1943 дробь 2013

Степан перекинул последний из тумблеров в положение «выключено», и только тогда смог позволить себе откинуться на спинку сиденья. И вздохнуть, насколько мог глубоко. Болело всё, каждая мышца в теле, каждая связка, каждый сустав. Нательное бельё промокло насквозь, спина комбинезона тоже, и сидеть было не просто неприятно, а буквально стыдно, - будто он обмочился.

- Стёпа! Стёпа! Цел?

Механик со своим парнем наконец-то сдвинули фонарь, и теперь подхватили Степана в четыре руки, помогли приподняться. Спина изогнулась, и боль стала настолько яркой, что он не сдержался и застонал, прикрыв веки.

- Ранен? - ахнул механик. - Вовка, санитарку!! Летучку сюда, живо!

- Не... - сумел слабо отозваться Степан. - Не надо летучку... Я не ранен, цел. Просто... Как избили всего...

Его уже выдрали из кабины, спустили на крыло. На воздухе стало легче. Голову обдуло теплым, не горячим. Здесь были запахи, - настоящие, живые. Пахло летом, цветами, горькой степной травой. Дымом, бензином, горячим маслом от машины тоже всё ещё пахло. И сгоревшим порохом. И вонючим потом пахло - от него самого. Но вокруг всё-таки уже была не только смерть. Вокруг теперь были люди. От этого сразу стало легче.

Механик дал попить тёплой воды из тяжёлой, почти неподъемной фляги. Забрал, посмотрев исподлобья, и тут же ушёл. Степан сел прямо в траву, в метре от «Лавочкина». Двое красноармейцев из батальона аэродромного обслуживания уже забрасывали машину связками веток, и ещё один бегом разносил пары «каблуков» под все три колеса, как положено. Остывающий истребитель потрескивал и будто вздыхал в метре за согнутой спиной, - это было отлично слышно. Подождав с полминуты, Степан не выдержал, повернулся.

Нет, не дотянуться. Пришлось подняться, зажмурившись, чтобы не застонать опять. Боль уходила из тела медленно, и на смену ей приходило головокружение - но сил уже всё-таки чуточку прибавилось. Он потрогал самолёт вытянутой на всю длину правой рукой, за предкрылок, и снова ощутил, как тот устало и тяжело вздохнул под его пальцами.

- Спасибо, родной... - негромко, чтобы никто не услышал, произнёс Степан. Он не боялся механика и оружейников, они были свои ребята и не станут смеяться, - но это было своё. Совсем своё, не для чужих ушей.

В этот момент подошёл комэска.

- Цел? - негромко буркнул он. - Вижу, что цел. И то хорошо, и то хлеб... Сильно задело?

Степан обошёл «Лавочкин» по дуге, зашёл со стороны левой консоли крыла, посмотрел. Комэска двигался прямо за ним, повторяя его маршрут ровными, плавными движениями, как это делалось в небе.

- Ага, ага... Сам вижу. Вася! Чего скажешь?

- Да чего там... - Громадный мужик в замасленном, грязном комбезе, взъерошил волосы пятернёй. - Инженер посмотрит, конечно. Но я думаю, за ночь справимся. Две дырки всего.

- Всего...

Степан произнёс это машинально, и тут же замолчал, но комэска уже перевёл на него взгляд.

- Вот именно, всего. Могло быть хуже, много хуже. До самой железки хуже, понял?

Он знал это и сам, не маленький. Поэтому кивнул. Подождал, ожидая каких-то других слов, не дождался и спросил сам:

- Женька всё?

- Всё, - подтвердил капитан. - Я сам видел, как он в землю ушёл. Парашюта не было.

Степан помолчал, разглядывая носки своих сапог. Грязные, обметённые жёлтой пыльцой.

- Трое за день у нас одних. Двое безвозвратно, и Изька неизвестно когда в строй вернётся. И вернётся ли...

Комэска махнул рукой, на его лице была усталость и злость.

- Зато сбиваем, да. И мы сбиваем, и они сбивают. Жизнь потом счета подравняет. А Женька на тебе. И будет на тебе, пока кому-то другому долг не отдашь.

Не сказав больше ни слова, комэска ушёл. На ходу его шатнуло, но он удержался на ногах, не замедлившись ни на секунду. Степан и приостановившийся позади него механик поглядели капитану вслед, потом друг на друга. Счёт...

- Не, Вася, никого в этот раз. Меня вот, едва...

Он не договорил, но механик и так почти всё понял из прозвучавшего. Третий воздушный бой за день. Почти сухие баки, пустые в ноль снарядные ящики обеих пушек. Две пробоины от пуль крупнокалиберного пулемёта в плоскости - это их удар он почувствовал в воздухе всем телом. Едва не оглохнув от звона, и решив уже на одно мгновение, что всё, что вот оно. В него давно не попадали... Но одного за день он всё же сбил. Новый «Хеншель-129» с тяжелой скорострельной пушкой под брюхом. Утром, в первом сегодняшнем вылете. Когда комэска говорил с ним ещё другим голосом. Когда Женька был ещё жив.

Женька... Младший лейтенант Евгений Лукин, его ведомый, проживший в небе три дня, неполные 14 вылетов. Вторая смерть в эскадрилье с утра... И далеко не вторая в полку.

Полк дрался страшно, насмерть. Насмерть дралась истребительная авиационная дивизия, вся их воздушная армия, насмерть дрались фронты. Это была Курская Дуга. Огромная, бескрайняя степь, - от горизонта до горизонта затянутая дымом, покрытая всполохами артиллерийских выстрелов. Здесь намертво сцепились сильные и умелые бойцы, питающие свои силы в гордости и злости. Воздушное сражение началось три дня назад, но от полнокровного полка за эти три дня осталось чуть больше половины машин, и едва-едва лучше было с людьми. Но зато впервые за долгое время, за годы, у них ни у кого не было ни малейших признаков обреченности, затаённого страха поражения.

Страх смерти был - они жили с ним каждую минуту. Страх сгинуть в оставшейся бесшумной вспышке, которой кончится мир в ту секунду, когда сбитый врагами «Лавочкин» врежется в землю. Страх остаться инвалидом, потеряв ноги, руки, кожу. Страх попасть в плен, выпрыгнув из пылающего кокона - что делают немцы с пленными лётчиками-истребителями и штурмовиками, знали они все. Страх подвести друзей, потерять по глупости новенькую машину и остаться «безлошадным» на замену, в ожидании ранения другого пилота. Страх проиграть очередную схватку над степью с таким счётом, что полку будет уже не оправиться, что следующий удар немецких штурмовиков по позициям противотанкистов останется безнаказанным...

Всё это было, всё это сжирало крепких и сильных мужчин заживо, даже самых смелых. А вот страха настоящего, большого, необратимого поражения, страха того, что страна может проиграть войну - этого уже не было. Это уже ушло. Впервые они дрались с немцами на равных или почти на равных. Да, теряя пока больше, чем сбивая. Латая раненые машины, и снова вводя их в строй. Ежедневно пополняясь «россыпью», ежедневно оглядываясь: бросить в бой совсем-совсем зелёных младших лейтенантов и лейтенантов из училищ, с их четырьмя-пятью часами налёта на «Лавочкиных», или выдержать ещё один день, ещё вылет.

Вылеты... В первый день их было четыре. Во второй - шесть. В третий, сегодня, - пока пять. Степан поднял голову на ноющей шее, и посмотрел на небо. Белое, раскалённое до сих пор. Солнце едва начало склоняться ниже, но до заката было ещё далеко. Сколько ещё вылетов будет сегодня? Один, два? Сколько он ещё выдержит?

За три дня они все, выжившие, дерущиеся, потеряли по пять-шесть килограммов веса, и крупному, тяжеловатому Степану это было особенно тяжело. Он не был похож на лётчика-истребителя, какими их показывали в довоенных фильмах, какими изображали на плакатах. Он был большим, сильным физически, довольно медленно думающим. Зачёты по материальной части, по штурманской подготовке, по радиоделу, он каждый раз сдавал в аэроклубе, в училище и затем в запасном полку с трудом, иногда буквально под угрозой отчисления. Выручало то, что Степан Приходько был действительно отличным пилотом, и вдобавок очень и очень хорошо стрелял. Как это может сочетаться - оставалось тайной и для инструкторов, и для старших товарищей, и для самого Степана. Но факт есть факт. Он не «преображался в кабине истребителя», как ляпнул когда-то автор дивизионной многотиражки, - вовсе нет. Он оставался в целом таким же большим и неторопливым в движениях. Но этих движений в тесной кабине истребителя как раз хватало, чтобы уводить хвост своей машины из-под вражеской трассы. Чтобы надёжно прикрыть ведущего своей пары. Чтобы занять выгодную позицию для стрельбы самому, и успеть дотронуться до гашеток, прежде чем вражеская машина уйдёт в сторону или вниз. Он мазал, но мазал не каждый раз, и начав воевать в ноябре сорок второго года, к лету сорок третьего накопил в лётной книжке вызывающее достаточное уважение перечень достижений: успешных боевых вылетов, воздушных боёв, вражеских машин сбитых в группе, а теперь и сбитых лично.

Орденов у лейтенанта Приходько было немного. Ровным счётом один - Красной Звезды. Багровая эмаль на верхнем луче ордена надкололась, и он боялся, что отвалится, но продолжал носить орден, не снимая. Ещё у него была медаль «За оборону Сталинграда», которой завидовали молодые лётчики, хотя застать он успел буквально сам конец сражения, - полк вывели на переформирование, как у них говорили, «после сладкого»: после счастливого периода почти безнаказанной охоты за транспортными машинами над снегами. То есть он не застал вылеты на прикрытие переправ, на Мамаев курган, на Тракторный завод, - страшнее чего, по рассказам старожилов полка, пока не было ничего. Тогда он был всего лишь сержантом, ведомым второй пары звена, - и «два в группе», оба транспортники, были предметом его гордости. Над Керчью он не сбил никого, хотя в паре потопил боевой катер, что ценилось очень высоко. Но боёв провёл много, и к моменту расформирования так называемой «Геленджикской группы» считался уже «не зелёным».

Сейчас, к середине 1943 года, лейтенант Приходько был уже по-настоящему бывалым лётчиком, с орденом, - но первые сбитые лично: вчерашний «Хейнкель» и сегодняшний «Хеншель», уже не слишком его радовали. Вероятно, больше устал. До ручки, до пустоты. За три дня.

Как раз в тот момент, когда отупевший от усталости, так и сидящий под простреленным крылом «Лавочкина» Степан продумывал эту мысль, собственно и подошёл командир звена. Обычно бывало наоборот, - после вылетов своих ребят обходил старлей, а за ним уже комэска.

- А-а, Стёпа... - ровным голосом протянул он. - Ничего, ничего, сиди. Как ты?

Старший лейтенант с кряхтением опустился рядом, и глубоко вдохнул свежий, сладкий воздух.

- Живой. Самого задело?

- Нет. Просто голова кружится.

- Ел днём?

- Не... В рот не полезло. Только компота попил.

- Знакомо... Это неправильно, конечно, но я тоже не смог... Стёп, я знаю, о чём думаешь. Винишь себя?

- Нет, - неожиданно для самого себя ответил Степан. - Знаешь, не виню. Он любого из нас мог съесть. Мог меня, мог его. Выбрал его.

- Хорош был, гнида, - не мог не согласиться командир. - Смотри, он убил Женьку, зацепил Филиппа, хотя и мельком. Зацепил тебя. Зацепил Саню, причём с большой дистанции, уже под конец свалки. Но зато так, что в сантиметре от тяг одна из пуль прошла: я вот только что ходил смотреть. Мог и его сбить! А сам ушёл без единой дырки, и ведомого своего прикрыл. Треть ящиков, наверное, на отсечку потратил, не пожалел. Но увёл его, хотя того качало, ты видел как.

- Не, не видел, - почти равнодушно ответил Степан. - Я на Женьку смотрел. Всё надеялся где-то рядом парашют увидеть.

- Не видел... - снова вздохнул старший лейтенант. И невпопад заметил: - Доктор говорит, Изьке ногу почти наверняка отрежут. Сходим вечером, если его в дивизию не увезут?..

- Сходим... Будет ещё вылет, а?

Командир посмотрел на солнце, и Степан скопировал его взгляд как брат-близнец.

- Может и так. Твой как?

- Две дырки в левой плоскости. Наверняка какой-то из лонжеронов в щепки, меня потряхивало на посадке. Вася сказал - за ночь сделают.

- Это хорошо...

- Хорошо, - согласился Степан. - А сейчас на чём тогда?

- Ну... - командир звена пожал плечами, с тем же кряхтением приподнялся. - Я думаю, дадут чего-то. Оконечный на день, почти наверняка, чего уж жалеть.

- А куда?

- Куда, куда... Раскудахтался! Куда прикажут. Новость это для тебя?

Степан покачал головой, для разнообразия молча. Новостью слово «приказ» для него не было уже довольно много лет. Между прочим, дольше, чем для многих.

Родился Степан Приходько в городе Антрацит Луганской области, в семье рабочих. Отец был шахтёр, и его старший сын наверняка тоже стал бы шахтёром, как и почти все в их краях, - но в 1932 году отец переехал в Москву. По приглашению, участвовать в разработке технического задания на первую очередь строительства метро. А через год, освоившись, вызвал к себе семью. Уже в столице Степан окончил 7 классов, а затем и ФЗУ, стал «мастером кабельных линий», и как раз угодил на проходку Горьковско-Замоскворецкой ветки, которая пришлась на третью очередь строительства. Тянул кабеля, монтировал многосложные коробки и щиты, с улыбкой размазывал по лицу грязь, которая была совершенно не хуже, чем угольная пыль в штреках оставшейся далеко позади шахты на окраине маленького украинского городка Антрацит. Который великий русский писатель Чехов только с большого похмелья мог назвать «Донской Швейцарией».

Аэроклуб был сначала «без отрыва от производства», потом с «частичной занятостью». И эти годы он до сих пор вспоминал, как самое лучшее время своей жизни. Вспоминал с тоской, которую пережигал в злость перед каждым боем, перед каждым вылетом. В злость на тех, кто заставил его бросить любимое дело, бросить учёбу, книги, и подняться в небо не для счастья, а чтобы убивать и быть целью для врагов, - гораздо более опытных убийц, чем он сам.

Но родители, школа, ФЗУ, «Метрострой», аэроклуб, училище и запасной полк последовательно вколотили в него понимание смысла слов «приказ» и «надо» так глубоко, что глубже было некуда. Под землёй приказ значит не меньше, чем на высоте, можете не сомневаться. Так он вырос, и таким оставался с той минуты, как вышел в первый настоящий боевой вылет, - только злее становился. И все его страхи не могли иметь ровным счётом никакого значения, именно потому, что «приказ» и «надо». Он не лучше других сам, и он не больше других жить хочет. Родина дала Степану всё, о чём молодой парень мог только мечтать. Два сбитых им лично вражеских самолёта, - бомбардировщик и штурмовик, - не окупили этого даже на четверть. Но ещё раз: он был хорошим пилотом, и мог надеяться пополнить счёт ещё одним, двумя, или даже большим числом врагов, прежде чем собьют его самого. Если же не собьют, к концу недели он будет командиром звена. С двумя или тремя молодыми за плечами. Моложе погибшего сегодня Женьки.

- К штабу. Формуляр заполнять, - даже не скомандовал, а позвал его старший лейтенант. - Пошли, хватит сидеть. Покурим, компоту попьём, а?

Поведя плечами, Степан приподнялся с насиженного места, бросил ещё один взгляд на свой повреждённый «Лавочкин», и кивнув механикам и хлопочущим над машиной оружейникам двинулся за командиром.

Штаб – ну, это на их полевом аэродроме было одно название. Точнее, штаб был: несколько блиндажей, в которых работали с бумагами, с радио, и всем таким, о чем лейтенант Приходько имел очень смутное представление. В просторечии же, они называли «штабом» несколько самодельных скамеек и столов на краю довольно густой рощи, защищавшей от солнца и особенно пыли. Здесь не было часового, зато всегда можно было встретить отдыхающих в короткие промежутки между вылетами лётчиков, и свободных от работы техников. Стояла бочка с песком, ходила по кругу початая пачка хороших папирос. На отдельно стоящем столе монументально высился бак со свежим, ароматным компотом, - и второй, с чистой водой. И ещё здоровенным гвоздём был прибит к древесному стволу дневной выпуск «Боевого листка 13-го Сталинградского ИАП», с очередными именами и с очередными наименованиями: «Штурман полка капитан ЖУКОВСКИЙ сбил фашистский истребитель Ме-110! Слава герою!», «Командир звена лейтенант МИКЕЛИЧ сбил фашистский пикировщик Ю-87!»... Отдельно висел листок с именами погибших вчера; день сегодняшний был ещё не закрыт... И карикатура: согнувшийся в поясе, присевший от испуга Гитлер в ужасе схватился за фуражку, - та вот-вот слетит оттого, что у него встали дыбом волосы. Он смотрит на толстого Геринга в расстёгнутом мундире, которому вырисованный сияюще-красным цветом советский лётчик в шлемофоне со звездой, ухмыляясь, каблуком вбивает в задницу авиационную бомбу. Нарисовано было здорово - почти в стиле Кукрыниксов.

Встав слева от комэски, он заполнил, наклонившись над столом, нужную форму, подал адъютанту полка, не оторвавшемуся от заполнения журнала, но кивнувшему. Отошёл, чтобы не мешать остальным.

- Стёп, садись. Курни вот...

Лейтенант подвинулся на скамейке, прикурил папиросу от своей, подал. Степан благодарно кивнул и сел рядом. Пётр Гнидо был ниже его ростом, раза в полтора уже в плечах, и выглядел, в общем, заметно старше своего возраста. На лице залегли глубокие морщины, глаза запали, нос осунулся. Но именно на него хотели быть похожими все они, включая самого Приходько. Земляка, в равном звании, - но далёкого от результативности лейтенанта Гнидо, как от Луны. Сам он не был ещё даже командиром звена, - а Пётр уже который месяц командовал эскадрильей, носил Золотую Звезду и полную грудь орденов. За 12 лично и 6 «в группе» сбитых, из них ровно половина истребителей. Гнидо был бывшим фельдшером. Войну он ненавидел даже больше, чем все остальные.

- Как это было?

Отпив компота из щербатой кружки, переданной слева, Степан негромким, ровным голосом рассказал, как прошёл вылет и бой, как сбили Женьку.

- Не в нашу пользу... Но не всухую, уже хорошо.

Пётр был без преувеличения блестящим истребителем, но с начала сражения, проведя уже несколько боёв, он не сбил ни одного немца. Последних двух - ещё над Мысхако, в апреле, причем в один день. Ему было не легче, чем остальным. Каждого сбитого они брали кровью, и было понятно, что так будет всегда. Немцы - слишком серьёзный и умелый противник, чтобы с ними когда-либо было легко.

- Так, бойцы! Отдохнули?

Они все вскочили со скамеек.

- Товарища майор, личный состав...

- Вольно. Слушай приказ!

Майор Наумов был некрасивым, полноватым мужиком, с усталостью на лице, которая не сочеталась с его чёткими, энергичными движениями. Бывший лётчик-инспектор по технике пилотирования всей их 201-й дивизии. Старше всех их, командир полка в 27 лет. Блестящий истребитель, 12 лично и 5 «в группе», почти как у Гнидо. Продолжающий вылеты.

- ...вторая пара - лейтенант Приходько и лейтенант Жигулёв. Степан, возьми «десятку», её уже опробовали. Задача - прикрытие авиаразведки, выполняемой одним самолётом 10-го ОРАП. Пойдёт Ил-2, а маршрут ближний, так что будет легко...

Степан чуть не сплюнул, - он очень не любил, когда так говорили.

Достав планшеты, они все записали поворотные точки, на ходу просчитывая в уме минуты.

- Вылет в 18:20, сбор у машин 18:05. Пока отдыхайте. Петя, пошли-ка со мной, разговор есть...

Майор и лейтенант ушли, остальные остались. Комэска посмотрел со своего места искоса, не сказав ничего. Шестой вылет за день... Будь ты три раза метростроевцем, такая нагрузка сжирает силы, как мясорубка. Как он сможет драться?

Степан поднялся, зачерпнул ещё компота, и с жадностью вылил мутную пахучую жидкость внутрь себя, как топливо в бак. Время ещё было, но машина была чужая, и он решил пойти к её механику поговорить.

Тот при виде лейтенанта Приходько не кивнул, а откозырял, что польстило, - а дальше коротко и толково рассказал про «десятку». Уже дважды повреждённую с начала операции, но оба раза легко, - что позволяло быстро возвращать её в строй. Летавшему на «десятке» младшему лейтенанту чуть поцарапало кожу на тыльной стороне ладони пулей винтовочного калибра, с земли. Это не считалось ранением и выглядело скорее как ожог, но комполка решил, что на сегодня с парня довольно. Что ж, его право. Командиром майор был жёстким, но хорошим, и жаловаться смысла не было даже самому себе. Понятно, что разведчика надо было хорошо прикрыть даже на коротком маршруте, - одиночный Ил-2 будет выглядеть соблазнительно для любого немца, на чём бы тот не летал. А над Курской дугой в воздушные бои лезли не только истребители, - бомбардировщики и штурмовики тоже, примеров хватало.

К удивлению Степана, его пришли проводить оба командира, - звена и эскадрильи. Капитан коротко буркнул пару напутственных слов в том смысле, что «прикрывать в вылете командира полка - это не только высокая честь, но и большая ответственность», помог подогнать лямки подвесной системы чужого парашюта. Младший лейтенант с «десятки» молча стоял рядом, переживая, баюкая замотанную узким бинтом ладонь. Трехминутный разговор над картой, - точнее не разговор, а ещё один раунд инструктажа. Минутный - с новым ведомым. Лейтенант тоже не был новичком, - три сбитых в группе, ни одного лично. Две вынужденных посадки, шрам на боку. Они знали друг друга не первый месяц, и были, в общем, ровней. На лейтенанта можно было положиться, - не струсит, сделает, что может, а дальше - судьба. Можно было надеяться, что примерно так думает о нём самом и комполка.

- Давай, удачи.

- К чёрту, - с чувством ответил Степан. Задержался на секунду, щёлкнул машину щелбаном снизу по плоскости, по самому кончику луча красной звезды. У большинства был какой-то свой маленький, иногда тайный ритуал или приём перед вылетом. У него - вот такой, простой.

Кабина Ла-5, привычные приборы. Прямо под панелью радиостанции РСИ-4ХФ по серой краске чем-то острым были выцарапаны три звёздочки в ряд. На счастье? На удачу? Сбить на этой машине троих, а самому уцелеть? Одна из секций фонаря оказалась посветлее, чем остальные, - заменили в последнем местном ремонте. Всё остальное - родное и привычное.

Он вздохнул, и занялся делом. Руки двигались автоматически, и это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо - потому что означало, что он освоил машину как положено, о чём Степан и так знал. Соответственно, на земле можно концентрироваться не на последовательности необходимых для подготовки к полёту действий, а на маршруте. А в воздухе - не на пилотаже, а на наблюдении и стрельбе... А вот плохо... Плохо - потому что концентрироваться всё равно не удавалось. Мешали усталость и мурашки ожидания опасности, колющие кожу.

- Готов? - механик хлопнул ладонью по фонарю, и сдвинул его «до щелчка». - Давай!

Слышно было уже плохо, прогретый мотор «Лавочкина» ревел уже на полных оборотах. Сроду не игравший ни на одном инструменте Степан прислушивался буквально как скрипач, но не учуял ни одной подозрительной ноты. На первый взгляд, чужая машина была неплоха. Единственное - довольно сильно трещала рация, но это было общим недостатком большинства истребителей, на которых экономили каждый килограмм. В байки про то, что можно заизолировать самолёт до качества связи «как в квартирной радиоточке», не верил никто.

Ракета! Внимательно наблюдающий за машиной командира полка Степан начал выруливать, не потеряв ни секунды. Машину трясло и покачивало, но не убаюкивающе, а возбуждающе. Пауза - машины майора и его ведомого застыли в конце полосы, как памятники. Пошёл!..

Сладкий момент отрыва от земли. Пыль впереди уже успела начать оседать, и Степан с наслаждением глядел, как пилотирует пара командира полка. Да, этот может. Это он на земле может обмануть кого-то усталым взглядом и обвисшими щеками. В небе видно - этот даст прикурить; к этому лучше не соваться, если не уверен в себе. Впрочем, видно тоже только опытному человеку. Каким становятся не сразу. Новичков в небе убивают. «Кушают», в просторечии.

Он оглянулся назад, через плечо, на ведомого и дальше, - первый раз из многих сотен за ближайшие десятки минут, - и начал сокращать дистанцию. Пристроился, поймал взгляд майора и его младшего лейтенанта: цепкого и хитрого парня с медалью на груди и шрамом поперёк лица. Ещё из пехоты шрамом, - были месяцы, когда страна бросала в бой всех, в том числе недоучившихся лётчиков. Кто выжил - того послали доучиться, но до этого дожили не все...

К удивлению Степана, вылет в итоге и верно оказался простым. 40 или 45 минут, из них 25 прямо над линией фронта или в самом ближнем немецком тылу. Огонь с земли был довольно плотным, но во-первых он видал и похуже, а во-вторых истребителям легче. Это фоторазведчик должен идти во время каждой съемки «по ниточке», а прикрытие может себе позволить всё, что угодно: и по высоте маневрировать, и по курсу, и по скорости. Они и маневрировали, с замиранием сердца глядя на то, как работают по «Ильюшину» зенитные автоматы, до 37-мм включительно. Один раз у командира полка не выдержали нервы, и он спикировал на особо смелых фашистов, ведущих огонь аж с телеги, стоящей на опушке небольшой рощицы. Степан сначала даже глазам своим не поверил: это была настоящая телега, в которой на поставленном на вертикальную ось колесе установили пехотный лёгкий пулемёт. Два немца с азартом лупили по ним и разведчику длинными очередями, и ещё пара «болела» рядом, подпрыгивая и размахивая руками. Увидев, как майор перевёл свой Ла-5 в пикирование, Степан только покачал головой, усилив осмотрительность, и пошёл в набор высоты. На этих дураков он смотреть не хотел, - их судьба была ему совершенно ясна. Что делает выпущенный из ШВАК 20-миллиметровый снаряд с человеческим телом, - этого лучше лишний раз не видеть.

Противник в воздухе был, - было бы странно, если бы было иначе. Где-то в середине маршрута они засекли примерно на полторы тысячи метров выше себя пару «худых», медленно забирающихся ещё выше. Но боя не случилось. Вряд ли немцы-«охотники» сильно испугались четвёрки: они вполне могли применить свою обычную тактику - забраться повыше, один раз ударить на большой скорости, и тут же оторваться. Но майор с ведомым сами начали набирать высоту, оставив их со вторым лейтенантом ниже, - и немцы, вероятно, решили не связываться. «Лавочкиных» не так часто ставили в ближнее прикрытие, потому что у «Яков» были лучше разгонные характеристики, и возможно они опасались какого-то подвоха. Или, опять же, поглядели на манеру майора Наумова пилотировать машину.

Когда они сели, Степан был вымотан совершенно. Как тряпка. Шестой вылет за день... Иголки опасности, непрерывно коловшие его все эти минуты слева и справа, дотянулись остриями почти до сердца, и дышать было непросто, нелегко. В ответ на вопросы механика он только мычал и кивал головой. Претензий к машине не было, а к оружию не то, чтобы «не было», - слава богу, не пришлось пользоваться. Стрелять.

- Глотнёшь?

Чужой механик подал флягу с водой, помог отстегнуть парашют. Понятное дело, Вася был занят с пробитой плоскостью машины, ему было не до встречи своего лейтенанта из вылета. Видно же было, что вернулись все. А вот сам он не выдержал, сходил своего «Лавочкина» проведать. Обшивка с левой плоскости уже была снята, разбитый едва не в щепки лонжерон валялся в стороне, как дрова, - а новый ещё не поставили. Здесь был инженер полка, взглянувший на лейтенанта с большим одобрением, и ободряюще махнувший рукой: мол, всё будет нормально.

Степан дотащил себя до умывалки, скинул верх комбинезона и гимнастёрку, - вонючие, покрытые соляными разводами. Вымылся нагревшейся в бочонке водой до пояса, уже чувствуя, что его чуть отпускает. Дошёл до своей землянки, достал вещмешок и снял с полки стопку одежды, стараясь не глядеть на Женькину койку со стоящей «треугольником» подушкой. Встав к ней спиной, отвинтил орден с грязного комбинезона, переоделся в чистое. Сунул вонючие тряпки в мешок в углу, - их должен был забрать красноармеец из хозвзвода. Нательное по-быстрому сам постирал в тазу, выставленном у входа на трехногую табуретку. Разогнувшись, посмотрел на садящееся солнце. Всё, день кончен. И он жив. Даже если немцы дадут по аэродрому ночью, - его единственной задачей будет перебежать из землянки в щель, и тихо там сидеть. Ни он не «ночник», ни машина не приспособлена для ночных полётов. Ночников мало, почти все они в частях ПВО, а не во фронтовых полках, - и днём, вероятно, спят.

- Ну что, живые?

Замечание младшего лейтенанта, устало прикуривающего у входа в столовую, было произнесено настолько «в тон», что Степан восхищённо мотнул головой.

- Как ты сегодня?

- Ну, как... Целый. И мой тоже целый. Значит хорошо.

- Угу, значит хорошо, - с чувством согласился Степан. И не удержался, похвастался. - Я одного взял. Нового «Хеншеля». За Женьку моего.

Младший лейтенант помолчал. Он был из другой эскадрильи, но погибшего сегодня ведомого лейтенанта Приходько знал не хуже других. Тот был популярен в полку, потому что хорошо умел играть на гитаре. Теперь гитара останется без хозяина.

- Молодец, - наконец порадовался младший вслух. - Такая хреновина... Сильная хреновина...

Уже заходя внутрь, Степан снова кивнул. Курить не хотелось, разговаривать тоже. Но парень был прав: двухмоторный «Хеншель» со своей пушкой мог убивать по танку в каждом вылете. То, что он вбил сегодня такого в землю, означало, что уцелеют несколько «тридцатьчетвёрок». Несколько - потому что немецкий штурмовик всё равно достался бы если не ему, то кому-то другому, не рано, так поздно. Против «Лавочкина», «Аэрокобры» или новых «Яков» ему не светило.

Есть тоже не хотелось, но Степан заставил себя буквально силой. Как баки заправил, потому что надо. Потому что утром снова лететь, а на одном компоте свалишься ещё на взлёте. Борщ был паршивый - мать отоварила бы горе-повара ложкой по лбу, и была бы права. Вроде и буряк, и капуста, и куски помидорных шкурок, и чеснок, и даже мясо плавает, а безвкусно. Второе было не лучше - котлеты с макаронами. Морщась, Степан съел всё, подобрал подливку коркой серого хлеба, с трудом прожевал. Выпитые 100 грамм водки не помогли, - только чуть отошедшая усталость навалилась снова.

Ни разу с начала ужина, с общей минуты молчания, он не посмотрел на место Женьки рядом. Со стаканом, накрытым куском хлеба. Нет больше Женьки. Завтра у него будет новый ведомый. Молодой. Шансов прожить день станет чуть меньше, но это не меняет ничего. Завтра он снова поднимется в воздух с полными баками и полными снарядными ящиками. За плечом командиров полка, эскадрильи и звена, - в этом и в любом другом порядке. Задёшево он себя не продаст. Ребята в воздухе и на земле могут на него рассчитывать.

Выкурив пару папирос за порогом столовой, и ещё раз обменявшись с друзьями несколькими словами, Степан осоловел окончательно. Его натурально качало. До койки он добрался с трудом, и с ещё большим трудом заставил себя раздеться. Лечь и закрыть глаза было чудом. Ему хотелось, чтобы ему приснился дом, но попросить об этом было некого.