40

Сорок дней — это срок, который даётся человеку, чтобы измениться.

Богу — чтобы спасти.

Тьме — чтобы забрать.

Туман над Семигорском не рассеивался даже в полдень. Он стелился по земле парным молоком, обволакивал облупленные пятиэтажки, прятал в себе пустырь, где когда-то стоял дом Фёдора Смирнова. И где теперь заливался фундамент под новый храм.

На лавочке у крайнего подъезда сидел старик в потрёпанном пальто. Рядом — две женщины средних лет. Перед ними, развесив уши, замер мальчишка лет одиннадцати. Из-за правого плеча у него свисала спортивная сумка.

— Тут ещё в восьмидесятых дом стоял, — хрипло шептал старик, кутаясь в рваный шарф. — Потом сгорел дотла. Не просто так... Хозяин его, Федька Смирнов, с тёмными делами связался. Бормотал про какой-то «цикл». А затем исчез.

— Пьяный заснул с сигаретой, — отмахнулась одна из женщин.

— А дети? — мальчишка переминался с ноги на ногу. — Бабушка говорила, трое детей пропало в двухтысячных. Так и не нашли.

Старик перекрестился, коснулся распятия на груди.

— Не пропали. Они стали частью чего-то ужасного. Теперь каждые двадцать лет кто-то новый. Мальчик, которого убили, Ванюша — он ведь внук того Федьки. Кровь тянется.

Ветер взвился, поднимая листья. Старик вздрогнул, покосился в пустоту, будто услышал что-то у самого уха.

— Пора мне, — пробормотал он и быстро ушёл, не оглядываясь.

***

Туман сгустился. Из-за поворота, рассеивая пелену, выехала старенькая белая «Нива». Облупленная краска, ржавчина на крыльях, трещина на лобовом стекле. Машина остановилась у пустыря.

Скрипнула дверь. Высокий темноволосый мужчина в чёрной рясе вышел наружу. На вид — лет тридцать восемь, но выразительные глаза казались старше: светло-голубые, с прищуром человека, который уже видел то, что другим лучше не знать. Он окинул взглядом площадку, вдохнул едкий запах гари и, сморщившись, перекрестился. Рука сама собой нащупала увесистый крест на груди.

Покровск, — мелькнуло в голове. Тогда он тоже перекрестился на пороге. И тоже знал: внутри ждёт нечто, с чем он, возможно, не справится.

Отец Алексей тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время.

Перед ним раскинулся пустырь, в центре — залитый фундамент. Священник перевёл взгляд к домам: женщины на лавочке торопливо поднялись и ушли. У подъезда, прячась за столбом, стоял мальчик — тот самый, с сумкой. Их взгляды пересеклись.

— День добрый, — голос обрушился неожиданно громко. — Это вы, значит, тот самый батюшка?

Отец Алексей обернулся. Перед ним стоял крепкий коренастый работник. В левой руке — строительные перчатки, правую, измазанную в бетон, протянул для пожатия. На лице застыла недоверчивая ухмылка. Но глаза... глаза смотрели иначе. В них было то, что священник распознал сразу: человек, который что-то ищет.

— Марк Соколов, помощник прораба.

— Рад знакомству, Марк, — отец Алексей крепко пожал руку.

— Сильная хватка, — ухмыльнулся тот. — Спортом занимаетесь, батюшка?

— В Покровске научился. Там без рукопашной иногда не обходилось.

Марк моргнул. Ухмылка на миг дрогнула. Он явно не ожидал такого ответа.

— Проводите? — спросил священник.

***

Они прошли по мосткам на отсыревшей земле. Стройка жила своей тяжёлой жизнью: бетономешалка, запах цемента, гул генератора. Из вагончика вышел круглолицый мужичок в рыжей каске.

— Ну неужели, святой отец! — пробасил он. — Тимофеич. Прораб. Долго мы вас ждали.

— Искренне приношу извинения.

— Да уж, — Тимофеич крякнул. — Гиблое местечко. Ребята жалуются: то скрипы, то шёпоты, то тени. Ну да чёрт с ним...

— Не упоминай всуе, — нахмурился священник.

Прораб только отмахнулся, перекинулся парой слов с Марком и без особых церемоний, молча уехал. Священник остался один на пустыре — если не считать помощника.

— Вы сами откуда, батюшка? — спросил Марк, когда они устроились в вагончике с кружками чая.

— Михайловск.

— Родные там?

— Родители, сестра, — отец Алексей помолчал. — И бабушка. Она меня в вере укрепила.

Марк кивнул, не спрашивая больше. Но священник заметил, как дёрнулась его рука. У него тоже есть кто-то, о ком он не может говорить?

— Сам-то ты откуда, брат?

— Отсюда. Из Семигорска. — Марк отхлебнул чай. — После смерти отца уехал с матерью. Вернулся, когда вырос.

— По работе?

— По работе. И не только.

Он замолчал. Отец Алексей не стал давить.

***

Вечерело. Они сидели у вагончика, когда священник почувствовал взгляд. Обернулся — за машиной мелькнула белобрысая голова.

— Выходи, не бойся, — позвал он.

Из-за капота показался мальчик. Лет одиннадцати, в спортивной форме, с сумкой через плечо. Смотрел боязливо, но не убегал.

— Как тебя зовут? — спросил отец Алексей, когда мальчик подошёл.

— Саша, — представился он. — А вы... вы тот самый батюшка?

— Отец Алексей. А ты откуда знаешь?

— Дед рассказывал. — Мальчик покосился на Марка. — Дед Николай. Он тут на лавочке обычно сидит, всех знает. Сказал, что вы приедете землю очищать. И что если не успеете — через сорок дней опять кто-то пропадёт.

— Твой дед много знает?

— Всё, — уверенно ответил Саша. — Он тут всю жизнь прожил. Ещё тот дом помнит, который сгорел. И Федьку Смирнова помнит. И детей, что пропали... — Он замолчал, глядя на фундамент. — Он говорит, это не кончится, пока не найдут, что там закопано.

Марк резко поднялся.

— Хватит, Саш. Иди домой.

— Но дед сказал передать...

— Я сказал — иди.

Мальчик попятился и скрылся в сумерках. Отец Алексей взглянул на Марка. Тот стоял, сжав кулаки, лицо побелело.

— Что он имел в виду про «закопанное»?

— Бабкины сказки, — глухо ответил Марк. — Дед Николай умом тронулся. Все в районе знают.

— А ты сам? Ты веришь в эти сказки?

Марк пожал плечами, но взгляд его стал жёстче.

— Я верю в то, что могу потрогать. Бетон, арматуру, землю. А всё остальное... — он махнул рукой в сторону тумана, — пусть остаётся тем, чем было. Байками для детей.

Он резко поднялся.

— Пойду, проверю генератор. Вам, батюшка, советую выспаться. Завтра будет тяжёлый день.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Отец Алексей остался один. Резко поднявшийся ветер доносил запах гари и сырой земли.

«Он что-то скрывает, — подумал священник. — Что-то, что не даёт ему уйти с этой стройки».О

Он вздохнул и пошёл к своему вагончику, где остановился у невысокого порожка. Отец Алексей нарисовал костное знамение на двери.

— Господи, благослови, — прошептал он и вошёл внутрь.

***

Ночь опустилась на строительную площадку. Отец Алексей облачился в белую ризу, зажёг свечи на алтаре, сложенном из досок и вёдер. Марк остался на краю площадки, не решаясь подойти ближе.

Сященник начал молитву:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...В

Вокруг заколыхались тени. Туман сгустился, принимая жуткие, потусторонние образы. Где-то за спиной послышался шёпот — неразборчивый, леденящий.

Отец Алексей не остановился.

— ...и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.

Одна свеча потухла. Он зажёг её снова.

— Яко Твое есть Царство, и сила, и слава...

Свечи погасли одна за другой. Священник зажёг их вновь, голос не дрогнул.

— Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Он окропил фундамент святой водой. Капли, не подчиняясь физике, будто замирали, а после и вовсе исчезали в бетоне. И оттуда, из глубины, донёсся вой. Долгий, протяжный, неживой.

Марк, стоявший в отдалении, вздрогнул. Но не ушёл.

Отец Алексей поднял глаза к небу, затем перевёл взгляд на часы.

— Это будет долгая ночь, — произнёс он. — И долгих сорок дней.