Мьюжьик! Никифо́р — играй!

Возница передал иноземцу вожжи и взял карту. Пришлец, вдруг, завертелся, захохотал и, нимало не смущаясь того, что мешает игре других, начал тыкать в карты пальцами, выкрикивая то «мьюжьик», то «Никифо́р», то вовсе непонятные слова. Возница проиграл Никифору, плюнул, отобрал у Фона вожжи и повернулся смотреть на дорогу. Иноземец взял карты и, на сей раз выиграв, с удовлетворённым спокойствием провозгласил:

— Дет зеро23!

Затем он завладел колодой и начал уже банковать сам. Никифор проиграл сызнова. Немец уже без шутовства и непо- нятных ужимок поставил весь свой выигрыш на банк. Парень ответил — и снова безвозвратно. Фон добавил выигрыш к ставке, понуждая и молодого человека выложить ещё денег.

В последующий час все деньги, полученные московским увальнем от доброй Пелагеи Климентьевны, перекочевали из узелка в бездонные карманы кафтана хитрого иноземного пройдисвета. Тот, изображая на лице уважение, произнёс:

— Никифо́р — сила! — и провёл рукой у лба, как бы выти- рая пот, который был пролит в потугах одолеть столь удачливого игрока.

Затем Фон упал навзничь на солому, раскинул руки и заснул. Парень пересел к вознице. В мрачном настроении он смотрел то на тянущуюся справа от дороги реку, то на резво бегущую коняжку, и старался оторваться от гнетущей мысли о проигрыше. Телега подъезжала к Хорошёвской переправе. На том берегу уже Московское подгородье.

Взвился над Ваганьковскими чердаками охотничий сокол — красивая сильная птица. Низко над крышами пролетев, властелин неба развернулся и, почти не набирая высоты, повернул вспять на кречетника, а над самой головой земного друга вдруг сильно взмахнул крылами и, скоро отдаляясь от земли, огласил окресности победным свистом…

Издревле говаривали на Руси: «Угоди государю охотою, а там проси, чего хочешь». Оттого обустройство царской полевой потехи в Москве всегда было делом презельной государственной важности.

При Великом князе Василье Ивановиче, отце Грозного царя, в Ваганькове был заложен Потешный двор для содержания государевых псов и кречетов. Затем за Кудриной слободой обнесена была тыном изрядно просторная пустошь, и Потешный двор переселился туда. Теперь уже та местность стала зваться Ваганьковым, а оставленная — Знаменкой.

При Алексее Михайловиче на Потешном двору одних ловчих птиц: соколов, кречетов и челигов — насчитывалось до трёх тысяч голов, а запасной (кормовой) птицы — более ста тысяч гнёзд. Так любил соколиную охоту Тишайший царь, что сам сочинил и собственноручно написал наставление «Уряднику сокольничьяго пути».

Однажды в отлучке из Москвы государь в послании требовал от ловчего боярина Матюшкина: «Накажи Петру24, чтоб сам людей почасту днём и ночью смотрел, все ли тут, да и сам ты смотри их почасту, да прикажи и то ему: котораго не будет, и он бы насмерть сёк батоги. Да чтобы у них бережно было и пьяных бы не было, а за пьянство бы насмерть били…»

Со временем некоторые чердачки для ловчей птицы переместились в Семёновское и Коломенское, однако, главным местом Потешного двора так и осталось Ваганьково.

С тех пор Москва опустела, соколиная охота позабылась, вся знать переехала в Питер, и многие ловчие своё ремесло оставили. Однако, в надежде, что одумаются государь с придворными, вернутся в обжитый, уютный, приспособленный для управления страной город к исконным порядкам и занятиям, некоторые особо упрямые кречетники продолжали содержать и вынашивать25 ловчих птиц и отпускать их на вольные полёты по московскому небу. Оттого и не заводятся в округе ни сороки, ни вороны — все летающих хищников боятся.

В невидимые человечьим глазом выси воспарила гордая птица и окинула землю зорким глазом.

Всё видно соколу в Москве: и то, что Волоцкой дорогой приехала в город телега с тремя седоками: одним спящим на соломе и двумя сидящими на передке, и то, что от Володимирки вкатилася гружёная подвода с молодыми на ней супругами: он тощий, длинный, она с него ростом, а к тому ж дородная. Усмотрел сокол и странного чернобородого, нездешнего вида всадника, проскакавшего через Калужские ворота и едущего в направлении Конного двора на Болоте…

Нет никакого дела пернатому охотнику до всех этих людей: не ими он питается. Однако в Сущёве в ограде какого-то стоящего на отшибе дома произошло шевеление. Явление сие привлекло глазастую птицу, и, взмахнув крылами, подлетела она поближе.

Взгляду крылатого наблюдателя предстал запущенный двор, пёс на цепи и чья-то тень, быстро мелькнувшая и пропавшая. Лениво отвернулся и полетел к дому сокол: какое нынче ему дело до теней во дворах? Не превращать же гуляние в охоту!

VII

Вор проснулся ближе к ночи и, не вставая с лежанки, сладко потянулся. Ещё и не выглядывая на улицу, он понимал, что сумерки сгустились и наступила его трудовая пора. Да, время выходить на промысел. Желание валяться тотчас пропало. Он вскочил на ноги, осторожно подошёл к выходу и выглянул. Ни людей, ни собак видно не было. Хитрым запутанным способом спустившись с чердака на землю, он ступил за двор и отправился проверять, где что плохо лежит.

Ходить по улице надо с опаской: могут встретиться мальчишки, мужики, либо, что хуже всего, собаки. Никогда не понимал он, за что одни норовят его пнуть, другие погнаться и задрать. Какое дело собакам до того, что кто-то идёт по улице?..

Вор двинулся короткими перебежками от угла к углу в направлении речки. Ни собак, ни мужиков кругом не наблюдалось. Осмелев, он пробежал вдоль забора длинный отрезок до самой колодезной площади. Опять удача: близь сруба несколько баб чесали языки, набрав воды, а извечных врагов не было никого. Коль так, можно позволить себе не бежать и не красться, а размеренным шагом с достоинством пройтись почти по середине крестца и гордо войти в боковую улицу.

При выходе на речку воровские глаза засияли от счастья, неизвестно, за что улыбавшегося в тот вечер всем любителям поживиться чужим плохо положенным добром. На берегу сидел рыбак. Каково, а — рыбак на речке на закате! Означает сие, что поблизости лежит на траве выловленная рыбка!

Скорей туда, пока не свернул удочки добытчик, пока ещё ждёт последнего клёва! Петлями подбежать по бурьяну, затем подползти. Запах речной свежести сам подведёт к добыче. Вот, и корзинка. Всегда было б так просто! Теперь, схватив лежащего сверху язя, лишь беззвучно отползти назад, запрятать добычу в кустах и подобраться за следующей…

После второй унесённой рыбины послышался возмущённый голос рыбака. Охота окончилась. Вор вздохнул с сожалением и решил перекусить в перелеске. Есть у него там обжитая лежанка в кустарнике, где никто никогда его не потревожит.

В обильном ужине пренемало обретается веселящих душу составляющих.

Начинается всё предвкушением. Как радует сердце перенос добычи в укромное место, где возможно беспечно развалиться на травке и пировать, не опасаясь появления непрошенных гостей!

Второе — приуготовление стола. Пускай он состоит из двух рыбин и малого количества зелени — всё раскладывается так, чтобы при трапезе блюда не загораживали друг друга, и, вместе с тем, находились в полной доступности.

Наконец, обставлен стол. Чего ждать — пора пировать! Зубы — прямо в спину рыбы! И чавкать! Стесняться некого, да и незачем: своя добыча, честно сворованная…

А, уж, опосле ужина наступает последнее удовольствие: лежать пузом кверху и лениво вспоминать, как кусалось, чавкалось, разжёвывалось, а затем глоталось — и радоваться тому, что ещё кое-что осталось, что по надлежащем отдыхе возможно будет сызнова подкрепиться, и тогда, уж двигать по делам насущным.

Тёмной кромешной ночью на берегу реки отквакали лягушки и в перелеске заухали филины. Вор собрался назад, в слободу.

Даже в потёмках надобно передвигаться с осторожностью: мало ли, кто притаился в кустах?.. Но, наконец-то, слобода. Здесь есть и палисады, и дома — крадучись продвигаться не в пример легче. Беспрепятственно пройден один поворот, крестец…

Он повернул, было, за угол, но наткнулся на пьяного. Выпившие мужики бывают либо до невозможного приветливы, либо, насупротив, преизрядные драчуны. Вор, не испытывая судьбы, сиганул за рядом стоящий палисад.

Во дворе дома с заставленными окнами спала собака. Зверь вскочил от шума и злобно зарычал на пришельца. Тот, отскочив к углу строения, обернулся и внимательно присмотрелся: что-то в голосе пса показалось ему необычным. Однако, пользы в долгом неподвижном стоянии в незнакомом месте нет никакой. Он прыгнул на наличник, и далее вверх к слуховому окну чердака.

Внутри было пусто, тихо и не пахло ничем, помимо пыли. Котов в доме сём, явно, не водилось. Осознание этого принесло пришельцу небольшое удовлетворение. Через короткое время все углы были обследованы. Поживы не обнаружено, однако, находка — сам чердак. Замечательная лёжка найдена! Вор с удовлетворением зевнул, оскалив крепкие зубы. Ему тут же захотелось растянуться во всю длину на пыльном полу и таким отпраздновать образом новоселье.

Пролежав с закрытыми некоторое время глазами, он, вдруг, навострил уши: снизу, из горницы, слышались тихие звуки: то ли кряхтение, то ли стоны, то ли плач. На полуночный не смотря час, кто-то в доме не спал. Ну, нигде нет в мире сём спокойствия!

Notes

[1] прихожая палата в благородном доме

[2] обычное прозвание местных придорожных разбойников

[3] не решается (фр. hésiter)

[4] барская барыня — старшая из женской прислуги

[5] ступай домой! (фр.)

[6] на старом московском наречии неопределённые местоимения произносились так: нибудь-что (кто), и т. п.

[7] лубочными картинками нескромного содержания

[8] ночлега

[9] пермисьон — позволение (петимерск.)

[10] да (нем.)

[11] да (фрац.)