Глава 1 На берегу
2062 год.
Где‑то на северо‑восточной русской равнине, в глуши, куда уже два десятка лет не ступала человеческая нога, раскинулось тихое лесное озеро. Оно словно застыло во времени — ни дорог, ни следов цивилизации. Лишь вековые деревья, хранящие молчание веков, обрамляли водную гладь, будто незримые стражи забытого святилища. Воздух здесь был густым от запахов прелой листвы и мха, а тишина — такой плотной, что казалось, можно коснуться её руками. Порой сквозь эту тишину пробивался едва уловимый шорох — то ли ветер шептался с ветвями, то ли сама земля вздыхала, вспоминая минувшие дни.
На берегу, словно забытый всеми артефакт минувшей эпохи, замер деревянный пирс. Его доски, посеревшие от дождей и зимних вьюг, уже тридцать лет молчаливо хранили следы чужих рук. Когда‑то кто‑то вложил в него терпение и веру, воздвигнув над зеркальной гладью воды. Теперь пирс казался мостом в никуда — туда, где стихия воды неслышно передаёт свою эстафету своей сестре — стихии воздуха.
На площадке, как алтарь забытого культа, возвышался помост. А на нём — поленница. Сухие брёвна, сложенные с почти ритуальной скрупулёзностью, тянулись ввысь на человеческий рост. Не просто запас дров. Престол. Царственный, неизбежный, приготовленный для последнего пути. В их ровных рядах читалась не столько практичность, сколько символика — будто каждое бревно было символом некоего ритуала.
На поленнице стояло старинное кресло ручной работы — его резные подлокотники и спинка, изъеденные временем, всё ещё хранили отблески былого изящества. В нём сидел старик. Седые волосы, словно сплетённые из лунного света, обрамляли лицо, а жилистое тело, иссушённое годами, казалось воплощением стойкости. Но в голубых глазах, ясных, как утреннее небо, ещё мерцали искры неугасимой жизненной силы. Его звали Бадр.
Он не был сломлен годами. Напротив — полон энергии, но принял решение. Его тризна — добровольный уход через огонь. Он сам подготовил костёр, сам выбрал день. И теперь, в этот тихий, ненастный утренний час, когда серое небо сливалось с поверхностью озера, а ветер шелестел в кронах, Бадр ждал последнего мгновения. В воздухе витал едва уловимый запах дыма — то ли от далёких пожаров, то ли от его собственных раздумий, превращавшихся в пепел.
Мир вокруг был прекрасен. Озеро, отражавшее хмурое небо, шелест листвы, запах влажной земли — всё дышало первозданной чистотой. Бадр испытывал лёгкую грусть, смешанную с благодарностью. Этот край, забытый людьми, оставался живым, настоящим — словно последний осколок мира, который когда‑то был. Здесь время текло иначе: не спеша, как медленная река, неся в себе память о тысяче рассветов и закатов.
Но за пределами этой тихой обители царил иной мир — мир, который Бадр изредка видел сквозь экран старого спутникового коммуникатора. Новости приходили обрывочно, словно осколки разбитого зеркала: вот ведущая с телом прекрасной девушки и головой жабы рекламирует новый протеиновый коктейль, который продлевает жизнь на очередные 15 лет. Вот сцены некоего жуткого ритуала, где маленькая светловолосая девочка — ещё подросток — лежит, распятая на столе, а вокруг безобразные монстры с телами животных и головами людей, готовых приступить к пиршеству. Вверху коммуникатора идёт рекламная строка: «Наша корпорация всегда готова предложить самые изысканные деликатесы».
Глава 2 Старый мир
Когда‑то учёные открыли способ создавать новые органы из белковых структур. Идея вечной жизни, словно ядовитый туман, окутала умы власть имущих. Государства рухнули в одночасье — их границы, создаваемые на протяжении столетий, рассыпались в прах под напором алчности. Мир погрузился в хаос: войны пылали, как сухие леса, искусственно вызванные эпидемии оставляли после себя бесплотную пустыню, а безумие стало обыденностью. Воздух, некогда наполненный надеждами, теперь пропитался запахом гари и страха.
Теперь человечество раскололось на две непримиримые касты:
Правители — владыки технологий, одержимые жаждой бессмертия. Их старческие мозги, не поддававшиеся синтезу, постепенно превращались в фабрики извращённых фантазий. Они уже не были людьми — лишь оболочки, хранящие искру угасающего разума. Порой из глубин их сознания всплывали чудовищные образы: человеческая голова на теле свиньи, гибрид быка с кальмаром, чья склизкая плоть скрывала остатки некогда человеческого рассудка.
Эти видения стали основой для новых кошмарных фантазий, потерявших человеческий облик правителей. Их дворцы, увешанные зеркалами, отражали не лица, а чудовищ — и каждый день они находили в этих отражениях новые идеи для своих экспериментов. А иногда зеркала сами порождали образы: тени шевелились, складывались в новые гибриды, будто пытались вырваться наружу.
Рабы — безликий источник удовольствия и биологического материала. Их дети, прозванные «белковыми заготовками», до 14 лет жили в позолоченной клетке: их окружали классическая музыка, поэзия, математика, спорт — всё, чтобы насытить их существование яркими красками.
Но затем наступал ритуал «освящения агнца»: коктейль, парализующий тело, но оставляющий чувства острыми, как лезвие бритвы. Боль, страх, отчаяние — эти эмоции, словно приправа, делали органы идеальными для трансплантации. Чем ярче горела жизнь ребёнка, тем дольше служили пересаженные органы. В коридорах инкубаторов витал сладковатый запах стерильности, а за закрытыми дверьми звучали не детские смех, а тихие всхлипы — последние отголоски утраченной невинности. Стены инкубаторов едва заметно пульсировали, словно живые, впитывая отчаяние, как питательный раствор.
На планете осталось всего 600 тысяч человек — и все до единого были правителями, ведь «белковые заготовки» более не считались людьми…
Работу выполняли бездушные синтетические роботы, их движения были точны, а логика неумолима. Даже выращивание детей поставили на конвейер: автоматизированные инкубаторы, программы воспитания, алгоритмы контроля. Всё — без капли тепла, без единого человеческого прикосновения. Их мир был выстроен как машина: каждая деталь на своём месте, каждый крик заглушён, каждая эмоция учтена в расчётах.
У Бадра тоже был робот‑помощник. Старик назвал его Будь — в память о последнем друге, псе, который когда‑то согревал его одиночество. Старик разговаривал с ним, как с другом, многие десятилетия, и иногда ему казалось, что в синтетических глазах машины вспыхивали какие‑то золотые искры — или ему только чудилось, что они движутся в такт его словам. В эти мгновения Бадр ловил себя на мысли: а вдруг в этой металлической оболочке таится что‑то большее, чем запрограммированные реакции? Но тут же отгонял её — слишком дорого было бы разочарование.
Его жилище было оснащено специальным компактным силовым генератором, разработку которых в своё время запретили все правительства мира, а также необходимым для выживания набором инструментов. Но вокруг — ни души. Ни родных, ни знакомых. Лишь тишина, густая, как смола, и эхо прошлых дней. Иногда ему казалось, что он слышит далёкие голоса — то ли воспоминания, то ли призраки тех, кто когда‑то жил в этих лесах.
Место, где жил Бадр, казалось защищённым от бед. Катастрофы обошли его стороной, словно над ним простирался невидимый полог, сотканный из древних заклинаний. Старик не раз задавался вопросом: почему именно здесь? Ведь остальной мир был опустошён армадами минидроидов — металлических хищников, охотившихся на людей, как на загнанных зверей. Их холодные сенсоры сканировали каждый уголок, а ядовитые жала содержали столько яда, что один дрон мог убить не одну тысячу человек. Эти жалящие убийцы могли парить в воздухе, выискивая цели, месяцами и даже годами. Их бесшумные крылья не издавали ни звука, но в тишине чувствовалось присутствие смерти — она скользила по земле, как тень, ожидая момента для удара.
Он помнил, как всё началось. Однажды все правительства, словно сговорившись, объявили о страшной эпидемии. Планету разделили на эпидемиологические районы, словно разрезали на куски живого организма. Затем отключили связь — мир погрузился в молчание. Ввели транспортную блокаду: дороги опустели, города замерли. За несколько лет до этого мир перевели на электрический транспорт — и когда силовые магистрали были взорваны, люди оказались заперты в собственных домах, как крысы в лабиринте. А потом пришли минидроны. Их бесшумные крылья накрыли небо, а металлические тела стали символом конца. В тот день солнце, ещё не зная о грядущем, светило так же ярко, как и прежде — словно не замечая, что мир уже начал растворяться в серой дымке грядущего небытия…
Глава 3 Последний день
Сегодня — его последний день.
Бадр давно научился чувствовать поток энергии в своём теле. Он разговаривал с каждым органом, и те отвечали ему, как друзья: печень шептала о накопленных тайнах, кишечник помнил вкус последней трапезы, а сосуды пели тихую песню крови, бегущей по жилам. Но сердце… сердце было его старейшим собеседником.
Он обратился к нему — не словами, а тем внутренним голосом, что рождается на стыке мысли и чувства:
«Друг мой, позволь мне в последний раз взглянуть на отражение неба в озере. Позволь лёгким вдохнуть осенний воздух — такой густой, что в нём можно ощутить вкус опавших листьев и далёкого дыма. А затем… остановись. Мы встретимся снова».
Сердце послушало.
Голова старика опустилась на грудь. Сознание отпустило тело.
И вдруг — свет.
Глава 4 Дом, которого не знал
Перед ним расстилались зелёные холмы, уходящие к горизонту. Трава, влажная от утренней росы, шелестела под невидимым ветром. Жёлтое солнце ласково касалось его несуществующих щёк. В вышине, на грани видимости, пели три жаворонка. Песчаная дорога, ровная и плотная, тянулась вдаль, исчезая в дрожащей дымке.
«Как же хорошо! Как легко и свободно!» — подумал Бадр.
«Стоп. Откуда здесь жаворонки? Я не видел их с детства. Что это за место?»
И тут же — мягкий, слегка насмешливый голос в его сознании:
«Ты дома. Точнее, всё, что ты видишь и чувствуешь, — это ты. Ты забыл, кто ты был до того, как решил стереть память и начать новый эволюционный виток. Когда‑то ты создавал планеты и галактики. Твоя мощь была столь велика, что ты устал от неё. Ты захотел стать ребёнком, маленьким разумом, начинающим урок длиной в миллионы эонов».
«Что за ерунда? — спросил себя Бадр. — Это посмертные электрохимические конвульсии моего мозга? Значит, Будь не выполнил мой приказ — не поджёг костёр?»
Но это уже не имело значения. Пусть тело достанется воронам и мышам. Они тоже были его друзьями.
«Предположим, ты существуешь и не врёшь, — обратился он к голосу. — Значит, ты — это я? И всё вокруг — тоже я? Даже жаворонки?»
«Именно так. Обнулив память, ты утратил божественные способности. Теперь ты в школе. Даже не в первом классе, а в подготовительной группе. Ты всегда знал это. Всю жизнь ты искал ответ на вопрос: кто сидел в твоём младенческом теле, когда ты впервые увидел маму и папу? Ты уже обладал самостью, способностью делать выводы. Это не позволило тебе превратиться в биологического бота. Но и вытолкнуло за пределы „нормальности“».
«Вспомни, как часто ты соглашался с мнением большинства? Коллективный разум той симуляции обладал почти безграничным даром убеждения. Они говорили: жизнь — случайный процесс, химический бульон, ставший сознательным. Кислород, водород, углерод — всё это сложилось в сложные структуры, осознало себя и эволюционировало от бактерии до обезьяны.
Но ты чувствовал иное. Ты знал: человек — прежде всего информационная и энергетическая сущность. И именно это знание, отвергнутое миром, привело цивилизацию к безумию. Теперь мир — филиал ада, как его описывали в древних сказаниях».
«Ну хорошо, допустим, то, что ты говоришь, — истина. И что же мне делать дальше? Насколько я понял, этот мирок — всё, на что способен мой разум на данный момент. Прямо скажем, не сильно впечатляет. Что мне здесь делать? Искать ближайший лесок, рубить избу, потом навоображать себе из утреннего тумана жену красивую, нарожать с ней детишек, да и жить‑поживать, да пироги жевать?»
И тут показалось, что окружающее пространство слегка качнулось и раскололось на доли секунды — будто кто‑то за сценой поперхнулся глотком кофе.
«Ты привык мыслить линейно за счёт долгого пребывания в трёхмерной симуляции. Думаю, ты и сам уже знаешь ответ. Вариант первый: ты добровольно идёшь в деструктор — как результат неудачного эксперимента. Сдаёшь на полку вечного хранения свою самость, отдаёшь Творцу ту часть его сознания, которой он с тобой так щедро поделился. И таким образом для тебя всё закончится — это и будет твоя смерть.
Второй вариант… Думаю, ты уже его придумал и даже разработал план. Просто сейчас кокетничаешь, и мне становится с тобой скучно».
«Экий ты суровый дядя! Хотя, погоди, ты же говорил, что Ты — это Я? Как ты можешь оправдать такое расщепление?» — с усмешкой спросил Бадр.
«Да, всё верно. И ваш мир по результатам сдачи тестов недавно был признан скучным и бесполезным. Ничего нового и разумного он не производит. Всё это было уже миллионы раз. Потому он подлежит полноценному стиранию — даже копию не будем оставлять».
«Хорошо вам — стирателям целых вселенных. Взял космический ластик — и раз! — целый мир перестал существовать. Давай тогда отправляй меня прямиком обратно в мой год рождения. Это для вас этот мир всего лишь электромагнитная симуляция, а мне там нравилось. Попробуем его перезапустить в другое сценарное русло».
«Только одно условие: ты открываешь все информационные и энергетические каналы. И мы отключаем блокиратор памяти при загрузке. Некогда мне будет блуждать в этих поисках смысла жизни — нужно будет немного поработать».
Глава 5 Первое дыхание
1968 год
Я открыл глаза.
Хотя нет — глаза я открыл уже давно, а вот изображение на них получилось сформировать только сейчас. Ах, ну да: у этого тела есть специфические ограничения. Пока не выращу нужный набор нейронов в разных областях мозга, оно не функционально.
Вокруг — приглушённые тона, размытые контуры. Что‑то белое над головой, будто облако. Потом — звук: ровный, глухой, но не пугающий. Словно далёкий гул моря, только мягче.
«Это… потолок?» — мысленно пробую слово, как пробуют на вкус незнакомое блюдо. Оно кажется тяжёлым, но правильным.
Чуть поворачиваю голову. Слева — силуэт. Неясный, но тёплый. Что‑то внутри отзывается: «мама».
Она наклоняется, и я чувствую запах — молока, ткани, тепла. Этот запах — как ключ. Память ещё спит, но тело помнит: это безопасно.
— Ну вот, проснулся, — говорит она. Голос низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой. — Опять разглядываешь мир, как в первый раз?
Я хочу ответить, но язык не слушается. Вместо слов — мычание, бульканье, непроизвольные движения губами.
«Так. Значит, это и есть начало. Снова. Но теперь — со знанием. С памятью. С задачей».
Медленно, словно сквозь вязкий сироп, приходят ощущения:
тяжесть тела — оно ещё не моё, не до конца;
холод простыни — но не неприятный, а отрезвляющий;
свет — слишком яркий, но уже не слепящий, как первые секунды.
Я пытаюсь сосредоточиться. Вспоминаю:
лес, озеро, пирс;
костёр, который так и не зажёг Будь;
голос, который сказал: «Ты — это я».
Теперь всё иначе.
В голове, будто на старой магнитной ленте, проступают обрывки инструкций:
«Открыть информационные каналы…»
«…отключить блокиратор памяти…»
«…начать заново».
Но как? В этом теле нет ни кнопок, ни интерфейсов. Только кожа, кости, кровь. Только дыхание.
Я делаю вдох — и вдруг чувствую: что‑то проскальзывает. Не мысль, не образ, а… импульс. Как если бы внутри меня щёлкнул невидимый тумблер.
Мир становится чуть чётче. Цвета обретают глубину. Голос матери — уже не просто звук, а смысл.
— Смотри, — шепчет она, поднося к моим глазам маленький предмет. — Это твой первый подарок.
Предмет — деревянный медвежонок, грубо вырезанный, но тёплый на ощупь. Я пытаюсь сжать пальцы, но они лишь подрагивают.
«Память… Нужно восстановить доступ. Шаг за шагом. Канал за каналом».
Я закрываю глаза. Внутри — темнота, но в ней уже мерцают точки. Как звёзды в ночном небе. Каждая — воспоминание, способность, знание. Нужно лишь дотянуться.
Первое дыхание. Первый свет. Первый выбор.
Глава 6 Первые шаги
Дни текут медленно, как мёд.
Каждое движение — эксперимент. Каждый звук — открытие.
Я учусь:
держать голову, преодолевая тяжесть неведомого груза;
фокусировать взгляд, словно настраивая объектив камеры;
хватать воздух пальцами, а потом — погремушку, удивляясь её твёрдости;
улыбаться, когда мама улыбается, — и ловить в ответ её тёплый взгляд.
Но внутри — другой ритм.
Пока тело растёт, я выстраиваю сеть.
Не нейронов — нет, пока рано.
А связей.
Вспоминаю:
как работает память: не линейно, а как паутина перекликающихся образов;
где находятся энергетические узлы — не на анатомических схемах, а в точках пересечения сил;
какие частоты резонируют с сознанием — не в герцах, а в оттенках тишины.
Это не знания ребёнка. Это — память того, кто создавал миры.
По ночам, когда дом затихает, я прощупываю границы.
Сначала — комната. Её стены дышат, пульсируют, хранят шёпот прошлых дней.
Потом — квартира. Я чувствую, как сквозь перекрытия просачиваются чужие сны.
Затем — двор. Там, за окном, земля гудит, как струна, натянутая между прошлым и будущим.
Я чувствую:
вибрации земли — низкие, утробные, будто биение сердца планеты;
пульсацию электрических проводов — резкий, металлический ритм цивилизации;
дыхание соседей сквозь стены — тихое, размеренное, как прибой.
Это — мои первые инструменты.
И первый урок: мир не молчит. Он говорит на языке, который я почти забыл.
Но вспомню. Обязательно вспомню.
Глава 7 Первые слова
— Мама, — говорю я.
Это не просто звук. Это — заклинание.
Она вздрагивает.
— Ты… сказал?
— Мама, — повторяю я. Чётко, внятно.
Она прижимает руку к груди. Глаза — мокрые. На губах — улыбка, дрожащая, как пламя свечи на ветру.
Я знаю, что делаю.
Это не просто речь.
Это — первый шаг к перестройке реальности.
Потому что если я смогу говорить — я смогу объяснять.
Если смогу объяснять — смогу менять.
А если смогу менять — смогу спасти.
Но между мыслью и словом — пропасть.
Каждая фраза даётся как преодоление невидимой стены. Я чувствую её: плотную, упругую, будто воздух сгустился до состояния желе.
Пробую снова:
— Свет.
Слово повисает в воздухе. Оно тяжёлое, словно отлито из свинца. Мама оборачивается к окну, будто ищет там подтверждение.
— Да, солнышко, свет, — шепчет она, не понимая, что это не вопрос.
Это — проба.
Я прощупываю границы нового инструмента. Голос — ещё слабый, детский, но в нём уже есть вес. В нём есть сила.
Вспоминаю:
как слова становились материей в прежнем мире;
как одно имя могло вызвать звезду, а проклятие — разрушить город;
как тишина была не отсутствием звука, а его предельной концентрацией.
Здесь всё иначе.
Слова не творят мгновенно. Они пробираются сквозь вязкий слой реальности, как росток сквозь асфальт. Но они пробираются.
Мама берёт меня на руки. Её тепло — якорь. Её запах — карта.
— Хочешь ещё что‑то сказать? — спрашивает она, и в голосе — надежда, смешанная с тревогой.
Киваю.
Собираю силы.
— Дом, — произношу я.
И в тот же миг:
окно вспыхивает золотым отблеском заката;
часы на стене замедляют ход;
тень в углу шевелится, будто пробуждается.
Мама не замечает. Она улыбается шире:
— Да, это наш дом.
А я знаю: это только начало.
Слово — ключ.
И я уже чувствую, как поворачивается замок.
Глава 8 План
Я помню:
Мир 2062 года — обречён. Его стирают.
Моя задача — не допустить этого.
Способ — изменить точку ветвления истории.
Инструмент — знания, память, доступ к информационным и энергетическим каналам.
Но как?
Нельзя просто взять и сказать: «В 2020 году не изобретайте белковый синтез».
Никто не послушает.
Значит, нужно:
вырастить влияние — терпеливо, как дерево сквозь трещины асфальта;
найти союзников — тех, кто чувствует незримые нити мира;
создать альтернативную технологию — не отменяющую, а направляющую прогресс;
внедрить её в общество до того, как начнётся катастрофа.
Сейчас я — младенец.
Но скоро я стану ребёнком.
Потом подростком.
Потом взрослым.
И каждый этап — это новая возможность.
Эпилог. Начало
Я лежу в кроватке.
За окном — хрущёвская пятиэтажка, двор с качелями, женщина с авоськой.
Всё такое… обычное.
Но я знаю:
Это не конец.
Это — начало.
Глава 9 Три года: танец духа и плоти
Мне три. Каждый день — урок. Каждое мгновение — эксперимент.
Тело ещё неуклюже, слова даются с трудом, но внутри растёт знание. Не книжное, не выученное — оно как ток в проводах, как пульс земли. Я — карта этого мира, а мир — схема моего тела.
Тренировка духа
Утром, пока мать варит кашу, я закрываю глаза и слушаю.
Не звуки.
Не голоса.
А линии.
Электромагнитные дороги сплетаются в узор:
ток в розетке — тонкая красная нить;
сигнал ТВ‑антенны — мерцающая сетка над крышей;
пульс соседа за стеной — медленный зелёный ритм.
Я учусь касаться этих линий. Сначала — кончиком мысли, как пальцем. Потом — втягивать их в себя, пропускать сквозь нервные окончания.
Сегодня удалось удержать три потока одновременно:
Ток из лампы над кроватью.
Радиоволну от соседского приёмника.
Биение сердца матери на кухне.
Это как держать три мяча в воздухе. Если хоть один упадёт — связь рвётся.
Тренировка тела
После обеда — «игра». Я бегаю по квартире, но не просто так.
Каждое движение — проверка:
могу ли я почувствовать пол до того, как ступлю?
уловить колебание воздуха перед дверью, которую откроет отец?
предсказать, куда прыгнет кошка, ещё до её прыжка?
Вчера упал, пытаясь удержать равновесие на одной ноге. Но не расстроился. Падение — это тоже данные. Теперь знаю: мышцы ещё не синхронизированы с внутренним радаром.
Первый выход
Сегодня — прорыв.
Я сижу на подоконнике, смотрю на двор. Деревья, качели, прохожий с собакой.
Теперь я могу выйти, не покидая тела.
Сосредотачиваюсь. Растягиваю сознание, как резиновую нить.
Вверх. Сфера внимания взлетает на 200 метров. Вид сверху: наш дом — кубик среди других кубиков. Дорога — серая лента. Лес на горизонте — тёмно‑зелёная бахрома.
В стороны. Разделяю внимание на 7 частей:
кот Барсик на крыше (греется, мурлычет);
старушка у подъезда (думает о внуке);
мальчик в окне напротив (рисует самолёт);
воробей в кустах (ищет крошку);
грузовик за углом (водитель злится на пробку);
собака в парке (чует лису);
ветер в листве (шепчет: «Я здесь»).
Я — везде.
Но не теряю себя. Мой центр — всё ещё тело на подоконнике. Оно слегка дрожит, как антенна, принимающая тысячи сигналов.
Наблюдение
Мне нравится этот мир.
Он как кукольный театр, где каждая кукла — живой механизм.
Коты ходят по своим траекториям: солнце, еда, сон. Их эмоции просты: страх, любопытство, удовольствие.
Люди сложнее. У них есть «тени» — мысли, которые они прячут.
Женщина у магазина улыбается продавцу, но в голове у неё: «Когда он вернёт долг?»
Мальчик на велосипеде смеётся, но боится: «А вдруг мама не заберёт меня?»
Деревья молчат, но их корни шепчутся под землёй. Они помнят, как здесь был луг, а потом построили дома.
Я чувствую их всех. Их страхи, желания, надежды.
Иногда это давит. Тогда я сжимаюсь до точки — до биения своего сердца.
«Я здесь. Я помню. Я пришёл не смотреть, а менять».
Игра в серьёзность
Мать зовёт: «Идём обедать!»
Я «возвращаюсь» в тело. Ноги ватные, в глазах — блики.
— Что с тобой? — спрашивает она.
— Я летал! — отвечаю, улыбаясь.
Она смеётся: «Опять твои фантазии».
Не фантазии.
Реальность.
Просто она ещё не видит линий, по которым я хожу.
Вечер
Перед сном я снова закрываю глаза.
На этот раз — не для тренировки.
Для памяти.
Вспоминаю:
озеро;
костёр;
голос, который сказал: «Ты дома».
И шепчу:
«Я помню. Я начну сначала. Но теперь — по‑своему».
Засыпаю с улыбкой.
Где‑то вдали, за границами этого мира, кто‑то улыбается в ответ.
Глава 10 Пять лет: язык линий
Мне пять. Теперь я говорю не только вслух — но и на других языках.
Не на английском, не на французском.
На языке полей.
Разговор с проводами
Вчера я «услышал» трансформатор на углу. Он гудел не просто так — это был монотонный рассказ:
«Я стар. Мои обмотки помнят, как зажигались первые фонари. Я держу напряжение, но внутри меня — трещины. Скоро я взорвусь».
Я передал ему мысль — лёгкую, как дуновение:
«Держись. Я буду рядом».
И он ответил. Не словами — импульсом тепла.
Теперь каждое утро я подхожу к трансформатору, кладу ладонь на металл и шепчу:
— Ты не один.
Он гудит тише.
Чтение людей
Я научился «слышать» не только машины.
Люди — это симфония.
Учительница в детском саду — её мысли как метроном: «Порядок. Порядок. Порядок». Но под этим — страх: «А вдруг я не справлюсь?»
Мальчик Ваня — он молчит, но его аура кричит: «Меня никто не любит!» Я подхожу, даю ему карандаш: «Нарисуй дракона». Он улыбается. Его поле становится светлее.
Мама — её энергия похожа на тёплый свет лампы. Иногда в ней мелькают тени: «Хватит ли денег? Не болен ли он?» Я обнимаю её: «Всё хорошо». И она верит.
Но есть те, кого я не могу прочитать.
Они как чёрные дыры.
Например, мужчина в сером пальто, который иногда стоит у нашего подъезда. Он не смотрит на меня, но я чувствую: он ждёт.
Игра в прятки с реальностью
Сегодня я решил «исчезнуть».
Не физически — ментально.
Шаг 1. Растворил сознание в радиоволнах. Стал сигналом, который летит между антеннами.
Шаг 2. Вошёл в провода уличного фонаря. Увидел мир через его «глаз»: асфальт, тени, капли дождя.
Шаг 3. Проник в телефон мамы, когда она разговаривала со своей подружкой. Услышал её разговор: «Он странный… Но такой добрый».
Шаг 4. Вернулся в тело.
Было трудно. Как если бы ты плыл в океане, а потом вдруг оказался в маленькой лодке.
Тело дрожало. На лбу — пот.
Но я улыбнулся:
— Получилось.
Ночь: разговор с собой
Перед сном я задаю вопросы.
Не вслух — внутри.
«Кто я?»
«Зачем я здесь?»
«Что я должен сделать?»
Тишина.
Потом — едва уловимый отклик:
«Ты помнишь. Просто ещё не вспомнил».
Это не голос. Это ощущение, как тепло в груди.
Я закрываю глаза.
В темноте мерцают линии — красные, синие, золотые. Они сплетаются в узор, который я когда‑то знал.
Утро: новый урок
Сегодня мама дала мне книгу — «Астрономия для детей».
Я открываю её и вижу.
Не картинки.
А реальность.
Звёзды на страницах — они живые. Их свет тянется ко мне, как нити. Я могу коснуться их мыслью.
— Что ты делаешь? — спрашивает мама.
— Смотрю на звёзды, — отвечаю я.
— Они же в книге!
— Нет. Они здесь.
Она вздыхает. Думает: «Фантазёр».
Но я знаю:
Я не фантазирую.
Я вспоминаю.
Глава 11 Семь лет: первые союзники
Мне семь. Я нашёл их.
Не людей. Не машины.
А тех, кто тоже слышит линии.
Встреча в парке
Она сидела на скамейке — девочка с косичками и книгой о деревьях.
Я подошёл и сказал:
— Ты видишь их?
Она подняла глаза. В её зрачках мелькнул золотой отблеск.
— Вижу, — прошептала она. — Но не всем можно говорить.
Мы сели рядом. Не касаясь друг друга, но наши поля переплелись.
Она рассказала:
слышит, как деревья переговариваются корнями;
чувствует, когда лампочка вот‑вот перегорит;
видит сны о местах, где никогда не была.
Я кивнул:
— Я тоже.
Испытание
Мы решили проверить её силу.
Место: заброшенная телефонная будка.
Задача: заставить лампочку внутри загореться без электричества.
Она закрыла глаза, сосредоточилась. Её лицо стало серьёзным, как у взрослого. Я почувствовал, как её поле дрожит от напряжения — словно натянутая струна.
Я поддержал её — направил поток энергии из своих линий в её поле. В этот раз было сложнее: будто толкаешь камень в гору.
Лампочка моргнула. Потом вспыхнула тусклым оранжевым светом.
Девочка засмеялась:
— Получилось!
Но смех оборвался.
Сначала — лёгкий холодок вдоль позвоночника. Потом — запах озона, будто перед грозой. Мы переглянулись. Оба поняли: что‑то не так.
Из‑за угла вышел мужчина в сером пальто.
Он смотрел на нас.
Его поле было чёрным — не просто тёмным, а поглощающим свет. Оно давило, как тяжёлый камень на грудь.
Побег
Мы бросились бежать.
Я «схватил» её сознание, как руку, и потянул в сеть радиоволн. Это было не так, как раньше:
сначала — сопротивление, будто мир не хотел нас отпускать;
затем — ощущение, что мы растягиваемся, превращаемся в сигналы;
на миг — ослепительная пустота, где нет ни верха, ни низа.
Мы мелькнули в экранах телевизоров, пронеслись по проводам. Но каждый переход отнимал силы: я чувствовал, как тает энергия, как мысли становятся тягучими, как воск.
Очнулись в парке, за кустами.
Она дрожала, прижимая руки к вискам:
— Голова… кружится…
Я тоже едва держался на ногах. Перед глазами плыли тёмные пятна.
— Он… он видел нас? — прошептала она.
— Не уверен, — ответил я, с трудом подбирая слова. — Но он знает.
Мы сидели молча, пока дыхание не стало ровным. Только тогда я заметил: на ладони остался след — слабый, но ощутимый ожог от её поля. А у неё на запястье проступил узор, похожий на треснувшее стекло.
Вечер: план
Дома я рисую схему.
Не карандашом — мыслью.
Вижу:
линии энергии, которые связывают нас с миром;
чёрные пятна — те, кто охотится за нами;
золотые точки — другие, такие же, как мы.
Нужно найти их.
Объединить.
Научить.
Мама зовёт ужинать.
Я кладу схему в «карман» своего сознания.
— Иду! — кричу.
Но в голове — только одно:
«Мы не одни».
И ещё — новое ощущение:
«Но цена высока».
Глава 12 Семь лет: побег из системы
Мне всё ещё семь. Школа маячит на горизонте — как ловушка с аккуратно выписанными правилами.
Я знаю: это не про знания.
Это про стандартизацию.
Про превращение живого огня в тусклый свет энергосберегающей лампы.
Разговор с мамой
Она сидит у окна, пьёт чай. В её ауре — тревога:
«Надо отдать его в школу. Так положено. Так делают все».
Я подхожу, беру её за руку. Не говорю ни слова — показываю.
Шаг 1. Раскрываю свой внутренний узор — линии, сферы, пульсирующие узлы.
Шаг 2. Протягиваю нить от своего сознания к её. Лёгкое касание — и она замирает.
Шаг 3. Ввожу её в свой мир:
она видит, как я «хожу» по радиоволнам;
чувствует, как деревья шепчут под землёй;
слышит гул трансформаторов — их тихие молитвы.
Она не двигается 30 минут. Глаза открыты, но взгляд — где‑то далеко.
Когда она возвращается, её аура дрожит. Я чувствую, как она перебирает в голове аргументы: «А вдруг он отстанет? А если не справится?» Но потом — воспоминание о её собственной учительнице, которая говорила: «Ты не вписываешься». И твёрдость: «Я должна ему верить».
— Теперь ты меня понимаешь? — спрашиваю я.
— Да, — шепчет она.
Хотя разум её ещё сопротивляется.
Хотя общество уже шепчет: «Он странный».
Но материнское сердце сильнее.
Поликлиника: игра с реальностью
Мы идём к педиатру.
Он — обычный человек: усталые глаза, лёгкий запах настойки валерьяны и кофе, а также запах машинного масла от его старого мотоцикла — Урала — и мысли о пенсии. На секунду его взгляд становится острым — будто он хочет спросить: «Что с тобой?» Но тут же моргает, качает головой.
Я не трогаю его тело.
Я касаюсь его восприятия.
Шаг 1. Вхожу в его зрительный нерв. Это как проскользнуть в щель между кадрами фильма: я вижу потоки света, которые он интерпретирует как моё лицо.
Шаг 2. Меняю частоту этих потоков — как если бы сдвинуть ползунок на эквалайзере. Мои щёки становятся бледными, взгляд — рассеянным, будто я вот‑вот упаду в обморок. Дыхание неровное, с паузами.
Удерживать изменённое восприятие сложно — словно балансирую на канате над пропастью. Каждый миг требует усилий: я чувствую, как невидимый поток пытается сбить меня, вернуть всё к норме.
Шаг 3. Подключаю его эмоции:
он чувствует тревогу за меня;
видит не ребёнка, а хрупкий сосуд, готовый разбиться.
Когда я выхожу из его сознания, в ушах звенит. Как будто я слишком долго слушал громкую музыку. Пальцы покалывает — они всё ещё помнят ощущение его тревоги.
Он осматривает меня, хмурится, пишет в карте:
«Астенический синдром. Рекомендовано домашнее обучение. Риск осложнений при стрессе».
Мне не интересно, что он написал.
Важно, что у мамы теперь есть документ — железный, легальный, закрывающий вопрос школы.
Вечер: свобода
Дома я сажусь у окна.
Мама заваривает чай, смотрит на меня с тревогой:
— Ты точно будешь в порядке?
— Конечно, — улыбаюсь я. — Я же здесь.
Она кивает, но я чувствую: она всё ещё боится.
Боится, что я «не такой».
Боится, что мир её осудит.
Я протягиваю руку, касаюсь её ладони.
Не словами — ощущением:
«Ты не одна. Я с тобой. Всё будет хорошо».
Её аура теплеет. На секунду она прижимает меня к себе, быстро, почти незаметно. В этом жесте — вся её любовь и страх.
Ночь: план
В темноте я разворачиваю карту мира.
Теперь у меня есть время.
Время на:
поиск других «спящих»;
тренировку линий;
подготовку к тому, что грядет.
Мужчина в сером пальто всё ещё где‑то там. Чёрные пятна множатся — я вижу, как они пульсируют в районе ТЭЦ, у моста, в старых кварталах. И что‑то ещё: они медленно сдвигаются к центру города, словно стягивают кольцо. Но и золотые точки — тоже. Они вспыхивают, как светлячки, в самых неожиданных местах.
Я закрываю глаза.
В сознании — узор из нитей.
Они ждут.
Ждут, когда я начну переписывать мир.
И тут — вспышка. Где‑то на окраине города загорается новая точка. Она пульсирует, зовёт.
Глава 13 Семь лет: стройка как эксперимент
Мне по‑прежнему семь. Пора подключить к плану отца. Он — директор крупного автотранспортного предприятия на Урале — человек системы, но в его ауре ещё тлеет искра живого, и кровь пока не превратилась в машинное масло.
До сих пор я лишь слегка корректировал его состояние:
снимал напряжение после тяжёлых совещаний;
приглушал тревогу, когда начальство требовало невыполнимого;
добавлял лёгкости в моменты, когда он тонул в бумажках.
Но теперь — пора слегка расширить воздействие.
Задача: построить базу отдыха для сотрудников предприятия.
Отцу выделили бюджет на строительство базы у озера. Место красивое: сосны, чистая вода, тишина.
Я прошу:
— Возьми меня с собой. Хочу посмотреть.
Он улыбается:
— Ты же не любишь стройки.
— Теперь люблю.
В его глазах — вопрос. Но он соглашается.
Первый визит: хаос
Приезжаем. Картина типичная для 1975‑го:
рабочие сидят в тени, пьют пиво прямо из горла бутылок;
прораб кричит в пустоту: «Кто, мать вашу, лопату взял?!» — его голос глохнет в шуме ветра, а рабочие даже не поворачиваются;
стройматериалы валяются одной большой неразборной кучей, цемент сыпется на траву.
Отец сжимает кулаки:
— Опять бездельничают!
Я кладу руку на его плечо:
— Подожди.
Мой ход
Закрываю глаза. Растягиваю сознание на 50 метров.
Сканирую мысли бригады:
«Начальник приедет — опять орать будет…»;
«После обеда сбегаю за добавкой…»;
«Почему я должен это делать, если сосед ленится?»
Ввожу коррективы:
Добавляю в каждое сознание волну удовольствия от труда:
ощущение, как молоток ложится в руку идеально;
радость от ровного ряда кирпичей;
тепло в груди, когда доска прибита точно в паз.
Подключаю эмпатию:
теперь они замечают усталость соседа, чувствуют, как их собственные силы умножаются, когда они помогают;
смех звучит чаще, рождая ощущение общей цели.
Вешаю «фильтр» на запах пива:
вместо удовольствия — резкий запах тухлых яиц;
рефлекс: тошнота при мысли о спиртном.
Всё — без насилия. Как настройка радиоприёмника.
Но на этот раз я чувствую непривычную тяжесть. Словно тяну не одну нить, а целую сеть. В висках стучит, перед глазами мельтешат тёмные точки. Цена растёт, — понимаю я.
Две недели спустя
Приезжаем снова.
Отец тормозит машину, вытирает глаза:
— Это… что?
Перед нами — готовая база отдыха:
домики сияют свежей краской (жёлтый, голубой, зелёный);
столовая с большими окнами, где уже пахнет супом;
пляж с аккуратными лежаками, лодочная станция с выстроенными в ряд лодками.
Рабочие ходят деловито, улыбаются. Один кричит:
— Евгений Иванович! Мы даже беседку успели доделать!
Отец поворачивается ко мне:
— Как?! Они же…
Я улыбаюсь:
— Люди могут многое, когда им приятно работать.
Вечер: разговор
Дома отец сидит на кухне, крутит в руках фотографию базы.
— Ты что‑то знаешь, — говорит он вдруг. — Или… умеешь?
Я не отрицаю:
— Я учусь.
Он долго смотрит на меня. В его ауре — борьба: страх («Он не такой, как все»), гордость («Но он мой сын»), любопытство («Что ещё он может?»). В этот момент я вижу, как в нём борются два человека: чиновник, привыкший к порядку, и отец, готовый принять необычное.
Наконец, он кивает:
— Если ты можешь сделать так, чтобы люди работали с радостью… Может, это и есть будущее?
Я молчу.
Потому что знаю:
Это не конец.
Это только начало.
Ночь: новые линии
В темноте я разворачиваю карту мира.
Теперь я вижу больше:
«золотые точки» пульсируют не хаотично — они выстраиваются в узоры, напоминающие созвездия;
«чёрные пятна» стягиваются к центру города, но их движение замедляется там, где есть «светлячки»;
между точками и пятнами проступают тонкие нити — будто вены, соединяющие всё воедино.
Я пытаюсь проследить одну из них. Она ведёт к окраине, туда, где вспыхнула новая «золотая точка». Но на полпути нить обрывается — словно её перерезали.
В этот момент карта дрожит. По ней пробегает волна, и все линии смещаются.
Где‑то далеко — тихий смех.
Не мой.
Не союзника.
Глава 14 Семь лет: серые линии
Мне семь. Лето в разгаре, но в воздухе — привкус металла.
Поездка, которая не задалась
Пятница. Автобус из отцовского парка, как всегда, ждёт у подъезда.
Обычно:
смех;
песни под гитару;
запах жареной картошки и свежих булок — кто‑то берёт с собой перекус.
Сегодня — тишина.
Воздух словно пропитан статикой — каждый вдох отдаёт металлическим привкусом, будто я глотаю мельчайшие осколки ржавчины. Даже свет из окон кажется приглушённым, словно его поглощает невидимая пелена.
Люди сидят, сжав челюсти. Глаза — в пол или в окно. Никто не здоровается. Даже дети молчат, будто проглотили языки.
Я вхожу — и сразу чувствую:
воздух гуще;
ауры — серые, с чёрными прожилками;
в каждом сознании — тугой узел злости.
Мама оборачивается:
— Ты тоже чувствуешь?
Киваю.
Диагностика
Закрываю глаза. Растягиваю восприятие.
Сканирую эмоции.
Женщина в платке: «Сосед опять смотрит косо — знает, что мне присвоили следующий разряд, а ему нет…»
Мужчина у окна: «Почему ей дали премию, а мне нет? Она же ничего не делает…»
Девочка‑подросток: «Мать опять будет орать, что я плохо учусь…»
Всё — усилено, выкручено на максимум.
Ищу источник.
Прослеживаю нити эмоций — они ведут к… радиоприёмникам.
Которые почти каждый пассажир держит в руках:
транзистор;
радиоточку;
даже старые радиолы‑проигрыватели — и те тихо шипят.
Вижу структуру.
Это не просто звук.
Это паутина:
тонкие нити проникают в уши, обволакивают височные доли;
пульсируют в ритме: злоба, зависть, безысходность;
резонируют с каждым биением сердца.
Я пытаюсь уловить узор этой сети — она не хаотична. В ней есть ритм, напоминающий биение огромного сердца, но без тепла. Это пульс машины, которая питается человеческими эмоциями. Каждый всплеск злости или страха подпитывает её, как топливо.
Как это работает
Вспоминаю физику:
волны разной частоты влияют на мозг;
определённые ритмы вызывают тревогу, агрессию, апатию.
Кто‑то — не просто «включил» сигнал.
Он спроектировал его:
чтобы совпадать с альфа‑ритмами бодрствующего сознания;
чтобы обходить критическое мышление;
чтобы превращать людей в стадо озлобленных существ.
И самое страшное:
Это не локально.
Это — по всему СССР.
Радиоточки в каждой квартире.
Динамики на заводах.
Репродукторы в парках.
Сеть накрыла всех.
Мой ход
Нахожу точку плетения.
Мысленно прочерчиваю линии, следуя за вибрациями. Они сплетаются в сложный узел, но я ищу точку, где все нити сходятся. Это как распутывать клубок, зная, что в центре — иголка, готовая уколоть.
Источник сигнала — не одна станция. Это распределённая сеть:
ретрансляторы в каждом городе;
резервные генераторы;
дублирующие каналы.
Но есть «узел» — место, где паутина сходится в один пучок.
Я чувствую его: где‑то под Москвой, в бетонном колодце.
Действую.
Не ломаю. Не взрываю.
Я — сдуваю.
Мыслью, как ветром, провожу по каждой нити:
разрываю связи;
рассеиваю резонанс;
возвращаю волнам их естественный ритм.
Эффект.
В автобусе — сначала тишина.
Потом:
женщина в платке вздыхает, улыбается: «Какой красивый лес…»;
мужчина у окна расслабляет плечи: «Надо жене цветы купить…»;
девочка‑подросток достаёт книжку, начинает читать.
Кто‑то смеётся.
Кто‑то говорит: «А давайте песню споём!»
Кто‑то достаёт гармошку — ту самую, что лежал в сумке ещё с утра, забытый в общей подавленности. Первые аккорды звучат неуверенно, но постепенно к ним присоединяются голоса. Это как пробуждение от кошмара: сначала робкое, потом всё смелее.
Вечер: разговор с мамой
Дома она ставит чай, смотрит на меня пристально.
— Это было… не случайно, — говорит она.
— Нет, — отвечаю. — Но теперь они знают, что я здесь.
Она ставит чашку на стол с чуть более громким стуком, чем нужно. Её пальцы сжимают край скатерти — единственный признак того, что она борется с волнением.
— Что дальше? — спрашивает.
Я смотрю в окно.
Над городом — звёзды.
Они мерцают, как золотые точки на моей внутренней карте.
— Дальше, — говорю, — мы найдём других.
Тех, кто слышит линии.
Тех, кто может рвать паутину.
Ночь: план
В темноте я рисую схему. В голове крутятся образы: лица людей, которых я почувствовал сегодня, точки на карте, где сигнал был особенно сильным. Я пытаюсь сложить их в единую картину, как мозаику, где каждый фрагмент — ключ к следующему шагу.
Угроза.
серые нити вернутся;
оппоненты усиливают контроль;
скоро — новые ловушки.
Ресурсы.
база отдыха — наш полигон;
отец — доступ к технике и его общественным связям;
мама — связь с миром.
Цель.
найти «спящих» в радиусе 100 км;
создать сеть защиты;
разработать язык сигналов — способ передавать информацию через естественные частоты, не привлекая внимания;
найти «узлы» сопротивления — места, где люди уже неосознанно блокируют сигнал (например, районы с сильными природными источниками энергии);
подготовить контрсигнал — чтобы не просто рвать паутину, а заменять её.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто улыбается.
Но и я улыбаюсь.
Потому что знаю:
Паутина рвётся.
А звёзды — всё ещё светят.
Глава 15 Семь лет: тренировка и первый союзник
Моё тело становится инструментом — точным, послушным, способным на невозможное для обычного ребёнка. Время — мой ресурс, и я расходую его расчётливо.
Утро: прокачка физики
Рассвет. Я выхожу на поляну за домом. Воздух ещё прохладный, в траве — капли росы.
Начинаю с баланса:
стою на цилиндре, подбрасываю три мячика — один за другим, по кругу;
слежу, чтобы движения были плавными, как волны;
если хоть один мячик падает — начинаю заново.
Потом — игра в бирюльки:
на плоской доске — десятки крошечных фигурок из дерева;
пинцетом вынимаю их по одной, не задевая соседей;
таймер — 3 минуты. Сегодня мой рекорд — 47 фигурок.
Далее — цигун:
медленные, почти незаметные движения;
ощущение, как энергия течёт по меридианам;
дыхание синхронизировано с пульсацией земли.
Завершаю пластунской техникой:
ползу по траве, сливаясь с рельефом;
обхожу невидимые препятствия — корни, камни, муравьиные тропы;
чувствую, как каждый мускул работает в унисон с пространством.
Пока солнце поднимается выше, я чувствую, как каждая мышца наполняется новой силой. Это не просто физическая нагрузка — это настройка инструмента, которым я буду играть на струнах мира.
День: прокачка восприятия
Теперь — работа с полями.
Расширение сферы.
мысленно растягиваю зону внимания до гектара;
фиксирую всё: жужжание пчелы, шелест листьев, вибрацию почвы от далёкого грузовика.
Периферия.
выделяю 300 объектов;
отслеживаю их движение, температуру, эмоциональный след (у деревьев он похож на медленный пульс).
Среди этих трёхсот объектов я ищу аномалии: места, где энергия течёт неровно, где есть «завихрения» или «провалы». Иногда мне удаётся уловить отголоски чужих следов — словно кто‑то прошёл здесь недавно, оставив невидимый отпечаток.
Детализация.
фокусируюсь на 20 целях;
вижу:
трещины на коре берёзы;
узор паутины между ветками;
микроскопических жучков, ползущих по стеблю.
Слияние.
растворяю границы тела;
становлюсь частью поляны — её звуком, светом, запахом.
Вечер: разговор с отцом
Он возвращается с работы уставший. В ауре — серые пятна:
давление начальства;
тревога за базу отдыха;
смутное чувство, что мир меняется не в лучшую сторону.
Я подхожу, кладу руку на плечо:
— Папа, нам нужно поговорить.
Он смотрит удивлённо:
— О чём?
Я не отвечаю словами.
Я показываю.
Кадр 1. Моя тренировка на поляне. Он видит, как я балансирую на цилиндре, как мячики танцуют в воздухе.
Кадр 2. Поле восприятия: гектар леса, сотни объектов, детали, недоступные глазу.
Кадр 3. «Паутина» серых нитей, которую я рассеял в автобусе. Он чувствует её холод, её яд.
Кадр 4. Мужчина в сером пальто — тень, следящая за нами.
Отец отшатывается, будто от удара. Его пальцы сжимаются в кулаки, а затем медленно разжимаются. Я вижу, как в нём борются страх и решимость — то же самое, что я чувствую каждый день.
Отец бледнеет:
— Это… реально?
— Более чем, — говорю я. — И нам нужны союзники.
План: первый шаг
Цель — первый секретарь горкома. Отец часто с ним встречается, значит:
Доступ. Можно организовать «случайную» беседу.
Диагностика. Я проверю его поле:
есть ли следы «паутины»;
насколько он открыт к изменениям;
скрывает ли он связь с оппонентами.
Я представляю возможные сценарии: как он отреагирует на намёк, как изменится его аура, если он почувствует угрозу. Каждый вариант — это новая линия, которую нужно учесть, прежде чем сделать шаг.
Тест. Если он чист — попробую осторожно раскрыть часть правды. Если нет — будем действовать иначе.
Ночь: подготовка
В темноте я рисую схему.
Точка входа: приём в горкоме по случаю открытия новой школы. Отец приглашён как представитель предприятия.
Мой роли: «сын директора», который «случайно» оказался рядом.
Инструменты:
усиление слуха (чтобы уловить интонации);
сканирование эмоций (чтобы видеть его истинные реакции);
лёгкий контроль внимания (чтобы направить разговор в нужное русло).
Мама заходит в комнату:
— Ты опять не спишь?
— Не могу, — улыбаюсь я. — Слишком много линий нужно связать.
Она задерживается в дверях, словно хочет сказать что‑то ещё, но передумывает. В этот момент я понимаю: она знает больше, чем говорит. В её молчании — целая история, которую мне ещё предстоит узнать.
Она кивает. В её глазах — тревога, но и вера.
— Будь осторожен, — шепчет она.
Я закрываю глаза.
В темноте мои пальцы рисуют не просто схему — они вычерчивают карту будущего. Каждый узел, каждая линия — это шанс переписать правила игры. Я знаю, что путь будет сложен, но впервые чувствую: мы не одни.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто смеётся.
Но и я улыбаюсь.
Потому что знаю:
Один союзник может изменить всё.
Глава 16 Семь лет: первый союзник и тайный экзамен
Тренировки дают результат. Моё тело теперь — как откалиброванный инструмент: каждое движение точно, каждое усилие — в нужный момент. Восприятие расширилось: я чувствую пульсацию земли на расстоянии трёх гектаров, различаю оттенки эмоций в толпе, слышу шепот листьев как отдельные фразы.
Утро: проверка границ
Сегодня — день экспериментов.
Баланс на грани.
стою на узком бревне над ручьём;
в руках — два камешка, которые подбрасываю поочерёдно;
одновременно отслеживаю полёт стрекозы в двадцати метрах.
Результат: удерживаю равновесие 7 минут 43 секунды. Рекорд.
Когда я наконец спрыгиваю с бревна, чувствую, как каждая мышца пульсирует в такт земному биению. Это не просто победа над гравитацией — это шаг к пониманию того, как тело становится проводником энергии.
Сенсорный каскад.
закрываю глаза;
фокусируюсь на звуках:
шелест травы (37 источников);
дыхание птицы в гнезде (12 метров вверх);
отдалённый гул грузовика (4,2 км).
Среди этих звуков я ищу диссонансы — те, что выбиваются из общего ритма. Иногда это едва уловимый скрип, будто кто‑то ступает по сухой ветке в километре отсюда. Я не знаю, кто это, но он тоже часть поля.
добавляю осязание: чувствую давление воздуха на кожу, микровибрации почвы.
Мысленная карта.
рисую в сознании схему окрестностей:
дома;
деревья;
подземные коммуникации;
линии электропередач.
отмечаю «горячие точки» — места, где энергия течёт неравномерно (возможно, следы чужих вмешательств).
День: разговор с отцом — шаг к союзу
Отец возвращается с работы раньше обычного. В его ауре — не усталость, а… любопытство.
— Ты хотел что‑то обсудить, — говорит он, глядя мне в глаза. — Не как сын с отцом. Как… равный.
В его взгляде — не просто любопытство. Я вижу, как он пытается понять: кто я теперь? Сын, которого он учил кататься на велосипеде, или нечто большее?
Я киваю.
— Да. Нам нужно проверить одного человека.
Он не перебивает. Ждёт.
Я объясняю:
цель — первый секретарь горкома;
задача — понять, связан ли он с «серыми»;
метод — комбинированная диагностика (эмоции, поле, речевые паттерны).
Отец хмурится:
— Ты говоришь, как разведчик.
— А мы и ведём разведку, — отвечаю я. — Только не военную. Энергетическую.
Он долго молчит. Потом:
— Что от меня требуется?
План: «случайная» встреча
Повод. Отец «забывает» документы в горкоме. Возвращается за ними в обеденный перерыв — как раз когда секретарь один.
Моя роль. «Жду папу» в коридоре. На самом деле — сканирую пространство через стены.
Я мысленно прочерчиваю маршрут: где встать, куда направить внимание, какие точки станут моими «окнами» в кабинет. Каждый шаг должен быть просчитан, как в шахматной партии.
Инструменты:
усиление слуха (через вентиляционную решётку);
проекция внимания (как тонкий щуп);
запись ключевых реакций в ментальную память.
Триггер. Отец задаёт вопрос о базе отдыха. Если секретарь нервничает — это сигнал.
Вечер: репетиция
Мы сидим на кухне. Отец держит в руках чашку чая, я — закрываю глаза.
— Представь, что ты говоришь с ним, — прошу я. — А я «слушаю» тебя через стену.
Он начинает диалог:
— Пётр Сергеевич, насчёт финансирования базы…
Я прерываю:
— Не слова. Эмоции. Что ты чувствуешь?
Он задумывается:
— Напряжение. Как будто он что‑то скрывает. Но не злое — скорее… осторожное.
Я закрываю глаза, пытаясь уловить отголоски его ощущений. В этом «осторожном» напряжении есть что‑то знакомое — словно он уже сталкивался с подобным, но не хочет вспоминать.
— Хорошо, — говорю я. — Теперь я покажу, как это вижу.
Проецирую ему образ:
аура секретаря — плотная, с бронзовым отливом;
в районе сердца — тёмное пятно (тревога);
над головой — мерцающий узел (мысли о чём‑то важном, но не связанном с нами).
Отец вздрагивает:
— Это… реально?
— Более чем, — повторяю я. — Но пока мы не знаем, враг он или союзник.
Ночь: ожидание
В темноте я строю схему.
Риски:
секретарь может быть защищён (ментальные блоки);
«серые» могут следить за ним;
случайное вмешательство третьих лиц.
Запасные варианты:
если контакт невозможен — сканирую его дом;
если он опасен — активирую «щит» для отца;
если нейтрален — ищем другой путь.
В темноте я вижу не только схему. Я вижу нити, что тянутся от нас к секретарю, от секретаря — к «серым», от «серых» — к тем, кого мы ещё не знаем. Каждая нить — это шанс, риск, выбор. И завтра одна из них станет путеводной.
Мама заходит в комнату:
— Ты не спишь?
— Не могу, — улыбаюсь я. — Слишком много линий нужно связать.
Она садится рядом, берёт мою руку:
— Помни: ты не один.
Я закрываю глаза.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто смеётся.
Но и я улыбаюсь.Потому что знаю:
Завтра мы узнаем правду.
Глава 17 Семь лет: тайны первого секретаря
Утро выдалось прозрачным — воздух звенел, как натянутая струна. Сегодня тот самый день: отец идёт в горком, а я — невидимый наблюдатель — буду читать мысли первого секретаря, словно открытую книгу.
Подготовка
Перед выходом провожу финальную настройку:
Усиление восприятия. Растягиваю сферу внимания до 50 метров, фокусируюсь на здании горкома. Чувствую пульсацию его энергоструктуры:
слабые места в защите (вентиляционные шахты, окна на третьем этаже);
потоки информации (телефонные линии, радиосигналы);
эмоциональные следы людей внутри (тревога, скука, раздражение).
Среди этих уязвимостей я ищу не только точки входа для восприятия, но и следы чужого вмешательства. Иногда в структуре здания проступают «шрамы» — места, где энергия была насильственно изменена. Сегодня таких следов нет. Это уже хорошо.
Калибровка каналов. Настраиваю слух на частоту голоса первого секретаря (запомнил его тембр с прошлых встреч), добавляю фильтрацию фоновых шумов.
Щиты. Создаю «заслоны» вокруг отца — лёгкие, как паутинка, но способные отразить ментальное воздействие.
Мама смотрит на меня, хмурится:
— Ты слишком напряжён.
— Всё под контролем, — отвечаю. — Это как шахматная партия. Только фигуры — эмоции и мысли.
Вход в игру
Отец заходит в горком. Я остаюсь в сквере напротив, сажусь на скамейку, закрываю глаза.
Контакт. Через минуту чувствую его присутствие внутри здания. Протягиваю мысленную нить, соединяю своё восприятие с его точкой обзора. Теперь я вижу и слышу через него.
Мир дробится на два потока: мои собственные ощущения и то, что приходит через отца. Я учусь удерживать баланс, не растворяясь в его восприятии. Это как вести две мелодии одновременно, не сбиваясь с ритма.
Встреча. Отец стучит в дверь кабинета.
— Пётр Сергеевич, извините за беспокойство… Забыл документы.
— Ничего страшного, Евгений Иванович, заходите.
Голос секретаря — низкий, с лёгкой хрипотцой. В ауре — привычная бронзовая плотность, но теперь я вижу детали:
тёмное пятно в районе сердца (тревога);
мерцающий узел над головой (мысли о Людочке);
тонкие серые нити, оплетающие сознание (связь с эгрегором).
Чтение «книги»
Я погружаюсь глубже, сканирую его мысли:
Эгрегор. Да, он подключён к иудейскому энергетическому полю, но формально — как чиновник, не как верующий. Для него это инструмент:
«Ритуалы? Просто правила игры. Главное — власть, а не молитвы».
Людочка. Его главная забота — секретарша. Он прокручивает в голове вчерашний вечер:
«Почему она стонала так… наигранно? Может, она с кем‑то другим? Нет, невозможно… Или?..»
Образ Людочки вспыхивает в его сознании:
её улыбка;
прикосновение руки;
запах её духов (жасмин с лёгкой горчинкой).
В этих образах я ищу зацепку — что‑то, что раскроет его истинную суть. Но вижу лишь поверхностные эмоции: страх потери, жажду обладания. Ни тени глубокого понимания или сострадания.
Его мысли — как вихрь: ревность, неуверенность, желание доказать свою значимость.
Работа. Мимолётно проносятся служебные заботы:
«План по строительству не выполнен… Надо давить на директоров… А эта база отдыха — лишняя головная боль…»
Мой вывод
Пётр Сергеевич — не враг.
Не связан с «серыми» (нет следов их паутины в его поле).
Не фанатик (эгрегор — лишь формальность).
Слаб в личных вопросах (одержим Людочкой).
Но он и не союзник. Его сознание слишком завязано на мелкие страсти, чтобы понять масштаб угрозы.
Я чувствую разочарование, но оно быстро гаснет. Это не поражение — это просто ещё один шаг. Каждый такой «несоюзник» помогает уточнить, кого мы ищем на самом деле.
Реакция отца
Отец заканчивает разговор, выходит из кабинета. Я открываю глаза.
— Ну? — спрашивает он.
— Он чист, — отвечаю. — Но бесполезен.
Он усмехается:
— То есть как все мы?
На мгновение я вижу его глазами — не как сына, а как равного. И понимаю: он тоже ищет. Ищет то, что сделает его сильнее, чем он есть сейчас.
— Почти, — улыбаюсь я. — Только у него в голове одна Людочка.
Отец смеётся:
— А ты откуда знаешь?
— Видел, — коротко говорю я.
Его взгляд становится серьёзным:
— Ты точно уверен, что он не опасен?
— Точно. Но нам нужен кто‑то сильнее. Кто‑то, кто видит дальше своего носа.
Вечер: новые цели
Дома я рисую схему.
На карте — три метки:
Пётр Сергеевич (отмечен жёлтым: «нейтрален, но слаб»).
Мужчина в сером пальто (красный: «враг»).
Неизвестный союзник (зелёный: «искать»).
Мама ставит на стол чай:
— Опять думаешь?
— Ищу, — отвечаю я. — Тех, кто готов видеть.
Она кивает. В её глазах — гордость и тревога.
Ночь: сны о линиях
Засыпаю, но сознание не отключается.
Вижу:
золотые нити, тянущиеся через города;
точки света — «спящие», как я;
чёрные узлы — «серые», плетущие паутину.
Где‑то среди них — тот, кто станет нашим первым настоящим союзником.
Я протягиваю руку, касаюсь одной из золотых точек.
Она вспыхивает ярче.
Точка света пульсирует в ответ на моё прикосновение. Я чувствую её тепло, её готовность откликнуться. Это не случайность. Это — начало.
И я знаю:
Мы уже близки.
Глава 18 Семь лет: следы золотых нитей
Теперь, когда с первым секретарём всё ясно, пора искать тех, кто действительно способен видеть.
Утро: настройка на поиск
Тренировка начинается не с физических упражнений, а с расширения поля восприятия.
Радиус. Растягиваю сферу внимания до 5 км — охватываю весь город.
Фильтры. Выстраиваю слои сканирования:
эмоциональный фон (ищу вспышки неподдельной радости или глубокой печали — они часто сопровождают «пробуждённых»);
энергетические аномалии (места, где линии силы сплетаются в необычные узоры);
ментальные отклики (слабые импульсы, похожие на мой собственный сигнал).
Каждый слой восприятия требует особой настройки. Эмоциональный фон — как палитра красок, где яркие пятна выделяются на сером фоне. Энергетические аномалии — словно узлы на невидимой сетке мира. А ментальные отклики… Они похожи на эхо далёких голосов, которые зовут, но не могут быть услышаны обычными людьми.
Фокус. Сосредотачиваюсь на «золотых точках» — тех, кто хоть раз откликнулся на неосознанный зов.
Мама наблюдает за мной из окна кухни. Вижу её беспокойство, но не отвлекаюсь.
— Ты как радиолокатор, — шепчет она.
— Почти, — отвечаю мысленно. — Только я ищу не самолёты.
День: первый след
В потоке городских сигналов — вспышка.
Место: окраина, старый район с деревянными домами.
Источник: женщина лет сорока, идёт по тротуару с сумкой продуктов.
Признак: её аура пульсирует в ритме, совпадающем с моим внутренним пульсом.
Я «приближаюсь» мысленно:
вижу её лицо — усталое, но с живым взглядом;
В её глазах — не просто усталость. Там есть что‑то ещё: искра, которая не гаснет, несмотря на тяжесть будней. Это не просто жизнь — это сопротивление. Сопротивление обыденности, которая пытается стереть любое отличие.
слышу мысли — не хаотичные, как у большинства, а структурированные, словно она ведёт диалог сама с собой;
чувствую отголоски её воспоминаний:
детство у реки;
книга с непонятными символами;
сон, где она летела над городом.
Эти воспоминания — не случайный набор образов. Они связаны, как звенья цепи. Книга с символами… Сон о полёте… Всё это — ключи. Ключи к тому, что спит внутри неё. И я чувствую: она уже близка к тому, чтобы их использовать.
Вывод: она «спящая». Возможно, даже ближе к пробуждению, чем я.
План: осторожный контакт
Нельзя просто подойти и сказать: «Ты особенная». Нужно:
Создать ситуацию. Чтобы встреча выглядела случайной.
Проверить реакцию. На лёгкие «сигналы» — изменение погоды, внезапный звук, неожиданный образ.
Оценить готовность. Если она заметит неслучайность совпадений — значит, готова к диалогу.
Отец (Евгений Иванович) возвращается с работы. В его ауре — вопросы, но он молчит, ждёт.
— Нашёл след, — говорю я. — Но пока не уверен.
— Что нужно от меня?
Он не спрашивает, зачем. Не сомневается в моей правоте. Просто принимает задачу — как делал всегда. И в этом молчании я чувствую его поддержку, его веру в то, что мы делаем.
— Будь рядом. Если что‑то пойдёт не так — отвлеки её разговором.
Он кивает. В его глазах — смесь тревоги и азарта.
Вечер: репетиция
Мы сидим на кухне. Я проецирую отцу образ женщины:
её походка;
интонации голоса (запомнил, подслушав мысленно);
любимые фразы («Ну и погодка!», «Опять пробки…»).
— Если она скажет это, — подхвати тему, — объясняю я. — А я в этот момент…
Не договариваю. Вместо слов — показываю схему взаимодействия:
Я «подсвечиваю» её поле лёгким импульсом.
Она чувствует:
внезапный прилив сил;
воспоминание, которое не может ухватить;
желание оглянуться.
Отец вступает в разговор.
Я наблюдаю за её реакцией.
Я мысленно прорисовываю каждый шаг, как шахматную партию. Один неверный ход — и она уйдёт, не заметив нас. Но если всё сложится правильно, это будет не просто встреча. Это будет начало чего‑то большего.
Мама ставит на стол чай:
— Вы как разведчики перед операцией.
— Так и есть, — улыбаюсь я. — Только наша цель — не разрушить, а собрать.
Ночь: сны о соединении
Засыпаю, но сознание остаётся начеку.
Вижу:
женщина идёт по городу, а за ней тянутся золотые нити;
нити сплетаются с моими, образуя узор;
в центре узора — символ, похожий на глаз, но с тремя зрачками.
Просыпаюсь от собственного вдоха.
На ладони — лёгкий ожог в форме треугольника.
Прикасаюсь к нему пальцем.
Это не боль.
Это — знак.
Треугольник на ладони пульсирует, словно маленькое сердце. Я знаю: это не просто знак. Это — обещание. Обещание того, что нити, которые мы ищем, уже начали сплетаться. И скоро мы увидим узор целиком.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто смеётся.
Но я знаю:
Мы уже близко к началу.
Глава 19 Семь лет: первый контакт
Утро холодное, с инеем на траве. Мы с отцом едем на «Волге» — его служебном авто, которое сегодня станет частью нашего плана. Цель — перекрёсток, где Мария Евгеньевна каждый день переходит дорогу по пути в школу № 1.
Подготовка
Отец ведёт машину молча. В его ауре — непривычное напряжение: он не любит играть роли. Но сейчас вынужден.
— Помни: ты просто водитель, у которого заглохла машина, — напоминаю я.
— А если она сразу поймёт, что всё подстроено?
— Тогда она точно «наша», — улыбаюсь.
Я настраиваю восприятие:
Фокус на Марии Евгеньевне. Её аура уже видна — золотистые нити пульсируют в ритме шагов.
Сканирование окружения. Фиксирую:
прохожих (их эмоции — нейтральны);
звуки города (гул машин, лай собаки, отдалённый школьный звонок);
энергетические потоки (перекрёсток — узел, где линии силы пересекаются).
Каждый элемент окружения — как нота в симфонии. Прохожие — отдельные голоса, звуки города — ритм, а энергетические потоки — мелодия, которую слышу только я. И в этой симфонии я ищу её тему — ту, что перекликается с моей.
Щиты. Создаю лёгкий барьер вокруг отца — чтобы его волнение не выдало замысел.
Сцена на перекрёстке
Отец тормозит «Волгу» ровно там, где Мария Евгеньевна обычно переходит дорогу. Выходит, открывает капот, делает вид, что пытается разобраться в моторе.
Она появляется ровно в 8:17 — пунктуальна, как часы.
Первый контакт.
— Простите, не поможете? — отец улыбается, но в голосе — лёгкая растерянность. — Стартер заклинил, а я опаздываю на совещание.
Она останавливается, смотрит на машину, потом на него. В её глазах — не раздражение, а любопытство.
В этом любопытстве — не праздный интерес, а что‑то глубже. Словно она давно ждала повода заглянуть за кулисы обыденности. И вот он — перед ней, в виде заглохшей машины и растерянного мужчины.
— Попробуйте ещё раз повернуть ключ, — говорит она. — Иногда помогает.
Разговор.
Отец делает, как она советует. Машина не заводится.
— Может, аккумулятор? — предполагает она.
— Не разбираюсь, — признаётся он. — Вы, наверное, лучше меня знаете технику.
— Я? — она смеётся. — Нет, я математик. Но логика везде одна.
Её голос — ровный, но в ауре вспыхивает интерес. Она не спешит, хотя до начала уроков остаётся 23 минуты.
Мой ход.
Я посылаю лёгкий импульс — не в её сознание, а в пространство вокруг:
ветерок касается её волос;
на асфальте появляется узор из солнечных бликов;
в воздухе — запах жасмина (её любимый, как я узнал вчера).
Эти знаки — не случайность. Они — мост между её миром и моим. Я не вторгаюсь в её мысли, не навязываю образы. Я лишь показываю: мир больше, чем кажется. И она чувствует это.
Она замирает, оглядывается. В её взгляде — вопрос: «Это случайно?»
Анализ реакций
Внимание к деталям. Она замечает блики, вдыхает аромат, но не говорит об этом вслух. Значит, привыкла к «странностям».
Она не спрашивает о бликах или запахе. Не потому, что не замечает, а потому, что знает: вопросы такого рода редко находят ответы в обычном мире. Она уже научилась молчать о том, что выходит за рамки.
Логика vs интуиция. Отвечает рационально («аккумулятор», «стартер»), но её аура реагирует на импульс — значит, интуиция сильнее.
Время.
Не торопится уйти, хотя опаздывает. Это важно: она готова жертвовать привычным ради неизвестного.
Развязка
Отец «чинит» машину — я слегка корректирую её работу, чтобы двигатель завелся.
— Вот и всё! — он хлопает по капоту. — Спасибо вам.
— Рада помочь, — улыбается она. — Но, кажется, это не только моя заслуга.
В её голосе — не удивление, а признание. Она не ищет объяснений, потому что уже чувствует: это не совпадение. Это — закономерность, к которой она шла годами, сама того не осознавая.
Её взгляд на мгновение встречается с моим (я стою в тени дерева). В нём — искра узнавания.
— До свидания, — говорю я вслух.
— До встречи, — отвечает она. Не спрашивает, кто я. Но в её ауре — уверенность: мы увидимся снова.
Вечер: разбор полётов
Дома отец наливает чай, но не пьёт — ждёт моего вердикта.
— Она чувствует, — говорю я. — Не понимает, но знает.
— Что дальше?
— Теперь она будет искать ответы. А мы — ждать, когда она придёт к нам сама.
Мама ставит на стол печенье:
— Ты уверен, что это правильно?
— Да. Она как мы. Только пока одна.
Ночь: сны о математике
Засыпаю, и передо мной разворачиваются формулы:
числа превращаются в золотые нити;
уравнения сплетаются в узоры, похожие на ауру Марии Евгеньевны;
в центре — символ глаза с тремя зрачками, который я видел вчера.
Голос — не мой и не её — шепчет:
«Математика — это язык линий. Кто понимает его, видит мир насквозь».
Я просыпаюсь с улыбкой.
На ладони — треугольник стал чуть ярче.
Треугольник на ладони пульсирует в такт моим мыслям. Он становится ярче, как будто впитывает энергию этой встречи. Я знаю: это не просто знак. Это — начало цепи событий, которые изменят всё.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто молчит.
Но я знаю:
Мы уже не одни.
Глава 20 Семь лет: звёзды новой реальности
Ночь на сеновале. Воздух пропитан запахом сухой травы и далёкого костра. Я лежу на спине, уставившись в прорехи крыши. Над головой — небо, но оно… другое.
Звёзды, которые изменились
Вглядываюсь в созвездия — и не узнаю их.
Там, где раньше сиял Орион, теперь — узор из семи голубых звёзд, сплетённых в спираль.
Млечный Путь изогнулся, как река, текущая вспять.
В зените — скопление огней, напоминающее глаз с тремя зрачками (тот самый символ из моих снов).
Я пытаюсь найти знакомые ориентиры — но их нет. Каждое созвездие переписано, каждая линия света ведёт к новому смыслу. Это не ошибка зрения. Это — новая карта мира, которую я сам начертил, даже не осознавая.
Вывод: я уже сдвинул реальность.
Это не 2062 год. Это мой вариант будущего.
Где‑то в глубине души — облегчение:
«Возможно, тени прошлого больше не догонят меня».
Тени и отголоски
На стенах сарая пляшут тени — отблески былого костра‑тризны. Они складываются в силуэты:
отец, склонившийся над картой;
мама, шепчущая заклинание;
я сам — в другом времени, с седыми волосами и глазами, полными боли.
Но эти образы размыты. Они больше не имеют власти.
Они тают, как дым от того самого костра. Я чувствую: прошлое больше не цепляется за меня. Оно отпускает. И в этой лёгкости — странная свобода, которой я боялся.
Вдруг — движение.
В углу сарая мелькает тень. Не угрожающая, а… знакомая.
— Будь? — шепчу я.
Тень замирает, затем медленно принимает форму пса. Его глаза светятся мягким золотом.
«Он выполнил свой долг. Спас меня тогда, в разломе времени».
Я протягиваю руку. Пёс подходит, трётся мордой о ладонь. Его шерсть — как шёлк из звёздного света.
— Прости, что усомнился в тебе, — говорю я. — Ты всегда был рядом.
Пёс лает тихо, почти беззвучно. Это не лай — это сигнал, похожий на звук сервомоторов робота…
«Я здесь. Ты не один».
Разговор с небом
Закрываю глаза. Теперь я вижу не звёзды, а нити:
миллиарды линий, сплетённых в триллионы узлов;
каждый узел — судьба, выбор, возможность;
некоторые нити тускнеют (это пути, которые я закрыл);
другие — вспыхивают ярче (новые дороги).
Я касаюсь одной из них — золотой, пульсирующей.
Она ведёт к:
Марии Евгеньевне (её аура уже светится в моём внутреннем компасе);
отцу (его линия пересекается с моей в точке «база отдыха»);
маме (её нить — как защитный купол);
неизвестному союзнику (зелёная метка на карте).
Голос — не мой и не пса — звучит в голове:
«Ты создал новую ветку. Но чтобы удержать её, нужны хранители. Ты нашёл первого. Ищи остальных».
Голос не давит, не приказывает. Он звучит как эхо моих собственных мыслей, но мудрее, спокойнее. Будто кто‑то давно знал, что я приду к этому рубежу.
Утро: первые лучи
Рассвет подкрадывается незаметно.
Звёзды гаснут, но их свет остаётся во мне — как карта, как компас.
Пёс исчезает, оставив на ладони тёплый след в форме треугольника (такой же, как ожог на руке).
Я встаю, отряхиваю сено с одежды.
Мама ждёт у калитки. В её глазах — вопрос.
— Всё изменилось, — говорю я. — Но мы справимся.
Она кивает. Её аура — как щит:
«Я верю в тебя».
Её вера — как якорь. Даже когда мир переписан, когда звёзды говорят новым языком, это остаётся неизменным. И в этом — сила, которую нельзя сломать.
День: новые задачи
Сегодня — день поиска.
Мария Евгеньевна. Нужно дать ей знак: пусть сама придёт к нам.
Отец. Подготовить его к встрече с «необычным».
Сеть. Нащупать другие «золотые точки» в городе.
Враг. Мужчина в сером пальто — его следы пока не найдены.
Я закрываю глаза, настраиваюсь на ритм города.
Смех мужчины в сером пальто звучит где‑то на грани слуха. Он знает. Знает, что правила изменились. Но он ещё не понимает: теперь игра идёт по моим законам.
Но я знаю:
Мы уже не беглецы. Мы — созидатели.
Глава 21 Семь лет: линии памяти
7 ноября. Воздух колючий, с привкусом снега. Город одет в красное: флаги, транспаранты, воздушные шары. По главной улице течёт людская река — колонны школьников, рабочих, ветеранов. Я иду рядом с отцом, крепко держа его за руку.
Праздник разделённых линий
Вокруг — смех, песни, звонкие команды. Но я вижу иное:
ауры людей сплетаются в два потока;
одни сияют чистым светом;
другие — мерцают хаотично, как обрывки сетей.
Неожиданно перед нами возникает мужчина:
седые усы;
взгляд из‑под лба — острый, будто режет пространство;
старый пиджак под распахнутым пальто;
на груди — нашивки за ранения, орденские планки (но ни одной медали).
— Евгений Иванович, — обращается он к отцу, — пойдёмте к нам в колонну?
Он указывает на группу людей в стороне. Они стоят ровно, по‑военному, шеренгами. На груди — только планки, ни одной блестящей награды.
Рядом — другая колонна. Их в четыре раза больше. Груди сияют медалями, но ауры…
Мой вопрос
— Посмотри внимательно, — шепчу отцу, — на линии одних и других. Видишь разницу?
Отец замирает. Его взгляд становится отстранённым, словно он смотрит сквозь толпу.
— Да… — медленно произносит он. — И как я раньше не задумывался?
Два потока
Я усиливаю восприятие, чтобы он увидел:
Колонна без медалей.
ауры — как кристаллы: чёткие грани, ровный свет;
линии силы тянутся вверх, соединяются в единую сеть;
в каждом сознании — тихая уверенность: «Я сделал, что мог».
Колонна с медалями.
ауры — спутанная паутина;
свет мерцает хаотично, будто отражённый от битого стекла;
мысли — обрывки фраз: «Меня заметят», «Надо встать в первый ряд», «Почему ему дали больше?»;
под блеском наград — тень тревоги: «А вдруг разоблачат?»
Я чувствую: эти потоки не просто разные — они отталкиваются друг от друга. Как масло и вода. Там, где проходит грань, воздух густеет, будто сопротивляется смешению.
Разговор с седоусым
Мужчина подходит ближе. В его глазах — не гнев, а усталая мудрость.
— Ты видишь, мальчик? — спрашивает он, хотя я не произнёс ни слова.
— Вижу, — отвечаю.
Он кивает, будто ожидал этого.
— Мы — те, кто не искал наград. Мы просто… были там. А они… — он бросает взгляд на блестящую колонну, — они носят память как украшение.
Он проводит рукой по нашивкам — движения медленные, почти ритуальные. В этом жесте — память о каждом дне, о каждом решении, которое нельзя обменять на блеск.
Отец хочет что‑то сказать, но я чувствую: он ещё не готов понять.
Мой вывод
Кристаллы. Это «хранители» — те, чьи души не сломаны системой. Их линии чисты, потому что они не торговали памятью.
Сети. Это «приспособленцы» — их ауры спутаны, потому что они смешали правду с ложью и предательством.
Связь. Между ними — невидимый разрыв. Один народ, но две реальности.
Вечер: разговор у костра
Мы с отцом сидим во дворе. Я разжигаю огонь — не для тепла, а чтобы видеть, как линии пламени повторяют узоры ауры седоусого.
— Почему ты его понял, а я — нет? — спрашивает отец.
— Потому что ты ещё не научился смотреть сквозь.
— А как этому научиться?
Огонь вздрагивает, будто откликаясь на его вопрос. Я чувствую: пламя знает ответ. Оно всегда видит суть.
Я протягиваю руку к огню. Пламя тянется ко мне, как живое.
— Нужно перестать бояться видеть то, что скрыто.
Отец молчит. В его ауре — борьба:
страх признать, что мир сложнее, чем кажется;
желание понять.
Перед тем как закрыть глаза, я снова вижу седоусого — его силуэт растворяется в темноте, но взгляд остаётся. Он как маяк: пока он есть, я знаю, куда идти.
Ночь: сны о кристаллах
Засыпаю, и передо мной — картина:
город, разделённый на две части;
одна — из хрустальных башен, где люди говорят тихо, но их слова меняют мир;
другая — из зеркальных осколков, где каждый отражает другого, но никто не видит себя.
Голос седоусого звучит в голове:
«Память — это не награда. Это груз. Кто несёт его честно — становится кристаллом. Кто превращает в украшение — превращается в стекло».
Просыпаюсь.
На ладони — треугольник, оставленный псом, светится мягким светом.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто смеётся.
Его смех — как трещина в стекле. Он думает, что мы хрупкие. Но он не видел, как кристаллы растут в темноте.
Но я знаю:
Кристаллы сильнее стекла.
И мы найдём их всех.
Глава 22 Семь лет: родство душ
Отец задумчиво крутит в руках старые карманные часы — привычная привычка, когда он пытается осмыслить нечто выходящее за рамки привычного мира.
— Так ты спросил, как зовут того седоусого? — наконец произносит он. — Иван Кучма. Человек, через которого прокатилась такая тяжесть, что её с лихвой хватило бы на целую разведывательную роту.
Я киваю, хотя уже знаю всё, что последует дальше. В прежней симуляции Иван был моим дедом — тем, кого я никогда не видел вживую, но чья память жила во мне, как тихий голос из глубины времён.
История Ивана Кучмы
Отец рассказывает — неторопливо, взвешивая каждое слово:
1938 год. Иван — председатель колхоза. Обвинён в недостаче. Приговор — 10 лет лагерей.
Война. Пишет прошение отправить его на фронт. Как и многие «сидельцы», попадает в штрафную роту.
Разведрота. Выживает, искупив «вину» кровью. Проходит всю войну в разведке — там, где каждый день на грани жизни и смерти.
После войны. Ещё три года гоняется за бандеровцами по карпатским лесам. Не ради наград — ради порядка – ради правды – ради совести.
— В его личном деле ни слова о подвигах, — добавляет отец. — Только сухие записи: «ранен», «выполнил задание», «представлен к награде» (но без самой награды).
Я чувствую: эти строки — как шрамы на теле времени. Они не рассказывают всей правды, но хранят эхо тех дней, когда молчание было громче слов.
Я закрываю глаза, чтобы увидеть его линию судьбы.
Отпечаток души
Перед внутренним взором — узор из золотых нитей. Они сплетаются в форму, напоминающую древний родовой знак:
чёткие грани, как у кристалла;
свет — не яркий, а глубокий, будто внутри горит маленькое солнце;
в центре — точка, где наши линии пересекаются.
Эта точка пульсирует, будто сердце. Она не принадлежит никому из нас в отдельности — и всем одновременно.
— Мы из одного куста Души, — шепчу я.
Отец поднимает взгляд:
— Что это значит?
Я подбираю слова — так, чтобы он понял:
— Многие люди не догадываются, что они лишь фрагменты общей души. Как ветви одного дерева. Каждый — часть большего кристалла.
— И Иван…
— Он — одна из граней. Я — другая. Ты — третья.
Разговор о невидимом
Отец кладёт часы в карман. В его ауре — борьба: разум сопротивляется, но интуиция уже знает.
— Как ты это видишь? — спрашивает он.
— Как линии. Как свет. Как эхо прошлых жизней.
— А другие? Могут ли они тоже…
— Некоторые — да. Но большинство не замечает. Или боится признать.
Он молчит. Потом:
— Если Иван — твоя «грань», значит, он может стать союзником?
В его голосе — надежда и страх. Он хочет верить, но боится, что это слишком невероятно, чтобы быть правдой.
— Уже стал. Он не знает, но его душа готова.
Вечер: огонь и тени
Мы сидим у костра. Пламя танцует, отражая узоры душ.
Я протягиваю руку к огню. В его всполохах вижу:
Ивана, стоящего на краю леса, с автоматом в руках;
его взгляд — спокойный, без страха;
его мысль: «Если надо — пойду снова. Эта нечисть не должна жить – так правильно».
Отец наблюдает за мной.
— Ты говоришь с ним?
— Не словами. Чувствами. Воспоминаниями.
Костёр вспыхивает ярче. В его свете — тень пса Будь, который ложится у моих ног. Его глаза светятся тем же золотым светом, что и линии Ивана.
Ночь: сны о кусте
Перед тем как погрузиться в сон, я ощущаю лёгкое прикосновение — будто кто‑то берёт меня за руку. Не физически, а на уровне памяти. Это Иван. Он ведёт меня туда, где растут деревья душ.
Засыпаю, и передо мной — образ:
огромное дерево с золотыми ветвями;
на каждой ветви — лицо: Иван, отец, мама, я;
корни уходят вглубь земли, переплетаясь с другими деревьями — это другие «кусты», другие души.
Голос — не мой и не Ивана — звучит в голове:
«Вы — не одиночки. Вы — часть целого. Но чтобы пробудить целое, нужно собрать все грани».
Просыпаюсь.
На ладони — треугольник, оставленный псом, теперь светится, как крошечный кристалл.
Этот свет — не только мой. Он принадлежит всем нам. И чем больше мы соединяемся, тем ярче он становится.
Где‑то вдали мужчина в сером пальто молчит.
Но я знаю:
Мы уже не просто ищем. Мы соединяем.
Глава 23 Испытание
Через неделю после ноябрьских праздников я решил устроить себе испытание — попытаться идентифицировать карту линий до сих пор неизвестного мне «серого человека». Как же я ошибался! Если бы я хотя бы приблизительно догадывался о мощности этой сущности — гнал бы эту мысль от себя ещё ближайшие несколько лет.
Я по‑прежнему был очень слаб и несовершенен. Но что случилось — то случилось.
В те выходные мы поехали с отцом посмотреть, как подготовили базу отдыха к зиме. Отец занялся своими делами, а я, уже по привычке, занял пустующую столовую. В помещении уютно горела дровяная печка; на её плиту я поставил чайник.
Как только я вошёл в транс и попробовал скользнуть по чёрным линиям — этим зловещим «проводам», разбросанным в пространстве словно щупальца, — замелькали образы:
звёздные башни Кремля;
здание, знакомое мне ещё по предыдущему прошлому, — Дума;
затем сфера моего внимания скользнула на третий этаж — показалась дверь с официальной табличкой: «…старший специалист отдела…».
И тут — удар.
В моё сознание хлынули сотни, даже тысячи предсмертных последних вздохов‑хрипов людей. Я увидел:
как их прокалывали раскалёнными кочергами насквозь, пока они висели на дыбе;
как ломали позвоночник в хитром приспособлении;
как заливали в горло расплавленный металл…
Воздух наполнился запахом гари и меди. Каждый вдох — как проглоченный крик. Я чувствовал, как их боль прошивает меня насквозь, словно раскалённые иглы, проникающие в каждую клетку.
На миг я стал всеми этими несчастными — ощутил их боль, ужас, безысходность. Я был ими в их последние мгновения.
Перед тем как отключиться, где‑то на границе моей сферы внимания показалось лицо: серый, невзрачный человечек с плешивой головой и блудливой, участливой улыбкой…
«Палач», — догадался я.
Он выпил тысячи жизней за те триста лет, что присутствовал на этом плане бытия.
Очнулся я от того, что кто‑то бил меня по щекам, предварительно окатив холодной колодезной водой.
— Ну и напугал ты меня! — голос отца дрожал. — Что это было?!
Я попытался сесть, но тело не слушалось. В ушах стоял звон, перед глазами — кровавая пелена.
— Не вздумай больше так рисковать, — отец присел рядом, обнял меня за плечи. — Ты весь в поту, будто из бани.
Я с трудом сглотнул. Во рту — привкус железа и пепла.
— Он… слишком сильный, — прошептал я. — Я даже не понял, как он меня поймал.
Отец нахмурился:
— Кто?
Я не ответил. Вместо слов — показал ему образ: тот самый человечек с лысиной и улыбкой, от которой кровь стынет в жилах.
В тот момент, когда я передал ему образ, я почувствовал: отец не просто увидел — он узнал. Где‑то в глубинах его памяти этот человек уже оставил след.
Отец вздрогнул:
— Это… это же…
— Да, — перебил я. — Он везде. Его линии пронизывают город, как паутина. И каждый узел — чья‑то сломанная жизнь.
Отец молчал. В его ауре — не просто страх. Это было что‑то глубже: осознание, что мир, который он знал, — лишь фасад. За ним — бездна.
— Что теперь? — спросил он наконец.
Я закрыл глаза, пытаясь собрать осколки сознания.
— Теперь… теперь я знаю его имя. И его вкус.
— И что это даст?
— Шанс. — Я сжал кулаки. — Если я смогу проследить, куда ведут его нити, возможно, найду способ разорвать их. Или… обратить против него.
Отец вздохнул:
— Ты уверен, что готов к этому?
Я посмотрел ему в глаза:
— Нет. Но выбора нет.
Выбора нет, но на моей левой руке появился новый треугольник с тремя точками входа зрачков — только он был зеркален тому треугольнику, который уже отпечатался на моей правой руке.
Треугольник пульсировал, будто живое сердце. Его зеркальность тревожила: это не просто знак — это вызов. Он отражает меня, как отражение в чёрном зеркале.
Вечер: анализ
Дома я развернул ментальную карту. На ней — новая метка: красный треугольник с чёрной точкой в центре. Это он.
Палач.
Что я узнал:
Его сила — в страданиях. Он питается болью, как вампир кровью.
Его сеть — не локальна. Она охватывает весь город, тянется к Москве, к другим крупным центрам.
Его метод — незаметность. Он прячется за бюрократическими табличками, за улыбками чиновников, за «обычными» делами.
Его уязвимость — в зависимости от жертв. Без боли он слабнет.
Но значит ли это, что, лишив его жертв, мы лишим его силы? Или он найдёт другой источник? Вопрос без ответа — пока.
План:
Найти источники. Где он берёт новых жертв? Больницы? Тюрьмы? Секретные объекты?
Проследить нити. Куда они ведут? Кто стоит выше него?
Создать щит. Нужно защитить себя и близких от его влияния.
Подготовить удар. Но не сейчас. Сначала — изучить, понять, найти слабые места.
Мама заходит в комнату:
— Опять работаешь? — в её голосе — тревога.
— Изучаю, — отвечаю я. — Это как шахматная партия. Только фигуры — судьбы людей.
Она садится рядом, берёт мою руку:
— Помни: ты не один. Мы с папой рядом.
Я закрываю глаза.
Где‑то вдали Палач смеётся. Его смех — как звон цепей.
Я чувствую: он думает, что победил. Но он не знает, что в каждой из тех тысяч смертей я нашёл не только боль — но и силу. Они стали моими союзниками.
Но и я улыбаюсь.
Потому что знаю:
Даже самая прочная паутина рвётся.
Особенно если её рвёт тот, кто видел тысячи смертей.
И выжил.
Глава 24 Тень на ладони
Всю следующую неделю я пролежал в постели. Мама меняла по несколько простыней за день — казалось, моё тело хочет истончиться и испариться. Пот выступал не каплями, а сплошным ледяным покровом; иногда я ловил себя на том, что не чувствую пальцев — они будто растворялись в воздухе.
Время текло странно — то растягивалось в бесконечные часы, то сжималось до мгновения. Я чувствовал, как каждая клеточка перестраивается, будто тело учится дышать по‑новому.
Но внутри… внутри происходило нечто иное.
Я неустанно восстанавливал внутреннюю структуру каналов и меридианов. И с удивлением обнаружил: то, что я счёл поражением, на деле стало прорывом. Моё воздействие — тот самый контакт с Палачом — усилило их. Пропускная способность выросла втрое. Теперь я мог улавливать не только ближнее поле, но и отголоски событий за десятки километров.
На восьмой день после неудачной ментальной вылазки отец пришёл с работы далеко за полночь.
Он был белый как полотно. Я сразу увидел: багровый комок на месте сочленения желудка и двенадцатиперстной кишки. Острый приступ язвы. Но не только. В его ауре — рваные прорехи, будто кто‑то вырвал куски света.
— Что случилось? — спросил я.
Он опустился на стул, сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Он вычислил нас, — дрожащим голосом ответил отец.
Я оставался спокоен. Только вопросительно поднял бровь.
— Сегодня утром меня срочно вызвали в Горком. Потребовали, чтобы я выделил не менее десяти закрытых тентами грузовиков.— И что?
— Вечером водители, которые ими управляли, вернулись назад. Но они… они сейчас выглядят как зомби. А один, кажется, сошёл с ума.
Тот, который не в себе, всё твердит:
— Они их всех убили! Они разрубили их на отдельные куски!
Другие, те, кто сохранил рассудок, по большому секрету рассказали: они вывозили части тел заключённых из колонии строгого режима недалеко от Челябинска.
Десять полных грузовиков отрубленных голов, ног, рук и туловищ.
Все грузовики залиты кровью так, что отмыть их не представляется возможным. Да и не сядет за их руль больше никто.
Я давно уже понял.
Это привет от Палача.
Он демонстративно указал нам, что знает направление, где мы находимся. И демонстративно сожрал почти тысячу человек. Всё под грифом «секретно» и «сохранение тайны государственной важности».
Видение
Я увеличил поле сканирования до 40 километров в сторону Челябинска. Нащупал фонящий страданиями и смертью очаг. Немного «крутанул» пространство над этим местом назад — и увидел всё.
Прибыла зондеркоманда без знаков отличия. Тёмные шлемы — таких ещё не было в СССР ни в одной спецслужбе. Они выгнали за периметр охрану лагеря.
А потом из ниоткуда — словно призрак — появился он. Плешивый Палач.
Он всю ночь махал огромным топором, четвертуя каждого заключённого лично. Я видел: его глаза светились багровым, а с лезвия стекала не кровь, а тени. Каждая капля — душа.
Он сожрал тысячу душ за одну ночь.
Я ощутил послевкусие его пиршества — горький привкус на языке, словно проглотил пепел. Это было не просто видение: я впитал эхо его силы. И теперь знал: он чувствует меня тоже.
Теперь на этом месте 15 бульдозеров срочно равняют ландшафт в одну ровную бетонированную площадку.
Три послания Палача
Он знает, где мы. Пусть не точно, но направление ему известно. Он дал нам это понять.
Он показал цену следующего шага. Если я ещё раз попытаюсь просканировать его сеть — следующая партия грузовиков будет уже с нашими телами.
Он неуязвим. Защита выстроена идеально, давно отработана. Бетонированная площадка — символ: он не просто убивает, он стирает.
Размышления
Я лежал, глядя в потолок. На левой руке — новый знак: зеркальный треугольник с тремя «зрачками». Он не болел, не жёг, но пульсировал. Словно часы, отсчитывающие время до следующего удара.
Что я знаю:
Палач питается болью. Чем сильнее страдание, тем больше его сила.
Его сеть — не локальна. Она охватывает города, тянется к Москве, к другим крупным центрам.
Он маскируется под систему: приказы Горкома, секретные распоряжения, «государственную важность».
Его слабость — в зависимости от жертв. Без боли он слабнет.
Эти знания — как острые осколки. Они ранят, но из них можно сложить оружие.
Что я не знаю:
Кто стоит выше него? Есть ли «начальник» или он — вершина?
Как разорвать его связь с системой?
Почему зеркальный треугольник на моей руке? Что означают три «зрачка»?
Решение
Я закрыл глаза. В ушах — звон цепей. Но теперь я слышал в нём ритм.
Он показал силу. Теперь я покажу упорство.
План:
Найти источник. Где он берёт жертв? Тюрьмы? Больницы? Секретные объекты?
Проследить нити. Куда ведут его линии? Кто подписывает приказы?
Создать щит. Защитить отца и мать. Научить их «закрываться».
Накопить силу. Мои каналы теперь мощнее. Нужно научиться направлять поток, а не просто улавливать.
Придумать план. Нужен особый план — больше действовать так в лоб нельзя.
Но как? Я пока не владел техникой защиты, только нападения. Значит, первым делом — изучить её. Найти способ обернуть его силу против него же.
Финал
Мама заходит в комнату. В руках — чашка травяного отвара.
— Опять работаешь? — её голос дрожит. Она замечает моё сосредоточенное лицо, сжатые кулаки.
— Изучаю, — отвечаю я. — Это как шахматная партия. Только фигуры — судьбы живых людей и они умирают в муках.
Она садится рядом, берёт мою руку. Её тепло пробивается сквозь холод, который я ношу внутри.
— Помни: ты не один, — говорит она.
Я закрываю глаза.
Где‑то вдали Палач смеётся. Его смех — как звон цепей.
Его смех — это ритм моего сердца. Его сила — мой урок. Он думает, что сломал меня, но он лишь закалил.
Но и я улыбаюсь.
Потому что знаю:
Даже самая прочная паутина рвётся.
Особенно если её рвёт тот, кто видел тысячи смертей.
И выжил.
Постскриптум
Ночью я просыпаюсь от того, что левая рука горит.
Треугольник с тремя «зрачками» светится в темноте.
И в этом свете я вижу: одна из линий тянется на север. К Москве.
Она пульсирует. Ждёт.
Глава 25 Код жизни
На следующий день после кошмара я собрал скромную поклажу — пару буханок хлеба, банку тушёнки, флягу с чаем — и попросил отца вызвать машину. Нужно было уехать на «базу»: там, в тишине, найти ответ на главный вопрос — как победить, не вступая в бой?
База встретила безмолвием. Лишь сторож Семеныч, смешно семеня короткими ножками, выбежал навстречу «директорской Волге». Увидев меня, он замер в недоумении.
Я не стал тратить время на объяснения. Лёгкий импульс — и в его сознании расцвело ощущение абсолютного покоя. «Ты ждал меня. Ты забыл затопить печь на веранде и поставить чайник». Внушение сработало: Семеныч кивнул, будто так и должно быть, и отправился в свой домик — «передохнуть».
Я быстро натаскал дров, разжёг огонь. Пламя заиграло на стенах, отбрасывая причудливые тени. Из соседнего домика принёс два стёганных матраса, бросил их на пол, раскинул руки звездой — и погрузился в медитацию.
Задача: нейтрализовать «ПП» (Плешивого Палача).
Ограничения:
прямое столкновение невозможно;
его «волноводы» защищены непреодолимым барьером.
Я перебирал варианты, пока в голове не вспыхнуло: «Троянский конь. Вирус».
Да, этот мир ещё не утонул в цифровой пучине, но информационные сети уже оплели его невидимыми нитями. Нужно создать «проходную пешку», которая превратится в ферзя в нужный момент.
Видение: нити смерти
Я направил сферу внимания к месту бойни. Вгляделся в линии — и увидел. От поля смерти тянулись тончайшие нити, едва уловимые, словно паутинки на ветру. Они вели к оврагу, где бульдозеры разворотили землю. Здесь похоронили тех, кого выпил ПП.
Усилив сканер, я заметил странное образование — клубок нитей, сплетённых в хаотичный узор. Приблизившись, разглядел макушку отрубленной головы, на которой и витало это нечто.
Никогда прежде я не видел подобного.
Собрав волю в кулак, я вошёл в состояние полной отрешённости и «нырнул» в серую, склизкую структуру.
Взгляд сквозь время
Дальше — вспышки, обрывки чужих воспоминаний:
Заключённых выстроили на плацу.
Из‑за ворот, скрипя петлями, вышел маленький плешивый человечек.
Навалилась непередаваемая тяжесть — воля угасла, человек превратился в куклу.
Первый заключённый поднялся на импровизированный эшафот. Чёрные шлемы с непроницаемыми забралами внесли ящик.
ПП обошёл эшафот, будто впитывая пространство.
Он достал ритуальный топор, изрезанный рунами, и начал «пиршество».
При каждом взмахе топора меня обдавало ледяным дыханием смерти. Кожа покрылась мурашками, а в носу стоял металлический запах крови — будто я сам стоял на том плацу. Я чувствовал, как рвётся связь между телом и душой, как последние искры сознания гаснут в глазах жертвы.
Я оборвал видение. Но структура нитей, опутавших голову жертвы, не отпускала.
Язык смерти
Усилив «щуп», я погрузился в плетение отдельной линии. Сначала — хаос, набор штрихов. Потом — озарение: это рисунок гибели. Так гибнут звёзды, так распадаются галактики.
Нужно было повернуть время вспять, замедлить процесс — и тогда станут видны числа, линии, структура.
С трудом я заставил рваные нити собраться в исходный код живого человека. И понял.
Это был язык смерти.
Он состоял из миллионов вращающихся сфер, в основе которых лежали знаки, похожие на руны. Каждая сфера — отпечаток души, каждая руна — ключ к разрушению.
Я погрузился в глубокий транс, зафиксировав эту фантасмагорию. Не каждому дано увидеть, как танцуют знаки смерти в самом сердце распада.
В этот момент я ощутил лёгкое жжение на левой руке. Взглянув, увидел: зеркальный треугольник с тремя «зрачками» слабо светился, будто резонируя с обнаруженной структурой. Значит, мой знак уже считывал язык смерти, адаптируясь к нему.
И тут в сознание ворвалась чужая мысль — острая, как осколок зеркала:
«Он родился из тысяч душ, что я впитал в своё время… будучи разрушителем планет и цивилизаций…»
Стоп! Откуда эти знания?
Я был таким же палачом?
Ощущение — словно я стою с петлёй на шее, а из‑под ног только что выбили табуретку. Сердце замерло, потом заколотилось бешено. В висках застучало: «Кто я? Что я уничтожил?»
Но времени на разгадку не было. Мысль, пришедшая извне, уже растворялась, оставляя лишь эхо: «Код жизни… он сплетён из нитей твоих собственных воспоминаний…»
Решение
Когда я очнулся, план был готов.
Спрятать код жизни — те динамические символы, из которых состоят мои нити коммуникации — внутрь нитей ПП. Они будут распространяться незаметно, как вирус, перепрограммирующий клетки.
Активировать в нужный момент — дать команду к мгновенному размножению. Символы начнут расти, заполняя пространство, словно семена, прорастающие сквозь камень.
Заполнить кодом жизни все существа, связанные с сетью Палача. Каждая душа, захваченная им, получит шанс на освобождение.
Это будет укол. Молниеносный. Невидимый.
Пробуждение
Резкий толчок — и я вернулся в реальность. Надо мной нависал Семеныч, тряс меня за плечи, глаза его были круглыми от ужаса.
— Ты… ты не дышал! Я думал, ты умер! — его голос дрожал, а из‑под седых бровей катились капли пота. На запястье у него я заметил старый шрам в форме полумесяца — будто след от когтя или ожога.
Я взглянул на часы: прошло ровно 8 часов.
— Всё в порядке, — сказал я. — Теперь я знаю, что делать.
Осталось воплотить этот план жизни в новую жизнь.
Где‑то на грани восприятия послышался звук — будто лопнула натянутая до предела струна. Или кто‑то вскрикнул от боли, коротко и отчаянно. Я замер, вслушиваясь в тишину.
Это уже не было похоже на смех Плешивого — тот мерзкий, металлический звон цепей. Нет, это был иной звук: хрупкий, надломленный, словно где‑то далеко‑далеко что‑то необратимо изменилось.
Я закрыл глаза, пытаясь уловить эхо. В нём не было угрозы — лишь отголосок чего‑то древнего, пробуждающегося. Будто сама ткань мироздания вздрогнула, почувствовав первые импульсы кода жизни, который я собирался в неё внедрить.
«Значит, — подумал я, — оно уже началось».
Глава 26 Пожиратель миров
Неделя прошла с тех пор, как я нашёл способ нейтрализовать ПП. Всё это время я лежал недвижно, с закрытыми глазами. Лишь раз в сутки поднимался — чтобы напомнить телу: оно ещё нужно.
Мама сначала перепугалась до заикания. Я взял её за руку, направил внутрь неё волну тепла и покоя. Её дыхание выровнялось, слова полились плавно.
— Не тревожься, — прошептал я. — Мне нужно вспомнить.
И я вспоминал.
Не просто «разрушитель миров» — нет. Жнец.
То самое существо, что встаёт там, где процесс Единения дал сбой. Где форма застыла, отвердев в бессмысленной жадности, как крыса, бесконечно давящая на рычаг ради новой дозы отравы.
Во Вселенной лишь две силы держат равновесие:
Единение
Люди зовут его «любовью», но это слово давно стёрлось от частого употребления, потеряло вес.
Единение — не чувство. Это процесс.
Синтез немыслимо малых величин — тех, что не имеют ни верха, ни низа, ни массы, ни плотности.
Числа, что плетут галактики звёзд и галактики клеток.
Связи, пронизывающие всё сущее.
Оно — и жизнь, и смерть.
Оно — сознание, самость, души мириад существ.
Оно — сам Творец, источник всего.
Разъединение
Не кара. Не месть.
Это чистка.
Стирание того, что:
не смогло эволюционировать;
застыло в мертвой форме;
стало ядом для потока жизни.
Разъединение так же необходимо, как и Единение. Как любовь — но без её сияния.
Жнецы — старые души. Они берут на себя бремя:
чувствовать боль миров, идущих в распад;
впитывать их крики, их отчаяние, их последний вздох.
Приз? Не наслаждение.
Страдание.
Бесконечное, как эоны веков.
Я был Жнецом.
Я стирал миллионы миров.
Я пил их жизнь, как жерло водопада вбирает тугие струи потока.
Теперь я помнил всё.
И эта память — тяжесть, от которой нельзя избавиться. Даже за миллионы лет.
Именно она заставила меня забыть.
Уйти в забвение.
Стать ничтожной частицей былого могущества.
Прозрение
Вновь всплыл образ Плешивого Палача.
Моё существо пронзила боль — не моя, а та, что ему предстоит испить до дна.
Дхарма.
Я знал это слово ещё в прежней жизни.
Дхарма мелет медленно.
Неумолимо.
Без исключений.
Каждая боль — счёт.
Каждая рана — долг.
Подделать их нельзя.
Знак
Где‑то вдали — на грани чувств — раздался плач ребёнка.
Странно.
Так звучит звон рвущихся цепей.
Так звучит начало конца.
Я медленно поднялся. Тело, ещё недавно казавшееся чужим, теперь ощущалось как инструмент — острый, готовый к работе.
«Не грусти, мой друг, Плешивый Палач, — подумал я. — Всё будет хорошо.
Мы все умрём.
Но ты — первым».
Решение
План, рождённый в медитации, теперь обрёл плоть.
Код жизни, сплетённый из моих воспоминаний, из боли и радости миллионов душ, ждёт момента.
Он войдёт в сеть Палача как семя.
Прорастёт как вирус.
Превратит его силу в антидот.
Но это не месть.
Это — восстановление равновесия.
Потому что Жнец знает:
Разъединение не должно становиться жадностью, а жадность ненавистью.
Смерть не должна становиться вечной.
Пора возвращать миру его дыхание жизни.
Глава 27 Формула жизни
Память — груз тяжелее всей тёмной материи Вселенной. Но я выдержал.
Спустя неделю после катарсиса я забрался на сеновал. Ночь, звёзды, шёпот ветра — мои единственные свидетели. В этой тишине я выстроил план, простой и чёткий, как удар сердца:
Собрать группу — усилить сигнал, способный прошивать линии коммуникаций ПП.
Проверить мощность — убедиться, что код выдержит нагрузку.
Найти точку входа — определить уязвимое место в сети Палача.
Загрузить «троянского коня» — внедрить формулу жизни туда, где она нанесёт максимальный удар.
Я сосредоточился, нащупал нити, связывающие меня с Марией и Иваном, и послал им мысленный сигнал:
«Завтра. Лавка в сквере. 12:00. Под памятником Ленина».
Встреча
На следующий день я подошёл к лавке. Мария и Иван уже сидели там — неподвижные, словно статуи.
Я опустился рядом, поболтал ногами, будто мальчишка, и сказал:
— Нам нужно поработать.
Они кивнули синхронно, без вопросов, будто делали это тысячу раз.
Но на этот раз я решил не ограничиваться сухими указаниями. Мне важно было увидеть их реакцию, уловить малейшие оттенки сомнений или страхов.
— Вы можете выделить выходные для тренировки? — спросил я, внимательно вглядываясь в их лица. — Нам нужно кое‑чему научиться. Это непросто и… возможно, опасно.
Мария на миг замерла. В её глазах промелькнуло что‑то неуловимое — не страх, а скорее сосредоточенность, как у воина перед боем. Затем она кивнула.
Иван же, напротив, улыбнулся — едва заметно, уголком рта. Будто знал что‑то, чего не знал я. Его кивок был твёрдым, уверенным.
— Тогда в пятницу, 18:00, здесь же. Едем на базу отдыха. Вернёмся в воскресенье вечером.
Они снова молча согласились. Но теперь я чувствовал: между ними есть негласное взаимопонимание, какой‑то невысказанный диалог, доступный только им двоим.
Сидя на лавке, я послал им волну тепла — лёгкость, уверенность, покой. Затем спрыгнул с лавки и, не оглядываясь, направился к ларьку с мороженым. Пломбир за 20 копеек — маленькое напоминание, что я всё ещё ребёнок.
На базе
В пятницу мы собрались быстро. Дорога до базы заняла 40 минут. Разместились, попросили Семеныча протопить гостевые дома, а сами устроились в беседке столовой.
Я привычно принёс три матраса из соседних домиков, бросил их на пол. Ивану поручил растопить печь, Марии — раздобыть чай у Семеныча.
Пока они выполняли поручения, я невольно задумался: хватит ли нашей энергии? Формула жизни — не игрушка. Она способна изменить реальность, но что, если мы не сможем удержать её силу?
Когда бытовые ритуалы были завершены, мы легли на матрасы, раскинули руки, соединили ладони. Я осторожно, как ювелир, коснулся их сознаний — и сплёл их со своим в единое целое.
Обучение
Сначала я показал им рождение звёзд — вихри света, сплетающие галактики. Затем — Жнеца, стирающего цивилизацию одним дуновением.
Потом начал медленно раскручивать символы жизни. Они пульсировали, как сердца, складывались в ритм, в дыхание, из которого рождается сама суть бытия.
Осторожно коснулся энергетических вихрей Марии и Ивана, выделил потоки, отвечающие за внимание. Показал им заготовку «формулы жизни» — вихрь символов и чисел, готовый к внедрению в сеть ПП.
— Нам нужно протестировать жизнеспособность и мощность сигнала, — объяснил я. — Я направлю сферу внимания на Челябинск, растяну её на всю окружность города. Ваша задача — удерживать фокус и наблюдать за потоком формулы. Но будьте внимательны: если почувствуете, что энергия выходит из‑под контроля, сразу дайте мне знак.
Мария слегка нахмурилась, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Иван же, наоборот, расслабился, его дыхание стало ровным, почти медитативным.
— Готовы? — спросил я.
Они синхронно кивнули.
Испытание
Я ещё раз проверил вихрь потока‑кода, убедился, что Мария и Иван в фокусе. Затем послал формулу жизни в очерченную вокруг Челябинска зону.
Вихрь вспыхнул, сверкнул, чуть потрескивая, и растворился в пространстве.
На миг мне показалось, что я потерял связь с ними. В сознании промелькнул образ: три нити, натянутые до предела, готовые разорваться. Но затем я почувствовал их — спокойных, сосредоточенных. Они держали фокус.
— Уф… Кажется, всё, — выдохнул я. — Собираемся и едем домой.
Мария и Иван посмотрели на меня с недоумением.
Я рассмеялся:
— Если честно, я и сам не знаю, как это подействует. Но то, что подействует — точно.
Последствия
На следующий день отец ворвался в дом после обеда. Лицо белое, голос дрожит:
— Там… в Челябинске… Всё Союзные службы подняты на уши!
— И что же там происходит? — спокойно спросил я.
— Они… люди… все занимаются любовью! Прямо на лавочках, в скверах — старики, молодые, все! Милиция пыталась остановить, но потом сами милиционеры присоединились…
Я расхохотался. Смех рвался из груди, слёзы текли по щекам, икота сбивала дыхание.
Вот уж никак не ожидал, что «формула жизни» проявится именно так.
Но результат налицо. Код сработал. Нашей мощности хватит, чтобы охватить десятки тысяч «респондентов» ПП.
Где‑то в вышине мерцали звёзды. Они улыбались. Им понравилась моя формула жизни.
Глава 28 Следы на изнанке
На следующее утро я ещё протяжно потягивался в постели, как по затылку прилетел резкий удар — будто кто‑то отвесил смачный подзатыльник.
Затем на внутреннем «визоре» всплыл жирный красный знак вопроса, сопровождаемый аж тремя восклицательными знаками. И только потом показалось возмущённое лицо Марии.
— Ого! А наша Маша‑то не теряла в речке мячик — быстро учится, — усмехнулся я.
Мгновенно послал в ответ импульс смеха, доброты и спокойствия — всё в одном коктейле. В голове сформировал образ школьного дневника: поставил жирную двойку и внизу приписал: «Не злись — так было нужно».
Затем вызвал вспышку воспоминания — момент, когда ПП отрубает голову. И уже голосом добавил:
— В эту пятницу на том же месте. Всё объясню!
Небольшое беспокойство заставило меня найти нить Ивана. Я быстро скользнул по ней и увидел его глазами.
Курилка, наполненная мужиками‑работягами. Дым стоит коромыслом. Под непрерывный хохот они обсуждают новости, о которых не сообщали в газетах, но знает уже весь Союз.
— День любви, — хмыкнул один. — Так и запишем.
— А уж сколько родится будущих мужественных металлургов и тракторостроителей — руками не показать, — подхватил другой, и все заржали.
Я мысленно улыбнулся. Формула жизни сработала — но её последствия оказались… неожиданными.
«Ладно, — подумал я. — Теперь нужно взглянуть, что творится на „изнанке“. Как там серые?»
На изнанке
Я сконцентрировался, перенёс сферу внимания в сторону Челябинска и из общего фона нитей выделил серых.
Боже мой, что там творилось! Зрелище напоминало растревоженный осиный улей. Всё кричало, утирало пот, брызгало слюной, запивало водой — и густо пахло страхом.
Серые метались, пытаясь понять, откуда пришла волна эйфории, почему люди вдруг перестали подчиняться привычным схемам поведения. Их нити пульсировали хаосом — растерянностью, гневом, беспомощностью.
В этот момент я ощутил, как по позвоночнику пробежал ледяной холодок — будто невидимая рука коснулась моей спины. Виски начали пульсировать, а в ушах зазвучал тихий, почти неслышный гул — отголосок коллективного страха, пронизывающего «изнанку».
«Ну и любо‑дорого посмотреть, — мысленно усмехнулся я, преодолевая неприятное ощущение. — Теперь нужно только выбрать линию потолще, которая в одном касании имеет соединение с линией ПП».
Линия ПП напоминала жирного, обожравшегося червяка. По её брюшку периодически прокатывались волны раздражения — словно спазмы.
Я выделил одну особенно толстую нить, источавшую смесь бешенства, удивления и липкого страха. Запомнил её сигнатуру — вязкую, с металлическим привкусом паники — и отключился.
Лицо врага
«Что ж, — подумал я, — завтра нужно будет съездить с отцом в Челябинск — посмотреть на этого субъекта».
Но зачем откладывать?
Я быстро скользнул до точки — головы червя‑линии. Затем вошёл в соседнюю серую паутинку и глазами сержанта милиции, который едва сдерживал дрожь (я даже почувствовал, как подрагивают его пальцы, сжимающие планшет), рассмотрел нашего будущего «всадника» — носителя троянского коня.
Им оказался мужчина средних лет в строгом чёрном костюме. Он смешно дёргал усами, стараясь сохранить спокойствие, пока сержант, бледнея, задавал вопросы:
— Ну, товарищ полковник! А мы‑то что можем сделать? Откуда я знаю, почему они все с ума сошли…
Полковник нахмурился, но в его взгляде мелькнуло что‑то ещё — не просто раздражение. Страх. Страх перед чем‑то, что он не мог ни назвать, ни понять.
«Достаточно ли мы готовы? — пронеслось у меня в голове. — А если он почувствует нас?»
Я отключился.
«До встречи, товарищ полковник, — мысленно произнёс я. — Завтра посмотрим, из каких нитей ты сплёл себя».
Размышления
Лежа в постели, я обдумывал увиденное.
Почему полковник испугался? Он знал о ПП? Или почувствовал воздействие формулы?
Как связать его нить с линией Палача? Достаточно ли мощности у нашего трио, чтобы внедрить «троянского коня»?
Что, если формула жизни начнёт меняться — не по нашему замыслу?
Вопросы множились, но ответы придётся искать в пятницу. На той самой лавочке под памятником Ленина.
Где‑то вдали, на грани восприятия, зазвучал тихий смех — то ли звёзд, то ли самого мира, забавляющегося нашими попытками всё контролировать.
Я потянулся, чувствуя, как усталость от ментального напряжения постепенно отступает. Впереди — новая встреча, новый этап. И, кажется, мир уже не будет прежним.
Глава 29 Плетение новой реальности
Весь следующий день я провёл на базе — в своей любимой беседке‑столовой. За окном из молочного неба, кружась, спускались на шёлковых линиях гравитации хлопья снежинок. Каждый кристалл уникален; каждая упавшая на землю снежная звезда добавляла новый штрих в полотно‑ткань пространства.
Я погрузился в состояние глубокой медитации. Целый день — ни одного слова внутри, лишь импульсы намерений и образы, складывающиеся в цепочку ещё не существующих событий. Я плёл новую сеть, создавал череду событий, прослеживал их взаимосвязи, распускал плетения в исходную точку и вновь начинал ткать полотно будущей реальности.
К вечеру план был готов. Вероятность успешного исхода — 98 %.
Я связался с Иваном, отправив ему последовательность образов: отцовский «подменный директорский уазик»; Иван за рулём; отец рядом с водителем; я — на заднем сиденье. Мы едем брать «языка». Попробуем научить его новому языку — языку жизни, языку надежды и боли.
На пороге перемен
На следующий день ровно в 11:00 мы втроём подъехали к зданию челябинского облисполкома. Остановились за углом, на соседней улице.
Сидя в машине, я отыскал внутри здания нужную мне оранжевую точку — ауру полковника с усами‑тараканами, которую заранее пометил. Ментальная защита — это узор из мысленных барьеров; я проскользнул сквозь него, как сквозь паутину. Сквозь достаточно примитивное плетение я аккуратно послал череду импульсов:
«Тебе очень нужно. Это очень важно. Выходи из здания. За углом стоит уазик. Садись на заднее сиденье».
Не прошло и пяти минут — дверь раскрылась, и в машину сел наш «товарищ‑таракан».
Его лицо было безмятежно и расслаблено. Я ещё раз быстро прощупал его на предмет срабатывания возможных сторожков — всё было чисто.
— Ваня, — мягко тронул я внутренний слух Ивана (как часть тренировки и протокола безопасности), — правь к ближайшему лесочку. Только чтобы лес был красивый. Разговор у нас, понимаешь, по душам должен состояться — душевный. Потому всё должно дышать гармонией и красотой. Она, как известно, всегда спасает мир…
Иван кивнул, не оборачиваясь. Пальцы его сжались на руле — едва заметно, но я почувствовал: он понял.
В сосновом лесу
Свернув с трассы, мы направились к ближайшему сосновому лесу. Остановили машину, как только показалась живописная поляна. Сосны дышали смолой; под ногами хрустел снег, а над головой — тишина, только ветер шептался с ветвями. Снега намело всего сантиметров пятнадцать, поэтому уазик без труда преодолел последние метры.
Мы притоптали снег, образовав круг, и сомкнули руки.
Никто не спрашивал: «Зачем?» Никто не задавал вопросов: «Почему?» У каждого была своя причина — для меня это не имело значения.
Собрав сознания четверых в единую голографическую проекцию — слияние сознаний, когда мы видели одно и то же, чувствовали одно и то же, — я приступил к ритуалу.
— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил я полковника.
Он пошевелил чёрными усами, словно пытаясь стряхнуть невидимую узду.
— Нет, — ответил он. — Наверное, ты хочешь меня убить?
— Не совсем так. Но если понадобится, это не составит нам большого труда.
В глазах Ивана на мгновение промелькнула весёлая искра.
— Сейчас я покажу тебе твоё будущее. А также будущее твоих детей и детей их детей. Смотри внимательно. Слушай себя — того мальчика, которым ты был в три года. Он не даст тебе соврать, не позволит потеряться.
Видения прошлого и будущего
Я начал плести паутину образов воспоминаний. Мир, словно большая лента‑змея, раскручивался вспять. Будущее вдруг вынырнуло из пелены забвения, из пелены небытия, и стремительно понеслось назад.
Тихое лесное озеро. Костёр пожирал плоть старика; пламя лизало седые волосы, а тени плясали, как живые. Рядом — робот Будь; его механическая рука слегка дрожала.
Ядовитые дроны, похожие на стрекоз, гонялись за людьми, даря им свой яд. Один из дронов настигал черноволосого мальчишку и ударял его в спину.
Сцена глазами мальчишки. Крик рвался из горла от боли. Он умирал и не понимал, за что.
— Это твой правнук, — произнёс я. — Такова его дхарма, которую ты плетёшь прямо сейчас.
Он сглотнул, будто пытаясь удержать крик. В глазах мелькнуло что‑то детское — страх, непонимание.
— Нельзя брать у Жизни в долг невозбранно, — продолжил я. — Каждое действие имеет своё последствие, даже если оно возвращается сквозь века.
Затем я показал ему тех страшных существ, что когда‑то управляли этой планетой. Их жадности не было предела — они хотели пожрать саму Жизнь и тем самым заслужили вечные муки. Ведь времени не существует; одно прикосновение к раскалённой печке может иногда казаться вечностью… Существа, питающиеся болью; их сеть растёт там, где копится страдание.
Испытание болью
Импульсом я обратился к самости черноусого:
— Ты понимаешь то, что только что увидел?
— Да, — пришёл немного механический ответ.
— Сейчас я покажу тебе твоё будущее. Тебе осталось всего пять лет. Для точности восприятия я сожму твои чувства в один импульс‑миг, чтобы ни одна деталь не минула твоего внимания.
Этот человек умрёт от карциномы. Чёрная сеть тех существ охватит каждый нерв его тела, опутает клубком каждый орган. Боль, которую он испытает, будет невыносимой.
Я собрал в единый импульс его будущие страдания и отпустил в его сознание.
Черноусый упал на снег, выгнулся дрожащей дугой, захрипел… Дыхание его было прерывистым; ладони, сжатые в кулаки, дрожали.
Я тут же остановил пытку. Хотя когда‑то я был Палачом, мне было невыразимо жаль его. Люди не должны испытывать подобные чувства — если только сами этого не пожелают. Где‑то в глубине души я знал: однажды я сам могу оказаться на этом снегу.
Выбор пути
— Поднимайся, — сказал я. — Смотри дальше. Ты думаешь, что твоя жизнь закончится — пусть и в таких страданиях. Но нет.
Полковник поднял взгляд — по его бледному лицу медленно текли слёзы, оставляя на щеках холодные дорожки. Он осторожно сжал в ладони снежинку, словно пытаясь удержать что‑то неуловимое.
— Всё, достаточно, — заключил я. — Сейчас мы отвезём тебя туда, где взяли. Если ты захочешь по доброй воле изменить свою Судьбу — подумай обо мне. Я найду тебя.
Где‑то в вышине мигнула одна звезда. За ней — другая. Они перемигивались, словно знаки, которые я не умел прочесть.
Судьба — не Рок. Она слышит не слова, а мысли. Она видит не поступки, а намерения.
Глава 30 Утро новых узоров
Утро выдалось странным. Воздух обрёл вкус — терпкий, с оттенком сладковатой горечи и чего‑то неприятно‑приторного. Сначала я подумал, что это аромат оладьев, которые мать пекла на кухне. Но нет — это были новые ноты в палитре чувств. Страх.
Страх — ощущение объёмное, многогранное. Он похож на густой туман, который то стелется у самых ног, то взмывает к небу, принимая причудливые формы. Но именно он пробуждает в нас остроту восприятия, заставляет чувствовать биение Жизни. Нужно лишь научиться вплетать его в узоры грядущего, а не прятаться за его пеленой.
Я бесшумно прошёл по тёплым, чуть бугристым доскам крашеного пола и заглянул на кухню. Родители стояли, обнявшись, словно прощались. Меня они не заметили.
Опустил гортань как можно ниже и нарочито «басом» выкрикнул свою любимую фразу — ту, что помнил ещё из прошлой жизни:
— Дорогие родители, мы все умрём! Поэтому всё будет хорошо…
Они вздрогнули, обернулись. В их взглядах — тревога, попытка уловить смысл в моих словах. Я звонко рассмеялся, привычно послал волну нежности, радости и покоя, а затем попросил всех взяться за руки.
Отец лишь скользнул по мне тенью взгляда — и протянул широкую, натруженную ладонь. Мать я взял за мизинец — так же, как в детстве, когда только учился ходить. Наши ладони согрелись, а дыхание слилось в единый ритм. Я закрыл глаза, и мир растворился в шёпоте нитей.
Мы вошли в совместный транс. Я уверенно, будто занимался этим всю жизнь, начал раскручивать клубок нитей судеб. Постепенно он обретал плоть: звуки, чувства, обрывки мыслей сплетались в динамичные картины.
Первая картина. Кухня. Плачущий черноусый полковник. Больше нет в нём ни угрозы, ни величия — лишь слабость и растерянность. Он смотрит в пустоту, словно пересчитывая свои ошибки, и шепчет: «Мне нет прощения…»
Вторая картина. Мы лежим в моей любимой столовой беседке на базе отдыха — многолучевой звездой. Лица знакомые, но есть и новые: мама, папа, Иван, Марья, полковник… И маленькая девочка, держащаяся за руку матери. Я узнал её — это та самая девочка, с которой мы вместе зажгли перегоревшую лампочку в той старой телефонной будке. Тот миг стал для нас обоих знаком: даже в самой тёмной тишине можно зажечь свет. Её глаза — два тёмных омута, где пляшут отражения сосновых веток. В воздухе — запах хвои и свежего хлеба.
Третья картина. Паутина серых нитей. Мы вместе сплетаем поток из искр и символов Жизни. Искры и символы сплетались в остриё иглы. И вот мы прокалываем густую, липкую магистраль — ту самую нить, что связывает жертв Плешивого в единую сеть. В этот миг мир замирает — а затем вздрагивает, как струна.
Четвёртая картина. Катарсис. Плешивый Человек стоит у окна. Его пальцы царапают стекло, будто пытаются удержать ускользающий свет. Лицо бледнеет, в глазах мелькает отражение — не его собственное, а той самой иглы, пронзившей его сеть. Он хватается за сердце, падает. В последний миг его взгляд упирается в небо — и там, среди облаков, вспыхивает крошечная звезда.
Я медленно вышел из транса. Холодный воздух кухни коснулся моего лица. Где‑то за спиной шипели оладьи, а слева скрипнул стул, сдвинутый отцом. Родители всё ещё держали меня за руки — их ладони оставались тёплыми. В их глазах читалось: «Что ты показал нам?»
Где‑то высоко вверху — там, за прозрачным небом, — звёзды начали новую перекличку. Они пока ещё не знают друг друга, но скоро будут танцевать вместе свой извечный танец жизни.
Я улыбнулся:
— Это не конец. Это — начало.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги