2042 ZZ42

Пятьдесят восьмой час перехода — конкретно 5743. Решил все записывать. Сейчас понял, что домой можем не дойти. Если кто-нибудь когда-нибудь найдет наш борт, и найдет эти записи, они (надеюсь) помогут понять что случилось. По логам/отчетам он вряд ли поймет что реально случилось.

Сначала вкратце что было за эти 58 часов (по логам своим и по памяти). Погрузку закончили 3512. Трюмы запломбировали 3533, печать положил Берт. 3602 я поставил реактор и планетары на диагностику. (Я обычно вписываюсь в верхние 240 минут, мне хватает чтобы пофиксить обычные мелочи. А если возникают проблемы, нижних 360 все равно не хватит.)

Тест показал 56 % износ отражателей форсажной камеры; быстренько поменял (критика — 65 %). К точке пришлось идти в обход флуктуационного облака. (Откуда взялось — непонятно; у себя дома, в Солнечной системе, ничего не знаем; тратим миллиардные мощности на прогнозы, и все равно через раз пальцем в небо.) И идти, похоже, впритирку; за один переход сожрать 56 % — надо постараться.

(Запоздало поволновался — дошли до точки на таком слабом остатке. Износы внешних расходников на ходу не снимаются, только тест на парковке. Жизнь человека давно зависит только от надежности аппаратов, а следить за железом до сих пор не научились. Хотя бы, говорю, прогнозировать диспозицию. Стандартная отговорка — вакуум на периферии Системы исследован еще плохо, маршруты кладут из расчета расстояния, а не плотности среды, и т.д. и т.п. Вообще-то конкретно флуктуацию просчитать можно; просто деньги в этом плане расходуются уже вообще загадочно.)

Поменял быстро, хотя замена отражателей — мука мученская еще та. Форсажная камера — высотой восемнадцать метров и диаметром двенадцать. Эта банка висит в нижней части шахты реактора, которая проходит машину насквозь, все пятьдесят четыре метра. Выдерживает самые большие температуры, напряженность МП, все такое — здесь происходит фиксация и аккумуляция плазмы. Щиты отражателей — изогнутые пластины, крепятся к стенам камеры. Их обслуживает специальный робот. Накормил робота щитами, проследил чтобы он не наглючил. В общем, 3637 все было ОК.

Разблокировал шахту реактора 3674 (минус 177). 3689 закрыл реакторный пост, обошел все пять планетаров. (Для техника каждая железка — живая душа, безмолвный друг, часть существа самого техника. Плох техник который перед отходом не посетит железяки лично, не перекинется парой слов с каждой. И называйте это как хотите.)

3711 был наверху в рубке. 3726 (минус 125) моя доля рутины была завершена — планетары в минус-один, реактор в минус-три (предварительный разогрев). До отхода оставалось два-ноль-пять, можно было принять душ и передохнуть. Все равно — я нервничал. Во-первых, мой первый переход в такую, простите, задницу как ZZ42. Во-вторых, сам груз (такой груз) напрягал — намного больше чем условия старта и выхода. (Симулятор, ясное дело, не в счет — пройди его десять раз, в реале будет по-другому.)

Пошел к себе, еще раз просмотрел биосписок. Чужих только трое. Берт — археопланетолог Второй, человек который все это сделал. Хайек — физик, аффилирован со Второй, неформально. Сато — астроном Центра.

У Берта, кстати, восемь лет назад на Ио разбилась жена, тоже археопланетолог. Поэтому злосчастной Второй экспедиции Берт посвятил буквально все — что у него осталось в этой жизни. Десять лет работал на Марсе, затем пять — в секретном составе в группе Сатурна. Затем на ZZ42 открыли эти каверны (величайшее событие тысячелетия, кто не в курсе), и Берт возглавил работы по исследованию Консерваций.

Лично первый раз я его увидел вчера (по локальному). В прошлый раз он потерял результаты четырех лет работы (в, мягко говоря, нелегких условиях ZZ42), со всей их «научно-исторической ценностью». Теперь решил лично сопроводить вторую пачку до Лабораторий. О гибели 008 сказал одно: «Думаю, думаю — получается, что виноват я». Лично я думаю то же что Берт (я думаю) имел в виду — в гибели 008 и утрате контейнеров он виноват тем образом, что «выпустил из бутылки джина».

Самым серьезным сторонником этой версии, «джина из бутылки», является Хайек. Вообще, Хайек — самый замечательный и загадочный тип из всех кого я знаю (и вообще из всех о ком я знаю). Замечательный тем, что обошел треть Системы, потратив на это треть жизни. Загадочный тем, что никто не знает чем он занимается на самом деле. Путешествует всегда в составе либо астрономической, либо космографической, либо археопланетологической (как на этот раз) экспедиции. Пытался найти его в реестрах, но он не значится ни в каком. Я уже встречался с ним, два года назад, когда мы ходили в группу Урана — там он был в составе 12-й космографической.

Достал меня тогда вопросами по износу расходных комплектов. Какое это имеет отношение к его интересам — я так и не понял. Вернее сказать — в чем могут заключаться его интересы, в плане этого износа. Ничего, на этот раз я от него не отстану. Вообще, каким образом он, не будучи формально ни с кем аффилирован, постоянно принимается в состав таких серьезных работ? (И таких секретных?) Не будучи даже формально ученым. Секретность например этой Второй — максимальная. Что может быть секретнее Консерваций, оставленных на ZZ42 инопланетным разумом сотни миллионов лет назад? Возможно во времена когда объект еще не был захвачен Солнцем. В общем, я намерен вытянуть из него все по максимуму — и про ZZ42, и про него самого.

Вчера он заикнулся насчет связи ZZ42 с черными дырами (какая тут может быть связь — реально не понимаю). У него, оказывается, был товарищ-коллега, базовый астрофизик Второй, специалист по физике черных дыр. На ZZ42 проработал три с половиной года, пошел домой полгода назад, на злосчастном 008. (Хайек пришел на 008, постоял с ними те две недели, и должен был возвращаться на некий узкоспециальный симпозиум, где собирался озвучить некие важные результаты. Однако симпозиум подвис на неопределенное время, и Хайек переписался на наш переход, как на более поздний, чтобы продолжить свои здесь «занятия».)

Так вот товарищ-коллега якобы утверждает (утверждал...), что малопонятное соответствие масса-плотность-диаметр-альбедо ZZ42 является следствием того, что ZZ42 — объект искусственный. И этот товарищ-коллега якобы не просто это доказал, а вывел что-то дальше такое... Что ZZ42 — якобы черная дыра в оболочке неизвестной природы, или оболочка неизвестной природы с черной дырой внутри (это, я понял, для них неодинаково). То есть в нашей Системе находится щедрый подарок некой (древней) цивилизации — укрощенная черная дыра, источник энергии настолько бесконечный, насколько бесконечна Вселенная. Словом, бред какой-то.

Третий — Сато, астроном-астрофизик. Каждый дальний переход для системной астрономии — набор уникальных возможностей. Поэтому по дороге на точку Сато был на борту самым занятым человеком. Спал по три часа на локальные сутки, остальное время работал — у нас уникальное оборудование. (Такое, насколько знаю, есть только у нас, еще на 004, и было на 008.) Кстати, позиция астронома-астрофизика на борту наших «нулевых» также базовая. Возможность работы на борту дальнего перехода выпадает ученому редко, и выпадает далеко не всякому, поэтому Сато дорожит каждой секундой (и гордится — распух весь). Говорит «Спать буду дома», а четверть нагрузки центрального блока составляют его астрономические и астрофизические вычисления (четверть!). Мы ему помогаем, так как три четвертых перехода делать реально нечего, а это почти четверо суток. Мне Сато поручил регистрацию параллаксов; за пятеро суток мы перескочили хрен, извиняюсь, знает сколько а.е., и собираемся еще раз. Вот Сато не спит, и до площадки дойдет, полагаю, с такими суперданными, что будет обрабатывать их, наверно, всю жизнь.

3831 все были в рубке — Робер, Тот, я. 3841 перевел планетары в ноль-авто, все пошло. 3846 Робер в крайний раз объявил чтобы не покидали капсулы. 3851 пошли. Отошли ОК, груз сбалансирован идеально.

3901 вышли из зоны непосредственного контроля. 3913 начали переход на динамическую гравитацию. Так рано потому, что сила тяжести на этой точке даже меньше чем, например, на Плутоне (и вообще непонятно каким образом коррелируется, например, с тем же объемом; там еще много чего странного в этом плане, уж да). 3937 перевел реактор в минус-три полного разогрева. 3967 реактор в минус-два, 3988 — в минус-один полной. 4006 отбой стартовой неподвижности.

В общем, все нормально, ничего особенного. Следующие сутки также все было ничего особенного. Поспали, позанимались на тренажерах, поиграли в теннис, в бильярд (или «на бильярде», что ли). У нас по столу; при силе тяжести 0,84 для игры в теннис и бильярд («на бильярде»?) требуется привычка, но через час привыкаешь и лупишь ОК. Все — кроме Сато (тот не вылезал из вычислительной, колдовал с данными со своих железок) и Берта (тот не вылезал также, пытался обрабатывать свои данные по своим этим загадочным кристаллам).

На обед (единственная общая трапеза) собрались все-таки все, вместе с этими фанатиками (в хорошем смысле, наверно). Ели молча — разговор не клеился. Все в целом устали; мы — от четырех внеплановых переходов в течение полугода, планетологи — от последних месяцев стресса. Еще бы — потерять четыре года такой работы, потерять вообще такое... И потерять столько коллег — которые пошли домой на 008. Мрачнее всех был Берт (понятно), веселее — Хайек (он не унывает, я понял, принципиально). Он, кстати, сказал, что в этом переходе наглядно продемонстрирует результаты своих секретных исследований. Что мы будем первыми кто их увидит, «испытает на собственном примере».

— Хайек твердит, — сказал Берт, — что мы напрасно потратили столько ресурсов и сил на раскопки, что мы не узнаем почему в моих кристаллах происходят эти события, что контейнеры мы не вскроем, даже просто не просканируем, и тэ дэ и тэ пэ.

— А кто «мы»? — отозвался Робер. — Мы — это мы, здесь и сейчас, или мы вообще? Человечество? Если мы вообще, то неправда. Рано или поздно мы вообще всё узнаем и всем воспользуемся.

— И чем именно всем? — отозвался Хайек.

— Суммой знаний.

— Каких же? Откуда полученных, хотя бы?

— Хотя бы из содержимого наших контейнеров.

— Ничего вы не узнаете, — сказал Хайек зловеще, — кроме того что вам положено знать. То есть того что вы уже знаете... И здесь и сейчас, и вообще.

В общем, завязывался очередной тупоголовой бред абстрагированных умников. Я сказал, что устал с подготовкой машины к отходу, здесь и сейчас, что равно устал от всего вообще, и ушел. (Я уже понял, что Хайек — тип с которым серьезно поговорить можно только наедине. Перед аудиторией он теряет вменяемость и начинает абстрактно умничать. Причем ты видишь, что фиглярствует он не на пустом месте; а на каком именно — сие за пределами твоего понимания. Поэтому таких умников хочется убивать.)

«Первая ласточка» прилетела наутро. Я проснулся рано и пошел завтракать (обычно я завтракаю поздно, но иногда случается, что ни свет ни заря). В столовом никого не было, только Сато (для него это был, я понял, не завтрак, а поздний ужин). Он сидел, отрешенно жевал (что именно — он, я понял, не представлял, и ему было все равно), устремив взгляд в некую точку. Я знал его уже хорошо, и понял, что он столкнулся с проблемой которую разрешить не может.

Я, опять же, знал его уже хорошо, поэтому сидел-жевал молча, ждал пока он заговорит сам. (Для этого он сначала должен был меня заметить.) Наконец он меня заметил.

— О, Лейтуш!.. Сколько время?

— Утро. Откуда у тебя столько здоровья — столько не спать?

— Какое-то странное дело. Не понимаю — может быть просто ошибся во вводе данных... Но этого не может быть, потому что сюда, — он указал в пол, имея в виду ZZ42, — все было как надо. А сейчас — вообще не понимаю в чем дело. Задача все та же... Продолжаю, никаких апдейтов, — он замолчал.

— Так в чем дело? — напомнил я через минуту.

— Проблема с экстраполяцией. Только давай пока никому не рассказывать. Ты, как у вас говорится, в теме, поэтому знать должен...

Я был «в теме» еще как — все свободное время по дороге «сюда» помогал Сато заниматься экстраполяцией. Экстраполяция — подотрасль системной астрономии. Она занимается регистрацией и обработкой параллаксов наблюдаемых во время дальних переходов (как правило, всех транс-юпитеровых). Старый добрый параллакс является (и будет являться) одним из самых точных и надежных критериев, например, того же расстояния до объектов. Чем шире база параллакса, тем точнее можно определить расстояние до объекта — это понятно.

На Земле, например, годичные параллаксы (база — две а.е.) даже у ближайших звезд не превосходят одной секунды дуги. Если база измерений составит 100—200 а.е., точность измерений и, что важно, объем точности измерений возрастут на порядки. Все наблюдения параллаксов на всех дальних переходах сводятся в единую базу и регулярно синхронизируются. Каждая очередная пачка результатов отправляется в базу с указанием точки пространства-времени наблюдения, которая берется у машины с которой наблюдение происходит. База ведется давно (сколько именно — не помню, но лет сорок точно), и просчитывает ожидаемые параллаксы уже без нареканий.

Если реальные наблюдения вписываются в дисперсию (которая по мере набивания базы, понятно, становится все меньшей), тогда «все нормально», данные «официально фиксируются» — для, в частности, дальнейших экстраполяций. База уже настолько точна, что если расчет можно провести по ЗУЭ (зона устойчивой экстраполяции), многие для своих задач не ждут, не получают нужных данных как-то еще, а «тупо» их проводят по зоне (caveat emptor, разумеется, но тем не менее).

— Проблемы со вчерашней пачкой, — сказал Сато, забыв допить сок. — Получил пока ноль-двенадцать, но за этим, ты знаешь, будет ноль-двадцать-два.

012 — код ошибки «вероятно неточное наблюдение». Либо проблема прибора (в данном случае телескопа, что странно, так как телескоп у нас реальный супер), либо ошибка подготовки данных (что еще более странно, так как софт у Сато проверен годами и сотнями астрономических единиц). А 022 — код критической ошибки, которая в данном контексте будет значить «ошибка экстраполяции», то есть вообще задница, которой, по идее, обязан заинтересоваться КС.

— Очень интересно, — я даже не знал что ответить. — Что, по-твоему, будет значить ноль-двадцать-два, если она будет? Бред какой-то.

— Давай формально-логично. Дано — точка пространства-времени, которая берется от нашего корабля, и которую база считает ошибкой.

(Всякого кто называет борт «кораблем» я бы «убивал на месте». К Сато отношусь с уважением и симпатией, поэтому, так и быть, прощаю — хотя надо все-таки вправить мозги. Пусть называет хотя бы «судном», формально-логично. Хотя «судно» — тоже еще.)

— То есть, — я усмехнулся, — модель Системы в наших мозгах сломалась. Двенадцать лет машина ходит-ходит, восемь раз пересекли по диаметру, ни разу ни малейшего глюка, ни на каком участке. Трассу не правили ручками ни разу. И тут на тебе — мы не в том месте, куда-то нас занесло. Ты так в себе уверен?

— Я получил ноль-двенадцать в зоне первый раз в жизни. Получить эту ошибку за зоной — одно. В зоне — другое. Для здесь, — он обвел пачкой сока вокруг головы, — все просчитано давно и точно. Все мои... И твои тоже, кстати, пачки, так что сам знаешь... Получали ноль-девяносто-шесть. И тут на тебе. Обратно почти той же дорогой.

— Ну, не совсем той же.

— Маневр делаем по Нептуну, значит той же. Пусть дальше.

— Ошибка, элементарно? Такое крайне редко, но ведь бывает?

— Лейтуш, ты сам хорошо знаешь. Вся эта ерунда либо глючит с начала, либо работает пока...

— Все равно нужен ряд регулярных соответствий. Без него ты пока не обязан никому ни о чем сообщать.

— Ждем до завтра?

Потом мы пошли с Сато в обсерваторию, и часа три работали. Я обработал следующую пачку, подготовил данные, перепроверил все свое два раза (глупость, понятно, но «для очистки совести»), наказал Сато не ошибиться с отправкой (типа шутка), ушел. Отправка была назначена на 1306 локального; ответ придет только после 16 завтра. Разумеется я не мог думать ни о чем другом, только об этой дурацкой ошибке 012. Надо было отвлечься, и я пошел к Берту.

Он не выходил из лаборатории — возился с этими тремя кристаллами, которые вскрыли полтора года назад. Полгода назад он попытался проанализировать электронные поля в атомах с помощью оборудования 008. (Вычислительный центр у Экспедиции мощный, но заточен под определенный класс задач. На нашем железе, за счет безотносительных алгоритмов, такой анализ можно сделать и быстрее, и глубже.)

Кристаллы — цилиндры из черного материала, диаметром 10 сантиметров и длиной 50. Материал имеет атомную массу 456 (!). В соответствии со всеми правилами, находится в пределах дальнего острова стабильности. Только наша наука в ближайшие пятьсот лет ничего подобного получить не сможет, а в таком виде, скорее всего, не получит никогда.

Результаты анализов которые получил Берт, мягко говоря, интересны. У атомов этого материала переменное число электронной волны (!). 456, похоже, является только базовым, так как в этом состоянии атом проводит большее количество времени (70 %). Затем оно может упасть или увеличиться на 1, 2, или 3. Каждый атом подчиняется собственному расписанию изменения числа электронной волны. Периодов изменения несколько, и опять же 1, 2, или 3.

Изменение числа электронной волны подчиняется определенной закономерности. Берт вроде как определил цикл изменений; обнаружилась некая иерархия — изменения числа происходят по определенной последовательности, которая, в свою очередь, является элементом последовательности более высокого порядка. Уровней вложенности опять три.

Общая картина в общем такова. Представим дискретную карту изменения числа электронной волны: 456, 456, 455, 456, 457, 457, 455, 455, 456 — цикл А. По аналогии — циклы Б и В. Три цикла будут строить свои последовательности (например, А, А, Б, А, В, В, В, А, Б). Комбинаторно вроде ничего особенного, только добавим факт, что циклы и последовательности мигрируют с атома на атом. То есть, например, если n циклов А выполняли атомы NN 100, 101, 202, 203, 504, то следующие n циклов будут выполнять атомы NN 255, 256, 92, 93, 555. Закономерность миграции определенного числа циклов и последовательностей является дополнительной иерархией (разумеется).

И еще интересная вещь — вся эта ерунда происходит в плоскости атомарного среза кристалла, для каждого среза — своя «карта-схема». «Карты-схемы» мигрируют с одного слоя на другой, в пределах собственного порядка. В общем, если я правильно понимаю, для полноценного анализа этого комплекса не хватит всей вычислительной мощности человечества. Берт уверен, что в кристаллах содержится все информационное наследие этой цивилизации, которая оставила все это — миллионы (миллиарды?) лет назад.

Что он хочет — получить доказательство системы всех этих миграций, изменений. То есть доказать факт, что это, типа, «не просто так». Он также уверен, что анализ этой системы приведет к обнаружению ключа для ее декодирования. То есть в шифре уже заключен ключ. (А что — очень логично, «и, главное, функционально».)

Просидел у него часа три; беседовали на тему дьявольских кристаллов, плюс Берт рассказал еще несколько эпизодов из своей тяжелой (без шуток) экспедиционной жизни. Потом пошел в зал; играли в бильярд с Тотом (или на бильярде, какая разница, в конце концов, понятно — и хрен с ним). Потом вернулся к себе. Потом меня позвал Хайек — играть в теннис. Потом был обед; умники снова стали умничать, я опять ушел раньше всех. Потом пошел спать. Утром пошел к Сато; по некой молчаливой договоренности, о посланной пачке не упоминалось. 1306 отправили очередную суточную упаковку.

Потом решил устроить тест всего своего хозяйства (просто убить время; по нормативу тестить нужно раз в 72 часа, плюс перед маневром, а до маневра еще пять суток). В общем, время до ответа на вчерашнюю пачку я убил. Ближе к пяти меня вызвал Сато:

— То же самое. Ноль-один-два.

* * *