360 часов

Самый абсурдный момент этого вторника случился в семь утра, когда я обнаружила, что мой тринадцатилетний сын Марк пытается жарить яйца… на утюге.

Не в сковороде, не в миске для микроволновки, а на вертикальном паровом утюге «Philips», который он, судя по всему, снял с гладильной доски и установил на кухонный стол, подключив через тройник к розетке для тостера.

— Марк, — сказала я голосом, в котором сплавились ужас, профессиональное равнодушие ко всем странностям подросткового мозга и дикое любопытство. — Объясни мне физику процесса. Как ты собрался снять это яйцо с подошвы? Лопаткой для рыбы?

Он обернулся. На лице — чистейшая научная отрешенность.

— Я думал, оно, типа, стечет в резервуар для воды. Будет пашот.

— В резервуаре — жидкость «Анти-накипь», Маркуша. Ты нам всем устроишь пашот с привкусом известкового налета и легкого отравления.

— О, — произнес он, и его лицо озарилось досадой экспериментатора, упустившего важную переменную.

И вот так мы живем. Мой муж Георгий уже два часа как на работе — его компания по установке сплит-систем с аппетитом пожирает не только его время, но и, кажется, саму его сущность, выдавая на-гора доллары и пустые взгляды по вечерам.

Старший сын Ваня учится в колледже и еще спит. А младшая дочь София ведет в ванной священную войну из-за какой-то туши; крики неслись такие, будто ее там режут.

А я, Валерия Евгеньевна, в прошлом — пианистка, лауреатка пары не самых последних конкурсов, а сейчас — живу в дивном городе Монреале, Канада, уже два года. Мама, жена и преподаватель с двумя учениками (оба — дети наших друзей, платят со скидкой «за своих»), стою посреди кухонного апокалипсиса и думаю о том, что утюг для яиц — это, пожалуй, самая креативная вещь, которую я видела в этой стране.

Здесь, в Канаде, я стала профессионалом по тушению пожаров. Бытовых, подростковых, экзистенциальных. Моя собственная жизнь тихо тлела где-то на задворках, как невыученная соната, отложенная «на потом».

А «потом» все не наступало.

Наступали счета, родительские собрания по зуму, походы в «Макси» за очередными джинсами, которые порвутся через месяц, и тихая, фоновая тревога.

Я стала невидимкой. Приветливой, говорящей на прекрасном английском и на нулевом французском.

Когда хаос был локализован (утюг вымыт и возвращен на место, яйца съедены в нормальном, вареном виде, война в ванной прекращена перемирием), я налила себе третью чашку кофе и открыла ноутбук.

Обычная рутина: проверить почту, где ничего интересного не бывает.

Но в тот день было.

Письмо от «Ministère de l'Immigration, de la Francisation et de l'Intégration». Я сглотнула.

Мое заявление. Тот самый курс французского для иммигрантов, о котором все говорят как о манне небесной: тебя не только учат — тебе еще платят, чтобы ты учился.

Я открыла его, одним движением мыши скопировала письмо и вставила в переводчик. Потом пробежала глазами по официальным оборотам, сердце застучало где-то в висках.

«…ваша заявка одобрена… зачисление в группу A1-6, начало занятий 12 марта… график: пн-пт, 8:30–15:30… финансовая поддержка: 800$ в месяц… обязательное условие: 90 % посещаемость, в случае пропусков место будет передано следующему в очереди…»

Восемьсот долларов. Мне. За то, чтобы учиться. Пять дней в неделю, по шесть часов. Триста шестьдесят часов за полгода. Триста шестьдесят часов, когда я не буду мамой, женой, тушащей пожары. Я буду ученицей. Меня будут учить. Мне будут платить за то, что я сижу и впитываю в себя слова, правила, звуки.

Эмоции накатили странной, колючей волной. Это была острая смесь и радости, и жалости к себе, приправленная дикой благодарностью.

Потому что государство, эта огромная машина, увидело во мне дефицит. Дефицит франкоязычия. И оно готово вкладывать деньги, чтобы этот дефицит исправить. Мне, в свои сорок с хвостиком, с дипломом консерватории, который здесь считается красивой бумажкой для интерьера, будут платить за то, чтобы я открывала рот и пыталась выговорить «une souris verte».

И вторая, еще более важная мысль: шесть часов тишины. Нет, не тишины — там будет галдеж группы таких же, как я. Но это будет шум, не имеющий ко мне личного отношения. Меня не попросят там пожарить яичницу или выбирать, какой из пяти рюкзаков сегодня взять в школу дочери, которая не может выбрать сама. Я буду просто Валерией. Студенткой.

Я выпила кофе, уже холодный, и посмотрела в окно. Серый монреальский день вдруг обрел перспективу. Триста шестьдесят часов. Это как перелет из Москвы в Токио и обратно… несколько раз. Целый космос времени, выданный мне в кредит под честное слово не прогуливать.

«Иначе — очередь огромная», — стояло у меня в голове красным шрифтом. Угроза была самым сладким из пряников. Да, иначе меня вышибут из этого хрупкого, оплачиваемого рая. Значит, надо держаться. Значит, это серьезно.

Я музыкант. Я знаю, что такое дисциплина. Знаю, что такое ежедневные, монотонные, скупые на немедленный результат часы работы.

Но эта работа уже была про меня. Про мое будущее. Про возможность когда-нибудь не просто выживать, а говорить. Заявлять о себе. Может быть, даже играть здесь, для них.

Я закрыла ноутбук. Звон колокольчика — утюг для яиц окончательно отзвучал. Где-то там, через две недели, меня ждала новая партитура. С незнакомыми знаками, странными звуками и учителями, имен которых я тогда еще не знала.

А пока мне нужно было идти и сообщить семье, что мама выходит на работу.

Самую странную работу в моей жизни — работу по превращению самой себя из невидимки обратно в человека.