24 часа

Часть первая


Она


— Леонид Петрович, я дипломированный повар, возьмите меня на работу; Вы же понимаете, тут больше нигде я работы не найду, а она мне очень нужна, очень. Я вот только что закончила кулинарный техникум...


— Не знал, что, для того чтобы баланду варить, диплом нужен. Прости меня, Аня, не возьму тебя. Тебе всего-то двадцать годков, милашка, пышка, умненькая, что тебе тут, на зоне, делать... Денег дам, и езжай в город, в областной центр, уж там-то ты быстро себе работу найдешь.


Я пытаюсь несмело что-то возразить, но Леонид Петрович, зам начальника по зоне, и по совместительству мой дядька родной, единственный мой родственник, стоит на своем упрямо и однозначно.


— Аня, не возьму, нечего тебе тут среди урков делать. Это мое последнее слово.


— Ну, а если...


— Хватит! Давай без этих, «Ну, а если». Я твоей матери обещал, что близко тебя к зоне не подпущу. Ты девочка же еще, наивная, чистая... Ну были у тебя эти неудачные отношения с подонком, с понтом под зонтом; говорил я тебе, что он грязный...


— Дядь Лень, ну хватит уже, правда. Самой его вспоминать тошно, хоть иди топись...


— Ну-ка ты это брось!


— Да ты что, дядь Лёнь, я давно уже все переболела, прошло всё, ну его. Вспоминаю как сон дурной и не более. Ты за меня не беспокойся, больше я в этот капкан не попаду, я теперь по глазам отличаю, кто охотник, кто дичь, а кто – наблюдатель. Я теперь – наблюдатель.


— Вот и славно. Деньги я тебе через пару дней дам, и уезжай, сразу. Поняла?


— Да поняла я уже, поняла. Жаль, что ты меня не слышишь...


— Мы договорили, Аня. Никакой готовки на зоне. Слушай, зима, стемнело уже, ступай домой. Я послать провожатого с тобой не могу, некого, а у самого работы завались, годовую отчётность делать надо; ты как, одна-то дойдешь?


— Да чего тут, будто раньше не ходила никогда, дойду.


— Телефон держи наготове, я позвоню.


— Я сама позвоню, как дойду и подзаряжу его...


— Что такое? Разряжен? Непорядок... Знал бы...


— Да перестань, у меня с собой зарядки нет, а твоя к моему телефону не подходит. Дойду, всё со мной будет хорошо. Не дрейфь, Леонид Петрович, я не сахарная, не растаю.


— Бойкая ты у меня дивчина. Ладно, поцелуй дядьку и иди с Богом. И чтобы больше про работу здесь не заикалась.


— Ну-ну, не грози мне, сам сказал, что я немаленькая уже. Поняла тебя. Пойду я, пока, а то умаялась, пока уговаривала тебя меня на работу взять.


***


Одевшись, я выхожу со служебного входа с территории колонии, и бодро шагаю по искрящемуся в свете фонарей снегу в сторону поселка, погруженная в свои мысли. Если дядя Лёня искренне полагает, что я так просто отступлю и сдамся, он глубоко заблуждается, потому что этого не будет. Я родилась в этих местах, я здесь выросла, тут мой дом, и отослать себя я не позволю; хочу здесь работать и сделаю для этого все возможное и невозможное.


Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что совершенно не заметила, как зашла в то место, где вокруг не было ни одного фонаря. Пройдя около ста метров, неожиданно я услышала скрип снега позади себя, слева и справа. Причем все произошло так быстро, я не смогла бы среагировать, даже если бы баллончик был не в сумочке, а у меня в руке.


Миг и мне на голову надели плотный мешок, сумочку сорвали с левого плеча, руки стянули чем-то за спиной и куда-то поволокли. Сначала я пыталась кричать, за что получила удар в затылок и отключилась тут же.


Пришла в себя я в каком-то темном помещении, мешка на голове не было и руки были развязаны. Меня кинули в угол комнаты, явно имевшей две двери, обе закрытые на замок, что я обнаружила путем попытки открыть сначала одну, потом другую. Из-под одной веяло зимним холодом, она явно вела на улицу, а вот из под второй пробивался свет. Я тут же решила, что так освещаются коридоры в наших административных зданиях, в том числе и в том, которое я недавно покинула. Когда глаза привыкли к относительной темноте, я разглядела кровать, стоящую в другом углу, стол, что-то вроде кухни. Стол разделял комнату на две части. И еще стояла прикроватная тумба. Осмотрев комнату еще раз, я прикрыла глаза и задумалась, что это может быть за место. И тут меня осенило: это же комната для свиданий, тут, у нас, на зоне.


Это открытие не сулило мне ничего хорошего. Инстинкт самосохранения диктовал: сиди в углу, сожмись в комок и не двигайся, может, он тебя и не тронет. Плюс, всегда можно попробовать использовать козырь в рукаве – я же племянница зам начальника по зоне, местные, даже авторитеты, побоятся связываться с моим родственником.


Но пока оставалось ждать, что же со мной будет, когда сюда пожалует тот, для кого я стану то ли призом, то ли добычей, то ли чем-то вроде временного утешения. Интересно только, почему для этой цели выбрали меня... Случайность это или...


Но подумать дальше мне не дали. Сначала я услышала тяжелые шаги в коридоре, потом повернулся ключ, еще чьи-то шаги и чей-то низкий голос пробасил:


— Запомни, у тебя сутки, ровно двадцать четыре часа. И ни минутой больше. Это прощальный подарок от Пахана. Чтобы к его приходу духа ночной бабочки тут не было, под твою ответственность. Ты и так уже подвел Пахана, а он тебя вон как порадовать решил, выполнить твою последнюю волю. Смотри не болтай лишнего, попользуй бабу и гони ее взашей, понял?


Тот, кому говорили, явно кивнул; он понял.


— Вот и славно. Ну, приятного тебе времяпрепровождения, с тобой мы больше не увидимся, так что, прощай, Свист, не поминай лихом.


Я слышу, как говоривший уходит, а ключ в замке поворачивается второй раз только после того, как шаги говорившего стихли совсем.


Дверь открывается, внутрь входит высокий мужчина, но в тусклом свете, льющемся из коридора, я не успеваю его рассмотреть, а через миг дверь снова закрывается, и наступает уже привычный моему взгляду полумрак.


А потом резко зажигается лампа, висящая под потолком, которую в темноте я не рассмотрела. Яркий, почти ослепивший меня свет, разливается по комнате, разгоняя тьму даже в самых потаенных уголках, открывая доступ глазам вошедшего к картине маслом: в одном углу сидит, скукожившись, ночная бабочка, суть присутствия которой в этом месте в том, чтобы порадовать этого мужчину, одарив его своими ласками. Но я знаю, что со стороны я совершенно не тяну на роль дорогой эскортницы, искушенной в искусстве дарить мужчинам удовольствие. Скорее, я полная ей противоположность. Маленькая, пухленькая, одета скромно и совершенно безо всякого вкуса или вызова, в стареньких башмаках. Дядя Лёня задаривал меня обувью, но я такое не ношу, хоть тресни, у меня очень чувствительные ступни, и, то велико, то жмет, то натирает, и размер детский, фиг найдешь. Вот и ношу свои любимые башмаки всю зиму.


Сидя, свернувшись калачиком, я чувствую на себе его взгляд. Проходит минута, две, три, он продолжает молча изучать меня, не приближаясь, не проявляя агрессии, и видимо, никак не может понять, почему девушка, которой уже заплатили за ее работу, так странно себя ведет.


А я в это время думаю о том, что деньги на дорогую проститутку те трое хлопцев явно положили себе в карман, решив неплохо сэкономить, поймать случайную девицу, которая со страху их не выдаст; или они надеялись, что клиент мне не поверит, возьмет свое и прогонит восвояси.


Наконец, мне становится настолько не по себе от этого молчания, что я приподнимаю голову и смотрю на мужчину, все еще не отошедшего от двери, через которую он вошел.


И, если несколько минут назад меня слепил свет от неожиданно зажегшейся лампы, то теперь я слепну от открывшейся мне картины. Мне кажется, что за всю жизнь, нигде и никогда, я не видела мужчины красивее, чем тот, кто стоял сейчас передо мной. Высокий, рост под два метра, плечи мощные, крупный нос, большие руки, правильные черты лица, черные коротко постриженные волосы, большой открытый лоб; но более всего притягивали даже не чувственные губы на его божественно красивом лице, а темные глаза, смотрящие на меня сейчас с любопытством, интересом, но не похотливо, чего вполне можно было ожидать в предложенных обстоятельствах, а почти что ласково, с пониманием и даже сочувствием к ситуации, в которую я попала.


С минуту мы молча рассматриваем друг друга и он первым нарушает тишину:


— Я Свист, раньше был у нашего Пахана правая рука. А ты, похоже, вообще не в курсах, как попала сюда. Ребятки решили сэкономить, чего вполне следовало ожидать. Рассчитали, что я Пахану ничего не скажу... не захочу, или не успею...


Мне хочется спросить, что он имеет в виду под этим «не успею», но я не могу, язык словно прирос к небу и я вся обратилась в слух... Если бы у бархата был голос, этот голос был бы его, Свиста.


Я понимаю, что Свист – это кличка, а мне безумно хочется знать его имя, и я говорю, отрывая язык от нёба и буквально форсируя звукоизвлечение:


— Я Аня. А как Вас зовут?


Он делает паузу, и мне кажется, что он вот-вот откажется мне отвечать, но он будто вспоминает что-то и наконец говорит:


— Я – Славик...


— Вячеслав, получается. Красивое имя...


— Мама звала меня Славик или…


— Славушка?


Он бледнеет, а я готова вырвать себе язык. Дура! Мы беседуем две минуты, а я уже успела нарушить границы и сделать ему больно.


Я открываю рот, чтобы принести ему свои извинения, но не успеваю.


Ему нужно мгновение, чтобы на широком шаге подойти ко мне вплотную, еще миг, чтобы присесть передо мной на корточки, протянуть вперед одну руку, упереться ею в стену чуть выше моего плеча, взглянуть в упор мне в глаза и тихо произнести, словно он гипнотизирует меня:


— Меня уже почти двадцать лет никто так не называл, я и забыл, как это звучит, ласково...


Тут уж мне бы промолчать, вообще ничего не делать, но это так легко, распластать одну ладонь на его щеке, подавшись чуть вперед и снова шепнуть ему прямо на ухо:


— Славушка!


Его губы в миллиметре от моих губ, его глаза без отрыва смотрят в мои, я тону, и вдох застревает где-то на полпути, и мне кажется, что дышать – это лишнее... Но мгновение гаснет, словно закатные лучи Солнца, он резко встает на ноги и подает мне руку, я на автомате беру ее, он рывком ставит меня на ноги, достает из кармана ключ, вкладывает мне в руку, отпускает мою вторую, поворачивается ко мне спиной и говорит одно слово:


— Уходи!


— Я... тебе не нравлюсь? — обреченно спрашиваю, понимая ответ. Ну что я... воробушек супротив орла, я ему как пища на один укус, и не почувствует даже, а что до постели, так ему же должны были доставить профессионалку, а тут сентиментальная дура.


— С чего ты взяла?


Я слышу искреннее удивление в голосе-бархате.


— Ты выгоняешь меня... значит, не понравилась. А ты не смотри, что во мне от горшка два вершка, я вообще-то страстная...


Он оборачивается ко мне лицом, неожиданно, резко, буквально пожирая меня глазами.


— Ты глупая! Мне обещали проститутку, которой должны были щедро заплатить за эти сутки. А притащили девочку-божий одуванчик, с зелеными глазами-изумрудами, с волосами, словно черный водопад, атласной кожей, которая пахнет васильками, и ангельским голоском она назвала меня Славушка... Меня, правую руку Пахана Звонаря, безжалостного хозяина этой зоны...


— Звонаря? Корнея Звонарева?


Я племянница начальника по зоне, я слышала про Звонаря, даже видела его пару раз; Леонид Петрович уважает этого человека, он тут не просто авторитет, он практически владеет тут всем, никто не смеет конфликтовать с ним, перечить ему, его заступничество тут – жизнь, конфликт с ним тут – смерть.


— Ты... в курсе?


В голосе Вячеслава я слышу шок.


— В курсе.


— Как?


— Я собираюсь тут работать, поварихой в столовой при бараках. Меня еще не приняли на работу, но жизнь тут я изучила заранее, распорядок дня, ну и кто здесь авторитет, кто в силе...


— Понятно. Ты и поварихой? Здесь? С ума сошла ты, что ли? На фига тебе тут работать?


Сказать ему про дядю? Нет, пока не скажу.


— Так в каком-то смысле это дело семейное. Моя мама тут поварихой работала... давно. Она умерла десять лет назад. Конечно, она не хотела, чтобы я работать сюда шла, но я ей ничего не обещала... И отец мой тоже связан с этим местом... был.


— Срок мотал?


Я киваю:


— Да.


Пока Славушке не нужно знать, что до его смерти мой отец тут начальником был. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как папу порешили местные урки, на заказ. Тогда и их взяли, прессанули, и через них вышли на заказчика. Его потом самого тут опустили и замочили... моего отца тут уважали и даже любили.


— За что сидел?


— За убийство. Он был в местной ОПГ чистильщик...


Я жестко импровизирую, но чувствую, что не могу пока правду сказать, иначе он меня прогонит, как пить дать прогонит, а я не хочу уходить... пускай лишь 24 часа рядом с ним проведу, а дальше будь что будет. Лишь бы сейчас тут быть, одним воздухом с ним дышать... А комплименты... он явно добрый... такой большой, тёплый, и до сих пор тоскует по матери и по ласке, которую она дарила ему...


— Так твои родители умерли?


— Да, оба, я в десять лет осталась одна.


— В детдоме росла?


В его голосе я слышу сочувствие.


— Нет, меня дядя к себе забрал, мамин брат.


— Он жив?


— Да, но сейчас ему не до меня.


— Плохо...


— Нет, нормально! Правда, я привыкла жить одна, у меня в доме в поселке комнатка, осталась от матери, ее собственность. Я пока в техникуме училась, всегда на выходные домой приезжала. Теперь вот хочу насовсем остаться.


— А дядя, что он об этом думает?


— Он против, но я совершеннолетняя, он мне помешать не может!


Он может, и мешает, но теперь он точно меня не остановит. Хотя...


— Так тебя выпускают, да? Откинешься через сутки?


Внезапно я замечаю, как теплый свет меркнет в его глазах, и лишь через целую минуту он находит в себе силы кивнуть мне:


— Да. Это... ты – подарок от Пахана.


— Я слышала, как кто-то из его шестерок тебя... инструктировал.


— Ну да...


— Ты случаем не голодный, а?


— Есть маленько.


— В таком случае садись, а я посмотри, что тут есть у нас и как раз продемонстрирую тебе свои кулинарные способности, чтобы ты потом хорошую рекомендацию мне дал, понял?


— Я понял.


— Вот и умница. Садись, я осмотрюсь, и расскажу, чем мы с тобой ужинать, завтракать, потом обедать, и снова ужинать будем.


— Аня...


— Что?


Я уже осматриваю полки, изучаю, что тут имеется, нахожу переносную морозилку, а внутри мороженое мясо и пельмени... Ну нет, эти полуфабрикаты, своего Славушку этой фигней я кормить не стану.


— Я вот что хотел сказать... ты особо не парься, ладно? Одного кушанья вполне достаточно будет.


— Вот еще! — возражаю, разбирая найденные овощи и решив сделать рагу. — С чего это мы с тобой ограничимся лишь одним блюдом, когда тут вполне всего достаточно... О, здесь у нас даже на фруктовый салат все есть, шарлотку испеку тебе, пирожки с мясом и с капустой...


— Ты что, собираешься готовить всю ночь?


— Если придется. А ты меня будешь развлекать. Пока я тут вожусь с нашим ужином (вот он будет на скорую руку), расскажи-ка мне, бродяга, как ты дошел до жизни такой, что стал первым помощником самого Звонаря.


— Да как, как... сложилось так, что мне было столько же, сколько тебе, десять, когда мама умерла...


— А папка твой где в это время был?


— Мама о нем не говорила. Никогда. Ей тогда всего шестнадцать было, а паренек... вряд ли был многим старше нее. В общем, думаю, что о беременности не знал он... Покрутили роман и расстались. Кто он, что, понятия не имею. После смерти мамы, мне десять, девать меня было некуда, сунули в детдом, разговор тогда с сиротой был короткий.


А я года два потерпел и сбежал. Прибился к каким-то беспризорным пацанам, еще год с ними провёл, научился виртуозно красть, легко и быстро линять, сдачи кому угодно дать... Надоело на их мурыжика работать, все ему отдавать, убежал от них. Год сам на себя работал, краденое в ломбард сдавал, ну и разок попался... Но и от ментов уйти удалось, вырвался и удрал.


А потом понял, что и малолетке крыша нужна. У нас в этих местах тогда крупная ОПГ была, прибился к ним. Сначала так все было, по мелочи. Но я всегда был смекалистый, башковитый, исполнительный, да и обаянием Бог не обделил. Дослужился аж до казначея, к цифрам всегда лежала душа. А лет через десять, мне тогда исполнилось двадцать пять, всех замели, и главаря нашего, и участников, вплоть до шестерок. Ему вкатили ПЖ, кому так, по мелочи, я же всех сдать мог, помочь следствию. Мне даже шептали, что могут дать условный срок. Я отказался...


— Почему?


Я продолжаю делать яичницу с беконом, и с укропчиком, варю картошку, режу хлеб, одновременно поставила одни овощи вариться, другие помыла на салатик, мясо размораживается, тесто в замесе.


— Так почему? — повторяю свой вопрос, когда и через минуту не слышу ответа.


— Понимал, что рано или поздно все равно буду зону топтать, а главарь был ко мне добр, я и решил ему посильную услугу оказать своим молчанием.


— Ну и чего это стоило тебе в итоге?


— В итоге чего стоило? Прописали на зону на четверть века. Было это десять лет назад.


Яичница скворчит на сковородке, а в голове у меня звенит первый звоночек: если из двадцати-пяти десять лет прошло, что это, поселение? УДО? Такое вот раннее УДО? Как-то сказочно все это, у нас в РФ УДО при сроке в двадцать пять раньше чем через двадцать при образцовом поведении не дают, а тут всего десять лет? Пахан помог? С чего бы? И я помню, что была какая-то скрытая угроза в прощании, произнесенном той шестеркой.


— Единственно, мне дали право выбора зоны, я и попросился сюда.


— Почему сюда?


— Ну, свои родные места, и я слыхал про Звонаря... прибился к нему, стал его правой рукою, не раз ему услуги оказывал, вот и получил право попросить об ответной услуге... Не просто часик с женщиной провести, а сутки.


— Маловато ты попросил после десяти лет верной службы.


— Откуда ты знаешь, верной ли...


— Знаю.


Я поворачиваюсь к нему, мы встречаемся взглядами.


— Ужин готов, извольте помыть руки и прошу отведать вкусненького.


И в итоге он съедает все, что я предложила, долго потом облизывается и повторяет довольно, сыто:


— Это не то, что баланду хлебать, вкусно. В ресторанах столичных наверное так не кормят. Ты бы могла свой ресторан открыть, отбоя от посетителей б не было. Жаль, что лаве пахана уплыло в глубокие кармашки его шестерок, тебе бы эти деньги пригодились куда больше, чем этим ворам.


— Так ты можешь сказать обо всем пахану; я слышала, он потом сюда заявиться собирается. Узнает правду о беспределе своих пешек, быстро из них эти деньги вытрясет. Не то, чтобы мне было нужно, я никуда не собираюсь, буду местным еду готовить, они тоже люди. А ты? Какие у тебя планы на свободу?


— На что?


Он следит за моими руками, раскатывающими тесто на пирожки.


— На свободу.


— А так, никаких пока...


— А что за услугу ты пахану оказал?


— Так я, это, жизнь ему спас.


— Хорошо. Жизнь спас, это хорошо. И он тебе за это свободу? Это правильно. Я только одного не пойму: если тебя выпускают, и тебе Звонарь так благодарность выразил, вот это все, зачем? Зачем тебе проститутка на сутки, когда ты скоро любую женщину бесплатно получить сможешь?


— Так это же как... как последнее желание.


— Какое последнее желание?


— Ну... на зоне. Потом на воле все будет, ты права, но это уже другое.


Сумочку мою, смотрю, те трое тут же кинули, вон валяется в уголке. Я вытираю руки салфеткой, от муки, иду и поднимаю сумку. Телефона там конечно нет, я нахожу бумажку и ручку, и записываю свой номер телефона, протягиваю бумажку ему.


— Это мой номер мобильника, выйдешь, устроишься, позвони. Я буду рада.


Он протягивает руку, берет бумажку, смотрит на номер с какой-то нескрываемой, очевидной, тоской, и прячет ее в карман брюк.


— Спасибо... жаль, оттуда, где устроюсь, позвонить не смогу точно...


— Славушка...


Он вздрагивает, как от удара.


— Что?


— Почему оттуда позвонить не сможешь?


Что, там мобильных сетей нет? Заграницу его отсылают, что ли?


— Сети-то есть. Просто пахан запретил давать знать после... освобождения.


Что-то здесь не так, я чувствую; чую подвох, я же дочь человека, двадцать пять лет бывшего следаком. И интуиция шепчет, что мне врут, и сердце что-то вообще не на месте, и становится страшно.


Подойти, взять его ладонь в свою, сжать ее легонько, побудить посмотреть на меня.


— Скажи, почему мне кажется, что я что-то не так поняла? Почему ты слово «освобождение» произносишь сквозь зубы? Что тут не так?


— Да нет, всё так, всё в порядке.


Секунда тишины, и он добавляет:


— Просто я же не знал, что встречу тебя, что моя... свобода, не наступившая еще пока, так мне опостылеет, стоит мне увидеть девушку, которую мне кинули, как ужин в логово льва... Ты такая милая, нежная, теплая, от тебя веет ласкою, и прижаться бы... да нельзя.


— Как так нельзя? Я хоть и не ночная бабочка, так может это и к лучшему. Я от души не откажу тебе.


— А вот это, милая, не важно. Я сам ничего такого не допущу и не позволю себе начать руки распускать, на что-то претендовать; ты вон готовишь разное, все двадцать-четыре часа планируешь кормить меня...


Исподтишка он бросил один взгляд на настенные часы... Они показывали четыре часа утра. Из отведенных суток прошло уже четыре часа. И этот взгляд не укрылся от меня. Прижав ладошку к его щеке, я спросила:


— Что такое?


— Ничего, просто... посмотрел на время.


— Ну да, четыре утра... Я пока готовлю, ты можешь полежать, отдохнуть, поспать...


— Нет, — мгновенно и как-то резковато ответил мне мой Славушка (как быстро мысленно я стала называть его своим), — спать я не хочу... Сутки и так немного, а потом я высплюсь.


И на кратчайший миг в его взгляде мелькает – страх. Эта загадка начинает сильно меня беспокоить... Но пока мой разум отказывается всерьез анализировать возникшую ситуацию, а готовка меня успокаивала всегда, и, пока я готовлю нам завтрак, обед и ужин, то рассказываю ему о том времени в своей жизни, когда я жила в общежитии, училась в техникуме, и мечтала вернуться сюда насовсем.


— Все-таки странный выбор «лучшего места на Земле», — с улыбкой отметил Славушка, когда я засовывала в духовку противень с пирожками с мясом вперемешку с пирожками с картошкой, а на часах было уже семь утра.


— Ну, каждому свое... тут души моей матери и отца, тут я чувствую себя уместно, в своей тарелке, спокойно...


— До сих пор? И после того, как тебя схватили, похитили, кинули сюда?


— Да. Я вот думаю, что это судьба. Что так было предначертано. Ты же об этом не жалеешь?


Он отрицательно покачал головой.


— Ну вот, и я не жалею. Меня же пока не взяли сюда работать, а потом ты уедешь... И мы бы не встретились, а так вот встретились; и кто еще готовил бы тебе так, чтобы ты и в лучших ресторанах Гаваны вспоминал мою стряпню?...


— Я буду вспоминать твою стряпню там, куда попаду, где бы это ни было.


— Ну, рестораны там точно найдутся, — с улыбкой говорю я, и приглашаю его завтракать.


***


Между трапезами, пока я продолжаю готовить обед, он развлекает меня разными лагерными байками, некоторые из которых страшные, а некоторые смешные. Я знаю, что, будь тут окна, и мы бы следили за восходом Солнца, за тем, как оживает все вокруг, как просыпаются и начинают щебетать птицы; но окон тут нет, и лишь мое воображение воспроизводит этот радостный щебет, а одновременно я смотрю на то, как завтракает мой муж. Этот мужчина заблуждается, если думает, что я так просто сдамся. Ведь это Господь однажды, создавая меня, нарек его именно моим, а от своего я не отказывалась никогда, будь то мой дом, мое призвание, моя работа, или мой муж!


Кто-то скажет, что я сошла с ума, но я вот уже десять часов рядом с ним, и каждый миг словно дар Вселенной, словно маленькая вечность.


Потом мы жуем горячие пирожки, запиваем их чаем, я сижу к нему близко-близко, и слушаю его, ловя каждое слово, произнесенное его голосом-бархатом. Я бы слушала его бесконечно, и я счастлива, что бесконечность только началась.


На часах около полудня, когда я вижу, что у него слипаются глаза, оставляю готовку и предлагаю хоть час поспать. Тогда он впервые позволяет мне себя обнять.


Мы забираемся вдвоем под толстое пуховое одеяло, я кладу ему голову на грудь, он лежит на спине, а я по сути у него под боком, и, стоит ему коснуться головой подушки и закрыть глаза, я слышу тут же тихое сладкое посапывание и сама закрываю глаза. Мне снятся небеса, а у меня на плече сидит сокол и я знаю, что он вот-вот улетит в эти самые голубые небеса... но почему-то мне от этой мысли становится страшно... Кто-то хочет выстрелить в сокола как только он взмоет в высь... а я не могу, не имею права это допустить.


Проснувшись, я на автомате бросаю взгляд на настенные часы. Было двенадцать, когда мы легли, а сейчас уже – полпятого. Я спала четыре с половиной часа, а мой милый, любимый мальчик все еще сладко спит и будить его кажется кощунством.


Почти бесшумно выбравшись из-под одеяла, я принимаюсь за наш обед, и еще через час он готов вместе с ужином. Но мой друг еще спит, а я знаю, как мало им на зоне доводится отдыхать, и то, отдыхом это можно назвать с натяжкой, на койке в бараке, так что будить его я не стану.


Но проходит еще полчаса и в полудреме он начинает водить рукой по постели, явно не понимая, куда я делась. Я сажусь на кровати рядом с ним, беру его ладонь в две свои и целую, ласково, тыльную сторону его ладошки.


Теплые карие глаза мгновенно открываются и смотрят на меня и от его взгляда мне так тепло. Потом он кидает короткий взгляд на настенные часы, и...


— Как? Всего шесть часов осталось?...


— Славушка, солнышко, это от этих двадцати-четырех часов, а после них вся жизнь...


Он отводит глаза, но еле заметно кивает.


Я глажу его по волосам, шелковистым, и глазами я целую его лицо.


— Поцелуй меня, — неожиданно просит он и я целую.


У меня в голове словно засияло Солнце. Мне кажется, что я вообще до этого нецелованая была. Его язык проникает между моих страждуще разомкнутых губ и встречается с моим, а я мысленно шепчу ему, «Славушка, я тебя люблю!»


Он кладет ладонь мне на шею, потом его пальцы проникают в мои волосы и смыкаются там намертво; он тянет меня к себе, и мы начинаем лихорадочно раздевать друг друга, я лишь вспоминаю, все ли у меня выключено, и после этого забываю обо всем, кроме. Кроме его рук, губ, глаз, влажного разгоряченного желанием ощутить мою ласку тела, и внезапно ставших мокрыми от пота и так соблазнительно пахнущих волос.


Я глажу его по плечам, по спине, по ногам, касаясь его попочки, живота, бедер; он вылизывает мне ухо, покусывая мочку, а я целую его в шею, и уже просто больше не могу сдерживаться и терпеть, ощутив как его губы смыкаются на моем соске.


— Ты моя сладкая! — шепчет он мне, а я в ответ шепчу ему, — Скорее, иди ко мне!


И стоит нам стать единым целым, как я думаю – нет, это все глупости, когда говорят, что мужчина овладевает женщиной, берет её; любящий мужчина отдается своей женщине без остатка, и его тело, душа, сердце и разум, все принадлежит ей. И я понимаю, что меня раньше не только никогда по-настоящему не целовали, меня никогда по-настоящему не любили, не отдавались мне, не вверяли мне себя без остатка.


Мы двигаемся как единое целое, зацеловывая друг друга, он тихо стонет от нежности и вожделения, отдаваясь мне, растворяясь во мне, становясь продолжением меня, частью целого, без которого нет нас. Я цепляюсь за него как за соломинку, и почему-то из груди рвется отчаянный крик. Мне страшно, теперь уже совершенно реалистично я ощущаю приближение какой-то беды, неизбежной, и от того невыносимо пугающей. Отчаянно прижимая его к себе, я шепчу ему и клянусь:


— Я никому тебя не отдам!


***


Мы лежим обнаженные друг на друге, и внезапно он говорит:


— Вставай, одевайся и уходи. Не оборачивайся и ни о чем не беспокойся. Спасибо тебе большое за эти сутки полной жизни, все у тебя будет хорошо. Ты молодая, ты забудешь...


И тут в смертельной панике я хватаю его за плечи:


— Что ты такое говоришь? Что это значит? Я не хочу уходить! Ты должен мне всё объяснить!


— Объяснить тебе что?


— Почему ты прощаешься со мной? Что все это значит?


— Последний ужин в камере смертника, вот что.


— НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ!!! КАКОГО СМЕРТНИКА? ПОЧЕМУ???


Я чувствую, что рыдаю, а он хватает меня за руки и шепчет:


— Знал же, что не нужно было это делать.


А я трясу его за плечи и уже кричу:


— Да почему, почему, почему???


И тогда он рассказывает мне все.


— Я десять лет тут, на зоне, был правой рукой пахана и всегда прикрывал его. Недавно он допустил ошибку... Узнай кто об этом, и пахан утратил бы свой авторитет. А, утрать он авторитет, он потерял бы и жизнь. Чтобы спасти его, я взял всю вину на себя. Теперь, чтобы сохранить авторитет, ему нужно только – казнить меня.


Я тихо вою, а Славушка продолжает говорить.


— Но знаешь, что такое последнее желание приговоренного к смерти? У меня мало что было в жизни, о чем перед смертью стоит вспомнить, вот я и попросил сутки с жрицей любви... Мне несказанно повезло, и вместо жрицы в моих объятьях ты... Но теперь тебе пора уходить. Скоро он придет, чтобы меня убить.


— Как убить… Как убить? Как он может тебя убить?


Я начинаю исступленно его целовать.


— Как убить? Чтобы померкли эти родные глаза? И похолодели губы? И не билось сердце?


Я прижимаюсь ухом к его груди и слушаю этот звук, тук-тук-тук...


— Как убить? Чтобы остыла кровь? И все мысли, чувства, желания, все это ушло куда-то... из человека? Как убить? Чтобы не было тебя? Как тебя не может быть? КАК ТЕБЯ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ?


Мой крик переходит в вой и обратно в крик.


— Давай сбежим! У меня есть деньги! Я спрячу тебя так, что никто не найдет. У тебя же есть ключ от той двери. Ты же не обязан за него умирать, ты не должен позволить ему себя убить! Я спасу тебя, любимый, бежим!


— Аня, Анечка, Аннушка, я не могу.


— Почему? Почему, любимый мой? Разве ты не хочешь жить?


— Хочу! Теперь вот хочу! Увидев тебя, захотел. Но я ничего не могу изменить, прости меня, любимая… моя, моя, моя...


Он целует мне руки, чуть не плача, а я не понимаю, хоть режь.


— Почему ты должен за него умирать? Он же вообще этого не стоит! Как можно было такую жертву принять?


— Пахану от своей правой руки можно.


— А ты? Зачем это делаешь ТЫ? Ответь мне, расскажи, умоляю! Иначе, если это просто долг перед паханом, ну его к чертям собачьим, слышишь?


— Анечка, я правда не могу!


— Почему? — спрашиваю шепотом, глядя в родные карие глаза.


— Он мой батя, — тихо отвечает Славушка. — Мамке было шестнадцать, бате двадцать. Короткий роман. Только эта фотокарточка осталась.


Он достал из за пазухи чёрно-белую фотографию юной пары. В молодом человеке я легко узнала Звонаря. А что до девушки, Славушка был ее копия.


— Только у нее глаза серые, а у меня карие, в отца.


— И – он так и не догадался за десять лет?


— За двадцать...


— Тот главарь ОПГ и был Звонарь?


Слезы безостановочно текут по моим щекам.


— Да. Я всегда хотел найти родного отца. Мама перед смертью отдала мне фотографию и назвала мне его имя. Он тогда молоденький был воришка. Расставшись с мамой, уже беременной, совершил с подельниками крупную кражу, попался, тогда и случилась его первая серьезная ходка, отсидел шесть лет, и вышел, уже авторитетным вором, с репутацией, сколотил свою ОПГ и кошмарил область так, что будьте нате. А мне всё снилось, что я рядом с батей родным. Вот и прибился к ним. Выслуживался как мог, чтобы сблизиться.


— А он, что, даже не догадывался, кто ты ему?


— Ни сном ни духом, и я не собирался ему говорить. У авторитетных воров семьи не может быть и он ни о чем не подозревал. Я же и сюда вписался, чтоб к нему ближе стать; был его правой рукою и десять лет его защищал, во все за него впрягался. Вот и пришло время точку ставить.


— ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЗА НЕГО УМИРАТЬ!


— Да пойми ты, Ань, он вор авторитетный, хозяин зоны, и по-своему он справедливый, правильный, он с руководством ладит, все у него уже на мази, а новый хозяин… Кто его знает, каким он будет. Зону защищать надо, иначе порядка не будет. А порядок должен быть, понимаешь? Звонарь – то самое меньшее зло из всех возможных, и, к тому же, он мой отец. Я всю жизнь жаждал его одобрения. Я не рассчитывал заработать его любовь. Думаю, он только мамку мою любил, чуть-чуть, но вольную волю он любит гораздо больше. И власть свою тоже любит, и авторитетом дорожит, и жизнью.


— А как же твоя, ТВОЯ ЖИЗНЬ? Разве чья-то жизнь дороже другой жизни? Разве его жизнь дороже твоей? Так не должно быть... Нельзя!!!


— Аня, Анечка, милая, любимая, родная, пускай всё закончится так, пускай, слышишь? Ну что теперь. Я люблю его и не могу предать.


— А меня? Разве ты не любишь меня?


— Люблю!


— Я могу стать твоей семьей, безусловно любя тебя, Славушка! И рожать тебе детей, а у наших детей будут свои дети, и так далее, и жизнь будет продолжаться. Я жизнь, он – смерть. Нельзя супротив жизни выбирать смерть! Нельзя, слышишь?


— Но как я смогу жить, если позволю ему умереть? Позволю умереть родному отцу?


— Мы защитим твоего отца!


— Как?


— Мой дядя защитит твоего отца!


— Как он сможет?


— Его зовут Коршунов Леонид Петрович, он...


— Зам начальника по зоне... Господи...


— Прости, что сразу не сказала тебе, боялась, что прогонишь меня. А так – это судьба! Ты и я – судьба! Слышишь?


— Подожди. Я слышал, что муж сестры Коршунова, твой батя, был тут главным, начальником, его убили, заказали...


— Да. Это было еще до вашей со Звонарем посадки.


— Девочка ты моя ненаглядная, душа моя...


— Свет мой...


— Анна, УХОДИ!


— ГОНИ, ГОНИ, ГОНИ! Я всё равно от тебя не уйду, всё равно одного тебя с ним не оставлю! Я дышать без тебя не могу, сдохну так или иначе, если ты умрёшь. Я не могу без тебя, я не хочу без тебя жить. Или он не посмеет выстрелить в обоих, или ему придется убить двоих вместо одного. Так что только с тобой, на земле или на небесах.


Он смотрит мне в глаза.


— Я бы хотел, чтобы ты ушла, но я умру вернее не от выстрела, а если расстанусь теперь с тобой. Не уходи, ангел! Он же не посмеет стрелять в племянницу Коршунова. Не уходи, Аня!


И я лишь крепче прижимаю его к себе. Любовь моя, любимый мой, родной мой Славушка!


А стрелки часов неумолимо продолжают тикать.


***


И одна мысль не покидает меня. Заглянув снова в родные карие глаза, я спрашиваю его, любит ли он действительно своего отца.


— Люблю, поэтому и считаю правильным отдать свою жизнь за него.


— Славушка, любимый, ты же умный, а главного не понимаешь: ты не только себе смертный приговор подписал, но и ему тоже!


— Как так?


— Да очень просто, родной: ты думаешь, Звонарь переживет это, когда узнает, что убил единственного, родного сына?


— Он не узнает...


— Узнает, и это неизбежно произойдет.


— Почему? Как?


— Ты правда не понимаешь, как? Господи, да после казни тебя обыщут, все отдадут ему, что найдут, в том числе и фотокарточку. Увидев на ней себя с твоей мамой, прочтя на обороте, «любимому сыночку Славочке от его мамочки», и сопоставив дату на фотографии со своим возрастом, с твоим и с тем, как ты был рядом последние двадцать лет, он все поймёт, и вот тогда он или удавится, или застрелится, но пережить это он не сможет точно; неужели же ты хочешь сделать из него сыноубийцу?


— Нет, но и отцеубийцей даже косвенно становиться не хочу.


— Славушка, послушай: если Звонарь скажет своим людям, что не тронет тебя потому, что ты его сын родной, он не то, что авторитета не утратит, наоборот, в глазах своих людей он станет еще более уважаемым паханом, и никто не посмеет требовать от него, чтобы он казнил своего ребенка. Ты должен сказать ему правду. Неужели же ты искренне полагаешь, что он не заслужил узнать её?


— Я не сказал ему ничего с самого начала и ни разу за двадцать лет, но скажу сейчас, чтобы шкуру свою спасти?


— Не шкуру, а свою жизнь!


— Не могу.


— Хорошо, ладно, свою не можешь правдой спасти, так хоть мою спаси и своего будущего ребенка!


Я кладу его руку на свой живот.


— Ему ты точно должен больше, чем своему отцу, ибо ты сам отец своему сыну или дочери, и коли ты не спасешь его, некому будет спасти.


Ради нас, ради твоей семьи, не делай из Звонаря сыноубийцу, не губи его бессмертную душу, не толкай его на самоубийство!


— Слушаю тебя и понимаю, что всё логично, что есть в твоих словах истина, но я всю жизнь жил иначе, сначала любленный, но недолго, потом рос как трава, учился воровать и выживать, потом нашел отца, и старался во всем ему соответствовать. Только больше всего на свете я хотел, чтобы он любил меня. Но он так и не полюбил, так я и не стал для него важным и нужным, и он легко принял мою добровольную жертву, легко согласился пустить меня вместо себя в расход, и этим показал, чего я стою, указал мне мое место. Ничего я, Анечка, не стою, не больше, чем выполнить одно желание, подарить мне платный секс, чтобы каждый миг с тобой я помнил одно: перед смертью не надышишься...


Я тихо, беззвучно рыдаю, уткнувшись лицом в его грудь.


— Перед смертью не надышишься, а я так хотел, жаждал его любви. Жаждал того, что никак не мог получить. Потому что это невозможно заслужить. Или батя любит, или нет. Не думаю, что он способен любить, но я от этого не перестану его любить.


А времени остается все меньше.


***


На часах без трех минут полночь, сутки почти прошли, наши неповторимые и безвозвратные двадцать четыре часа. Как же хочется отмотать стрелку часов и все сначала начать, а потом снова, и снова, и снова, словно это бесконечный день сурка, как в том фильме. Этот день я бы проживала бесконечно, радуясь тому, что следующий не наступит, никогда.


Осталась одна минута, и я благодарна Славушке за то, что не клялась ему молчать как рыба о том, кто ему Звонарь; он не подумал обязать меня молчать, а я сама и не думала ему это обещать.


В коридоре слышны тяжелые шаги. Мы сидим вдвоем в моем углу, он спиной к стене, я лицом к нему, пытаясь по мере возможности заслонить его собой. Обнимаю его так крепко, чтобы никакая сила человеческая не могла оторвать меня от него или сделать так, чтобы он сам отрывал меня от себя. Даже если ему будут угрожать моей жизнью, он не разожмет моих объятий, все равно мне без него не жить.


Шаги приближаются, я слышу, как ключ неумолимо поворачивается в замке, и внутри меня рождается дикий, первобытный вой. Враг медленно, не торопясь, открывает дверь, так же медленно переступает через порог и я вижу в его правой руке взведенный дулом параллельно земле револьвер. Не сомневаюсь, что он уже снят с предохранителя и заряжен боевыми патронами.


Звонарю и в голову бы не пришло инсценировать казнь; зачем, ведь ему плевать на этот расходный материал. Так думает он сейчас, а вот так ли это на самом деле, мы очень скоро и узнаем.


Дверь по инерции закрывается, а пахан видит нас на полу, оценивает ситуацию и целится аккурат в голову моего Славушки. Я тут же помещаю свою голову на его пути.


— А ну, шлюшка, уйди! — громко говорит Звонарь, но тут же слышит злое шипение в ответ:


— Подбирай слова! Она не шлюшка!


Сначала пахан явно не собирается полемизировать, но потом все-таки реагирует на слова приговоренного помощника:


— Ладно, как скажешь, не шлюшка, эскортница.


— И тут ты ошибся, она просто женщина. Вернее, не просто женщина, а моя любимая женщина!


— Откуда тут взялась твоя любимая женщина? — язвительно спрашивает Звонарь, а и на вопрос отвечаю я:


— Твои шестерки покумекали и твои деньги на шлюху присвоили, а, чтобы выполнить поручение, схватили первую увиденную ими девушку, меня, связали, мешок на голову надели, и притащили сюда. Так они стали исполнителями Божьей воли, орудием Его промысла.


— Чего?


— Того! Так что не вздумай больше целиться в моего Славушку, а уж тем более стрелять, хоть бы и в его сторону. Надеюсь, это ясно?


— Как Божий день. Только с чего я должен считаться с твоей-то волей, шпингалет?


— С того, что я Анна Воронова.


— Мне это имя ничего не говорит.


— А Николай Воронов говорит?


Звонарь на секунду замирает, а отмерев, потрясенно восклицает:


— Анна Ворона, племянница Коршунова Леонида Петровича, зам начальника по зоне, моего кореша?


Я киваю.


— Да я ж их удавлю...


— Погоди их давить, Звонарь. Они денежку присвоили, но решили мою судьбу, и Славушки, и твою. Тебе не нужно убивать служившего тебе верой и правдой двадцать лет, безгранично преданного тебе человека. Мой дядя сможет защитить тебя, защитить твой авторитет, поддержать твою репутацию, исправить ошибку, за одно показать тебя милосердным, а милосердие выше справедливости. Тебя не сочтут слабым, а лишь поймут, что ты ценишь верность превыше всего!


— Умный ход и сильный. Не думал я, что в мою правую руку можно вот так вот взять, да и влюбиться.


— А я не влюблена, я люблю его, так что погубишь ты его только через мой труп.


— Заманчивое предложение!


Он наводит дуло на меня, и тут же Славушка оказывается на ногах, возвышаясь над более низкорослым, пожилым, полноватым, седеющим и лысеющим мужчиной; но, чёрт возьми, как они похожи! Я же вишу на своем мужчине, словно мешок с картошкой, намертво сцепив руки на его шее, и обняв его ногами. Одной рукой он держит меня под попу, а другой прикрывает мой затылок.


— Перестань целиться в нее, понял? Иначе я сам тебя убью.


— Крысиный бунт! Ну да ладно; пара пуль в ноги, контрольная в голову, и штырёк тебе не поможет...


— Вот уж не думала, что ты, пахан, склонен к суициду, — в отчаяние выдаю я, понимая, что более никаких вариантов у меня нет. Я честно сыграла пару своих личных козырных карт, одну, «дядя, зам начальника по зоне» и другую, «мой папа был тут главным» первыми, и теперь у меня лишь один козырь в рукаве.


— К какому еще суициду? Совсем ты спятила от любви, Анна?


— По-русски это значит самоубийство! Сам себя убить хочешь. А ты не сможешь поступить иначе, коли убьешь родного сына!


Карие глаза смотрят в такие же карие, только одни привыкли смотреть на мир с расчётом, а другие все еще теплые не смотря ни на что.


— Чем докажешь, — побелевшими, обескровленными губами спрашивает Звонарь, — во-первых, что у меня сын есть, а во-вторых, что этот мой?


— Ну, судя по тому, что ты весь белый стал, как стенка после побелки, что-то родное усмотрел уже, так? Не отвечай, это вопрос риторический. А вот чем докажу, на этот я отвечу: вот этим.


У меня в руке фотокарточка; я знаю, что воровать нехорошо, но гораздо лучше, чем смотреть, как погибает любимый человек, который любит своего никогда не любившего его самого отца. Та самая, которую показал мне Слава.


— Сюда смотри, но ближе не подходи и руками не трогай! Не твое это. Это – всё, что у моего суженого от мамы после ее смерти осталось, а тебе можно только глазами трогать, руками нельзя! Ну что, себя-то узнал на ней, рядом с Пелагеей Свист? Она была девушкой твоей, когда ей шестнадцать, а тебе двадцать лет было. Она на этой фотографии уже беременна, но узнала она об этом уже после того, как ты исчез. Не знала, что посадили тебя, не знала, куда письма тебе писать, как про ребенка сообщить, только имя да фамилию твои знала. Сыну она свою дала, девичью, Свист, и замужем не была, у нее в жизни потом только один мужчина был, сын, Вячеслав. Ему только исполнилось десять, когда Пелагея умерла. Соцслужбы сдали в детдом, он сбежал, чтобы жить, воровал, весь в отца, не находишь? А потом тебя нашел и твою ОПГ новомодную. Так любви отцовской жаждал, что и стал твоим слугой на двадцать лет. Жизнь бы за тебя отдал, кабы меня вот так не встретил. Сгинул бы в расцвете лет, и ради кого! Ради морального урода, который даже не любил его никогда, не разумел, что рядом – сын родной, и плечо подставит, и спину, и головой своей ради тебя рискнуть готов! А ты ж его жертву принял, безропотно, приперся сюда с заряженным пистолетом, в родного своего единственного сына собрался стрелять, сердце его остановить... УБИЙЦА!


Я смотрю пахану в глаза и вижу, как на моих глазах он словно из человека превращается в воспоминание, становится прозрачный, ветерок подует, и нет его.


— Дай рассмотреть поближе... клянусь руками не трогать...


Но мне же никак даже на шаг не отойти от любимого мужчины.


— Надо поближе, подойди.


Два шага на негнущихся ногах и Звонарь почти касается карточки носом.


— Пелагея моя и я...


Перевел взгляд с нее на моего мужчину и присмотрелся.


— Пелагея, словно копия твоя сыночек, только глаза мои, а характер весь в мать, боец. И такой же любящий, как она. Сыночек, Славка, прости!


Мгновение и встали на колени, одновременно, прижались лицами друг к дружке, а я пистолет-то от греха подальше из ослабшей руки вынула и в тумбу прикроватную кинула, закрыла ящик, и спиной к нему встала. Смотрю, как отец и сын друг друга обняли, и ком в горле встал, влажный, ни вздохнуть, ни сглотнуть, и слезы из глаз градом льются.


Неужели он и правда думал, что я допущу, чтоб свершилось непотребство, сыноубийство...


— Аня, Анечка, спасибо тебе!


Голос не любимого, а будущего свёкра.


— Знаешь, как всё разрулить? — спрашиваю его.


— Знаю.


— А нам со Славушкой еще сутки дашь? Перед свадьбой?


— Дам.


— А дядю моего уговоришь меня поварихой взять? Мне нужно рядом с мужем быть.


— Уговорю, Анечка, уговорю, согласится как миленький! Ты только сынка моего хорошего не бросай!


— Небо на землю раньше рухнет, или рак на горе свиснет, или уссурийский тигр завоет, чем я своего мужчину брошу! Понял?


— Понял. Ладно, вы тут милуйтесь, а я за сутки всё порешаю, как в законе у воров на зоне водится, и всё. Ты только скажи, ты ведь молодая девочка, как ты еще пятнадцать лет вот так, с заключенным кантоваться будешь?


— Пугаешь?


— Спрашиваю, не пугаю. Тебя испугаешь, как же! Проще медведя мышью напугать, чем тебя вот всем этим.


— Ну а раз понимаешь всё, то к чему задаёшь вопросы? Я твоего сына не брошу, рядом с ним буду, а что на зоне, так для того и поварихой тут стану, подкормлю любимого, приласкаю, свидание получу внеурочное, поселение для него пораньше выбью, дом есть, будем у меня жить, мне только он нужен, а от него кроме любви мне ничего не нужно. Славка, любишь?


— Люблю!


Карие глаза смотрят на меня так, будто он снова и снова отдается мне без остатка, и я шепчу бате его:


— Ради всего святого, уходи, пахан, уходи! Оружие не верну, без него уходи.


Звонарь с колен на ноги легко, не касаясь руками пола, поднялся, потрепал сына по плечу, сказал:


— Неправда все это, неправда, люблю тебя и всегда любил, просто не понимал, не видел, не ведал, но теперь страшно от мысли, что я на курок надавить мог... Сам бы как увидел вот это (и он указал на фотографию), сразу б сдох. Пулю в висок, и плевать на всё. А ты говорить мне не хотел, сынок... Сыночек мой родной, защитник и заступник, вел меня по жизни, оберегал, как слепого котенка. Я бы слишком поздно все понял, когда исправить ничего было бы нельзя.


Спасибо тебе, Анна, спасибо, что не позволила дойти до смертного греха. Ухожу я. Мы с тобой еще поговорим, сына.


— Много раз, папа.


Никогда еще пахан Звонарь не чувствовал себя таким слабым и разбитым и таким сильным и счастливым одновременно.


— Пока, дети, сын и дочь.


— Будешь моего Славу беречь, внуков тебе нарожаю целую армию!


— Беречь буду, слово даю.


— Хорошо, спасибо! А теперь двигай отсюда задом! И так целый час отъел...


— Нет! Я предупрежу, до часа ночи следующего дня никто вас не потревожит. Сам в час ночи вернусь.


— Спасибо. Ты только дяде моему передай, что жива я, а то ведь он ненароком спецназ к поискам меня подключит. А нам шумиха не нужна, верно я говорю, батя?


— Верно говоришь, доча, верно!


— Ну вот и славно. Иди.


— Уже ушел, хорошей вам ночи. И дня.


Дверь за паханом закрылась, а я снова дышать начала.


Часть Вторая


Он


Я смотрю на любимую женщину, которую, я это точно знаю, любил всю жизнь, мне снилось это лицо с изумрудными глазами, смотрящими на меня с такой нежностью, которую нельзя описать словами, и чувствую, как пол и потолок меняются местами... Еще недавно, чуть более суток назад, я был приговоренный к казни смертник, который не понимал, зачем ему все еще дышится, а теперь у меня есть папа, который любит меня так сильно, что он сейчас готов рискнуть ради меня всем, и моя женщина, которая была готова умереть, если придется, рядом со мной, и которая хочет от меня детей, и ее не пугает ни мое прошлое, ни срок, ни тот факт, что я сын вора, криминального авторитета, который пожизненно прописался здесь...


И это место больше не кажется мне лишь продолжением зоны, скорее Раем на земле. Аня тянет ко мне руки, а сил подняться на ноги у меня все еще нет, и я быстро на четвереньках ползу к ней, как ребенком полз к маме, когда она звала, чтобы приласкать, обнять, поцеловать. Анины руки ложатся мне на плечи, я обхватываю руками ее ноги, и прижимаюсь лицом к ее животу. Там сокрыто таинство рождения новой жизни. Господи, кто бы знал, что есть на земле женщина, которая захотела бы от меня детей, а вот же сбылось, вот она, моя реальная горячая, любящая, живая, настоящая, не иллюзия, не мираж. Анечка. Приподняв на ней маечку, я жмусь губами к ее пупку, тонкие волоски щекочут губы, и только от этого все внутри начинает гореть тем огнем, который в тайге дарит путнику надежду.


— Я люблю тебя, Анечка! Душа моя, Анна! Возьмешь мою фамилию?


— Возьму! Свист?


— Звонарева!


Я знаю, что отец не будет против, он же любит меня, и он будет рад. Звонаревы мы, Звонаревы.


— Звон ты мой колокольный, благословение, любимый, мой хороший, солнышко! Родной ты мой, счастье, радость моя, иди сюда, как же ты мне нужен!


Отдаться ей здесь и сейчас, под пуховым одеялом, тесно, плотно сомкнувшись телами, чтобы ничто и никто не отнял ее у меня, иначе... иначе я стану демоном, лишь бы любой ценой быть рядом с ней.


И, будто в ответ на мои мысли, я чувствую, как ее губы прижимаются к моей шее, а потом она шепчет мне на ухо:


— Чтобы ты не смел делать что либо подобное больше никогда, потому что ты больше не один и не забывай об этом. Ты теперь за меня в ответе, а потом еще за наших деток, нам будет никак не прожить без тебя. Ты вся моя жизнь, я поняла это, лишь раз взглянув на тебя. Знаешь, почему ты мое солнышко? Потому что солнышко освещает, согревает, дарит жизнь, свет, смысл. Мне было так больно, когда он целился в тебя… Любовь моя! Я же всю жизнь тебя ждала.


— И ты меня спасла! А я всю жизнь ждал именно тебя. Лишь бы папа помог и я смог каждый день видеть тебя, брать еду из твоих рук...


Я начинаю целовать ее руки, держа их словно бабочку в своих руках, целую каждый пальчик. Девочка моя, женщина моя, душа моя.


— Я и не знал, как это прекрасно, иметь право шептать другому человеку «ты моя», и это любовь, не эгоистичное чувство собственничества, а то самое чувство, которое наполняет жизнь смыслом, и каждый миг хочется просто жить и дышать, и любить, и шептать лишь тебе, что моя жизнь в твоих руках, душа, сердце, тело, разум, сущность. Всё, что есть я, ничто без тебя.


— Это все взаимно!


— Правда?


— Да!


Я вижу в ее глазах как в зеркале отражение своего восторга.


— Иди ко мне, — снова зовет меня Аннушка, и ей не нужно повторять еще раз, я и так больше не могу терпеть, она мне как кислород нужна, и услышав ее тихий стон, спрашиваю:


— Тебе хорошо со мной?


— Мне с тобой жизнь, а без тебя смерть. Вот как мне с тобой, спаситель мой! До встречи с тобой я умирала, медленно, каждый час. Я будто утратила смысл своего бытия. Меня предал близкий, как я думала, человек, с которым на самом деле у меня не было ничего общего. Буквально ничего. Я просто так боялась одиночества, что заполнила его мужчиной-предметом интерьера, причем бесполезным настолько, что его нужно было выгнать, а я никак не могла собраться с силами.


— Забудь про него!


Аня кладет мне ладони на щеки и смотрит прямо в глаза:


— Вот сейчас, сию секунду, раз и забыла. Ничего не было, до тебя, никого не было, и слава Богу. Ты единственный мой, первый, настоящий, любимый! Можно попросить тебя?


— О чем угодно, родная.


— Давай станем близко, очень близко.


Пальцы наших рук переплетаются, я целую ее в шею, она касается губами моей, и весь мир превращается в наш обоюдный стон, и я слышу слова, от которых парит душа:


— Славушка, любовь моя, жизнь моя, с тобой вот так близко хочу быть всегда!


Ее волосы пахнут васильками, я закрываю глаза, а она целует их и тихо смеется.


— Твои ресницы щекочут мои губы; обожаю тебя!


Господи, оставь мне ее, и мне больше ничего не надо. Анечка моя, Аннушка!


***


Открыв глаза, не пытаясь ответить себе на вопрос, сколько времени прошло с тех пор, как мы уснули, не кидая испуганный взгляд на настенные часы, я глажу любимую, свою женщину по волосам, ее красивая головка отдыхает на моей груди, и ее изумрудные глаза тут же открываются, и ласково смотрят на меня.


— Прости, родная, разбудил тебя.


— Ничуть, я почувствовала, что ты проснулся, и проснулась.


Я боюсь, что она сейчас посмотрит на часы, но она этого не делает.


— Я просто думаю сейчас о том, чем стану кормить тебя утром.


Я не могу сдержать улыбку.


— Кормилица ты моя, поилица, спасительница моя.


— А что, ты десять лет питался как...


Она запнулась, а я тихонечко глажу ее по щеке.


— Я не то хотела сказать...


— Аннушка, ты что? Да, я питался как все, зеков разносолами не кормят, чего с нами рассусоливать...


— С «нами»?


Я слышу боль в её голосе, и понимаю, что нет, она не стесняется меня или того, что я зек, а сам факт того, как к нам относятся, ранит ее добрую, святую душу.


А она смотрит мне в глаза и шепчет:


— Не говори больше так о себе, пожалуйста. Эта одежда, эта баланда, эта колючая проволока по периметру, все это не характеризует человека. Тебя характеризует верность. Любовь к маме и к папе, готовность рискнуть всем ради тех, кто тебе дорог, верность тем, кого ты считаешь своими, чистая душа, золотое сердце, теплые глаза, мягкие губы, шелковые волосы, бархатный голос, мужчина, дороже которого у меня в жизни никого нет. Иди ко мне снова. Я тебе сыночка рожу, и дочку...


Положив ладонь ей на затылок, я позволяю пальцам закопаться в ее волосы, ткнуться носом в ее шею, слиться с нею душой и телом, и до утра забыть про время. Я знаю, что отдал бы все на свете за то, чтобы эта ночь длилась вечно.


***


Но вечность и время – понятия взаимоисключающие и утро все равно наступает, мы знаем это, хоть тут и нет окон, и мы смотрим друг на друга, а не на часы. Просто наши желудки начинают голодно урчать, а это значит, пора завтракать.


Ласково поцеловав меня в нос, Аня встает, легко и быстро скрывая от меня свою обнаженность, и лишь подушка хранит запах ее кожи.


— Лежи, пока я приготовлю нам поесть, я быстро. Напеку нам блинов, я там видела сгущенку и варенье, малиновое и вишневое, как моя мама варила...


— И моя, — тихо говорю я, и в горле образуется влажный ком. Смотрю на свою любовь и тоскую по матери как кажется прежде не тосковал никогда. Легкое прикосновение к моей щеке словно обезболивающее.


— Наши мамочки не умирают, они всегда с нами, в наших сердцах и душах, в наших потаенных желаниях и стремлениях, и в том, к кому тянется сердце тоже есть воля и благословение наших с тобой мамочек. Самое главное, что мы оба знаем, как сильно любили нас наши мамы. Любили, любят и будут любить всегда. Материнская любовь бессмертна. Но я знаю, как бывает больно, одиноко и тоскливо. Только теперь все иначе. У нас с тобой иначе. Не плачь. Или, наоборот, делай так, чтобы тебе стало легче...


— Уже стало, стоило тебе погладить меня по щеке.


— Спасибо тебе, солнышко! Знал бы ты, как это важно для меня, слышать, знать, что я могу помочь тебе. Я так люблю тебя, что мне чудится, будто я до встречи с тобой и не дышала вовсе, не была, так, существовала, но всем существом стремилась на встречу к тебе, суженый мой Славушка. Смотреть на тебя не насмотреться, целовать до упоения, и все равно не напиться.


Она поднялась, сделала шаг на кухню, а я ухватил ее за руку и притянул ее пальцы к своим губам.


— Ты только люби меня, люби всегда, ладно?


И снова ее губы ласкают мое лицо.


— Пусти, — тихо говорит она через минуту, — иначе так и будешь голодный до ночи, а потом...


— Не надо!


Я смотрю ей прямо в глаза.


— Не надо думать об этом сейчас, отпусти будущее, забудь про прошлое, будем дышать настоящим, вот этим мгновением. Не хочешь готовить, не готовь, мне все равно, лишь бы смотреть на тебя, слышать, слушать, прикасаться, целовать тебя, обнять, отдаваться и обладать...


И тут я вижу, что россыпь маленьких жемчужинок-слезинок блестит на ее ресницах. Нам обоим страшно, и мы оба стоически прятали это чувство друг от друга, чтобы страх не становился сильнее. Да только вышло все совсем наоборот, по одиночке нам не справиться с ним.


Тогда я снова тяну ее за руку к себе, прижимаю, ласкаю ее тело, хоть сейчас и прикрытое одеждой, но я чувствую его пульс, его жар. Сцеловывая слезинки с ее ресниц, я шепчу, что нет на земле такой силы, которая разлучила бы нас, ведь она сама говорила только что, что наши мамы за нас, что их души молятся Господу о том, чтобы все у нас было хорошо, а значит так обязательно будет.


— Славушка, солнышко, твой папа и мой дядя – как думаешь, они договорятся?


— Не сомневайся, родная!


— Родной, тебе тоже страшно, да? Ты тоже думаешь, получится ли у твоего отца отстоять тебя?


— Нет! Это совсем не то, чего я страшусь.


— Тогда чего, любовь моя?


— А вдруг ты, поработав тут и посмотрев на меня, не так, а там, за стенами этого мира, где есть только ты и я, поймешь, что это… что я не тот...


И тут она издает какой-то вздох переходящий в стон, звук, который я никогда не забуду, сколько бы ни было отведено мне лет на этой земле, и начинает меня целовать, шепча исступлённо-отчаянно одно единственное слово, «Тот-тот-тот».


Наконец, не отрываясь глядя мне в глаза, спрашивает:


— Ты веришь мне?


Я могу лишь кивнуть ей, потому что чувство, родившееся внутри, не позволяет говорить. И сразу в ответ я начинаю снова целовать её. И в каждом поцелуе слова, одни и те же слова, «Только не уходи, ведь я не проживу без тебя и часа, не то что целого дня».


***


Примерно к десяти утра мы все-таки ненадолго отцепляемся друг от друга, и Аннушка идет готовить завтрак, а меня уговорила остаться в постели, сказала, что на подносе принесет, и вдвоем прямо тут и поедим. Лежу, тепло берегу, одновременно за нею наблюдаю, любуюсь, и так на душе хорошо, спокойно, и только в самое лучшее легко и просто верится сейчас, ведь вот же она тут, рядом, моя жена, единственная, любимая, ненаглядная.


Завтрак просто объедение, я такой вкусноты, домашних блинов с домашним же вареньем и сгущенкой, больше двадцати лет не ел. Даже подумал, а не попросить ли Аннушку потом и для папы блинов испечь, а то много ли вкусного он в своей жизни ел… Я вот точно ел больше, в детстве мама кормила, теперь вот жена балует.


Тут одна мысль приходит в голову и я спрашиваю Анечку, ухватив ее за обе руки:


— Скажи, мы с тобой просто заявление подадим, попросим дядю твоего пособить нам, или венчаться будем?


Высвободив одну руку, она гладит меня сначала по волосам, по щеке, и лишь потом отвечает:


— Венчаться с тобой хочу! А как будет шанс, так и распишемся, но главное, хочу твоею быть впредь перед Богом и перед людьми. А ты?


— А я, задавая тебе вопрос, в тайне надеялся и рассчитывал именно на такой ответ.


— Что же, значит, так и поступим.


— Так и поступим.


Я знаю, что и дальше мы все свои вопросы будем решать именно так, быстро и сообща. Главное, чтобы у нас это «дальше» было... Сейчас я верю, безоговорочно верю в то, что так оно и будет. Иначе зачем все это... Иначе мы бы не встретились, ибо теперь я это точно знаю, Бог не наказывает нас, а дарует нам свои дары, причем совершенно безвозмездно, в этом проявляется Его любовь к нам, безусловная, и лишь мы решаем, каждый за себя, принимать Его дары и беречь их, или не принимать.


Без участия Его воли мы бы не нашли друг друга, значит Он на нашей стороне и даст нам сил не разлучаться. Никогда. А я в свою очередь сделаю для этого все, что будет зависеть и требоваться от меня.


***


Завтрак проходит по-семейному тепло и уютно, а потом до обеда мы нежимся в объятьях друг у друга. Только теперь я понимаю, чего мне критически не хватало все эти годы, и в осознании нехватки чего я отказывал себе с тех самых пор, как сконцентрировался, подчинил всю свою жизнь тому, чтобы завоевать в группировке Звонаря сначала авторитет, а потом... потом стал мечтать о том, чтобы он полюбил меня.


Гладя ее по волосам, я озвучиваю эту мысль вслух:


— Я так хотел, старался изо всех сил, чтобы заслужить его любовь...


— Бати?


— Бати...


— Послушай меня, Славушка, родной, родители любят своих детей не за что-то, а за сам факт того, что это – их дети. По крайней мере, так в идеале должно быть всегда, и хоть это далеко не всегда так, все-таки мы вовсе не должны заслуживать их любовь, если в наших отцах и матерях есть любовь к нам. Если она есть, то она безусловная, а если ее нет, то это...


— Беда...


— Да. Да, это беда, когда оно так, но это не про вас со Звонарем. Он о тебе не знал, привык быть один, ничего вокруг не замечать. Он не мог оценить твое отношение к себе, как сына за отца, потому что таким, как Звонарь, нужно знать прежде чем он смог бы адекватно оценить ситуацию. Но, как только он узнал, кто ты ему, как только он смог понять, почему ты всегда был у него за спиной, его тылом и защитой, он понял, что нет у него никого ближе и дороже. Он понял, что двигало тобой, что было мотивацией – любовь, а не желание выслужиться, и теперь он на все пойдет, чтобы защитить тебя.


— Я не хочу, чтобы ему пришлось рисковать жизнью ради меня.


— Знаю. Но ты рисковал жизнью ради него, прикрывая и спасая его, в течение двадцати лет. Твой отец перед тобой в долгу. Так что не бойся, не тревожься за него, позволь ему долг отдать, позволь доказать свою любовь к тебе. И это будет правильно, это будет справедливо.


— Я люблю тебя.


Вот прямо сейчас так сильно захотелось сказать ей об этом.


Изумрудные глаза смотрят нежно, ласково.


— Тем и живу, — шепнула Аннушка мне на ухо, и поцеловала в губы. — Я тебя люблю, так люблю, что забыла уже, была ли жизнь до тебя у меня или не было.


Не отрываясь глядя ей в глаза, прошу ее:


— Живи со мной, я не прошу тебя жить мной...


— Об этом тебе и не нужно меня просить, это уже так.


— Я не стою...


— А вот это не тебе решать, стоишь ты этого или нет, это решаю Я! И я уже решила, в твою пользу, окончательно и бесповоротно.


Остановить бы время, а оно все неумолимо идет вперед.


***


На обед у нас рагу и отбивные. Пока я ем, моя жена больше наблюдает за тем, как я кушаю, чем ест сама.


— Ты чего голодаешь?


— Смотрю, как ты ешь, любуюсь, радуюсь своей нужности. Если все будет правильно, то скоро не только тебя кормить смогу, но тебе всегда самый вкусный кусочек достанется, обещаю.


— Меня обвинят в том, что у меня в столовке блат...


— А если и блат, то что такого? Никто в тебя камень за это не кинет, они как никто другой расклад поймут. Все мы люди и хотим, чтобы нас любили, от рождения до смерти. Все хотим, чтобы нас любили, но не всем везет.


— Как думаешь, почему так? Если Бог есть, почему всё так? Кому-то всё, а кому-то ничего... или, кто-то добр, а к нему только злым боком жизнь поворачивается...


— Так в том не Бог виноват, а люди. Богу от этого больно, грустно, сердце Отца плачет, пока Он смотрит на то, что люди творят.


— А не вмешивается потому, что мы разумные, сами разобраться с собой должны?


— Он создал нас разумными и свободными, а уж как мы своим разумом и свободой распоряжаться будем, зависит только от каждого из нас. Только беда в том, что, кроме доброй воли, в людях некоторых живет и злая. Иногда, когда свершиться может очень большое зло, Бог все-таки спасает нас от того, что исправить мы бы не смогли. Вот в 1812 и 1941 такие лютые были в России зимы, не припомнили и старожилы. Так и померзли, сначала французы, потом немцы. И каждой невинно убиенной душе или новую жизнь дарует, или покой, или Рай... Лично я всей душой в это верю. И что наши с тобой мамочки – наши ангелы-хранители, я тоже верю. Поэтому знаю, чувствую, что все у нас с тобой будет хорошо.


Она берет мою ладонь в обе свои и целует мои пальцы, а мне так хорошо от этого, будто здесь и сейчас сошла на меня Божья благодать. Мне бы теперь снова всю ее зацеловать, и одновременно говорить с ней, обо всем говорить и слушать. Теперь понимаю, почему близости нет без откровенности, а близость – это гораздо интимнее, чем просто секс.


***


Лежа рядом под пуховым одеялом, мы пропускаем ужин, поедим перед самой полуночью, а пока на еду тратить время вовсе не хочется. Любимая моя, любимая. Не наговориться с ней, не надышаться мне ею, ни за сутки, ни за год, ни за всю жизнь, какой бы долгой она ни была. Она называет меня солнышко, а я называю ее мысленно мой свет, потому что источник света и тепла в моей жизни теперь только она. И да, мне страшно. Вои наступит полночь и что тогда... Конвой придет с наручниками и уведут в барак? Или батя сам придет, расскажет, как обстоят дела и я смогу с достоинством сам, не потеряв перед Аннушкой лица, покинуть эту комнату, подарившую мне столько счастья, смысла бытия? Или отец придет и скажет, что ничего не вышло... Что тогда? А что тогда, я не знаю.


— Я тебя одного не оставлю, — будто читая мои мысли, шепчет мне моя женщина. — Нет, своего любимого в беде не оставлю. Если вдруг плохо все, я все равно рядом буду, в любом случае с тобой останусь, и мы вместе, вдвоем любую напасть преодолеем.


— Я тебе верю! Только ты мне сейчас слово дай, что никаких глупостей делать не станешь, если плохо всё...


— Ты это сейчас о чем?


Я вижу, как сузились ее кошачьи, хищные изумрудные глаза, как она вся напряглась.


— Ты что удумал, а? Ты же не думаешь, что я тебя в обиду дам? Что позволю ему навредить тебе? Или ты думаешь, что я без тебя дышать смогу?


— Ань, — начинаю я, но она меня перебивает, — Ты это брось! Выброси из головы раз и навсегда! Ты будешь жить, я сделаю всё для этого, или уйду с тобой, все равно мне не жизнь без тебя. Но сначала я того, кто на тебя руку поднимет, убью, чтоб его не было!


И я вижу абсолютную решимость в ее глазах. Наклонившись, чуть прикоснувшись к ее плечу, и побудив лечь на спину, я прижимаюсь губами к ее губам. Сейчас это все, чего я хочу, принадлежать ей без остатка.


***


Мы ужинаем в тишине, она сидит на моих коленях, крепко обхватив меня своими тонкими ручками за шею, а мне кусок в горло не лезет, но я не хочу ее обижать или расстраивать, и ем, хоть и почти не чувствую вкуса великолепно приготовленной жареной картошки и ломтиков сочного мяса. Я только слышу, как тикают часы. Разбить бы их, чтоб не тикали, но это не поможет.


Ее руки обнимают меня все крепче, чем ближе час ночи, и мы оба вздрагиваем, когда, почти сразу после того, как стрелка касается циферки один, из коридора доносится звук, перепутать который ни с чем нельзя…


Шаги приближаются, ключ поворачивается в замке, и я, роняя вилку на тарелку, непроизвольно лихорадочно начинаю прижимать Аню к себе, с трудом сдерживая желание схватить эту вилку и кинуться с ней на того, кто ломится в мой мир с целью разрушить его, увести меня отсюда.


— Привет, дети, наворковались? Судя по выражению ваших лиц, вы сейчас ничего кроме «сгинь, пропади» мне не желаете. Ну, а кому интересно, что произошло там – за сутки?


Звонарь делает жест рукой, указывая в сторону коридора, имея ввиду мир извне, и тут же поднимает обе руки в известном всем жесте:


— Так, спокойно, я безоружен, пришел с миром. Своим людям я все объяснил. Честно рассказал, что вина вся на мне, пояснил, как исправлять буду, почему позволил тебе, сын, мою вину на себя взять, и о том, что ты мой сын, я им рассказал, всем, и предупредил: кто хоть косо на тебя посмотрит, испепелю. Никто из них даже вякнуть не посмел про то, что жизнь твоя на кону была, что мой авторитет против жизни моего сына – это существующий выбор. Паханы обычно семей не заводят, но ты родился, когда я обычным фраером был. Да и кто бы рискнул что против вякнуть, я на месте завалил бы его, чтоб остальным неповадно было. Ничего тебе со стороны местных, как наших, так и чужих, не угрожает, и так будет, пока я жив. Ну, а за это время тебя наследником сделаю, чтоб и после кончины моей никто волоса на твоей голове не трогал. А уйти после окончания срока сможешь, об этом тоже батя позаботится. А что до твоего дядьки (я чувствую, как Анечка гладит меня по волосам, ласково), поговорил я с Леней, он сначала конечно в шоке был. Не ожидал он такого фортеля от судьбы, а тем более удивился, что у меня сын есть и что породнимся мы с ним скоро. Что до твоего, Анюта, права в нашей столовке поваром быть, так согласился он не сразу, долго я его уламывал, объяснял, что ты не отступишь, что видеться вам необходимо, что любовь границ не знает. В общем, согласился он, завтра можешь приступать к своим обязанностям. Утром и вечером будешь, дочь, нас всех кормить. Ну и с жильем помогу. Ты пока до дома в поселок по вечерам ходить будешь, но комнатку тебе дядька в одном из административных зданий выбьет. Через месяцок. Ну, а как повенчаетесь вы, сможет по ночам с тобой быть мой сынок. Уж Леня против этого не возражал, муж и жена – одна Сатана.


Так как? Можно мне присесть или что... Мне в коридоре подождать, пока вы тут между собой договоритесь?


Не размыкая рук на моей шее, Аннушка поворачивает голову и смотрит в упор на моего отца.


— А как насчет ты нас до утра в покое оставишь, а с утра пораньше я на рабочее место пойду, а сын твой к вам придет? Всего-то пять часов, кому от этого будет хуже?


Батя даже не сразу нашелся, что на это сказать, но через несколько секунд дар речи вернулся к нему.


— Дочь, тебе палец дай, ты всю руку откусишь. Правила что, не для вас писаны?


— Так ты ж, Звонарь, разок их уже нарушил, да и правила есть для того, чтоб их нарушать. Дай нам эту ночь вместе провести, а дальше, так и быть, я подожду.


— Да я ж и так уже прогнулся разок...


— Ты хозяин зоны, а он твой СЫН!


Мне бы тут вмешаться, тем более, что батя в отчаяние смотрит на меня, явно надеется, что я поведу себя разумно. А я... А что я, я хочу быть с Аней, пускай хоть еще несколько часов, так что отец поддержки от меня не дождется.


Видя это, батя обреченно качает головой.


— Ааа, Бог с вами, но чтоб в пять утра как два штыка, ясно?


Мы оба киваем одновременно.


— И чтоб больше такого не было, понятно? У вас вся жизнь впереди. И нужно вести себя рационально.


Я хочу на это кивнуть, а моя жена шипит в ответ:


— Я не хочу рационально!


— Хорошо, понимаю, — неожиданно отвечает отец. — Станет Славик хозяином зоны, а ты – хозяйкой, будешь рулить как Бог на душу положит, а пока изволь быть паинькой, а не то...


И тут вдруг словно что-то закоротило в мозгу:


— Ты не вздумай угрожать ей, ясно? А то ведь я не посмотрю...


— На то, что я твой отец? О как, и братство, и отцовство, и все ради любимой… женщины?


Он видел вызов в моем взгляде только что и распознал то, что видел: мою жену «бабой» называть я не позволю никому, и мой батя мудр, что вовремя сдержался.


— Ладно, милуйтесь тут до утра, только впредь кусайте осторожней, чтоб прожевать да проглотить смогли. Силы свои тут объективно оценивать нужно.


— Я зам начальника по зоне почти что дочь, а хозяин зоны сам меня дочей кличет. И много ли я хочу, по ночам быть рядом с любимым человеком на этой самой зоне???


— Да, дочь, это много...


И тут Аня пускает в ход финальный козырь:


— А как насчет того, что ты ему должен? Эка невидаль, своим шестеркам не дал сына убить и сам не посмел руку на него поднять! За тридцать шесть лет без отца и за двадцать лет верной службы не маловато ли этого, а?


Батя смотрит на нее и молчит.


— Чего теперь молчишь, папа?


— Ладно, — тихо ответил батя, помолчав несколько секунд. — Ладно, на крючке я, не сорваться. Будет вам жилье. Но чтоб сегодня в пять...


— Мы поняли.


Она сказала «мы поняли», а подразумевалось «уходи», и отец ушел, оставив ключ от двери на столе.


— Ключи от Рая, — тихо сказал я.


— Нет, ключи от Рая будут позже, — ласково возразила Аннушка и поцеловала.


Правду говорят, счастливые часов не наблюдают, а я счастлив, впервые за очень долгое время.


Часть третья


Они


Утром Славушка просыпается раньше меня, и к моменту, когда мне удается открыть глаза, он практически надел на себя всю свою одежду, а вернее, форму... Только теперь я вдруг поняла, что на два с лишним дня я практически отключилась от того факта, что это – зона, а мой Славушка – несвободен, и вот одно из подтверждений того, эта проклятая форма.


Сначала я мысленно сама с собой философствую на тему того, что эта уравниловка/обезличивание во внешнем виде заключенных – чудовищная ошибка, а потом меня захлестывает дикое желание рвать эту форму зубами, ногтями, разорвать ее в клочья, чтобы она не смела омрачать его божественное тело, а главное, чтобы никто не посмел, глядя на него, презрительно и равнодушно бормотать, «А, это всего лишь зек»! Ненавижу тех, кто лишил мою жизнь, моего любимого свободы – в еде, в одежде, в передвижениях, а главное, в праве быть там и с тем, с кем живет его душа!


Мы встречаемся глазами, и он подходит, тихонько садится рядом со мной на кровать и нежно касается пальцами моей щеки, смахивая слезинку, которой я даже не почувствовала.


— Не надо, Анечка, Аннушка, не плачь! Теперь уже я тебе обещаю, что мы с тобой все это преодолеем. Я помогу тебе одеться, смогу тебя касаться. Это же не конец, это лишь начало. Я буду первым в очереди в столовой, каждое утро, каждый вечер, начиная с сегодняшнего дня. А потом и по ночам. Больше жизни люблю тебя!


Он медленно, обстоятельно одевает меня, а я кайфую от каждого его прикосновения. Скоро я одета, но еще один раз я могу прижаться к нему всем телом.


— Я буду жить мгновением встречи, — тихо шепчу ему и вижу отражение своей любви в его теплых карих глазах.


— Люблю тебя, — громким шепотом повторяю снова, будто хочу, чтобы Вселенная слышала меня тоже.


***


Вдвоем мы выходим из нашего временного пристанища, он запирает дверь, ключ отдает смотрителю, сидящему в самом конце коридора и равнодушно взирающему на все вокруг, и мы не говоря ни слова проходим мимо него, скучающе зевнувшего нам в след, и выходим на улицу.


Все вокруг белым-бело, свежим снегом землю и здания, и тропинки занесло, и все еще темно, только чувствуется приближение рассвета в самое ближайшее время. Сегодня канун Католического Рождества, вдруг вспоминаю я. Надо будет вечером приготовить людям что-нибудь особенное; они хоть и православные в основном, а повод для праздника сгодится любой, они же люди, и не откажутся вкусно поесть, а мне никто не запретит потратить день после завтрака на то, чтобы устроить им королевский ужин. Я своего Славушку накормлю, и пусть остальные тоже хоть на один вечер ощутят, что к ним есть кому отнестись по-человечески, и ни дядя, ни управляющий колонии не смогут мне помешать в осуществлении этого плана.


Мы обнимаем друг друга у самой двери в кухню, примыкающую к столовой. Теперь у меня есть сорок минут на то, чтобы все сегодня утром прочувствовали грядущие изменения к лучшему в жизни колонии на себе. Слава смотрит как я ухожу, а мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не обернуться; обернувшись, я не смогу уйти.


Когда тяжелая кованая дверь захлопывается, я прислоняюсь к ней спиной, а по щекам ручейками струятся слёзы. Как же я даже на время не хочу с ним расставаться… как же... как же... Но свою работу мне делать нужно, и я, вместо того, чтобы сломя голову нестись назад, топаю вперед, знакомиться с людьми, которые с этого дня будут делать то, что скажу им я, и обеспечить нормальный завтрак тем, кого заставляют забыть о том, что они – все еще люди.


***


Железная дверь закрылась, нужно идти в барак, батя ждет, и негоже заставлять его нервничать, но как же хочется сделать два шага вперед, открыть эту проклятую дверь, войти внутрь, догнать Аннушку и целовать ее, целовать...


Я справляюсь с собой лишь при помощи тренированной годами на зоне воли: не важно, чего ты хочешь, делай то, что надо. И я делаю.


Батя сидит один, сгорбившись, на своей койке и внимательно смотрит в пол. К пахану даже так нужно подходить с почтением, все-таки хозяин зоны, но стоит мне войти, он поднимает на меня глаза и я впервые вижу его слабым. Уязвимым. Живым. Никакой брони совершенно. Даже там, с Аннушкой, он блюл свой авторитет. Даже когда правду узнал, и вчера тоже, а сейчас он весь как на ладони, батя родной. Барьер между нами окончательно исчезает, стоит нам встретиться глазами. Он протянул руку в мою сторону, я молча сжал его ладонь своими пальцами.


— Сядь-ка рядом, пока в столовку идти рано.


Я сажусь и говорю:


— Так ты ж никогда туда не ходишь...


— Точно, не ходил, а теперь буду ходить. Испробую кулинарные изыски твоей жены. Чувствую, что все меняется тут; новые люди, новые порядки. Роман на зоне. Кто б сказал мне о таком лет десять назад, его б и я, и все бы подняли на смех. А так, своими глазами вижу, что творится. И это всё изменения к лучшему.


Он делает паузу и я молчу.


— Ну, ты мужик умный, понимаешь, к чему я клоню.


Я киваю.


— Если есть изменения к лучшему, есть изменения и к худшему. Да?


— Да.


— Какие?


— Понимаешь, сын, непросто быть хозяином зоны. Врагов себе нажить, причем как тут, так и на воле, раз плюнуть. Вчера еще, когда я к вам приходил, все казалось мне решаемо, почти радужно, а тут такое дело... В общем, весточку получил я, с воли. Узнали некие силы о том, что Звонарь постарел, сентиментальный стал. О том, что ты мой сын, слава Всевышнему, враг не знает пока. А вот то, что я тебя, свою тень, из-под удара вывел, для них сигнал к началу боя. Какого боя? Сместить меня, своего человечка на мое место усадить, свои порядки тут навести. Зона – навар большой, тут много темных дел проворачивать можно. Я этого не допускал, и никто не вякал, боялись.


— А теперь не боятся?


— Теперь они думают, что я слабый, и готовы начать войну.


Я молча смотрю прямо перед собой, а вижу только лицо Аннушки. Кто бы ни был тот враг, он ошибся. Нам со Звонарем есть за что биться, и это уже не просто ставка не на жизнь, а на смерть, это именно за жизнь.


— Я никому не позволю тебя тронуть! Ты мой батя, родитель мой. И себя не позволю тронуть, у меня есть ты и есть Аня. А еще...


— Еще?


В голосе Звонаря я слышу недоумение.


— Да, еще. Понимаешь, сама судьба помогла мне найти тебя и встретить Анну. И ты сам сказал, что тут начинаются изменения к лучшему. Разве как сын хозяина зоны я не обязан подумать и об этом тоже? У тебя ПЖ, у меня двадцать пять, но жизнь тут как жизнь там, разница лишь в географии, а тут не опаснее, чем там. Главное, свое человеческое начало не потерять. Шанс есть, так почему бы нам им не воспользоваться? Мы должны бороться, доказать им, что любить другого человека это не слабость, это сила. Сыграем сюиту в четыре руки.


— А ты умный, чуткий, верный, сильный. Наверное, в мамку.


— В вас обоих.


Быстро разок батю обнять, одной рукой, покрепче к нему прижаться, и встать.


— Пора, а то останемся без еды. Пошли.


— Ну пошли, сына, пошли.


***


Сынок. Я снова и снова пробую это слово на вкус. Сыночек, сыночка, сын. Идя за ним, на шаг позади, я чувствую, что у нас в отношениях явный перекос: не я его защищаю, а он меня. Но я его в обиду не дам, ни его врагам, ни своим. И после меня он будет хозяином зоны, а Анна будет хозяйкой.


Взглянув на то, что приготовлено нам на завтрак, я на миг столбенею, а потом осматриваюсь: а это точно столовка в колонии строгого режима... Даже мне, пахану, и моим подручным, такого на завтрак не доставляли никогда. Яичница с беконом, яйца всмятку, пирожки с мясом, с картошкой, с капустой (все разной формы, как в ресторане, я за десять лет на зоне не забыл о том, как это все выглядит), шарлотка, хороший чай, бутербродики. Как Анютка умудрилась сорганизовать такое, ума не приложу.


Стоит нам войти, и тут же все местные бросаются врассыпную на свои места. Только что тут стоял гул, как будто в одном месте собрался пчелиный рой, и резко наступила тишина. Первым на раздачу идет Славик, и я вижу, как Анюта лично выбираем ему самый горячий пирожок, поджаристую яиченку, красивый бутерброд. Мне собирает подносик милая девушка лет двадцати трёх, ассистентка шеф поварихи. Кроме завтрака она еще одаривает меня обольстительной улыбкой. Все, больше никакого пира отдельно от народа, теперь я с сыном питаюсь здесь.


Как только мы усаживаемся за стол, у раздачи тут же начинается столпотворение Вавилонское, но вот что удивительно: никто никого не толкает, никаких скабрезностей в адрес женщин, а охрана стоит по углам и глотает слюни. Еще бы, это вам не баланда тюремная, это еда, сделанная с любовью.


Чуть скосив глаза в сторону женщин, я замечаю, что Анна не отрываясь смотрит на моего Славика, и тут же перевожу взгляд на сына. Он стоически не отводит глаз от тарелки с остатками яичницы, хотя я замечаю легкий румянец на его щеках. Нет, долго они не продержатся, им нужно находиться рядом, питаться любовью, её к нему, его к ней. И я обещаю себе, что сделаю для этого все, я должен сыну, но его женщине я тоже должен; кабы не она, сейчас я был бы хладный труп рядом с… но додумывать эту мысль я не хочу, не желаю. И чтобы не думать, я тоже принимаюсь за еду.


***


Наблюдая за тем, что происходит там, где сидят Звонарь и его Свист, я позволяю себе всласть налюбоваться на любимого мужчину. Но не смотря на то, что я любуюсь, я замечаю какое-то напряжение, не между ними, в них. Что-то тут не так. Неужели кто-то уже смекнул, что «пахан теряет хватку» и решил этим воспользоваться? Если это действительно так, то без помощи и поддержки руководства нам не выстоять, а это значит, что сегодня же, сегодня мне нужно будет узнать подробности и поговорить с дядей Лёней с глазу на глаз.


Как только все расходятся, я даю задания своим помощникам, достаю мобильник, и пишу дяде: «Дядя Лёня, это Аня. Я так понимаю, активизировались враги Звонаря? Что ты об этом знаешь? Надо поговорить». Теперь остается только ждать.


***


Услышав писк из кармана куртки, я тянусь за своим мобильником. Да, пришло сообщение, не от кого-нибудь, от племяшки. Аня уже фишку просекла, а пахан только пару часов назад рассказал мне о том, что буря грядет, и в самое ближайшее время. Что же, отрицать свою осведомленность бессмысленно, и я достаточно хорошо знаю племянницу; полюбив, она от своего мужчины не отступится никогда, было бы глупо на это рассчитывать, поэтому лучше рассказать ей все, что я знаю, и пускай решает сама, что ей с этим со всем делать. В одном я уверен – бежать она не побежит.


«Привет, Анюта. Жду тебя у себя через полчаса», — набираю текст смс и нажимаю «отправить».


Она появляется на пороге моего кабинета минут через пятнадцать, и ее зеленые, кошачьи глаза изучают меня, словно я мышка, а кошка еще не решила, стоит ли начать охоту, голодна ли сейчас она, или мышке еще пока стать добычей не суждено. Это взгляд бойца, готовящегося к получению информации о битве, и главное, о противнике.


— Простите, что я пришла несколько раньше, чем в назначенный мне час...


— Садись, и хватит выкать, Ань. Конечно, многое изменилось в сложившейся ситуации всего-то за два дня, но ты теперь главная в нашей столовой, и кроме того, в твоей жизни есть мужчина...


— Муж.


— Да.


Я принимаю поправку одним кивком.


— Вы, конечно, еще не венчаны, не расписаны, но (я быстро поднимаю руку и вытягиваю ее ладонью вперед, чтобы показать, «Не перебивай меня, ради Бога») я понимаю, что между вами уже все решено, и мы с паханом не против. Только вот в чем тут дело… Как ни старался Звонарь минимизировать ущерб от сложившейся ситуации без объявления всем, что Вячеслав его родной сын, совсем ущерба репутации, авторитету Звонарю избежать не удалось. Его люди приняли ситуацию, и рыпаться никто не стал, но кто-то, пока не ясно, кто именно, но это кто-то из приближенных, настучал кому не следовало о том, что пахан, скажем мягко, теряет хватку. И некие силы за пределами колонии восприняли этот звоночек как знак того, что можно переходить от словесных угроз к активным действиям.


Ты, Аня, знаешь, что Звонарь не допускал беспредела, коррупции на зоне, всяких непотребств, всех держал в ежовых рукавицах. Зона же такое место, тут есть где разгуляться всяким гнидам, если дать им волю. Эту войну нам необходимо выиграть, Звонарь отлично подошел на роль хозяина зоны. Если его убьют, беда будет. Никто не удержит тут мир и порядок.


— Ну, тут есть некоторое преувеличение, — тихо ответила Аня. — Если Звонарь сам выберет приемника, а тот докажет и свой ум, и свою силу, то лет через десять...


— Анечка, деточка, ты не поняла! У нас нет десяти лет, у нас и года нет.


— А сколько есть?


— Объективно? Неделя.


— Сколько?


Я слышу вполне легко различимое рычание в ее тоне.


— Неделя, Ань, неделя. Эти нелюди свои угрозы в долгий ящик не откладывают, они действуют по обстановке. А сейчас обстановка располагает. Они почуяли кровь и будут добивать противника, по методу боев без правил, не на жизнь, а на смерть. Свергнут Звонаря, припугнут руководство колонии, пообещают мзду, как следует пригрозят нам, надавят на кого следует, поставят своего человека, и пиши пропало, было Чистилище, станет Ад в девятом круге, я не преувеличиваю.


— Знаю, ты к этому не склонен, дядь Лёнь. Так, а у этого врага имя имеется?


— Расматтулаев Карим Эдуардович...


Произнеся это имя, я вижу, как зеленые глаза Ани прищуриваются, и в них загорается дьявольский огонь.


— Карим? Расматтулаев? Отец моего бывшего? То ли мир так тесен, то ли принцип бумеранга в действии. Незакрытый всё ещё гештальт! Губернатор области хочет завладеть властью на зоне! Представь такой заголовок в одном из ближайших вечерних выпусков наших областных Ведомостей. Кстати, а как поживает Амир Каримович? Батрачит на papa?


— Насколько я знаю, как раз таки Амир будет отвечать за успех военных действий против...


— Моего свёкра. Как любопытно... Мир тесен, невыносимо тесен. Мало кто так хорошо знает Расматтулаевых, как я. Разомну и разотру в прах и развею по ветру. Одного раза хватит, я год ходила в грязь втоптанная, теперь очередь за ними.


В этот момент начинает звонить мой телефон. Мельком взглянув на номер вызывающего абонента, я чувствую как холодок пробегает по спине: мне звонит начальник охраны периметра нашего лесного объекта, а сегодня на лесоповале пахан и его люди, в том числе и Славик.


— Слушаю.


— Леонид Петрович, это Демидов...


— Что случилось?


— Беда, Леонид Петрович, беда! Покушение было на пахана. Один из его шестерок ствол подпилил. В общем, чудом не зашибло его...


— И у чуда есть имя?


— Да, Свист. Пахана-то он спас, а вот самому ему бедро раздробило в крошево, болевой шок, отключился сразу, сейчас в лазарет доставили. Звонарь чуть на месте шею этому бедолаге не свернул, после того, как тот во всем сознался и назвал имя заказчика.


— Расматтулаев?


— Да. Откуда Вы...


— Дим, слушай меня внимательно. Сейчас не важно, откуда я знаю. Сейчас нужно во что бы то ни стало предотвратить новое покушение на пахана, а оно будет. Так что приставь к нему своих самых надежных людей. Пусть они не отходят от него ни на шаг круглые сутки. И охрану в лазарет, срочно. Отвечаешь за жизнь Звонаря головой, и за Свиста!


Я вешаю трубку, поднимаю глаза на племянницу и вижу, что она на себя не похожа.


— Что с моим мужем?


Она еле-еле выдавила этот вопрос из себя.


— Он в лазарете...


Я не успеваю договорить. Вот только что Аня сидела на стуле, а вот уже ее как ветром сдуло.


***


Я несусь в лазарет, буквально не чуя под собой ног. В операционную меня не пускают, только говорят, что операция предстоит тяжелая, а реабилитация будет долгой, и возможно, хромота останется, и для работ на объекте не годен будет, но жизни пострадавшего ничего не угрожает. И все равно уходить я не собираюсь: ужином наших подопечных накормят девочки, благо они прекрасно знают, что надо делать. Я только пишу смс Олесе, чтоб сегодня меня не ждали.


Сначала я увижу Славушку, смогу погладить его по волосам, дождусь, пока он придет в себя, а потом, когда это испытание останется позади, тогда я вплотную займусь тем, что подумаю, как именно эффективнее всего будет решить проблему по фамилии Расматтулаевы. Сейчас же мне ну совершенно не до них.


***


Они чуть не убили моего сына! Покушались на меня, но чуть не убили его! Если раньше все это было дележкой территории, борьбой за власть и деньги, теперь это стало личное! Кто дал этой гадине право ставить под угрозу жизнь моего Славика?!? С чего эта тварь решила, что я это так оставлю? Думал, пасовать перед ним стану? Он не знает, что это мой сын спас мне сегодня жизнь, зато я знаю, что всей «операцией» руководит его сын. Карим, Карим, ты совершил ошибку! Если ты любишь своего ребенка хоть на процент также как я своего, тебе будет очень больно. Я задействую все силы, деньги, связи, все свое влияние...


Достав мобильник, я набираю номер.


— Доброй ночи, Настенька, это Звонарев, прости что поздно беспокою, мне нужно поговорить с твоим мужем. Это срочно. Спасибо, жду.


Через минуту я слышу давно знакомый голос:


— Звонарь, рад слышать, чем обязан?


— Доброй ночи, Тимур, у меня экстренная ситуация, нужна твоя помощь. Вернее, твоих людей.


— Кого найти, где схватить, куда доставить?


— Амира Расматтулаева, он сейчас в доме отца, на их загородной вилле, нужно его оттуда доставить сюда.


— Сколько на исполнение отводишь?


— Сутки.


Пауза, Тимур смотрит на часы.


— Так, я понял. Ну, сутки так сутки. Не позднее полуночи завтрашнего дня получишь своего Амира. Бить, пытать, прогреть, так сказать, прикажешь или наоборот, доставить в целости?


— В целости, не калечить, мне еще переговоры вести с его отцом. Ну а потом я сам его кончу, собственноручно.


— Принято. Я только вот что сказать хочу... Звонарь, ты мужик авторитетный, хозяин зоны, и я тебе по гроб жизни обязан за спасение моей жены, и сына, да ты и мою шкуру тогда тоже спас. Но разумно ли убивать сына Губернатора, да еще собственноручно? Дай нам отмашку, и комар носа не подточит.


— Нет! Его батя и он чуть не убили моего сына.


— Не понял...


— Это долгая история. Суть же в том, что отговаривать меня бесполезно, не трать слова попусту. Это было так, война, но теперь это кровное. А кровное – это свято.


— Ладно, пахан, я лишних вопросов задавать не стану. Завтра до полуночи Амир Расматтулаев будет в твоем распоряжении. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Удачи, Звонарь!


— И тебе, Тимур!


Поговорив с Тимуром, я звоню Леониду и раскрываю ему все карты.


— Сначала заставлю Карима признаться в коррупции и не только, а потом задушу его выродка за то, что моему ребенку снова рисковать своей жизнью пришлось.


— Ты, Звонарь, еще кое чего про выродка не знаешь...


— Ну давай, рассказывай.


— Речь пойдет о деликатном, об Анечке.


— Мне Анна теперь как дочь.


— Хорошо. Несколько лет назад моя Аня училась в одной школе с Амиром Каримовичем, и имела несчастье в него влюбиться. Он долго не давал ей однозначного ответа, но потом, года два назад, стал за ней ухаживать. Казалось, что не за горами свадьба, и как-то они остались одни, он стал приставать к ней, а она упёрлась, «Только после свадьбы». Принципы у нее были. Ну, а он взял ее силой, после чего она порвала с ним. Писать на него заяву не стала. А через пару месяцев поняла, что беременна. Выродок тоже как-то об этом узнал. Она хотела родить, воспитывать, ведь дети-то не виноваты, но как-то ночью зимой она упала с горки... Сама отделалась легкими травмами, а ребеночек погиб. У моей девочки затяжная была депрессия, но она таки закончила кулинарный техникум и просила взять ее сюда поваром. Ну а дальше ты знаешь...


На этот раз я долго молчу, а потом говорю Лёне, громко и чётко:


— Теперь легко он умирать не будет! Пока, Лёня, я позвоню.


И я бросаю трубку. Ну что же, Амир Каримович, вот и ваш черед настал платить по всем счетам.


***


— Вы Анна?


Рядом со мной стоит пожилой врач и трогает меня за плечо.


— Я...


— Вашего Вячеслава в палату перевезли. Мы ему бедро по частям собирали, стянули, организм молодой, все, думаю, восстановится в полной мере, но на физиотерапию походить придется, месяц точно. Можете к нему пройти, он спит пока, вероятнее всего до утра не проснется, но если вдруг, то ему может понадобиться морфий, зовите тогда медсестру, она в курсе, все сделает. Там удобное кресло, с откидной спинкой, на нем комфортнее спать, чем тут ютиться. Пойдемте, я Вас провожу, заведующая лазаретом дала разрешение, ее за Вас зам начальника по зоне попросил, сам лично. Я так понимаю, он – муж?


Я киваю.


— Красивый, сильный, и любит Вас. Мы пока его к операции готовили, все в полубреду беседовал с Вами. Прощения у Вас просил, что обещал беречь себя, а тут такое... Вы знаете что, оставляйте прошлое в прошлом.


— Я так и делаю, — откликаюсь на это, и думаю – вот остановлю зло и оставлю его в прошлом.


Мой любимый мужчина в себя приходит в три утра, просыпается, смотрит на меня, руки тянет, улыбается, прощения просит, а через пять минут тихо начинает плакать, и я вызываю медсестру. Морфий действует быстро, и девушка уходит, а Славушка просит меня глазами, «иди сюда», уже засыпая. Я забираюсь к нему под бок, он меня обнимает, я его. Нет худа без добра, и мы оба в царстве снов через минуту.


Весь следующий день мы только едим и спим.


***


Отведенные сутки почти на исходе, когда меня срочно зовут в коморку. Так мы называем камеру, которая всегда в распоряжении пахана. Там на коленях, со связанными руками и мешком на голове стоит подарочек от Тимура, Амир Расматтулаев.


— Снимите мешок с головы, папа должен видеть сына во всей красе.


Мой приказ исполняется мгновенно. Рот у пленника заклеен, глаза завязаны, как раз на тот случай, если мешок придется снять.


Вынув из кармана трубку, я набираю добытый мне Тимуром в качестве бонуса личный номер Карима Расматтулаева.


— Доброй ночи, Карим, тебя пахан Звонарев беспокоит. Ты еще не успел осознать пропажу в своем тридевятом царстве?


— Звонарь, вот уж не ожидал. Чем обязан?


— Парой покушений на меня обязан, но не только. Так вот, твой сын у меня. Включи камеру на телефоне, я покажу тебе его, убедишься, что это не блеф. Ну, видишь? Что скажешь?


— Чего тебе надо, пахан? Говори, все отдам за единственного сына!


— Серьезно? А что ж такое отвратное отношение было у тебя к внуку?


— К какому внуку?


— Ну, может, к внучке.


— Какой внучке?


— Твоей. Или ты правда не в курсе, что, когда твой сын встречался с племянницей нашего зам начальника по зоне, он надругался над ней и бросил, а потом, узнав, что она под сердцем его ребенка носит, устроил ей несчастный случай? Не знал ты, какого морального урода вырастил? Ну так теперь вот знаешь.


— Ладно, накосячил мой сын, каюсь. Но к тебе-то это все какое отношение имеет?


— То имеет, что твой сын по твоему приказу устраивал на меня покушения. Все, чтобы сместить меня и своего нелюдя на мое место поставить. Наркоту толкать заключенным, оружием торговать, устроить тут притон, и так далее; все то, чего я бы не допустил. А этим вы и зам начальника по зоне, другу моему, навредили бы, и всему руководству колонии, и людям, которым тут каждому свой срок мотать. А я этого допустить не могу. Тебе доложили, что слаб я стал, сентиментален, а просто не нужно было вам – моему сыну вредить.


— Сыну? Звонарь, какому сыну?


— Моя тень, Свист, Славочка, он мой сыночка, моя плоть и кровь! Я сам лишь недавно об этом узнал, а вам всем и вовсе знать было не положено. И я руки на сына поднять не мог! Вы же решили, не разобравшись, что я сдал и чуть не пришлось моему сынуле за меня умирать. А так не должно быть, Карим, не должны родители детей своих хоронить, не так заведено природой. Ты спрашивал, чего я хочу? Чистосердечного от тебя хочу, чтоб ты сел и сел надолго. А иначе не только сынка твоего убью, а до этого еще и опустят его как гниду, на твоих глазах, за то, что с Анечкой сделал!


— А тебе-то, Звонарь, что за беда до этой шалавы, сучки драной, мелкой шлюшки?


— Еще одно такое слово в ее адрес, Карим, и я чистосердечного ждать не стану, сверну ему шею голыми руками на твоих глазах!


— Почему?


— Так она мне теперь как дочка, она любовь моего сыночка.


— Поганый вкус у твоего... Нет! Звонарь, не надо! Будет тебе чистосердечное, будет, только сына моего отпусти!


— Отпущу, коли во всем сознаешься, а иначе не отпущу, а опущу! И посадят его. А опущенным на зоне одна стезя, «жена». Ему не понравится, хоть и по заслугам. У тебя десять минут, начинай.


***


Все запротоколировано и записано, Расматтулаев теперь не отвертится. На его глазах все документы и его признание отправляются в СК, следователю Гончару.


Уж он раскрутит дело по полной программе. Амир же от страха давно нассал в штаны, ведь он все слышал.


— Звонарь, сына моего теперь отпусти, ты обещал.


— Обещал, значит отпущу. Более того, Анечка просила за него, сказала, что не хочет, чтобы ее будущий свёкор об эту грязь руки марал и грех на душу брал.


С Амира снимают повязку и развязывают руки.


— Катись на все четыре стороны, — говорю ему, — все равно далеко не укатишься, и молись на Анечку, она тебе жизнь спасла.


— Прав отец, — зло прищурившись, ядовито произнес Амир, — у твоего сынка дурной вкус, порченный продукт жрать готов, мудила! И благодарить вашу «Анечку» мне не за что, все равно сдохнет вместе с новым хахалем, шалава!


Холодок у меня по спине пробежал от этих слов, но я шепчу себе, что это блеф.


И тут звонит мой телефон.


— Слушаю.


— Это я.


— Да, доченька!


Тут же вздох облегчения вырывается из моих легких.


— Как вы там, родные?


— Пап... нас пытались убить. Та медсестра хотела вколоть нам кислород, пока мы спали. Снотворное в чай влила. Я случайно ее запалила. Охрана, люди Дмитрия, повязали ее. Она призналась, ей заплатил лично Расматтулаев. Амир.


— Я понял тебя, дочь, перезвоню. Ну что, мразь, не подфортило, мои дети живы, а охрана повязала сучку твою наемную. Ты знаешь, что у меня ПЖ?


Мразота кивает.


— Ну вот, терять мне нечего, хуже не будет.


Одно движение, тошнотворный хруст и все. Посреди каморки лежит остывающее тело очень подлого и злого, но еще только что живого человека. Давно я своими руками никого не убивал.


Тут же я понимаю, что Карим все это видел, ведь видеосвязь не прерывалась; я слышу его крик, «Сынок, Амир! Ты же убил его, убил!» , а через минуту выстрел. Теперь, если я короную сынулю, более никто его не тронет, поостерегутся.


***


Только когда несостоявшуюся убийцу увели, до меня стало доходить, что могло случиться. Мне за себя не страшно, а вот за него... Гладя его по волосам, я чуть не плачу, в полной мере осознав, что вот лишь недавно могло случиться непоправимое, мой любимый человек бы умер. А его, похоже, ужасает та же мысль, только по отношению ко мне. Но все прошло. Мы лежим и целуемся, и постепенно страх тоже остается позади.


Эпилог


Прошло десять лет


В нашем лазарете есть родильное отделение, с моей легкой – руки, ноги? Скорее, с нашей со Славушкой любви.


Неделю назад он забрал меня оттуда в четвертый раз. Они все пришли, родной мой Славушка, старшие дети, батя, Лёня, которого мы оба давно уже называем папкой, и считаем его родным, Стася, его жена (она акушерка тут же, они вместе пять лет, женаты три), и я стою со своим драгоценным свертком на руках. Я назвала его Миша, потому что он родился у нас в Католическое Рождество, наш мошиах, мессия, наш Мишенька. И я прекрасно помню те самые судьбоносные двадцать-четыре часа, которые случились ровно десять лет тому назад.


Бате, кстати, за убийство Амира ничего не было, вину на себя взял другой человек. Ему дали ПЖ с отбыванием в другой колонии, а его семья получила крупную сумму денег, и они остались вполне этим удовлетворены. На власть пахана больше никто не покушался, и пока о приемнике батя не думал. Я надеюсь на то, что скоро моего Славушку амнистируют, а остаться жить мы все равно собираемся в поселке. Там же семь лет назад мы открыли кафе под названием «Зона комфорта», и никакого стеба в этом названии нет. Пока муж меня целует, а Миша спит у меня на руках, я чувствую себя счастливейшим существом во Вселенной и мысленно благодарю Господа за те первые сутки моей настоящей жизни.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги