21 декбря

21 ДЕКАБРЯ

Алексей Иванович Соболев вышел из квартиры и спустился к выходу на улицу. В подъезде, освещённом тусклой лампой, он заметил в прорези почтового ящика свежий номер утренней газеты. На этот раз почтальон успел. Соболев с интересом развернул газету, и взгляд его сразу зацепился за крупный заголовок: «Авария на улице Чернова, возле дома 47».

— Это же рядом со мной, — удивился он и продолжил читать.

«Вечером грузовик сбил пешехода на переходе. Пострадавшему примерно тридцать пять лет, в очках, как говорят свидетели. От сильного удара мужчину отбросило на десять метров, при падении он ударился головой об асфальт. Сейчас он находится в больнице в коме, врачи борются за его жизнь».

«Да, не повезло парню», — подумал Соболев, складывая газету в портфель. Он поправил очки и вдруг поймал себя на том, что машинально проверяет, на месте ли они, прежде чем выйти из подъезда.

Огляделся по сторонам.

— Где эти дворники? Почему дорога к остановке не убрана? Чёрт побери...

Такое ощущение, что весь снег, предназначенный городу, выпал именно в их дворе.

На то, чтобы преодолеть небольшое расстояние до автобусной остановки, ушло полчаса, хотя обычно это занимало не больше пяти минут. Снег лежал почти по пояс, и Соболев, прокладывая себе путь, разметая сугробы руками и ногами, с трудом выбрался к дороге. Проезжая часть была очищена, но всё остальное пространство тонуло в пушистом, нетронутом снегу. На остановке он оказался один — первый автобус ещё не пришёл.

Алексей Иванович Соболев, доктор наук и куратор психологического факультета, напряжённо размышлял о вчерашнем дне. Как могло случиться, что, войдя в аудиторию, он не обнаружил там ни одного из двадцати восьми студентов? Он вспоминал...

Поднялся, как всегда, по ступенькам, прошёл по коридору и подошёл к своей, четвёртой, аудитории. Открыв дверь, направился к столу, мельком взглянул в сторону рядов — и только через секунду понял, что смотрит в пустоту. Аудитория была пуста. На доске виднелась старая запись: «21 декабря».

Он взял тряпку, стёр её, потом, засомневавшись, подошёл к двери и взглянул на табличку: «Четвёртая аудитория». Всё правильно.

— Ну и где вы? — пробормотал он. — День явно не задался.

Он присел и набрал номер секретариата.

— Ольга Васильевна, это Соболев. Не подскажете, в какой аудитории у меня сегодня лекция?

— Секундочку... — Ольга Васильевна зашуршала бумагами. — В четвёртой, Алексей Иванович. Как всегда.

— Спасибо. Скажите, ректор у себя?

— Да, на месте.

— Я сейчас подойду.

Сказав это, он быстрым шагом направился к кабинету ректора. Навстречу ему из приёмной выплыла архивариус Зуева Светлана Николаевна. Улыбаясь в своей неизменной, притворно-беззаботной манере, она положила руку ему на плечо.

— Алексей Иванович! Как я рада вас видеть!

Соболев ответил ей в тон:

— Простите, а мы знакомы?

— Замечательно, замечательно! — пропела Зуева и, помахав ему ладонью, двинулась по коридору походкой модели.

«Не сейчас», — подумал Соболев и вошёл в кабинет.

Ректор, Севастьянов Андрей Александрович, сидел за огромным письменным столом. На вид ему было лет пятьдесят пять: с небольшим животиком, лицом, похожим на актёрское, и живыми, внимательными глазами.

— Присаживайтесь, Алексей Иванович, — предложил он.

Соболев тяжело опустился на стул.

— Никого. Ни одного студента. Четвёртая аудитория пуста.

— Подождите, сейчас всё выясним.

Севастьянов набрал номер охраны.

— Прохор, это Севастьянов. Скажите, кто-нибудь из студентов факультета психологии выходил из университета сегодня?

— Никак нет, Андрей Александрович, — раздался в трубке уверенный голос. — Все сегодня пришли, весь факультет. Я их, озорников, сразу замечаю. Ни один не выходил. Мимо меня не проскочит, я свою работу знаю.

— Спасибо, Прохор. Хорошо работаете, — Севастьянов положил трубку. — Ваши студенты здесь, Алексей Иванович. Пойдёмте вместе их поищем.

Ректору, похоже, даже было в удовольствие пройтись вместо сидения в кабинете. К тому же Соболева он уважал.

Они обошли весь университет, заглянули во все возможные места и, так и не найдя никого, проходили мимо четвёртой аудитории. Вдруг ректор остановился.

— Вы слышите, Алексей Иванович?

Не дожидаясь ответа, он распахнул дверь.

За ним, ошеломлённый, вошёл Соболев.

Аудитория была полна студентов, которые что-то оживлённо обсуждали. Ректор повернулся к профессору и с ироничной улыбкой развёл руками.

— Спасибо, Алексей Иванович, за утреннюю пробежку.

Он вышел, а в ту же секунду раздался звонок, извещающий об окончании лекции. Студенты встали и шумной толпой покинули аудиторию.

Соболев снова остался один, глядя в одну точку и не понимая, в какую ситуацию попал. Главное — ректор посмотрел на него с таким сочувствием, будто он болен.

Он взглянул на доску.

На ней снова было написано: «21 декабря».

Он машинально взял тряпку и стёр дату.

На следующее утро, прежде чем войти в университет, он подошёл к охраннику.

— Дружище, скажите, мои уже здесь?

— А как же! — Прохор провёл пальцем по усам. — Все как один.

Соболев направился в четвёртую аудиторию. Подойдя к двери, прислушался — тишина. До лекции оставалась минута.

Он открыл дверь.

Никого.

— Что за чертовщина? — прошептал он, глядя на пустые ряды.

Он даже поднялся на верхние ряды — может, прячутся? Ни души. На доске снова красовалась дата: «21 декабря».

— Эти лодыри явно издеваются надо мной, — буркнул он, обдумывая, как их прижучить. — Надо разобраться...

Он набрал номер ректора.

— Да, слушаю, — раздался в трубке голос.

— Андрей Александрович, это Соболев. Я в аудитории. Студентов нет.

— Вы уверены?

— Более чем.

Ректор тяжело вздохнул.

— Хорошо, я сейчас подойду.

Соболев, не снимая пальто, опустился на стул и уронил голову на руки. Он так и сидел, пока не раздался стук в дверь.

Вошедший ректор молча указал рукой в сторону рядов.

— Это их вы не можете найти?

Соболев поднял голову и обомлел.

Все двадцать восемь студентов сидели на своих местах. Тихо. И смотрели на него так, будто ждали продолжения.

Пришлось долго извиняться перед ректором, который ушёл, явно что-то обдумывая. Раздался звонок. Когда студенты начали выходить, Соболев успел остановить последнего.

— Антонов, скажите, где вы все были?

— На вашей лекции по психологии, Алексей Иванович.

— Ты хочешь сказать, что я только что читал вам лекцию?

Антонов открыл тетрадь.

— Вот, я всё записал. Смотрите.

Соболев взял тетрадь. Это действительно была его лекция... та, которую он читал в понедельник, два дня назад.

— Но эту лекцию я читал вам два дня назад, — заметил он.

— Нет, что вы, вы прочитали её только что, — возразил Антонов. — Извините, мне пора.

Он схватил свои вещи и выбежал из аудитории.

Соболев понял, что это не розыгрыш. Что-то было не так.

И тут он вспомнил о своём бывшем студенте, Владиславе Сергееве, гениальном технаре. Он нашёл его номер.

— Алексей Иванович, какими судьбами? — радостно воскликнул Сергеев, сразу узнав голос профессора.

— Владислав, у меня тут странная ситуация...

Соболев вкратце описал происходящее.

— Ты не мог бы помочь разобраться?

Сергеев рассмеялся.

— Алексей Иванович, вы всегда попадаете в интересные ситуации! Конечно, помогу. Я скоро приеду.

Вскоре появился Сергеев. Он осмотрел аудиторию.

— Вот в этих углах я поставлю беспроводные мини-камеры. Никто не заметит. Выведу изображение на ваш мобильный, и вы увидите, что делают ваши студенты и куда исчезают.

Закончив установку, он добавил:

— Я тоже понаблюдаю.

На следующее утро Соболев вызвал такси, чтобы приехать раньше. Снега всё так же было по пояс. Добравшись до университета, он сразу направился в четвёртую аудиторию.

Огляделся.

Камер не было.

Он прекрасно помнил, как Сергеев сверлил стены, но на их месте не осталось ни единого следа. Он подошёл к углу. Провёл рукой по стене. Шероховатая краска. Никаких отверстий.

Профессор в недоумении снял очки и потёр лоб. Слов, чтобы выразить свои эмоции, не нашлось — он просто ударил кулаком по столу и набрал номер Сергеева.

— Доброе утро, Алексей Иванович!

— Влад, ты был у меня вчера, монтировал камеры! Сегодня я пришёл — их нет! Ни следа! Что мне думать?

Всё это время Сергеев молча слушал. В его голосе появилась осторожность.

— Алексей Иванович, вы уверены? День вчера был трудный, но я точно знаю, что я у вас не был и никаких камер не устанавливал.

Соболев замер, не веря своим ушам. Как он ни старался напомнить, тот всё отрицал и даже мягко намекнул, что, может быть, профессору стоит отдохнуть или обратиться к врачу.

Алексей Иванович хотел было выругаться, но сдержался и молча закончил разговор.

«Ладно, — подумал он, — разберусь с этим потом».

Он направился в шестую аудиторию, где у него должна была быть следующая лекция. Войдя, сел и стал ждать.

Прозвенел звонок, но ни один студент так и не появился.

Соболев выглянул в коридор — пусто.

Звонить ректору снова было невероятно неловко, но другого выхода не было.

— Андрей Александрович, это снова я...

Ректор ответил не сразу. Соболев слышал, как тот что-то проверял, перелистывая бумаги на том конце провода, и эта пауза показалась ему вечностью.

— Алексей Иванович, дорогой, у вас лекция в четвёртой аудитории, — прозвучал в трубке голос ректора.

— Не может быть, — возразил Соболев. — У меня в записях три лекции на двадцать четвёртое декабря.

— Вы перепутали день недели, — терпеливо объяснил ректор. — Двадцать четвёртое — это четверг, а сегодня понедельник. Лекция в четвёртой.

— Вы хотите сказать... что сегодня двадцать первое декабря?

— Ну конечно, дорогой. А теперь поспешите, всего хорошего.

— Да, да... — ошеломлённо ответил Соболев.

Он вошёл в четвёртую аудиторию. Она была пуста.

На этот раз он не стал никому звонить. Просто сел, смотрел на часы и ждал.

Ровно за минуту до звонка в аудитории вдруг материализовались студенты и, оживлённо болтая, пошли на выход.

Соболев поймал Антонова у двери.

— Вы, конечно, записали мою лекцию?

— Да, профессор, всё законспектировал, — уверенно кивнул тот.

— Позвольте взглянуть.

Это была та самая лекция, которую он читал в понедельник. Три дня назад.

— Вы знаете, какое сегодня число? — спросил он Антонова.

— Да. Двадцать первое декабря.

— Ладно, беги, — отпустил его Соболев, оставшись один на один с реальностью, которой не могло быть. — Или меня дурят, но в чём смысл? Или я сошёл с ума?..

Волнение буквально раскалывало голову. Решив проветриться, он отправился бродить по заснеженным улицам. Наткнулся на мальчишек, весело гонявших мяч по снегу, и, к собственному удивлению, включился в игру. Он поскальзывался, падал в сугробы и от восторга кричал и смеялся вместе с пацанами, пока не почувствовал приятную усталость.

Вытряхивая снег из ботинок, он наблюдал, как на тротуаре толпятся молодые мамы, выгуливая детей в колясках и весело обмениваясь сплетнями.

«Хороший день, несмотря ни на что. Мороз и солнце...» — подумал Соболев.

На углу улицы продавцы зазывали к лоткам с ароматной выпечкой, а запах свежезаваренного кофе создавал непередаваемую атмосферу уюта. Он купил эскимо и с удовольствием съел его, отгоняя тревожные мысли. Неспешно дошёл до газетного киоска.

— Какой сегодня день? — любезно спросил он у киоскёрши.

— Вы что, с луны свалились? Двадцать первое декабря.

— А завтра будет двадцать второе? — улыбаясь, уточнил он.

— Ну конечно, — она посмотрела на него как на идиота.

«Ну что же, двадцать первое так двадцать первое. И хрен с ним», — рассуждал он, медленно идя домой.

Двор был идеально очищен от снега.

«Ведь могут же, когда захотят», — подумал он о дворниках, но тут же усмехнулся.

Он завёл машину и переставил её поближе к выезду. Поднявшись в квартиру, обнаружил в почтовом ящике те же самые письма, что и вчера. Вечером хотел было заняться новой лекцией, но вспомнил сегодняшний день.

Зачем?

«Посмотрим, что день грядущий нам готовит», — подумал он, засыпая.

На следующее утро он проснулся бодрым. Привычный ритуал: зарядка, душ, завтрак.

«Съезжу ещё раз. А вдруг что-то изменилось?»

Выйдя на улицу, он увидел ту же картину — двор снова был завален снегом по пояс, а его машина стояла на своём обычном парковочном месте у дома, а не там, где он её вчера оставил.

«Значит, так...»

Разбираться было некогда. Он запрыгнул в подошедший автобус. Первым делом в университете спросил у Прохора, какое сегодня число.

Двадцать первое.

Соболев молча развернулся и вышел на улицу.

«Я застрял в этом дне. Это не розыгрыш. И поговорить не с кем. Неужели весь мир... вся Земля остановилась? И этот день будет повторяться вечно? Но почему это коснулось только меня?»

Внезапно его внимание привлекла знакомая фигура. По ступенькам поднималась Светлана Зуева.

— Алексей Иванович, а что это вы не заходите? Лекция скоро.

— Да что-то настроения нет, — неожиданно для себя сказал он. — Хочу сбежать. Да одному скучно. Не составите компанию в ресторане?

Она оценивающе оглядела его.

«Не стар, деньги есть, живёт один. И мне нравится. И почему нет?» — быстро пронеслось у неё в голове. — «Архив? Да чёрт с ним, одно и то же каждый день...»

Она повернулась к нему и, скромно улыбнувшись, произнесла:

— Разве что только ради того, чтобы спасти ваше настроение...

Она взяла его под руку, и вот они уже смеялись, сбегая по ступенькам, словно школьники с уроков. Он коснулся её коротких светлых волос.

«Завтра она ничего не вспомнит», — с лёгкой грустью подумал он.

Они прекрасно провели день. Вечером долго целовались в подъезде, пока наконец не вошли в его квартиру. Она уснула почти сразу, как ребёнок. До полуночи оставалось пятнадцать минут. Он понимал, что лучше уйти, чем наблюдать, как она исчезнет. Незаметно оделся и вышел на улицу.

Блуждая по ночным улочкам, он думал о том, что его реальность всё больше напоминает мир булгаковского романа. Так он снова дошёл до газетного киоска.

— Скажите, любезная, за двадцатое число газеты остались?

— Да, остатки. «Коммерсантъ», «Ведомости»...

— Знаете, я заберу все, — остановил её Соболев. — Для студентов, для лекций.

— А у вас случайно нет газет за двадцать второе число?

— Так это ж завтра будет. Приходите.

«Обязательно», — подумал Соболев. — «Только вряд ли ты вспомнишь наш разговор».

Вернувшись домой, он обнаружил, что Светлана исчезла, а в квартире стоял идеальный порядок, словно её здесь никогда и не было. Он сел в кресло и до вечера следующего дня просматривал газеты, перечитывая заметки, объявления, хронику происшествий, даже мелкие колонки на последних полосах, но так ничего и не нашёл.

Ответы были не там.

Он встал и начал ходить по комнате.

А что, если это навсегда?

Мысль была такой простой и такой страшной, что он даже остановился посреди комнаты.

Если нельзя ничего изменить, значит, остаётся только одно — жить внутри этого дня. Заняться тем, на что раньше не хватало времени. Например, освоить компьютер. Здесь у него был настоящий пробел: он безнадёжно отставал и от двадцатилетних, и, наверное, уже от тринадцатилетних. Для него это был тёмный лес.

Он нашёл объявление о курсах для начинающих и договорился о встрече. На следующий «день» пришёл в маленький тесный класс, где за рядами пустых столов его ждал сонный преподаватель. Очень скоро выяснилось, что за огромные деньги тот фактически занимается только им одним. Соболев, когда-то читавший лекции переполненным аудиториям, теперь сам сидел как первокурсник и, хмурясь, учился самым простым вещам.

Через некоторое время преподаватель посмотрел, как он работает, и сказал, что выбрал не те курсы: ему нужны продвинутые. Закончив одни, он переходил на другие. Потом были другие занятия. Другие кабинеты. Другие лица. Но день оставался тем же самым. Он научился играть на гитаре, освоил пианино и к концу второго года обучения, встречаясь со Светланой, удивлял её своими умениями. Она смеялась, хлопала в ладоши, смотрела на него с восхищением — и от этого ему становилось только тяжелее: он-то помнил всё, а она наутро снова становилась чужой.

Так он двигался дальше: изучал английский, учился петь, осваивал саксофон. Иногда ему казалось, что он побеждает время. Иногда — что время просто издевается над ним, позволяя накапливать знания там, где нельзя накопить ни одного прожитого дня.

Шёл уже третий год — по внутреннему календарю Соболева.

Он мог сыграть на саксофоне так, что случайные прохожие останавливались на улице, заслушавшись. В один из таких вечеров он играл для Светланы, и она смотрела на него с неподдельным, искренним восторгом. Но Соболев чувствовал лишь ледяную пустоту. Этот восторг был иллюзией: в полночь он исчезнет вместе с этим вечером, и завтра она снова посмотрит на него как на чужого человека.

Музыка, когда-то бывшая для него радостным открытием, теперь стала лишь способом заполнить оглушающую тишину в его вечной, одинокой камере. Иногда, опуская саксофон, он ловил себя на мысли, что играет уже не для людей и даже не для себя, а просто затем, чтобы не слышать собственных мыслей.

Бывали дни, когда отчаяние подступало к самому горлу. Весь мир казался театром с одними и теми же декорациями и актёрами, знающими свои роли наизусть. И только он, Соболев, был единственным зрителем, запертым в зале навсегда.

Самым тяжёлым испытанием было каждое утро заново знакомиться со Светланой, ловить на себе её вежливый, изучающий взгляд вместо вчерашней нежности и тепла. Иногда он подходил к ней сам, пытался заговорить как ни в чём не бывало, шутил, приглашал на кофе, и всякий раз она сначала смотрела на него настороженно, словно пытаясь понять, почему этот профессор ведёт себя так странно. В такие моменты он бросал все свои занятия, запирался в пустой квартире и просто ждал полуночи, когда мир милосердно моргнёт и сотрёт очередную порцию бессмысленных воспоминаний.

Именно после одного из таких срывов он решил, что ему нужно нечто большее, чем музыка или языки. Ему нужно было почувствовать предел. Почувствовать страх. Почувствовать хоть что-то настоящее.

Все эти занятия не приносили того, чего он ждал. Он чувствовал себя на острове, как Робинзон Крузо, хотя вокруг были люди. Тогда он решил записаться на экстремальные курсы — научиться управлять самолётом и прыгать с парашютом. Это было непередаваемое чувство — чувство полёта. Там, в воздухе, когда под ногами проваливалась земля, а тело на несколько секунд переставало принадлежать самому себе, он впервые за долгое время ощущал не привычную тоску, а чистый, острый, живой страх.

Он научился водить самолёт, прыгнул с парашютом более двухсот раз. Через некоторое время ему сказали, что он уже всё умеет, и спросили, зачем он вообще к ним приходит. Он только усмехнулся. Как он мог объяснить им, что для него это не спорт и не прихоть, а, может быть, единственный способ убедиться, что он ещё не превратился в призрак среди живых?

Он пробыл дома несколько дней, придумывая, чем бы ещё заняться, и вдруг понял, что хочет быть в небе и оттуда смотреть на землю.

Поехал в аэроклуб, договорился на то же время, что и всегда, и вместе с инструктором они прыгнули вниз...

Спускаясь на парашюте, он заметил, что стая гусей, которую всегда видел в небе, летит другим курсом — прямо на них.

Столкновение было неизбежным.

Птицы запутались в стропах, парашют инструктора сложился, и их камнем понесло вниз.

«Почему они изменили маршрут?» — успел подумать Соболев. За все эти бесконечные двадцать первые декабря он видел их десятки, сотни раз — и они всегда летели в стороне.

Инструктор отстегнул основной парашют и метров за десять до земли дёрнул запаску. Столкновение казалось неминуемым.

«Конец», — мелькнуло в голове.

И вдруг снизу ударил мощный порыв ветра. Он ударил снизу, точно чья-то невидимая рука подхватила их в последний миг, и дул до тех пор, пока парашют полностью не раскрылся. Падение замедлилось. Земля, только что мчавшаяся навстречу с безжалостной скоростью, вдруг отступила. Они мягко приземлились в поле.

К ним уже бежали люди, что-то радостно кричали, обнимали и подбрасывали инструктора в воздух. Соболев стоял в стороне, тяжело дыша и всё ещё не в силах понять, что именно его поразило сильнее — близость смерти или то, что впервые за всё это время сам повторяющийся мир вдруг отступил от своей привычной схемы.

Соболев пришёл домой и машинально включил телевизор.

На экране светилась дата: 21 декабря.

Он тут же его выключил.

Захотелось увидеть Светку, рассказать ей всё, обнять. После сегодняшнего прыжка, после этого почти случившегося конца, одиночество стало особенно невыносимым. Стресс давал о себе знать, и он быстро уснул.

На следующий «день сурка» он снова ждал её у входа в университет. Снова пригласил в ресторан, снова они провели прекрасный день, снова целовались в подъезде. Но в этот раз он не ушёл. Он будто устал быть осторожным даже перед самой реальностью. Обняв её, закрыл глаза и уснул рядом.

Утром его разбудила жажда. Он встал, пошёл на кухню — и замер на пороге.

Она стояла у плиты и готовила завтрак.

Облокотившись о косяк, он смотрел на неё, не веря своим глазам, боясь спугнуть видение. В первый миг ему даже показалось, что сон просто стал глубже и коварнее.

— Света... — тихо позвал он.

Она обернулась.

— Ты так рано встал...

Он подошёл почти вплотную.

— Ты не исчезла? Ты здесь?

Она оставила сковороду и обняла его.

— Конечно, я здесь. Мы же ещё не завтракали.

Их поцелуй был таким страстным, что они забыли обо всём. Когда наконец сели за стол, завтрак уже остыл, но Соболев этого не замечал. Он смотрел на неё почти жадно, словно боялся, что стоит моргнуть — и кухня, стол, запах жареных яиц, её голос, всё это снова исчезнет без следа.

После еды она начала собираться.

— Ты знаешь, что происходит? — спросил он.

— Знаю. Я собираюсь в университет. Два дня подряд я не могу пропускать, ректор сделает мне нагоняй.

— Какое сегодня число?

Она посмотрела на него с беспокойством.

— У тебя что-то случилось? Просто у тебя такой странный взгляд... Сегодня двадцать второе декабря.

Он включил телевизор.

На экране светилась дата: 22 декабря.

Он не сразу выключил экран. Просто стоял и смотрел, будто боялся, что цифры сейчас дрогнут, поплывут и снова сложатся в проклятое: 21 декабря.

— Ты чего сидишь? У тебя же лекция! — напомнила ему Светлана.

— Да, да, лекция! — он вдруг спохватился и начал быстро одеваться.

Они вместе вышли из дома. Двор был чист. Доехали до университета. Соболев смотрел в окно машины почти с суеверным напряжением, замечая каждую мелочь: убранный снег, новые следы на тротуаре, другую афишу у магазина. Мир впервые за долгое время не повторял вчерашний рисунок.

Соболев с опаской вошёл в двери, поздоровался с Прохором и направился к четвёртой аудитории. Остановился у двери. Внутри была тишина.

Осторожно открыв дверь, он вошёл.

Студенты сидели за партами и ждали его.

Никогда ещё обычная, живая, скучная учебная картина не казалась ему такой прекрасной.

Соболев молча сел за стол. Потом встал и попросил одного из студентов написать на доске сегодняшнее число.

Тот написал.

Соболев стоял лицом к доске, закрыв глаза. Он вдруг понял, что боится не ошибки, не насмешки, не нового странного сбоя — он боится надежды.

— Я написал, — произнёс студент.

Соболев медленно открыл глаза...

— ...Пишите: пациент очнулся двадцать второго декабря в десять тридцать утра. Зрачки реагируют нормально.

— Где я? — сил не хватило даже на шёпот, и он прикрыл глаза.

— Вы в больнице, — услышал он и снова провалился в сон.

Когда он открыл глаза в следующий раз, увидел Светлану. Её глаза были полны слёз, и капли падали на белую простынь.

— Не плачь, — тихо произнёс Соболев. — Как я сюда попал?

— Ты не помнишь? — она вытерла слёзы платочком. — Тебя сбил грузовик возле дома.

Алексей Иванович вспомнил газету. На секунду ему стало страшно не от самого воспоминания, а от того, как точно всё сошлось.

«Так это было написано про меня...»

— Врач сказал, что сегодня двадцать второе декабря. Значит, я здесь около двух дней.

Светлана помолчала.

— Ты в больнице уже три года, Лёша.

Соболев был потрясён.

— Три года? Ты серьёзно?

Она кивнула.

— Не волнуйся. Врачи сказали, что ты быстро пойдёшь на поправку.

Он смотрел на неё молча. Три года. Для неё — больница, палаты, врачи, ожидание. Для него — бесконечный снег, одна и та же дата на доске, пустая аудитория, музыка, прыжки, саксофон, вечера со Светланой, которые каждый раз сгорали в полночь. И всё это вдруг уместилось в короткое, страшное: три года.

Прошла неделя. Реабилитация шла успешно. Он уже неплохо себя чувствовал. Когда пришла Светлана, они вышли в больничный сад. Там, на веранде, стояло пианино.

— Зачем? Ты же не умеешь играть, — смеясь, спросила она.

— Так, хочу потренькать, — ответил он.

Он сел за инструмент, положил ладони на клавиши и заиграл.

Светлана не верила своим глазам.

Он исполнял «Лунную сонату» как профессионал.

Когда закончил, раздались аплодисменты других пациентов.

— Когда ты научился? За двадцать лет я ни разу не слышала, чтобы ты играл.

— Не знаю... Во сне, — улыбнулся он.

Он и сам улыбался, но внутри у него всё дрогнуло. Значит, ничего не исчезло. Ни время, ни труд, ни боль. Всё прожитое в том невозможном декабре каким-то образом осталось с ним.

В один из вечеров ему не спалось. В коридоре за столом сидела молоденькая медсестра и что-то зубрила. Он подошёл и услышал английские слова.

— Учите?

— Ничего в голову не лезет, — пожаловалась она. — Через два дня экзамен, а я никакая.

— Хотите, помогу?

— А вы знаете английский? — с надеждой спросила она.

Они проговорили на английском всю её смену. На прощание он пожелал ей удачи.

Через две недели его выписывали. Когда он собирал вещи, вошла Светлана. На выходе из больницы их догнала та самая медсестра.

— Алексей Иванович, я сдала! На четыре с хвостиком! Спасибо вам!

Она сунула ему в руку коробку конфет и убежала.

— Английский? — удивилась Светлана. — Откуда? Ты же знаешь только немецкий.

— Всё оттуда же. Очевидно, моя душа была на курсах, пока я лежал, — сказал он, стараясь обратить всё в шутку, и они рассмеялись.

Он заметил на её правой руке обручальное кольцо.

— Ты замужем?

— Да. К счастью.

— За кем?

— За тобой, дурачок, — она нежно поцеловала его.

Это была их давняя игра, в которую они с удовольствием играли уже двадцать лет. Она внимательно на него посмотрела.

— А я тебе говорила вчера: не пей! А вы с Петровым бутылку коньяка оприходовали.

— Ах, вот в чём дело, — засмеялся Соболев. — То-то я ничего не помню.

Они оба рассмеялись этой глупой шутке.

— Свет, ты знаешь, мне снился сон, где я знакомился с тобой каждый день, а ты исчезала и ничего не помнила.

Она улыбнулась:

— Ну и как, справился?

Соболев посмотрел на неё долго, внимательно, словно теперь видел по-настоящему.

— О да.

Она тихо засмеялась и взяла его под руку.

Они медленно пошли к выходу из больницы. Снег мягко скрипел под ногами. Небо было бледное, зимнее, живое. У ворот он на мгновение остановился, вдохнул холодный воздух полной грудью и вдруг с особенной ясностью почувствовал, как много значит самый обыкновенный день, который больше не повторится.

Светлана взглянула на него с удивлением:

— Ты чего?

— Ничего, — ответил он и улыбнулся. — Просто сегодня очень хороший день.

И в этих коротких словах было столько пережитого, что сам он едва удержался, чтобы не обнять её крепче.

Послесловие

Соболев восстановился в университете. На первой лекции он написал на доске:

«Что бы вы делали, если бы один и тот же день повторялся бесконечное число раз?»

По аудитории прошёл лёгкий шум.

— Это вам задание на послезавтра, — сказал он. — Подумайте и приходите с идеями.

Кто-то тихо переспросил:

— Один и тот же день?

Соболев кивнул.

— Именно.

Он произнёс это спокойно, но сам знал цену этим словам лучше, чем кто-либо в этой аудитории.

Прозвенел звонок. Студенты всё ещё сидели молча, словно вопрос застал их врасплох.

Соболев взял портфель. Уже выходя из аудитории, он машинально бросил взгляд на доску.

Под написанным им вопросом мелом было выведено:

21 декабря.

Он остановился. У Соболева вдруг похолодели руки.

Но через секунду дата исчезла.