333 жизни

Серьянова Юлия

333 жизни

Моя жизнь, в общем-то, ничем не выделялась среди таких же. Родился, жил, умер. Вот и всё, что можно сказать обо мне. Заповеди пытался соблюдать. Не убил, не ограбил и не сел в итоге. Наверное, где-то грешил. Особенно жалко ту девчонку с зелёными как трава глазами, которой сказал: «Прости, жди меня, у нас всё ещё будет, но потом…» Почему-то она запомнилась. А так ничего необычного. Мальчишкой бил стёкла и умел классно свистеть. Вырос, женился. Родил дочку. Жену любил. Нашёл постоянную работу, не знаю нужную или так… Остепенился, завёл животик, который почёсывал по утрам. Дочка выросла, родила свою дочку, то есть дождался внучку. Её сильно любил, воспитывал. Ну, в общем и всё. Потом заболел и умер.

И вот здесь-то и началось…

Стою я в дверях нашего школьного спортивного зала. Только что в кровати лежал, ждал света божьего, ну или не божьего, кто его знает, какого? Ждал, в общем. И вдруг стою в дверях старого спортзала. Вон и мячи в углу лежат и шведская стенка слева. Наш зал!

Наш, да не наш. Вместо потолка облака. Как будто небо притянули в здание и оттуда вниз иногда спускаются маленькие облачка, как кусочки сладкой ваты. Внутри поблёскивают, высовываются острыми уголками крошечные молнии.

И ещё. Уж больно огромен наш зал. И народу везде много. Стоят длинными очередями. «Очередь была небольшая, человек полтораста…», вдруг появилась мысль в голове. Народ вроде толпится, но нет суеты и нервозности. Никто не кричит: «Мне только спросить!», не пробивается вперёд, расталкивая всех локтями. Как-то всё спокойно, неторопливо и лениво даже.

Там вдали, у задней стенки спортзала, на которой всегда висели антивандальные часы и электронное табло, стоят столы. За ними заседают какие-то личности. Часы, кстати, тоже висят. И времени сейчас сколько? Цифры какие-то, но непонятно, то ли утро, то ли вечер.

Посмотрел на огромные окна. За ними сумерки. Отвёл взгляд. Посмотрел ещё раз – солнышко, небо синее. Это что ж такое? Специально несколько раз смотрел на другую стену и на людей, а потом возвращал взгляд на окна. Ничего нет, кроме неба. То хмурится, то звёзды, то тучи чёрные, а то яркое солнце. Забавно.

- Чего играемся?

Я аж вздрогнул. Никто громко не говорит, вроде шепчут кругом, а тут гаркнули в ухо. Пригладил я лысину, почесал живот и медленно повернулся к говорившему, типа, и не испугался вовсе. Смотрю, стоит передо мной швейцар в лиловой фуражке и таком же кителе с золотыми пуговицами. А из-под него белая простыня. Ног не видно. Вот униформа здесь, думаю, побежишь, споткнешься и рухнешь, запутавшись в этакой хламиде. Неудобно, однако.

- Я говорю, чего в дверях стоим? Проходи, не стесняйся, - и мужик протягивает руку вперёд.

- А куда проходить? Что это здесь такое?

- Как что? Ты же жил?

- Где?

- Как где? На Земле! Жил?

- Жил!

- Ну вот, а теперь следующую жизнь выбирай!

- Не понял…

- Да чего непонятного? Ты жил?

- Жил…

- И дальше будешь жить, только тебе выбирать кем.

- Чего выбирать?

- Кем ты будешь дальше жить. Кино смотрел «Формула любви»?

- Наверное…

- Помнишь, там Калиостро обещал своему слуге, что в следующей жизни тот будет котом?

- Котом?

- Да, котом, но потом тот оказался недостоин и следующую жизнь прожил мерзкой холодной рыбой.

- А почему мерзкой?

- А вы все не любите рыбу в чешуе, она мокрая, холодная, в холодной воде живёт. Вон видишь седьмая очередь не очень большая? Это за рыбой!

И швейцар указал пальцем. Я почесал в затылке. Седьмая очередь казалась просто жалкой по сравнению с первой, второй и третьей. Если считать от правой стены.

- А первая за чем?

- Первая-то? Если достоишься, снова проживёшь человеческую жизнь. Потому туда так много народу и стоит. Все хотят. Но там непросто. Вопросов много задают, решают, достоин или нет. Как жил, спрашивают, кого обидел, кому помог.

- А если недостоин?

- А если недостоин, переходи в другую очередь!

И швейцар показал рукой на небольшой ручеёк из людей, которые от одного стола переходили в концы других очередей.

- Смотри, а третья очередь тоже большая! А она куда?

- А про вторую почему не спрашиваешь? Вторая – это собачья жизнь, а третья – кошачья.

- А говорят у котов девять жизней?

- Брешут! Жизнь одна. Туда стоят, думают, вот буду, мол, на диване всю жизнь лежать, вкусный корм есть, да мурлыкать в тепле и благости. А забывают, сколько кошек на помойке свою жизнь провели в погоне за куском хлеба, как говорится. Вот ты мимо скольких котят выброшенных прошёл?

- Что? Котят? Да принесла дочка одного, так не дала выбросить блохастого!

- Ладно-ладно, знаю я, сколько раз ты его потом к ветеринару носил!

И швейцар хлопнул меня по спине.

- А другие очереди?

- Другие? Ну вот, пятая это дикие звери и птицы, а четвёртая – домашние. Хочешь быть быком-производителем? Говорят, их кормят от пуза.

- Ага, и коров приводят по списку…

Я помотал головой. Непонятный разговор морочил голову, казалось, теряю нить. Хотя, какая нить? Что тут вообще происходит?

- Скажи, швейцар…

- Что? Швейцар? Ха-ха-ха, - закатился от смеха мужик в фуражке, - ну, как меня только не называли, и богом, и Мункаром, и апостолом Петром, а ты швейцар!

- А кто ты? Как тебя называть?

Мужик отсмеялся, вытер слезинку с глаза и опять хлопнул меня по плечу.

- А знаешь, называй, как хочешь. Швейцар, так швейцар. Хотя, ты ещё скажи, дворецкий! Ха-ха-ха, - и мужик захохотал снова, согнувшись и стукая себя по коленкам.

- Прости, друг, ты ж не представился!

- Ага, - швейцар достал из кармана кителя белый платок и вытер глаза.

Я оглянулся. Вокруг никто не обращал на нас внимания, словно и не слышали.

- Ладно, повеселил ты меня. Так, что я тебе не сказал? Про очереди объяснил…

- Послушай, а почему на нас никто внимания не обращает? Не слышат, как будто?

- И не слышат, конечно, ты ж в дверях застрял! Стоишь и не входишь. Но лучше тут постоять и определиться, просто так там стоять нельзя. Вот, смотри!

Швейцар рукой показал на невысокого парня, который отошёл от второго стола и застыл, оглядывая очереди. К нему тут же подскочили два лысых бугая в наколках, подхватили под локти и поставили в первую попавшуюся очередь.

- А они его сами в очередь поставили? А менять очередь нельзя?

- Нельзя, какую выбрал, в той и стой до самого стола. Определился и вперёд!

- Ага, понял.

- Так, что я ещё забыл сказать? А! Слушай, значит так, память о прошлой жизни сохраняется в течение одного дня новой жизни. Потом всё забудешь и сюда вернёшься с памятью последней жизни. Понял?

- Нет.

- Ну вот сейчас ты помнишь свою прошедшую жизнь? Как тебя зовут, кем работал, жену, дочку, помнишь?

- Помню.

- Так вот, начнётся твоя новая жизнь и целый день ты будешь всё это помнить, потом забудешь и сюда вернёшься с памятью уже о последней жизни, понял?

- Нет, не понял, как это всё забуду? И дочку, и кота, и жену, и внучку?

- Да, всё забудешь. И будешь помнить уже последнюю жизнь. Вот, будешь, например, котом, тебе дадут имя, вокруг тебя будут другие люди или ещё кто. Будут тебя кормить и баловать. И сюда ты вернёшься, то есть душа твоя вернётся с памятью кота.

- Душа? И сейчас вернулась моя душа?

Я провёл рукой по лысине.

- Это что, у меня душа лысая?

- У души нет конкретной внешности, человеческой, например. Твоя память поддерживает этот облик твоей души здесь и сейчас.

- Да? А почему кругом люди? Как ты говоришь, они могли прожить жизнь кота или рыбы? Значит и память у них уже другая? Почему же здесь только люди?

- Потому что этот зал для людей! Проживешь жизнь кота и попадёшь после смерти в другое место! В кошачье! Фу! Я прямо устал объяснять уже!

Швейцар демонстративно утёр лоб рукой.

- Ладно, понял.

Я почесал живот. Что за привычка у меня? Ладно, проживу новую жизнь, заведу другую привычку.

- А сколько здесь стоять? Ну, в смысле, в очереди?

- А как придётся, и какую очередь выберешь. Здесь толком нет времени.

- Да? А на Земле в это время жизнь идёт?

- Конечно, идёт, куда ж оно денется? Вот твоя внучка, например, школу закончила уже.

- Как закончила уже? Она ж только в девятом классе? Когда успела?

- А ты еще дольше со мной поговори и дождёшься её здесь! Уф, устал! И почему нельзя оттарабанить всё и сбежать? Объясняй вам тут всё по пять раз! И зачем я согласился на эту работу?

- Да ладно, понял я всё, пойду сейчас очередь выбирать. Но хотелось бы увидеть ещё раз внучку, да и жену…

- Это смотря в какую очередь встанешь, может, мир изменится кардинально и только на могилки сможешь посмотреть…

- Эй, смотри, а к тому столу никого нет!

- К какому? А, к тому. Да там насекомые. Вот туда и не идёт никто. Никто не хочет, чтобы его прихлопнули тапком в первый же день жизни!

- Насекомые? Это мухи и тараканы что ли?

- Ну ты дремуч! Ты знаешь, сколько всего насекомых? Ты столько слов не знаешь! Кстати, комаров забыл. Так, ладно, ты мне надоел хуже горькой редьки! Что я забыл тебе сказать? Очереди, память… А!

Мужик хлопнул себя по лбу, попал по фуражке, плюнул.

- Вот, выдали униформу, блин!

- Мужик, а ты русский!

- Русский я, конечно, ты же русский. Как бы ты меня понял, если бы я с тобой на испанском заговорил? Que estas atrapado en la puerta?

- Это что ты сказал?

- "Чего ты застрял в дверях?" на испанском. Понял?

- Нет.

- Слушай, ещё я должен тебе сказать, когда ты проживёшь 333 жизни, тебя пропустят без очереди в любую очередь и вопросов задавать не будут. Это всё.

- Всё?

- Выбрал очередь? Времени тут, конечно, нет. Но ты как бы не один…

- Ага, неохота в очереди стоять, пойду туда, к насекомым.

- Мужик, стой, ты чего? Зачем? А как же тапком?

- Да, понимаешь, как представлю, в очереди стоять, так и тапком ничего себе.

- А, ну ладно, бывай! Может увидимся!

- Ага.

И тут меня как кто в спину толкнул в направлении того пустого стола. Ну, уж решил, чего тянуть. Я несмело подошёл к столу, перед которым не было очереди.

За ним тоже никого не было. Я огляделся. Всё как обычно. Стоят люди. Кто-то лениво переговаривается. На меня никто не смотрит. Чего стоять просто так? Надо начинать новую жизнь. Смело и с песней. Ура. И я постучал костяшками пальцев по столу, напевая про себя: «Наверх вы товарищи, все по местам, последний парад наступает…»

Внизу что-то стукнуло и из-под стола появилась растрёпанная голова. На меня дикими глазами смотрел молодой парень. Буйные тёмные кудри, никогда не знавшие расчески, шевелились сами по себе. Он сморгнул и вылез весь. Из его рта торчал бутерброд.

Я смотрел то на бутерброд, то на парня. Он, помявшись, достал бутерброд изо рта и тоже посмотрел на него. Потом поднял глаза на меня.

- Будешь?

- Э… Нет, наверное.

- Мужик, ты не стесняйся, у меня ещё есть!

- Не, не надо, ешь сам.

Парень вздохнул, поскрёб худую щёку, нырнул под стол и достал тарелку, на которой лежали куски колбасы и хлеба.

- Ешь, только быстро, тут это не приветствуется, - и парень нервно оглянулся.

Я взял хлеб и три кусочка колбасы. Колбаса была Краковская. Я такую люблю. То есть, любил.

- А что, накажут, - спросил я, откусывая от божественно пахнущего бутерброда.

- Да нет, не то чтобы. Но всё равно будет неприятно. А ты чего ко мне подошёл?

- Как чего? Жизнь следующая. Тут сказали, нужно выбрать и жить.

- И ты выбрал насекомых? Ты ж моя радость! А ты кем хочешь быть, уже выбрал? Хочешь быть реликтовым дровосеком? Это самый большой жук России. Он даже в Красную книгу занесён. Будешь жить в Амурской области. Это на Дальнем Востоке. Только от людей подальше, в лесах там… Или вот, жук-олень или Lucanus cervus. Его в первый раз описали в 1758 году. Вот древность, да? Знаешь какие у него рога красивые? И он тоже здоровый! С ладонь, примерно, бывает! Да я тебе покажу сейчас!

Парень опять нырнул под стол и достал огромную книгу с фотографиями.

- Вот, смотри, смотри! Какой красавчик!

Он любовно погладил страничку рукой.

- Эм… Не хотелось бы с рогами… Да и на людей посмотреть поближе, хотелось бы. Внучку в последний день увидеть… А она за один день вряд ли до амурских лесов доберётся из нашего города.

- На людей, ты хочешь смотреть на людей? Чего на них смотреть? Вон они, стоят тут. Ленивые и нелюбопытные. Ничего их не интересует. Какие уж там насекомые? Они хотят котами быть, а даже пород не знают! Как выберут, а потом ругаются: нос слишком длинный, уши слишком разлапые, хвост мешается! Посмотри на них! То ли тут…

Парень перевёл взгляд на альбом в руках и любовно перелистнул страницу.

- Так не хочешь жука-оленя? Зря, зря… А, может, подумаешь? Представляешь, ещё Плиний назвал их Lucanus, что значит, обитающий в Лукании. Он есть в стихах Софокла, где его сравнивают с лирой. А ещё Аристофан описывал игру с ним в своей комедии, тогда много детей играли с ними в Древней Греции. Не хочешь? Жаль. Что тебе ещё предложить? Может крылья? Летать, опять же, сможешь. Полетишь в свой город, найдёшь свою внучку.

- Летать? Это хорошо! Летать давай! Кто летает быстрее всех?

- Быстрее всех? Стрекоза! Давай, стрекоза - это очень хорошо! Так что, стрекоза?

- Коза? Ну какая я стрекоза? Я – мужик!

- Причём тут пол? Как бы они размножались, если бы у них были одни только самки? У стрекоз с этим все в порядке! Самцы стрекоз нежно захватывают самок за шею, ну, понимаешь, клешнеобразными придатками и образуют кольцо или, как говорят, «сердце», после чего отправляются в брачный полёт.

- В полёт? Нет, не надо в полёте! Это ж неудобно! Прямо в воздухе?

- Слушай, мужик, ты вообще ничего не знаешь о насекомых, совсем?

- Совсем, - повинился я, - знаю, что есть тараканы, комары и мухи. Э… Пушкин писал: «Ох, лето красное! Любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…»

- Мухи, говоришь? Вот и будешь мухой, - парень в это время что-то писал на листке, - подписывай, давай!

- Чего это?

- Подписывай, жизнь твоя, ты выбрал!

Моя рука сама, клянусь, сама подхватила какой-то хитрый карандаш и подмахнула документ.

- А то достал! Не нравится ему, как стрекозы размножаются!

Парень засунул в рот бутерброд.

- Что стоишь? Пошёл!

И меня дёрнуло как на верёвке, я испугался и зажмурился.

А потом почувствовал тепло. Вокруг меня, на моём лице, на руках. Было так хорошо, что я потянулся и открыл глаза.

- Приснится же такое!

И взлетел. В воздух. Послышался звук мотора, как будто одновременно взвыли катер, мотоцикл и мой старый запорожец. Земля рванула мне навстречу. Вау! Вокруг цвела и пахла жизнь. Было столько воздуха, солнца ветра, что захватывало дух. Ещё раз, вау!!! Пахло навозом, мусором, цветами, потом, травой, деревьями. Тянуло машинным маслом.

Я наслаждался всем этим, купался в этом. И никак не мог понять, за что мне такое счастье? Чудо!

Вскоре наслаждаться надоело, и я огляделся. Прямо подо мной плыла улица. И знакомый магазин. И девятиэтажка рядом. И стоянка наша. И… И я дома! Это ж моя улица, вон окна моей квартиры!

Я рванул туда. Потом задумался, а чего я не иду по тротуару? Потом оглядел свои лапы и взвыл. Я – муха! Да, был бы философом или психиатром, книжку б написал только об осознании этого факта. Но не свезло. Так что, оттого что у меня крылья и лапки, и я приятнейшего зелёного переливающегося цвета, почувствовал только прилив энергии! Где там мои дорогие? Сейчас я вас навещу!

Окно в кухне было приоткрыто, я нырнул туда и тут же уцепился за занавеску. Осторожно выглянул. В кухне никого не было.

- Мам! Поди сюда!

В кухню влетела внучка, с грохотом схватила чашку, насыпала в неё ложку кофе и две ложки сахара. Включила чайник.

- Мам!

- Чего тебе?

На кухне появилась дочка. Присела к столу, наблюдая как крутится внучка.

- Мам, я уезжаю на море!

Дочка молча смотрела на своё чадо.

- Чего ты молчишь? Я еду на море, в Ласпи! Тётя Люда везёт туда свою дочку и нас с подружкой берёт с собой! Ты против?

Кофе забулькал кипятком, потянуло вкусным знакомым запахом. Сильно захотелось кофе, чуть не оторвался от занавески, чтобы нырнуть в чашку.

- Почему же против? Езжай. Но чтобы мне отзванивалась каждый день! Когда вы едете?

- А вот посмотрим, что нас приняли в институт, и поедем!

- А если не приняли?

- А если не приняли, то всё равно поедем, горе заливать.

Внучка уселась за стол и вонзила зубы в бутерброд с краковской колбасой.

- Но нас приняли, я точно знаю!

- Да приняли, приняли…

Дочка смахнула слезинку.

- Мам, ты что, не плачь! Всё ж хорошо!

- Жалко твой дед не дожил… Такая большая…

- Мам, ну ты что? Жалко, конечно, дедушка был классный! Он меня курить учил!

- Что, курить? Это ещё что за новости? Ах, он старый пень!

«Что? Когда это я её курить учил? Ах, засранка! Врёт и не краснеет! Надо было её ремнём! Всё жалко было!», я из последних сил цеплялся за занавеску.

- Ну, не совсем курить, мам. Он сидел на лавочке в старом доме и курил, а я разгоняла дым. Сколько мне тогда было? Четыре?

- И всё равно!

«Вот! А сказала, что курить учил! Вот, блин!», я не удержался, отвалился от занавески и полетел по кухне на бреющем полёте.

- Ой, муха! Зелёная! Здоровая какая! Мам, я её боюсь!

- Открой окно, сейчас вылетит!

- Ой, а давай ты сама!

И внучка выбежала их кухни с криком:

- Папа, папа! Там на маму муха напала!

- Где там муха? Мать, ты чего это?

На кухне появилось ещё одно лицо в майке и тренировочных штанах. И с газетой в руке. Хрясь! И всё, что я услышал напоследок, было:

- Ну вот и вся ваша муха, а визгу-то было!

А я опять стою в дверях старого спортзала. С моего ухода тут ничего не изменилось. Так же стоят люди в очередях, шепчут, переговариваются. Я огляделся. Ну вот, посмотрел на своих и опять тут. Кстати, а память моя со мной. Жизнь прожил. Ещё одну. Кто ж знал, что она меньше дня окажется?

- Мужик, а ты что, не ушёл, что ли?

Справа от меня нарисовался швейцар.

- Да нет, уходил, вернулся.

- Как это ты так быстро вернулся? Трагедия какая, что ли?

- Конечно, трагедия! Газетой – хрясь!

- Чего газетой?

- Да ладно, не бери в голову! Ну бывай, а я пошёл!

И я, хлопнув швейцара по плечу, направился к знакомому столу с насекомыми.

- Привет!

- Привет, - лохматый парень озадаченно посмотрел на меня, - что-то ты быстро.

- Да уж, как получилось. Слушай давай меня опять мухой, только поближе к морю. Как там она сказала? Ласпи? Можно?

- Да можно, конечно, а чего это туда-то?

- Да внучка, помчалась к морю, надо проследить, чтобы не обидели!

- Эм… Мужик, а ты помнишь, что память только один день с тобой? Помнишь ведь?

- Да, помню, конечно. Всё помню. Давай, не тяни! А то, сколько там времени пройдёт? И лето кончится и внучку не увижу!

- Да мне-то что?

И парень опять застрочил что-то на листке.

- Подписывай!

Я, не глядя, подмахнул и ощутил сильный рывок за живот куда-то во тьму.

Вокруг пахло морем и гниющими водорослями. Можно сказать, прямо воняло. Было душно и влажно. Хотелось вдохнуть лишний раз поглубже. Никогда ничего не знал раньше про мух, но запахи они чувствуют, дай дорогу! Человеком совершенно не думал, что кругом так сильно пахнет. Всем. Здесь вот солью, морем, песком, влажным ветром. Не знаю, как может пахнуть влажным ветром, но пахло именно им. Может, человек не в состоянии оценить всей полноты запахов? То есть, в чём-то он ограничен? Вот мы - мухи чувствуем запахи гораздо сильнее! Точно. И я двинул усиками. Забавно! В одной мухе ухитряется поместиться память одной человеческой жизни и одной мушиной. Мысль для мухи была слишком сложной, так что быстро вылетела у меня из головы.

Вечерняя улица была полна народа. Где-то шипело масло на сковородке, где-то играла музыка. У одной зеркальной витрины я затормозил и плюхнулся прямо на неё. Из стекла на меня смотрела маленькая забавная мушка с пёстренькими зеленоватыми крылышками. Я раньше таких никогда не видел. Она мне даже понравилась. Смешная такая, разноцветная. Или это фонари бликуют? Ладно, где там моя внучка?

Внучка нашлась неподалёку. Она самозабвенно целовалась с каким-то волосатым черным знойным парнем. Звуки их поцелуев разносились, казалось, на всю округу.

- Что ж ты делаешь, гад такой! Это ж моя внучка!

Заорал я. Но в воздухе раздалось только негромкое жужжание. Парень лениво отмахнулся, продолжая нацеловывать губы моей внучки. Его руки шарили по её телу, сминали тонкую ткань платья. А она, засранка, даже не сопротивлялась!

Я начал кружить вокруг них, норовя залезть в глаз или в нос мерзавцу. Он сначала лениво отмахивался, но потом ему надоело.

- Что это за дрянь!

Парень отскочил от моей внучки и замахал руками, ругаясь на каком-то непонятном языке. И тут послышал глубокий голос взрослой женщины. Она звала внучку по имени и в этом зове чувствовалось всё её раздражение.

- Ой! Тётя Люда, - вскрикнула моя внучка, - Вано! Пока, мне пора!

- Куда ты пошла? А ну, стой!

Я продолжал наворачивать круги вокруг его головы, а он остервенело отмахивался. Внучка в это время шустро улепётывала вдоль по улице.

- Вот, гадость какая-то прицепилась! Стой, я кому сказал! Оставишь меня одного? А сколько я за тебя заплатил в ресторане? Стой!

И парень рванул за внучкой. Услышав такое, я взбеленился и, улучив момент, сел ему прямо на глаз.

- Уй!

Меня схватили пальцами и безжалостно сжали их вокруг моего прекрасного мушиного тела с пёстрыми крылышками.

- Тётя Люда! Ко мне тут какой-то парень прицепился!

- Пойдём, деточка, сколько можно гулять!

А потом все звуки пропали, и я опять стою в дверях старого спортзала.

- Что, опять? Мужик, что ж ты там делаешь, что тебя всё время прихлопывают?

- Наша служба и опасна, и трудна!

Петь я никогда не умел. Это чистая правда. Так что швейцар демонстративно заткнул ухо одним пальцем, а другим повертел у виска. А я, недолго думая, направился к столу любителя насекомых.

- Ну что? Опять быстрее всех? Как тебе средиземноморская плодовая мушка?

- Слушай, парень, красивая она! Крылышки такие пёстрые!

- Ага, ага, красивая, только фрукты жрёт как проглот. Ну да это неважно. Теперь кем будешь, выбрал?

- Не знаю, скоро ж зима будет, мухи ж зимой спят. Что я там увижу?

- Не переживай, комнатная муха зимой может не спать, если найдёт тёплое укрытие.

- А можно мне тогда в свою квартиру? Там они всегда бывают и дочка, и внучка, и дочкин муж.

При воспоминании о нём и его газете меня передёрнуло.

- Да можно, конечно. Подписывай!

В квартире я прожил почти целый день поскольку там довольно долго никого не было. Но ближе к вечеру пришла внучка из института. Да не одна, а с приятелями. А один приятель оказался с собакой. Это был весёлый обросший как медвежонок кокер-спаниель бежевого цвета с коричневым носом и огромными карими влажными глазами.

Как я столько успел рассмотреть? А он долго изучал меня, когда я сидел на подлокотнике дивана и вместе с внучкой заворожённо слушал, как её студент-приятель рассказывал о летнем путешествии на Алтай. Он так сочно и смачно это делал, что хотелось, не обращая внимания на мороз и сугробы, бежать к Алтайским горам. Звучали названия: Телецкое озеро, Маашей баши, гора Белуха. И дальше, и больше. И уже перед глазами вырисовывался суровый край, полный невероятной красоты лесов, долин и каменистых рек.

Внучка слушала, открыв рот. И, глядя на неё в этот момент, я понял, что всё неспроста и следующим летом нужно искать её именно там, куда её поведёт этот увлечённый ребёнок двадцати с небольшим лет. Он ещё сам не насмотрелся, жаждал познать всю красоту мира и поэтому так легко заражал своей неуёмностью окружающих.

Каюсь, я засмотрелся на них и пропустил самый важный момент в этой моей жизни. Внезапно всё исчезло, и стало темно и мокро. Это меня муслякал во рту тот самый спаниель. Сначала он меня схватил, помял языком и выплюнул, чтобы посмотреть, кого это такого невкусного он сунул, не думая, себе в рот. А потом придавил зубами и…

И я снова стою в том самом старом спортзале.

Швейцар покачал головой неодобряюще и просто мне козырнул. А я опять направился к известному столу.

Не буду утомлять вас ненужными повторами. Моя жизнь теперь застряла в одном недлинном дне мушиной жизни. Я был и дрозофилой, и бабочницей, журчалкой и ктыри, комнатной, навозной, грибной и плодовой. Слепнем был. Кстати, кровососущими быть не понравилось, все мысли заглушала жажда крови.

За это время моя внучка закончила институт, похорошела, но совершенно не поумнела. Когда в очередной своей жизни я увидел её в свадебном платье под руку с совершенно не подходящим ей верзилой, то сделал всё, чтобы эта свадьба не состоялась. По глазам её матери, моей дочки, я видел, что она тоже не одобряет этот поспешный шаг, но что она могла сделать, если девица вбила себе в голову очередную идею.

Эх, где наша не пропадала! Вы можете мне не поверить, но свадьбу я сорвал. Одна муха, может быть, не слишком большая сила, но за мои мушиные жизни я понял, чем привлечь множество мух, и привлёк. Мы смогли вывести жениха из себя. И он показал во всей красе свою подлую натуру, сбежав от облепленной мухами девицы, вернув ей своё кольцо, которое оказалось куплено на внучкины деньги, и раздавив меня по ходу, когда я случайно оказался под его ботинком.

И, стоя опять в дверях спортзала, я вдруг понял, что нельзя всё время «помогать» избегать ошибок. Что внучка должна всё-таки и сама что-то в этой жизни понимать, чтобы жить дальше и выбирать тех людей, которые будут искренне её любить. Я стоял и раздумывал. Может, пойти в собачью очередь? Я бы попал к внучке в виде собаки и смог бы продолжать её любить и оберегать. Или в кошачью? Подняв глаза и оценив длину этих очередей, я понял, что в лучшем случае попаду к внучкиным правнукам или даже праправнукам.

Или всё-таки, встать в человеческую? Когда-нибудь придёт ведь мой черёд? И я снова смогу стать кем-то разумным? Хотя, посмотрев на эти очереди, понял - все же разумные! Никогда не думал, гладя кота и следя за полётом птицы, что их глазами на меня может смотреть кто-то. Тот, кто прожил длинную жизнь и нажил немалый опыт. Пусть это продлится всего один день, а потом жизнь подхватит и понесёт по новой дороге.

Кстати, мой один день всё никак не заканчивается. И я всё ещё помню близких людей и накопленный за человеческую жизнь опыт. И к нему присоединился еще опыт энного количества мушиных жизней. И это тоже оказалось немало. Забавно! Моя душа так и не стала всецело мушиной душой, так и осталась человеческой. Лысой и с животиком.

Почесав и то, и другое, и так и не решив в какую очередь встать, я поднял ногу, чтобы сделать шаг вперёд и доверить выбор местным бугаям с татуировками. Пусть они решат, в какую очередь меня поставить.

- Ой, кого я вижу!

Справа возник швейцар всё в той же лиловой фуражке.

- Привет!

Я обрадовался ему как родному.

- Привет, привет. Как я погляжу опять к нам?

- А куда ж мне ещё?

- Да уж ты столько раз к нам возвращался, что и не сосчитать. Пока ты бегал туда-сюда, люди так и стоят и ждут.

- И пусть. Каждый выбирает для себя.

- А ты выбрал?

- Сейчас?

- Ну да, в какую очередь пойдёшь?

- Знаешь, всё равно. В каждой жизни есть своя прелесть. Говорят, даже растения могут испытывать эмоции.

- Ты уже и растением успел побывать?

- Нет, растением не успел, только мухами. Разными. Но…

- Но?

- Но сохранил свою память…

- Да, мужик, ты силён. Я тебя уважаю. Так радеть за внучку. Как она там?

- Да кто ж знает, чего она ещё себе придумала? Я вот сорвал её брак с дураком, а теперь думаю, может, неправ был? Получается дедом я ей ума недодал. А мухой много ли можно сделать?

- Ладно, я к тебе с конвертом, на!

- С каким ещё конвертом? Что за дела?

- Открывай, открывай…

Я недоумённо вертел в руках толстый белый конверт, запечатанный здоровой сургучной блямбой.

- Что это?

Я посмотрел на швейцара.

- А помнишь, я тебе говорил в самом начале, что если ты проживёшь 333 жизни, то тебя пустят без вопросов в любую очередь?

- А?

Я поражённо замер.

- Я что, прожил столько жизней мухой?

- Нет, дружок, мухой ты прожил не так много, но до этого у тебя в анамнезе было еще несколько жизней и вот сейчас накопилось триста тридцать три, так что…

Я нервно вскрыл конверт, там лежал небольшой листок, с которого мне в глаза бросились цифры 333, красиво написанные красными чернилами.

- И что теперь?

- Я так понимаю, первая очередь?

И швейцар, понимающе мне кивнув, зычно крикнул в толпу:

- А ну, разойдись! У нас льготник!

Народ вокруг лениво зашевелился и начал расползаться, а мой швейцар взял растерянного меня за руку и потащил за собой.

Стол в человеческой очереди ничем не отличался от стола насекомых. За ним сидела пожилая женщина с вычурной прической и поджатыми губами. За очками она прятала пронзительный взгляд, которым и одарила меня с ног до головы, как будто в кипяток окунула.

- Льготник, - произнесла она низким пробирающим до костей голосом, - как это у тебя получилось?

- Да он, Эльвира Львовна, мухой прожил двести семьдесят жизней! - засуетился рядом швейцар.

- Мухой, - недоверчиво прищурилась женщина.

- Да, - скромно сказал я.

- И чего бы ты хотел сейчас?

- Да о внучке он беспокоится, Эльвира Львовна! Бестолковая она у него!

- О внучке, говоришь, ну что ж…

Полными пальцами с длинными чёрными ногтями, слегка поблёскивающими красными искрами, женщина достала из папки новый листок и застрочила по нему толстой чёрной перьевой ручкой.

- Ну вот, подписывай.

Я молча подхватил карандаш со стола, подписал и услышал:

- И не порть нам статистику!

И тут меня толкнули в грудь и спеленали по рукам и ногам. Я летел в неизвестное и думал о том, что жизнь бесконечна. Но времени на долгие размышления не дали. Меня начали выкручивать, как через мясорубку. Было больно, гадко, скользко и муторно. И, казалось, это будет продолжаться вечность.

Но и вечность когда-нибудь кончается. Я открыл глаза. Вокруг всё было белым. Где-то далеко вверху белый потолок. Вкруг меня белые стены. Казалось, что сам воздух был белым и стерильным. Точно! Я в больнице! А мухи? Вот это сон так сон!

Надо мной наклонилось огромное улыбающееся, немного усталое женское лицо. В глазах был сам свет. Улыбка заставила мои щеки разъехаться в стороны, пытаясь улыбнуться в ответ, потому что такую улыбку нельзя было оставлять без ответа.

Наверное, это была богиня света или самой жизни. И в этом прекрасном облике я вдруг узнал свою внучку. Она была прекрасна. Нет, она была запредельно прекрасна в эту минуту. А за ней возникло ещё одно лицо, теперь уже мужское. И в нём я с удивлением узнал того приятеля-студента, который когда-то давно, в одну из мушиных жизней рассказывал о путешествии на Алтай. Он тоже улыбался нежно и трогательно. И обнимал мою внучку за плечи.

- Это что за такая композиция?

Я сказал, а они заулыбались ещё сильнее.

- Почему вы такие большие?

Опять спросил я, но они меня совсем не поняли. А студент прижался губами к виску моей внучки.

- Спасибо, - сказал он, - люблю тебя.

- И я тебя.

И тут до меня дошло.

- Мама?