1983

1983.

Петров проснулся в паршивой комнатке дешёвого брюссельского отеля, с сомнением оглядел ждущий на спинке стула чуть мятый пиджак, сбрил щетину перед грязноватым зеркалом с отколотым краем, наскоро причесался, оделся и вышел вон.

Нужный адрес нашёлся быстро: куцая вывеска сообщала, что в этом здании находится студия радио «Маяк Свободы».

— Здравствуйте, я Петров. На меня должны были сделать пропуск...

— Петров? А, шахматист-то? Да, проходите... — отвечала пожилая женщина за стойкой, оглядев его усталыми глазами.

Петров невесело вспомнил бухгалтершу из родного и такого далёкого шахматного отдела. Неужели, думал он, хамство у его соотечественниц в крови? Будь ты хоть трижды международным гроссмейстером и двухкратным чемпионом СССР, для них всё одно останешься каким-то там шахматистом.

Деклассированный в обывательских глазах гроссмейстер, сутулясь, принялся подниматься по узенькой лестнице с неудобными ступеньками. Сверху уже слышалось бодрое:

— ...на днях состоялись похороны Леонида Брежнева. Как вам, дорогие слушатели, уже известно, в ЦК единогласно избрали Михаила Суслова новым генсеком. Известный «серый кардинал», главный из геронтократов, идеологический фанатик, больной паралитик... Какими только эпитетами не награждают новоявленного главу государства передовицы западных изданий... Наши эксперты считают, что в последние годы Брежнев был очень плох, и результат вчерашнего голосования просто юридически закрепил положение дел, существовавшее с середины семидесятых... Значит ли это, что советским гражданам не стоит ожидать серьёзных изменений, по крайней мере до тех пор, пока Суслов не умрёт? Как скоро это может произойти, и кто следующий в этой цепочке наследования? Обсудим уже через пятнадцать минут с приглашённым гостем, гроссмейстером Петровым, который, как знают наши уважаемые зрители, неделю назад попросил политического убежища в ФРГ после своих заявлений перед прессой...

Петров шёпотом проговорил первую пришедшую на ум скороговорку и двинулся к стеклянной двери, за которой находилось непосредственное начальство всего предприятия.

— Да, понимаю ваше бедственное положение. — полноватый мужчина в костюме-тройке недобро щурился, до боли напоминая партийного функционера. — Оплата на руки после эфира, как договаривались, и о финансировании мы похлопочем... Вы не переживайте, многие готовы платить за развенчание советской пропаганды, особенно — от имени бывших первых лиц советского спорта. Так что без хлеба не останетесь, Борис Васильевич, будьте уверены.

— Хорошо если так.

Петров сомневался. Всё таки, решение бросить всё было малость импульсивным, и упрятанный в самые тёмные недра сознания призрак тоски по родине уже начинал подтачивать непрочные основы убеждённости в правильности своего поступка. «Далась тебе эта заграница, в самом деле...», как сказала бы Любка, «Ну подумаешь, решили что этот выиграть должен, а не ты, какая разница? Успеется всё с чемпионством твоим...». Что с ней теперь? Плачет, наверное, там в Москве.

На секунду стало мучительно стыдно, но Петров постарался сосредоточиться на предстоящем эфире. Всё таки, сделанного не воротить.

Студия. Ведущий, которого смутно помнил по ночным прослушиваниям «вражьих голосов», ещё в союзе, показывает куда говорить и коротко поясняет план эфира:

— В начале совсем коротко о вас, потом пройдёмся по Суслову. Да, вас бы точно обсуждали много активнее, если бы Брежнев не соизволил помереть через день...

Петров туповато кивнул. Хотелось сказать, что он представлял ведущего другим — ну не увязывался интеллигентный, почти профессорский голос с хилым телом в клетчатой рубашке, растопыренными ушами, беспорядочно-кудрявой шевелюрой, огромными пузатыми очками в роговой оправе и жидким пушком под носом.

Эфир начался скомканным и сбивчивым рассказом Петрова про его нелёгкую судьбу и претензии к советской власти: мол, не дают честно играть, двигают избранных шахматистов по головам коллег, всесторонне поддерживают и в прессе, и вообще... Ведущий подначивал: дескать, и зарплаты в союзе невероятно низки по сравнению с оплатой труда западных спортсменов.

Шахматист хотел было повозмущаться пару минут уровню зарплат, но ведущий уже ловко утянул нить разговора к государственному контролю над спортивной сферой, что осуществлялся через сектор спорта при отделе агитации и пропаганды ЦК, руководил которым... Та-дам, новоиспечённый генсек Суслов. Вот и выходит, что гость-то лично им обиженный.

Петров Суслова не видел, и фамилия эта всегда находилась на задворках сознания лишь в качестве белого шума. Так, один из длинной плеяды стариков, заседающих в политбюро. Без особенного удивления гроссмейстер узнал, что Суслову аж семьдесят девять лет, и высокие государственные посты тот занимал ещё при Сталине.

Обсуждение прервала дрожь. Зазвенели стёкла в рамах из фальшалюминия, которыми была огорожена студия, задребезжали кружки с водой на столах. Это чувствовалось так, будто Петров вновь оказался в московской квартире своего друга, что была в доме, стоявшем над туннелем метро. Затем взвыла одна автомобильная сигнализация. Спустя бесконечно долгий миг — две, три, пять, какофония. Дрожь всё усиливалась, уже напоминая слабое землетрясение. В коридоре со стен повалились фотографии в рамках, кто-то упал с лестницы.

Снаружи поднялась суета.

Ведущий побледнел и выругался в кулак.

— Дорогие слушатели, мы вынуждены прервать эфир по техническим причинам.

Дождавшись отключения микрофонов, он проложил:

— Сука, неужели война? Сука, сука... Сука! Что там происходит, есть информация?

Всеобщее беспокойство передалось и Петрову, тот в лёгкой панике начал пытаться вспомнить курс ОБЖ.

В открытую дверь забежала женщина с кипой листов.

— Суслов выступает! Расшифровки! В эфир!

— Да что там?!

— Какой-то бред про переход к новой этой самой... Общественной формации. «Новый этап в строительстве...», что-то про теоретиков...

— Твою мать, точно, точно война. Сука... Пакуйте вещички! Накаркал, накаркал...

Тут тряхнуло так сильно, что и Петров, и ругающийся ведущий, и собеседница последнего, и даже аппаратура, которой была забита тесная студия, повалились на пол с диким грохотом. За первым толчком последовал второй. Здание заходило ходуном, посыпалась штукатурка. В попытках отползти, Борис Васильевич оказался завален фальшалюминием и крупными осколками стекла, порезал ладонь и перестал позволять воспитанию сдерживать желание материться, как сапожник.

Кто-то женским голосом завопил, что здание рушится. Петров насилу выбрался из-под небольшого завала, кубарем скатился по лестнице, и, хромая, выбрался на улицу.

Всё было в клубах каменной пыли, бельгийские домишки складывались один за другим, искрили оборвавшиеся провода, били фонтаны воды из водопровода.

Но не к этому, не к этому было приковано внимание всех вокруг. Как грибы после дождя, взрывая землю и осыпая, округу суглинком, будто раздирая саму западноевропейскую реальность на части, из-под земли тянулись к гаснущему солнцу до боли знакомые фасады хрущёвок.

Петров подумал, что умирает, и что это всё ему чудится в предсмертном бреду. Земля ушла из-под ног, и Брюссель на веки вечные канул в лету. Реальность сыпалась на куски, её замещало нечто теллурическое, непостижимо ужасное и по какому-то недоразумению принявшее знакомые, но извращённые формы. Будто всеобщее, коллективное бессознательное, вышедшее с дальних задворок человеческого разума, стремительно прогрызало себе путь в существующую в головах понятийную систему, замещая её собой без остатка.

Весь человеческий род медленно и мучительно растворялся в вязком киселе радикального бездействия, прогресс застыл, все добытые наукой знания о мире в миг обесценились, ведь заместо того мира явилась тюрьма из стали и бетона. Тюрьма с единственным надзирателем. Мир с единственным демиургом в саратовских галошах.

Гигахрущёвка.