400

ПРЕДИСЛОВИЕ

*[25 апреля 1986, 14:00]*
*Началась плановая остановка 4-го энергоблока. Снижаем мощность. Испытание выбега — подтверждено. Погода ясная. Радиационный фон в норме.*

Катастрофа на Чернобыльской АЭС потрясла весь мир. Взрыв реактора четвёртого блока стал символом техногенного кошмара, границы которого простирались далеко за пределы заражённой зоны. Пожар, радиоактивные осадки, дезактивация, эвакуация, закрытые зоны, мутировавшие леса — всё это вошло в учебники, хроники, документальные ленты.

Но были вещи, о которых не говорили. То, что вырезали из отчётов. То, что не доходило даже до секретных папок «для служебного пользования». Даже в докладах на самый «верх» не упоминалось оно.

Лишь ограниченный круг военных, физиков и психиатров знали. И даже они — не всё.

Радиация разрушает ткани тела. Но в Чернобыле она в очередной раз разорвала ткань реальности. Как если бы сама смерть, получив столько вызовов за века, наконец приняла форму. И пришла не одна.

Ядерные испытания случались и раньше. Они грохотали в пустынях, под землёй, в стратосфере. Но им всегда не хватало одной вещи. Не хватало душ.

Чернобыль дал им это. Он стал воротами. И «Они» — Тени — не упустили шанс. Они пришли с изнанки. С той стороны, где время не имеет значения, а смерть — не финал.

Что именно проникло? Кто теперь существует в трещинах между измерениями, выданных за вентиляционные шахты и технические тоннели? Кто стал первым… и последним?

Ответы — в забытых объектах. В номерах, которые давно не значатся в реестрах. В ангарах, где бетон ещё тёплый, а таблички говорят: «Не вскрывать. 400-й.»

1. Врата

*[26 апреля, 01:23]*
*Начато испытание. Мощность нестабильна. Запрос на ручной режим. АЗ-5 задействована.*
*[01:23:47]* — *…взрыв. Огненный купол. Сброс давления. Связь с центральным залом — потеряна.*

Всё началось с шума — глухого, как грохот из-под земли. Он был не похож на звук — скорее, на внутренний треск, как если бы где-то под кожей пошла трещина. Влад стоял у распахнутого входа в бетонный ангар, где ржавая табличка сообщала: ОБЪЕКТ №400. Табличка была покрыта чёрным налётом, будто копотью. Никаких ворот, только тьма внутри и ветер, будто выдыхающий сквозь бетон дыхание мёртвого чего-то. Пахло, как в подвале, где затопили старую больницу: плесенью, окисью и чем-то сладковато-трупным.

За спиной — пустырь, заросший бурьяном и обугленными остовами электроопор. Они стояли, как надгробия, покосившись, уставившись в небо мёртвыми фарфоровыми изоляторами. Вперёд — место, которого нет ни на одной карте.

2. Зов

Он шёл сюда пять дней. Пешком, автостопом, поездом без билета. Никто не знал, где это, но он чувствовал — именно здесь. С тех пор как сон повторился в третий раз, Влад больше не спал. В тех снах — тени. Те самые, что явились ему в госпитале пятнадцать лет назад. Они стояли у его койки, без лиц, с капюшонами, вместо глаз — сажистые впадины, а во рту — свет, как от лампы в операционной.

— Там — ответ. Там — цена, — сказали они.

Он вспомнил об этом, когда нашёл в старом альбоме фотографию с припиской: "Паштет — 400-й." Снимок был почти выцвевший. На нём — автокран и человек в комбинезоне с поднятым воротником, вместо лица — лишь блик на плёнке.

3.Зона молчания

*[26 апреля, 04:00]*
*Краны работают на завале. Ликвидаторы не снабжены защитой. Уровень радиации — 3 000 Р/ч.*
*Один из крановщиков не выходит на связь. Записан под номером: 400.*

Сначала он думал, что «400» — это номер части или объекта, но чем ближе подходил к базе, тем больше всё вокруг напоминало не военную зону, а надгробие на реальности. Окна старых КПП смотрели пустыми глазницами, приборы ржавели прямо в земле, а в небе над комплексом — ни птицы, ни звука. Даже ветер тут звучал не так — он не шёл сквозь траву, а как будто пробирался внутрь ушей, под кожу.

Чем ближе Влад подходил, тем тише билось сердце. Как будто что-то знало, что он идёт. Где-то внутри него нарастал тихий звон, словно старое радио пыталось поймать сигнал на грани помех.

4.Тепло стены

Внутри пахло металлом и чем-то старым, кислым — как в покинутых подвалах, где много лет назад хранили протухшие реагенты. Пол покрыт пылью, но на ней — отпечатки. Не свежие, но и не старые. В центре — как будто кто-то волок по полу нечто тяжёлое, оставляя борозду.

Влад провёл рукой по стене. Бетон был тёплым. Это сразу показалось неправильным. В таких местах всё должно быть ледяным. А тут — как будто за стеной кто-то дышал.

Он остановился у щита управления. Над ним — табличка с облупленной надписью:

"Не вскрывать. 400-й."

Цифра «4» была нацарапана повторно, поверх стёршейся. Будто кто-то очень хотел, чтобы её не перепутали. Странное чувство: будто цифра смотрела на него.

Из-под пульта торчал огрызок кабеля, оканчивающийся… ногтем. Не провод — палец, обугленный, будто вросший в металл.

5. Ожог (воспоминание)

Вспышка боли в голове — и он снова под солнцем апреля. Всё покрыто пеплом. Небо бледное, как лицо мертвеца. У автокрана дрожит «стрела». На крюке — кусок обвалившегося перекрытия, горячий, будто только что из печи. Влад орёт в рацию: — Паштет, выше!

На соседнем кране — тот самый, с круглой головой и вечно чёрных очках — сидит его друг. Прозвали Паштетом, потому что любил консерву больше, чем обед.

Он вспомнил, как однажды в лагере, ещё до смены, заметил у Паштета новое тату. Чернильный браслет охватывал бицепс — тонкая вязь линий и узлов, будто сплетённых из снов и языков, которых не существует.

— Красиво, — сказал Влад. — Где делал?

— Сам, — усмехнулся Паштет. — Приснилось. Чётко, до последнего изгиба. Проснулся — срисовал. Как будто не я придумал, а кто-то показал.

Влад тогда долго смотрел на татуировку. В ней было что-то странное — словно она двигалась, когда не смотришь прямо. Через пару дней он тоже набил себе узор — в том же стиле, чуть выше локтя. Не придал значения. Просто… красиво.

Они оба знали, что дышать нельзя. Что кожа уже горит изнутри. Что каждый вдох — предательство лёгких. Но никто не отдавал приказа отступать. Значит, работаем.

Где-то гудел дозиметр. Прерывисто, в бешеном ритме.

Влад резко моргнул. Воспоминание ушло, как затоптанный дым. Он снова в коридоре. Но на руке — остался ожог. Только на секунду. Потом исчез.

6. Знак внутри

На полу валялся журнал. Пожелтевшие страницы, запах плесени и чего-то сладковато-медицинского. Бумага липла к пальцам, будто только что вынута из формалина. Влад пролистал: пометки, подписи, координаты, коды. В некоторых местах страницы были выжжены до сквозных дырок — как будто кто-то пытался стереть нечто, что не должно было остаться.

Уже тогда, в госпитале, в бреду, он пару раз видел, как такие же узоры проступали на шее, на груди, на ладонях — там, где их точно не было. Они вспыхивали под кожей, как ожоги, и исчезали.

Сейчас — в темноте коридора — рука снова начинала зудеть. Та самая. Он закатал рукав… и узор был на месте. Только линии теперь казались глубже. Как будто не под кожей — а внутри мяса. И они… шевелились. Совсем чуть-чуть.

Одна фраза была обведена жирным красным маркером:

"400-й остался внутри. Без допуска."

Ни имени. Ни даты. Ни пояснений. Только ещё одна надпись на полях, написанная дрожащей рукой:

"Не открывать главный зал без завершения перехода."

Почерк был знакомым. Как у Паштета — но искажённым, как если бы писал не человек, а его плохая копия.

Петля

*[27 апреля, 09:00]*
*Решено: эвакуация Припяти.*
*50 000 жителей — на сбор через 2 часа. Объявлено: «на три дня».*

Коридор шёл вперёд, но, повернув за угол, Влад оказался... в том же коридоре. Абсолютно идентичном. Та же вмятина на стене, тот же мусор, та же разбитая лампа. Он пошёл быстрее. Затем побежал.

На третьем витке в стене появилось зеркало, которого раньше не было. Потрескавшееся, мутное. И в отражении — не он.

Он стоял. Но отражение — двигалось. Улыбка на нём была неестественно широкой. Губы будто прилипали к зубам. А потом отражение моргнуло — и от его щеки отвалился кусок. Под ним — пепел.

Зеркало дышало. Не отражало, а глотало свет.

Сделка (воспоминание: госпиталь)

Вспышка — белизна. Боль в каждом суставе. Он помнил, как проснулся в больнице. Белый потолок, капельница, рядом — ни души. Его кожа лезла лоскутами, зубы шатались. Он пытался кричать, но из горла выходил только пар.

Через день пришли врачи. Сказали — смертельная доза. 6.7 зиверта. "Держитесь, сколько сможете". Он уже не чувствовал пальцев.

Тогда они пришли — тени. Без лиц. Без имен. Из потолка, из пола, из его собственной тени.

— Мы дадим тебе жизнь, — сказали они. — Но заберём ненужное.

Он не ответил. Только моргнул. На потолке вспыхнула выжженная цифра — 400.

На утро анализы были нормальными. Как будто и не было облучения.

Ответ

Влад приложил ладонь к зеркалу. Оно было холодным. — Паштет?.. — едва слышно.

Тишина.

Но в отражении — голова чуть поворачивается.

— Рано.

Голос — будто через вентилятор. Глухой, неуверенный, нечеловеческий. На зеркале проступила испарина. Буквы: «Жди». Потом исчезли.

Влад отпрянул. Зеркала не было. Только потрескавшийся бетон.

Переход

*[28 апреля, 11:00]*
*Шведские АЭС поднимают тревогу. Обнаружен след изотопов: йод-131, цезий-137.*
*Мир узнаёт. СССР молчит.*
*Запрос из Москвы: «Кто остался в блоке?»*

Дверь в главный зал была приоткрыта. За ней — тьма, будто поглощённая светом. Влад достал фонарь. Луч выхватил исписанную стену: формулы, каракули, символы. Некоторые пульсировали.

На полу — горка пепла, рядом — сумка от противогаза. Пряжки расплавились, но форма осталась. Запах — как от сгоревшей шкуры.

Он присел. Поднял металлический жетон. Гравировка стерта, но всё ещё читалась:

400 / КРАНОВЩИК / ЧАЭС

И от руки нацарапано:

ПАШТЕТ

Влад сжал кулак. Комната будто задрожала. В воздухе повисло напряжение — как перед грозой. Изнутри шёл шум, похожий на детский шёпот, умноженный в тысячу голосов.

Призыв

На столе — стопка фото. Все выцветшие, но лица узнаваемы. Вот он, Паштет, в комбинезоне, с сигаретой, улыбается на фоне того самого автокрана. Вот — палатка в лагере.

Последнее фото — чёрно-белое. В больничной палате.

Паштет лежит, глаза открыты. На обороте рукой:

"Если ты читаешь это — значит, я остался. 400-й не ушёл. Он ждёт. И когда ты придёшь, он поймёт. Тогда ты — 401."

— Паштет… — прошептал Влад. — Что ты сделал?..

Воздух стал вязким. На полу — тень, которой не было. Она медленно двигалась по бетону, не подчиняясь углу света.

— Влад…

Голос стал яснее. Всё ещё чужой, но в нём — что-то родное.

— Я здесь давно. Я не умер, Влад. Я… остался.

Из стены вырастала тень — она сгустилась, обрела очертания, и Влад понял: он всё это время знал, кто перед ним. Даже не видя лица. Даже сквозь эту смазанную плоть, будто состоящую из дыма и отголосков.

— Это ты…

— Я, брат, — голос был почти нормальный. Только глубже, чем раньше. — Только не совсем.

Он двоился. Временами становился сам собой — потом — телом в бинтах, потом — пустотой.

— Что это за место? — спросил Влад. — Это база?

— Это не база. Это... отсюда начинается сдвиг. После Чернобыля, после той дозы — я должен был умереть. Но смерть не пришла. Пришли они.

Влад молчал.

— Они не убивают, — продолжал Паштет. — Они меняют. Когда плоть рушится — остаётся другое. Они сказали: "Мы дадим тебе жизнь, но заберём ненужное." И они забрали.

— Что?..

— Всё. Человечность. Время. Боль. Страх. Но оставили — память. Память — это и есть я.

Цифры

— Почему я? — спросил Влад.

— Потому что ты видел всё. Потому что ты выжил. Потому что когда тебя выносили с обгоревшей станции, ты уже не был прежним. Они смотрят на таких, Влад. Они ждут.

Влад отступил на шаг.

— И ты знал, что я приду?

— Конечно. Здесь всё циклично. Это место живёт во временной петле, пока кто-то не примет следующий номер.

Он поднял руку — или то, что ею когда-то было. Она напоминала ветвь, обугленную, но живую.

— Я — четырёхсотый.

— Объект?..

— Нет. Я.

— Тогда...

— Ты — 401-й.

— Куда ты? — спросил Влад, чувствуя, как всё вокруг теряет форму.

Стены дрожали, свет сжимался в точку. В воздухе — тошнотворное ощущение разрыва. Как будто мир перестраивался прямо при нём.

Паштет обернулся. Или просто стал ближе — здесь уже не было различий.

— Дальше, — тихо ответил он. — Смерть — это не конец, Влад. Это… переход.

— А я?..

— А ты — жди. Когда придёт следующий.

Он помолчал.

— 402-й.

Влад не двинулся. Он хотел крикнуть, спросить, остаться. Но не мог. Всё исчезало. Проход растворялся, как бумага в кислоте.

13. 401

Последнее, что он увидел — это надпись на стене, нарисованная чем-то похожим на золу:

"401: ДОПУСК АКТИВЕН"

В ушах — звон. В груди — тяжесть. Но не страх.

Он сел в углу бывшей операторской. Где-то под слоем бетона тикал механизм. Где-то далеко шёл снег, и небо было чёрным.

Татуировки начали двигаться. Не просто пульсировать, а ползти по коже, вплетаясь в мышцы, растворяясь в жилах. Как будто тени нашли путь — и теперь встраивались в него.

Но Влад не сопротивлялся. Ему было всё равно. "Ненужного" в нём уже не было.

Всё замерло.

*[28 апреля, 23:59]*
*Объект №400 выведен из всех реестров.*
*Вход опечатан.*
*Последняя пометка в журнале смены: «Тени дрожат. Больше — не наши».*

И в этой тишине Влад понял: он — остался.

След (финальный аккорд)

Через много лет кто-то найдёт эту базу. Придёт, как он. Может быть — по сну. Может быть — по памяти.

Вход будет открыт. Свет будет мигать. А на пыльном полу — следы ног, ведущие вглубь.

И на стене — новая надпись:

"402-й. Заходи."

И где-то в тени — лёгкий смешок. Как будто база засмеялась.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Они уже давно здесь. Мы не замечаем их, потому что так легче. Потому что иначе пришлось бы признать: мир изменился, и не в нашу пользу.

Они — невидимы. Но их следы всё яснее. В помехах, в тени под лестницей, в отражении, которое моргает на полсекунды раньше. В словах, которые звучат в голове не твоим голосом. В снах, из которых нельзя проснуться.

Вы кормите их. Ненавистью. Злобой. Войной. Они — дети ваших страхов, ваши демоны, которым вы даёте плоть. Вы — их матрица.

Вы материализуете их, не осознавая. Когда наносите на кожу символы, смысла которых не знаете. Когда разрисовываете себя, как древние жрецы у входа в бездну — только теперь без ритуала. Без защиты. Без понимания.

Они живут в вас. И чем больше линий, тем глубже корни. Тем крепче связь.

Однажды татуировки начнут двигаться. Сначала слегка — будто дышат. Затем — станут шептать. Затем… откроют глаза.

И тогда человечество содрогнётся. От ужаса, который оно само вырезало на собственном теле.