500 крон за “пуф”, или Война с собственными кишками

Есть в Стокгольме одно заведение. Называется оно неброско — «Tystnaden», что в переводе означает «Тишина». Это не метафора, не поэтическое преувеличение и не маркетинговая уловка, придуманная скучающим пиар-отделом. Это медицинский факт, зафиксированный документально и закреплённый в правилах внутреннего распорядка, которые вам вручат на отдельном листке плотной, слегка шероховатой веленевой бумаги при входе, после того как вы снимете обувь, поставите её в индивидуальный ящичек с мягкой обивкой и наденете войлочные тапочки, поглощающие звук шагов, как северное болото поглощает заблудившуюся овцу — медленно, неотвратимо и без всплеска.

Попасть туда можно только по рекомендации и после заполнения анкеты, где среди стандартных вопросов о пищевых аллергиях, хронических заболеваниях и уровне стресса имеется пункт, обведённый тонкой серой рамкой:

«Оцените по шкале от 1 до 10 уровень естественного шума вашего пищеварения».

Я, Олег, попал туда по чистой случайности, которая, как известно, чаще всего является плохо замаскированной формой судьбы с дурным чувством юмора. Моя деловая партнёрша, шведка по имени Элин, сказала, что это «идеальное место для конфиденциальных переговоров». Она не солгала. Она просто не уточнила, какой именно ценой достигается эта конфиденциальность.

Дверь в ресторан была обита толстым серым войлоком и открывалась без единого щелчка, скрипа или вздоха — как дверь в камеру для глубокой медитации или в морозильник для человеческих иллюзий. Внутри нас встретило не просто отсутствие звука.

Это был звук его отсутствия.

Звенящая, плотная, почти физически ощутимая тишина, похожая на вакуум, в который забыли запустить фоновую музыку. Воздух не вибрировал. Он стоял неподвижно, как вода в стакане на фотографии из учебника по физике. Свет от скандинавских светильников падал мягко, строго вертикально, без жужжания ламп, без электрического потрескивания, без малейшего намёка на существование проводов.

Столы стояли так далеко друг от друга, что соседи казались силуэтами на другом берегу фьорда — людьми из иной реальности, с которыми можно было бы обменяться судьбами, но никак не солью или перцем.

Нас провёл к столику официант.

Он двигался не ходьбой, а каким-то аккуратным, экономным парением, словно не касался пола, а договаривался с ним о временном сотрудничестве. Его лицо было спокойным, как поверхность горного озера в безветренный день, когда даже отражения боятся пошевелиться.

Он кивнул, положил перед нами меню — не кожаное и не бумажное, а из мягкой прорезиненной ткани, чтобы страницы не шелестели, — и растворился в пространстве, как растворяется мысль, которую вовремя не успели сформулировать.

Моё «спасибо» замерло на полпути к губам, смущённое собственной вызывающей, хулиганской громкостью.

Элин наклонилась ко мне.

Шея у неё не хрустнула — видимо, она действительно смазывала суставы специальным маслом для бесшумности или же просто родилась в стране, где даже скелет знает этикет.

Она прошептала, вернее, выдохнула, сложив губы трубочкой, будто выпускала изо рта мыльный пузырь:

— Здесь подают великолепный щёлочный суп из корня сельдерея. Абсолютно нейтральный. И парфе из пастернака. Оно не вызывает… брожения.

Слово «брожения» она произнесла так, как другие произносят слова «государственная измена» или «радиационная утечка».

Я кивнул, чувствуя себя слоном в фарфоровой лавке, которому только что вежливо, но настойчиво запретили дышать.

Мы начали обсуждать контракт.

Наши шёпоты казались здесь неприличным криком, рвущим драгоценную ткань безмолвия. Каждый согласный звук звучал как удар ложкой по батарее. Каждая гласная — как признание в преступлении.

Мы быстро перешли на язык жестов и записок, которые писали на специальных восковых дощечках, лежавших рядом с приборами из силикона — никакого звона серебра, никакого металлического унижения пространства.

И вот тут началось самое интересное.

В условиях этой стерильной акустической чистоты моё собственное тело взбунтовалось.

Оно, воспитанное в московских кафе под грохот посуды, визг кофемолок и дружелюбный рёв человеческих разговоров, вдруг осознало, что его внутренние шумы — единственное живое, стихийное, неподконтрольное государству явление в этом идеально вылизанном мире.

И оно решило выступить.

С сольной программой.

Сперва заурчал желудок.

Не то чтобы я был голоден.

Нет.

Это был социальный протест.

Глухой, низкий, продолжительный звук, похожий на отдалённый гул двигателя советского холодильника «ЗИЛ», который стоял у моей бабушки на кухне и звучал так, будто внутри него пытался завести семью маленький трактор.

Этот звук медленно прокатился под столом, сделал почётный круг и замер, словно ожидая аплодисментов.

Элин подняла на меня взгляд.

Не осуждающий.

Не раздражённый.

А научно-заинтересованный.

Как у человека, который впервые наблюдает редкое насекомое, способное вырабатывать электричество.

— У тебя… интересный метаболизм, — выдохнула она беззвучно.

Я покраснел.

Не метафорически.

Физически.

Кровь бросилась к лицу, как стыдливый дезертир к последнему поезду.

Я вжал голову в плечи.

Но тело только разыгралось.

Кишечник, почувствовав авансцену, выдал серию тихих, но отчётливых позывных, напоминающих то ли щёлканье цикад, то ли осторожное потрескивание зелёных веток в костре, который разжигают люди, боящиеся потревожить ночь.

Я сидел неподвижно, как памятник собственной беспомощности.

Вся моя воля была направлена внутрь — на подавление мятежа.

Мысленно я умолял свои органы:

«Успокойтесь. Молчите. Мы в Швеции. Здесь так не принято. Здесь даже мысли ходят на цыпочках».

В этот момент к нашему столу подплыл официант.

Он возник так внезапно и так бесшумно, что я заподозрил наличие у него дипломатического иммунитета к законам физики.

Его лицо по-прежнему не выражало ничего, но в глазах я прочёл…

внимание.

Не слуха — нет.

Именно внимание.

Он был акустическим хирургом.

А мой живот — интересным клиническим случаем.

— Вам… трудно определиться? — прошептал он.

Его шёпот был таким тихим, что я скорее прочитал фразу по движению губ, чем услышал её.

— Нет-нет, — выдавил я, стараясь, чтобы звук вышел исключительно на выдохе, без согласных. — Всё хорошо.

— Ваш желудок запрашивает преамбулу, — беззвучно констатировал официант.

Как врач сообщает родственникам результаты МРТ.

— Рекомендую тарелку тихого воздуха с травами. Она успокаивает перистальтику.

Я в ужасе кивнул.

Элин одобрительно подняла бровь.

Словно речь шла не о моих кишках, а о выборе галстука к переговорам.

Пока официант парил к кухне, я сидел, объятый холодным, липким ужасом.

Меня слышали.

Не просто слышали — меня слышали достаточно хорошо, чтобы делать выводы.

Достаточно отчётливо, чтобы диагностировать.

Достаточно профессионально, чтобы выносить рекомендации.

Я представил себе кухню этого заведения: стерильное помещение, выложенное звукопоглощающими панелями, где за пультом сидят люди в белых халатах и наушниках, похожих на медицинские, а перед ними — экраны с графиками, бегущими линиями, спектрами, кривыми моего внутреннего унижения. Они, возможно, переговариваются жестами, кивают, отмечают маркерами пики активности: «Ага. Вот здесь — перистальтика. А здесь — тревожный всплеск. Типичный восточноевропейский профиль».

И в конце месяца мне, вероятно, придёт счёт с припиской:

«Доплата за нарушение акустического баланса помещения. Превышение допустимого урчания — 12 децибел».

Суп «Тихий воздух» прибыл в чаше, похожей на музейный экспонат.

Это был тёплый, прозрачный, почти философский бульон, в котором на дне лежала одна-единственная веточка укропа — как забытый гербарий, как символ тщетной надежды.

Я выпил его медленно, маленькими глотками, как лекарство, как противоядие от собственной биологии, как акт покаяния перед северной цивилизацией.

Внутренне я вёл переговоры уже не с Элин и не с контрактом, а с собственным телом:

«Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Я куплю тебе витамины. Я перестану есть шаурму у вокзала. Я перейду на гречку. Только замолчи».

На время стало тише.

Не идеально.

Но терпимо.

Мы вернулись к обсуждению контракта, снова скользя стилусами по восковым дощечкам, как монахи по пергаменту.

Я даже начал верить, что буря миновала.

Что я пережил худшее.

Как вдруг…

Мой организм перешёл в контратаку.

Видимо, суп был воспринят как стратегическая угроза.

Как попытка подавления суверенитета.

Раздался звук.

Не урчание.

Не щелчок.

Это был тихий, но отчётливый, удивительно оформленный, почти музыкальный…

хлопок.

Мягкое, аккуратное «пуф» из глубины моего существа.

Звук одиночного пузыря газа, который долго ждал своего часа и, наконец, решил: «Пора».

Тишина после этого была не просто тишиной.

Она была катастрофой.

Она схлопнулась вокруг нас, как вакуумный купол.

Элин замерла с поднятым стилусом, как археолог, обнаруживший движение у мумии.

Уголок её рта дёрнулся.

По залу прошла тень.

Не смеха.

Нет.

Сдержанного, дисциплинированного, профессионального интереса.

Я видел, как у соседнего стола дама в сером платье чуть наклонила голову, будто фиксируя акустический феномен для личного архива наблюдений за человечеством.

И тогда он появился.

Официант.

Он стоял рядом.

Я не слышал, как он подошёл.

Я просто осознал, что он уже здесь.

Как налоговая инспекция.

В руках у него был не счёт.

Не меню.

А небольшой планшет.

На экране — спектрограмма.

Волнообразные линии.

Горы и впадины.

Мой внутренний ландшафт.

Он показал тонким пальцем на один из пиков, который приходился аккурат на момент моего «пуфа».

— Сожалею, — его беззвучный шёпот был полон не столько упрёка, сколько медицинской беспристрастности патологоанатома. — Вы превысили фоновый уровень звукового давления в низкочастотном диапазоне.

Он сделал паузу.

Дал фразе осесть.

— Согласно разделу 4.7 правил заведения, пункт «г»: «Неумышленные соматические звуки, нарушающие общий акустический ландшафт, подлежат компенсации».

Я смотрел на спектрограмму собственного метеоризма, как преступник на отпечатки пальцев.

— Но… это же естественный процесс… — выдохнул я.

— Естественный, но не неизбежный, — спокойно возразил он, перелистывая меню на планшете.

— Мы предлагаем превентивные меры: суп из фенхеля, жевательные пастилки с мятой и тмином, дыхательные упражнения и медитацию на подавление кишечной симфонии.

Он поднял взгляд.

— Вы их проигнорировали, выбрав «Тихий воздух», который, как видно по графику, создал резонансную полость и усилил акустический выброс.

Термин «акустический выброс» убил во мне остатки человеческого достоинства.

— Вам выставляется доплата за… акустический инцидент.

Элин не вступалась.

Она наблюдала происходящее с видом антрополога, присутствующего при редком ритуале наказания дикаря за неправильное использование тела.

— Сколько? — проскрипел я.

Официант коснулся экрана.

— Пятьсот крон.

Он сделал вежливую паузу.

— Либо вы можете компенсировать ущерб трудом: помыть посуду в беззвучной моечной камере.

Ещё пауза.

— Либо провести для персонала короткую лекцию о нестабильной славянской микрофлоре. Это было бы ценно для нашего внутреннего исследования.

В этот момент во мне что-то надломилось.

Не гордость.

Не самолюбие.

А способность дальше участвовать в этом эксперименте над здравым смыслом.

Я медленно встал.

К счастью, стул был обит тем же войлоком и не издал ни звука, лишив меня последнего шанса на драматический эффект.

— Нет, — сказал я.

Громко.

По-московски.

Разрушительно.

Как падающий шкаф.

Элин вздрогнула, будто кто-то выстрелил.

У официанта дёрнулись веки.

— Я не буду платить.

— Я не буду мыть посуду.

— Я не буду читать лекцию о своих кишках.

Я перевёл дыхание.

И продолжил:

— Ваша тишина — ненастоящая.

— Настоящая тишина — это когда ты не прислушиваешься к соседу.

— Когда тебе всё равно.

— А вы здесь устроили фашизм тишины.

— Акустический тоталитаризм.

Мой голос катился по залу, как мебель по лестнице.

Люди замирали.

Кто-то смотрел с ужасом.

Кто-то… с тайной надеждой.

— Я заплачу за суп.

— И за парфе для фру Элин.

— А за звуки моего здорового, работающего желудка — извините, не положено.

— Он у меня такой.

— Живой.

— Шумный.

— Славянский.

Я швырнул купюры на стол.

— Хотите — подавайте в суд.

— Пусть присяжные слушают записи.

— Будем разбирать спектрограммы.

— Сделаем выставку.

Я забрал ботинки.

Намеренно громко прошёлся каблуками по паркету.

Каждый шаг был манифестом.

И вышел в шумный, беспорядочный, гулкий, человеческий стокгольмский вечер.

За мной вышла Элин.

Дверь снова закрылась без звука, будто и не было только что акустического бунта, будто ресторан мгновенно зализал рану тишиной, как язык — порез.

Улица ударила в лицо гулом.

Машины шуршали шинами по мокрому асфальту.

Где-то звякнул трамвай.

Кто-то смеялся.

Кто-то кашлял.

Кто-то ругался в телефон.

Этот хаос был прекрасен.

Он был живым.

Он был неправильным.

Он был настоящим.

Элин смотрела на меня не с раздражением и не с сожалением.

С интересом.

С новым, осторожным уважением, каким смотрят на человека, который внезапно оказался не тем, кем казался на переговорах.

— Знаешь, — сказала она уже нормальным голосом, даже слегка повышенным, словно нарочно испытывая улицу на прочность. — Контракт мы подпишем.

Она сделала паузу.

— Ты… решительный.

Ещё пауза.

— И у тебя очень громкая пищеварительная система.

Она улыбнулась уголком рта.

— Думаю, это стоит прописать отдельным пунктом.

— Как форс-мажор?

Я рассмеялся.

Смех вырвался грубо, неровно, с хрипом, с остатками адреналина.

Он эхом ударился о стены домов.

Прохожие обернулись.

И никто не потребовал компенсации.

И никто не вынул планшет.

И никто не стал строить график.

И это было лучше любого подписанного договора.

Мы попрощались.

Она ушла к метро — тихая, аккуратная, собранная.

А я пошёл куда глаза глядят.

И глаза привели меня в первую попавшуюся пиццерию.

Там было шумно.

Там гремели тарелки.

Там орали дети.

Там официант уронил вилку и выругался.

Там телевизор над барной стойкой показывал футбол, и комментатор надрывался так, будто от его крика зависел исход мирового порядка.

Я сел за липкий столик.

Заказал самую острую пиццу, какую только можно было произнести, не покраснев.

С двойным перцем.

С чесноком.

С луком.

С какой-то адской колбасой.

С надписью в меню: «Для смелых».

Первый кусок вошёл в меня как акт гражданского неповиновения.

Второй — как декларация независимости.

Третий — как плевок в лицо акустической диктатуре.

И тогда мой желудок, верный товарищ, ветеран многих столовых и вокзалов, не выдержал.

Он издал звук.

Глубокий.

Протяжный.

Основательный.

Такой, каким рычит старый корабельный двигатель, когда его наконец заводят после зимы.

Рокот.

Полноценный.

Мужской.

Свободный.

Звук прошёл сквозь меня и утонул в гаме пиццерии.

Его никто не заметил.

Его никто не измерил.

Его никто не записал.

Он был принят как часть общего хора жизни.

И в этом был высший акт милосердия цивилизации.

Я сидел, ел пиццу, слушал, как вокруг гремит посуда, хлопают двери, кто-то чихает, кто-то смеётся, кто-то ругается на судью в телевизоре, и чувствовал странное, глубокое счастье.

Счастье оттого, что ты — не стерилен.

Что ты — не лабораторный объект.

Что внутри тебя что-то бурлит, переливается, протестует и живёт собственной биологической жизнью, не подчиняясь внутренним инструкциям ресторана.

И я понял, что в этом мире есть вещи поважнее конфиденциальных переговоров.

Поважнее идеальных условий.

Поважнее тишины, доведённой до религиозного экстаза.

Например — право твоего желудка на скромное, но достойное урчание.

Не обложенное налогом.

Не занесённое в протокол.

Не переведённое в график.

А мыслитель сказал бы так:

Цивилизация начинается не с тишины в ресторанах.

Она начинается с умения сделать вид, что ты не слышишь, как у соседа по столику урчит в животе.

Потому что высшая форма уважения — это не акустический контроль.

А благородная, чуть рассеянная глухота к мелким несовершенствам бытия.

Иначе мы очень быстро начнём выставлять друг другу такие счета за дыхание, чихание, вздохи и внутренние бурления, что платить по ним будет уже некому.

И некому будет смеяться.

И некому будет есть пиццу.

И тогда настанет идеальная тишина.

Окончательная.